Айла Даде
Мы разобьёмся как лёд

© 2021 by Penguin,

© a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, München, Germany

© Вольнов Олег, перевод на русский язык

© Грушина Дарья, иллюстрация

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

Посвящается Катрин

Спасибо за твою магию,

потому что моя аспенская команда была бы невозможна без тебя

Тысячу спасибо и ещё в тысячу раз больше,

потому что я не знаю, что было бы без тебя.

* * *

ТРИГГЕРНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

(ВНИМАНИЕ, СПОЙЛЕРЫ!)

Эта книга затрагивает потенциально стрессогенные темы: бездомность, маниакальное расстройство, нарциссизм, употребление алкоголя и наркотиков.

* * *

В тот миг, когда мы впервые встретились,
Повсюду искрилась магия.
Ты смотрел на меня и думал вслух.
Глаза цвета океана, блеск которых рождал речь без звука,
Шептали: «Ты совсем другая.
Совершенно не такая, какой тебя хочет видеть этот мир.
И это самое прекрасное в тебе».
У меня не было сил объяснять, кто я такой,
Поэтому я взял тебя за руку
и показал тебе жизнь, какой я её видел.
И я подумала: «Кажется, я тону,
оказываюсь в невесомости,
поэтому мне нужна твоя рука, которая меня поведёт.
Вместе мы вновь сделаем мир ярче.
Я понятия не имею, что ты чувствуешь,
и чувствуешь ли что-то вообще.
Знаю только, что для меня
сейчас ты – это всё».

Айла Даде

Деревья, истекающие кровью

Оскар

Богатые цыпочки – это богатые цыпочки. Ясное дело, в них нет ничего особенного, но только не для меня. То есть я смотрю на них и вижу только одно – богатых цыпочек.

Думаете, среди них есть эрудированные? Не-а. Интересные? Блин, нет. Глубокие, с тем редким блеском в глазах, видя который понимаешь, что внутри ранимая душа и пылкое сердце? Мимо.

Брайони Адамс в свои лучшие дни, пока я ещё не окончательно отравил их, посмотрела бы на меня с упрёком, покачала бы головой и сказала: «Это бред, Оскар. Полный бред и глупые предрассудки. В твоей жизни случилось немало дерьма, поэтому теперь ты замечаешь только плохое. Видишь только то, что хочешь видеть. Не представляю, как такая глупость сорвалась с твоих губ. Это совершенно невозможно, ведь твои губы слишком божественны для такой ахинеи, морда моя». Кстати, выражение «морда моя», без преувеличения, звучало в каждом её предложении. Казалось, Брайони не могла обойтись без него. Она произносила его в универе, когда маркер переставал писать, потому что Брайони всегда выделяла текст полностью. Произносила во время секса. Произносила, когда я дрался. В общем, каждый день. Брайони насыпала дешёвые кукурузные хлопья в эту свою отвратную глиняную миску с блошиного рынка и говорила «морда моя» просто так, понятия не имею, почему. Впрочем, Брайони была права. Я вижу этих людей такими, какими хочу видеть. У меня предрассудки.

Забавно, что я сам теперь один из них. Не из цыпочек, конечно, но из деток, богатеньких деток. Точнее, из богатеев, если учесть, что я давно взрослый. И неважно, что порой ночами, весь в поту после кошмаров, я всё ещё чувствую себя несчастным обгадившимся ребёнком.

– Миссис Аддингтон?

Джорджия, чей взгляд скользил по залу в поисках устроительницы благотворительного вечера, резко оборачивается, и я улавливаю её дорогой парфюм, перекрывающий запах моего. Путь нам преграждает молодая женщина. Джорджия поднимает на нее свои большие карие глаза и вдруг широко улыбается, очевидно, узнав ангелоподобное лицо, обрамлённое золотыми локонами.

– Фиби! – Джорджия кладёт ладони на её изящные плечи, и они обмениваются очень аккуратными поцелуями в обе щёки. Ещё бы, они ведь богатые цыпочки! – Сколько мы не виделись? Боже мой, как ты? Как провела время с родными? Боже, да ты совсем взрослая!

Прежде чем Фиби, которая, судя по всему, примерно моего возраста, успевает ответить, Джорджия поворачивается в мою сторону и, подобно кивающей игрушке, наклоняет голову. Выглядит она взволнованно, как будто хочет сказать: «Послушай, Оскар, послушай, вот информация, на которую тебе обязательно стоит обратить внимание, потому что тебе нужно приспособиться. Ты должен помнить, мы это обсуждали».

– Фиби провела несколько лет при нидерландском королевском дворе. Она дальняя родственница королевы, это ли не впечатляет?

– Сногсшибательно впечатляет. – Одариваю Фиби улыбкой, которая без сомнений западёт ей в самое сердечко, а сам мысленно проклинаю Джорджию за то, что притащила меня сюда, потому что «эти люди должны с тобой познакомиться».

Фиби таращится на меня широко раскрытыми глазами, а потом – ого! – совсем незаметно оттягивает ниже декольте платья. Не то чтобы меня это смутило. Люблю, когда женщины выставляют свои достоинства в выгодном свете. Они имеют на это право.

– Фиби, да? Я могу звать тебя принцессой, если хочешь.

– Оскар! – шипит Джорджия.

Но Фиби только отмахивается, и даже этот жест элегантнее, чем моя осанка в жёстком смокинге от Ива Сен-Лорана. Она улыбается, но она меня не знает. Не знает, что я мастер по части чтения людей. Гладкая кожа над её скулами покрывается румянцем. Она нервно гладит шифон своего коктейльного платья. Рассматривая меня, Фиби сглатывает, и в её глазах мелькает то, что я чаще всего замечаю, когда разговариваю с женщинами, – желание.

Фиби понятия не имеет, что одна дурная история разбила моё сердце, после чего его пришлось собирать буквально по кусочкам. Как хорошо, что ты ничего не знаешь об этом, принцесса. Эта история запачкала бы тебя, а всем известно, что принцессы должны избегать грязи.

Впрочем, Фиби хочет меня, ей-богу, чертовски хочет.

– Он просто валяет дурака, миссис Аддингтон. – Не отрывая от меня взгляда, Фиби перекидывает прядь белокурых волос через плечо и делает движение, которое мне не удается считать. Этакое сочетание наклонённой головы, улыбки и намёка на лёгкий кивок. Возможно, это просто фишка богатых цыпочек, понятия не имею. – Мне кажется, мы ещё не имели удовольствия?

– К сожалению, нет. Иначе я бы запомнил.

– Оскар! – возмущается Джорджия, изо всех сил удерживая свою челюсть от падения.

Фиби же, наоборот, тихонько смеётся.

– Не понимаю, о чём ты.

– Разве принцессы врут? – И пусть мой вопрос звучит холодно и отстранённо, я бы даже сказал, сухо, но Фиби всё равно хихикает.

– Боже милостивый! – бормочет Джорджия и на мгновение прикрывает глаза, прежде чем перевести извиняющийся взгляд на нашу little princess. – Прошу прощения, Фиби. Ему довольно сложно освоиться. Оскар… мы усыновили его.

Говори как есть, Джорджия. Назови вещи своими именами. Произнеси то, что хотела произнести: Оскар был бродяжкой.

– О, так ты тот самый Оскар! Фигурист, который стал звездой тик-тока. – Она едва не задыхается. – Родители рассказывали, что ты живёшь теперь у Аддингтонов и получаешь кучу рекламных предложений благодаря своей популярности. Меня это очень радует! Прежде всего… учитывая твоё происхождение. – Фиби смотрит с таким выражением лица, которое легко описать одним-единственным определением: богатая цыпочка.

Она улыбается во весь рот, словно желая продемонстрировать, как всё это чудесно: усыновление, я и все эти розовые пузырьки вокруг нас, которых вообще-то нет, но они будто бы возникают благодаря её восторженному взгляду. Только вот мысли за этой улыбкой кроются совсем другие. Не сомневаюсь, что кто-то другой и повёлся бы на её притворную улыбку, но, простите, у меня за плечами одиннадцать дерьмовых лет в Бронксе. Я знаю, как устроены люди. Я в курсе, что они думают, когда смеются тебе в лицо. Я умею читать окружающих, словно они – открытый букварь с большими буквами.

Фиби улыбается, но глаза говорят нечто иное. Она внимательно меня изучает, больше не восхищённо, а скорее оценивающе задерживая взгляд на шраме на моём лице. Очень быстро, едва заметно осматривает мой костюм. Явно считает, что я его не заслужил. Считает, что я не принадлежу к их кругу. В глазах восхищение, но в сердце предубеждение. Очевидно, я вызываю у неё желание. Об этом свидетельствуют и румянец в области декольте, и закушенная нижняя губа, и ставший призывным взгляд. Да, Фиби хочет меня. Но не потому что видит во мне партнёра, а потому что я тот запретный плод, который ей не разрешается вкусить. Её мысли такие громкие, что я их слышу.

«На его лице шрам. На обнажившейся из-под рукава смокинга коже – чёрная татуировка. И, чёрт, у него мускулы, как будто он каждый день проводил в уличных драках! Интересно, по какой причине его усыновили? Может, от него отказались родители? Наверняка, с ним было сложно, потому что он всё время создавал проблемы. Проблемы… плохой парень».

Последнее слово – это оглушительный сигнал тревоги, знак «стоп», на который указывает каждая мать. И в то же время это большое ведёрко жирного попкорна во время диеты.

– Да, тот самый, – киваю. – Но не питай надежд. Я, может, и усыновлённый, но наши миры отличаются друг от друга больше, чем ты можешь себе представить, принцесса.

Прозвучало жестковато, но честно. Я бы не стал пользоваться девушкой. И прежде всего её чувствами.

Я знаком с Джорджией всего несколько месяцев. В прошлом году Аддингтоны стали свидетелями того, как на катке озера в Центральном парке катался я, знаменитый Оскар, чьи рилсы завирусились в сети. Довольно быстро вчерашний бродяга стал уважаемым инфлюэнсером, у которого нет отбоя от рекламных предложений. Бабло, фотомодели… только вот семьи нет. Она в комплект не входит.

Когда Джорджия призналась, что мечтает о сыне, я подумал, что она пудрит мне мозги. Обычно если женщина хочет ребёнка, она усыновляет младенца. Ну или дошкольника. Но никак не взрослого мужчину, которому давно никто не нужен.

Впрочем, Джорджия была настроена серьёзно. По её словам, она не нуждалась в маленьком засранце, который мотал бы нервы. Она бы с удовольствием проскочила данный этап и заботилась о взрослом «ребёнке». Как я и упоминал, их предложение оказалось внезапным. Как и моё решение перебраться к ним в Аспен. Всё же я едва знал этих людей.

За последнее время я успел выяснить о Джорджии один любопытный факт: у неё в мозгу начинает шевелиться маленькая антенна, как только воцаряется неприемлемая с её точки зрения атмосфера. А сейчас пространство между мной и Фиби прямо-таки пульсировало от постоянных волн её мыслей в духе «давай поскорее займёмся сексом» и моих беззвучных предостережений вроде «держись от меня подальше, богатая цыпочка». Интересная смесь, немного острая, не слишком приятная, но антенна Джорджии сходит с ума, настолько всё это неприемлемо.

– Фиби, пойдём-ка со мной, выпьем по мартини. Мне нужно узнать всё о твоём визите в Нидерланды! Правда, что они носят там деревянные башмаки? – Моя приёмная мать кладёт правую руку на плечи Фиби, чтобы увести её в сторону.

Фиби буквально разрывается между желанием не обидеть Джорджию и стремлением возобновить беседу с плохим парнем. Но рука Джорджии на плече, похоже, побеждает, поскольку Фиби с выражением сожаления на лице отворачивается.

– Окажи-ка мне любезность, Оскар, и найди Тимоти. Хорошо? – просит Джорджия. – Нужно помешать ему опять весь вечер накачиваться виски.

– Ясно.

– Спасибо. – Она коротко улыбается перед тем, как они с Фиби исчезают. Думаю, улыбнулась она искренне.

И вот я стою в одиночестве в этом огромном зале, забитом людьми, которых я не знаю, да и не хочу знать, и не представляю, что делать. Всё происходящее кажется насквозь фальшивым. Я сам себе кажусь фальшивым, как кусок веганского куриного филе[1] среди настоящего мяса на гриле. Вот стою здесь в этом долбаном костюме, который стоит больше, чем у меня когда-либо было, и галстуке, который в моей прошлой жизни использовался лишь для того, чтобы перетянуть руку, перед тем как уколоться каким-нибудь дерьмом.

Без понятия, как мне себя вести. Без понятия, кем нужно стать, чтоб быть как все. Без понятия, что нужно говорить, чтобы звучать как они.

Одни сплошные «без понятия».

Зал наполняется Девятой симфонией Бетховена. Возможно, многие подумали бы, будто я ничего не смыслю в классической музыке, потому что вот он я, Оскар с помойки, слушающий только жёсткий рэп, который исполняют бандюганы в широких штанах и банданах, с использованием таких выражений, которые в приличном обществе не употребляют. Но это не так. Мне нравится классическая музыка. Она меня успокаивает. Когда распирает изнутри, мысли бушуют, кровь закипает, я становлюсь агрессивным без всякого повода, лишь только потому, что видел только дерьмовую сторону жизни, вот тогда Бетховен, Моцарт и Шопен – в особенности Шопен – мои лучшие друзья.

– Есть два варианта, – слышу я вдруг рядом с собой.

Покосившись в сторону, вижу высокую девушку с огненно-рыжими волосами и светлым, украшенным веснушками, личиком. Голубые глаза могли бы производить приятное впечатление, если бы только не выражение озлобленности и глубокого отвращения в них. Отвращение по отношению к чему? К людям? Их жизни? Или всему сразу?

Она делает глоток из своего бокала, скользя взглядом по помещению мраморного зала.

– Ты либо вылезаешь из этого дерьма и бунтуешь, я имею в виду, по-настоящему бунтуешь, потому что так просто от него не отделаешься, либо приспосабливаешься. Что бы ни выбрал, ты должен отдавать себе отчёт, что это насовсем.

Я поднимаю брови.

– Несколько пафосно, ты не находишь?

– Нет. – Она задерживает внимание на мужчине, который беседует с другим и при этом так громко и жеманно хохочет, что каждый звук ужасно фальшив. – Я серьёзно. Ты здесь недавно и ещё можешь выбрать. Но каким бы ни оказался твой выбор, у него будут последствия.

– Откуда ты знаешь, что я здесь недавно?

Только теперь она смотрит на меня, снисходительно улыбаясь, будто я измазавшийся мороженым ребёнок.

– Все в курсе, что ты Оскар Аддингтон. И в курсе, что до этого ты жил на улице.

– Ага. – Её искренность подкупает. Она мне нравится. Я беру бокал шампанского с подноса у проходящего мимо официанта. – А откуда?

Она издает тихий смешок.

– Ты больше не в Нью-Йорке. Это Аспен, здесь все знакомы между собой, и если что-то случается, об этом узнают все. Привыкай к этому. Кроме того, – она смахивает с лица тугой локон волос, – ты принадлежишь теперь к высшему обществу. Новости здесь как наркотики. Они нужны как воздух, чтобы кривить накачанные губы и чесать языками, обсуждая тех, кого называют друзьями.

– Звучит так, будто тебе нравится быть частью этого общества.

Она горько усмехается.

– Это мой сугубо личный ад. Однако, как я уже сказала, вырваться отсюда невозможно.

– Спорим, это просто? – Опрокинув остаток шампанского, я пару мгновений наслаждаюсь покалыванием во рту. – Спорим, я просто развернусь и уйду через эту дверь, и на меня никто не обратит внимания?

Незнакомка поднимает рыжую бровь.

– Спорим, после этого ты на неделю станешь главной темой разговоров, на следующих собраниях на тебя будут неодобрительно поглядывать, а твои приёмные родители пустятся в чертовски долгие объяснения, почему нельзя себя так вести, при этом чертовски крепко выражаясь? – Она наклонила голову. – Возможно, на кону окажется даже твоё место в «Айскейте».

Похоже, новости распространяются здесь действительно со скоростью звука. После того, как я дал согласие переехать к Аддингтонам и стать их приёмным сыном, они гарантировали мне место в самой престижной школе фигурного катания в мире. Это было моей давней мечтой. А теперь сбылась не только она, но и гораздо более сокровенная – стать членом семьи. Обрести в своей жизни тех, для кого я что-то значу.

Некоторое время я смотрю на незнакомку и придумываю, что бы возразить на её заявление, но так и не нахожусь с ответом. Нет больше никакого желания бороться. Я делал это все двадцать два года своей жизни. С тех самых пор, как меня с усилием вытащили из утробы одной ненормальной, прежде чем её с улицы переместили в закрытую клинику. Дальше шло по накатанной: младенец с улицы стал ребёнком с улицы, ребёнок с улицы превратился в парня с улицы, а парень с улицы едва не повторил судьбу своей матери.

– Спасибо за предостережение, но события не будут развиваться настолько плохо, – произнес я, наконец-то подобрав слова. – Я сплю в кровати king size на мягчайшем матрасе и чистых простынях с ароматом лаванды. Раньше я спал на туристическом коврике и просыпался среди ссанины и крыс. Как думаешь, что я предпочту?

Отведя глаза, незнакомка устремляет взгляд куда-то перед собой. Подходит какой-то тип и предлагает ей потанцевать. Она отказывается с вежливой улыбкой, которая тут же исчезает с лица, как только он отворачивается.

– Ты быстро почувствуешь, что золотая клетка необязательно лучше, Оскар, – бормочет она.

Я хмурюсь.

– Как тебя зовут?

– Харпер, – сообщает она. – Харпер Давенпорт.

– Окей, Харпер. Ты странная.

Она смеётся. Мне кажется, смех искренний, и это удивительно, ведь Харпер – одна из них.

– Не странная. Просто другая.

Я бы с удовольствием поболтал с Харпер ещё, но тут у меня звонит мобильник. И когда на экране я вижу номер абонента, внутри у меня всё сжимается.

– Прости, мне нужно ответить, я быстро.

– Можешь не торопиться, – пожимает плечами Харпер. – Я и через десять лет наверняка буду стоять на этом самом месте и радоваться жизни.

– Я понял, развлекайся.

Сняв трубку, я прошу:

– Подожди. Повиси минутку.

Густая ароматная завеса изысканного парфюма и дорогого шампанского окутывает меня, пока я протискиваюсь сквозь толпу к туалетам. «Слава богу, тут никого нет», – думаю я, открывая дверь. Облокачиваюсь о мраморную тумбу с раковинами, прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. Затем подношу телефон к уху.

– Привет, Брайони.

– Ты где?

Ну конечно. Ни «привет, Оскар!», ни «как у тебя дела?». Времена, когда Брайони Адамс интересовалась моим самочувствием, давно прошли.

– На благотворительном мероприятии.

Она громко дышит в трубку.

– Мудак.

– Почему ты так ведёшь себя, Брай? Что я тебе сделал?

– Ты, мать твою, серьёзно, Джонс?

Я вздрагиваю, когда она озвучивает мою старую фамилию.

– Прекрати меня так называть, это больше не я.

– Ну конечно же, можешь убедить себя в этом. Ты думаешь, что стал лучше, если живёшь теперь в сраном мире роскоши со своей сраной богатенькой семьёй, но знаешь что? Ты всегда будешь Джонсом, и неважно, за кого ты себя выдаёшь. Ты всегда будешь грязным, и не имеет значения, какую ты носишь одежду, чтобы спрятаться.

Я стискиваю зубы и провожу пальцем по рисунку на мраморе.

– Зачем звонишь?

– Чтобы узнать, когда ты вернёшься ко мне.

– Я не вернусь, Брай.

– Как бы не так.

– Нет.

Повисает пауза, во время которой слышится лишь её учащённое дыхание. Мое сердце сжимается, и вместе с этим вспыхивает жгучее чувство вины.

– Ты не можешь бросить меня здесь одну, – тихо, дрожащим голосом произносит она. – Блин, на самом деле, Ос, ты не можешь так поступить.

– Мне очень жаль, – бормочу я. Хорошо, что она не видит, как кривится моё лицо.

– Если бы! – шипит она. – Ты долбаный лжец, ты знаешь? Тебе известно, что ты сделал со мной? Ты мне кое-что должен!

Я выдыхаю и наклоняюсь над раковиной, чтобы приложить голову к холодному мрамору. В висках стучит. Такое чувство, что мозг вот-вот взорвётся.

– Знаю, Брай, знаю! Чёрт возьми, да я всегда к твоим услугам, окей? Я рядом, где бы я ни был. Если тебе что-то понадобится, ты знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать, так что…

– А если мне понадобишься ты?

Я в ступоре. Рука, которой я держу телефон, дрожит.

Я ничего не отвечаю, и в возникшей тишине Брайони сопит в трубку.

– Ну конечно. Всё ясно. Спасибо, козёл!

Она бросает трубку, оставляя меня с тяжёлым сердцем. Телефон выскальзывает из моей руки и падает в круглую раковину.

Я поднимаю взгляд и смотрю на своё отражение. Мои тёмно-русые волосы никогда ещё не были так аккуратно подстрижены. Обычно я делал это машинкой, просто укорачивая волосы до миллиметра. Теперь я выгляжу как сделавший себя сам миллионер. И даже круги под глазами, которые, как мне казалось, являлись неотъемлемой частью моего лица, почти исчезли. Ярко-голубые радужки делают их выразительными, но в глубине я всё ещё замечаю бесконечную грусть.

Брайони права: я козёл. И осознавать это так неприятно, так затягивающе, что я не в силах вынести. А потому медленно выпрямляюсь, снимаю смокинг и кладу его на стойку с раковинами. Закатываю рукава рубашки выше локтя и, рассматривая свои жилистые предплечья, судорожно выдыхаю. На коже – рисунок чёрной краской. Я провожу ногтем по изображению тёмного леса, вдоль стволов голых деревьев, чьи верхушки скрываются дальше под рукавом. Вдавливаю ноготь в кожу до тех пор, пока не замечаю, что загнал его под краску. Вместо того чтобы остановиться, я провожу ногтем ещё раз. И ещё. Это немного помогает, но совсем чуть-чуть. Мне всё равно недостаточно.

Я снова надеваю смокинг, выхожу из туалета и отправляюсь на поиски Тимоти, чтобы предостеречь его от злоупотребления виски.

А деревья истекают кровью. Только вот никто этого не видит.

Вера, надежда, любовь

Гвендолин

– Ладно, выкладывай.

Я выпускаю бутылку с водой из рук и бросаю на лучшую подругу вопросительный взгляд.

– Что, уже? Я получаю официальное разрешение грузить Пейсли Харрис на любую тему без исключения? Вау, круто! Подожди-ка, мне нужно переварить эту информацию. – Про себя считаю до двух. – Ага, ну вот. А знаешь ли ты, что каланы во сне держатся за лапки, чтобы их не унесло друг от друга? Это же просто отпад, да? Мне срочно нужно как-нибудь съездить в Калифорнию, чтобы это увидеть и…

Продолжить не получается, поскольку Пейсли зажимает мне рот ладонью. Я смеюсь и пробую вывернуться, но, ударившись затылком о бортик катка, понимаю, что это не очень хорошая идея.

Лезвия моих коньков скрипят по льду, когда я снова поднимаюсь. С наигранной укоризной смотрю на Пейсли и упираю руки в бока.

– Ты убить меня хотела или как?

– Внимание, спойлер: дышать можно и носом. – Пейсли достаёт из пучка заколку, чтобы закрепить её плотнее.

– Да, но слушай, у меня во рту осталось много гадких ворсинок от твоих грязных перчаток, а ты знаешь, как я ненавижу, когда ворсинки попадают на язык.

– Вообще-то не знаю. А перчатки не грязные, я их стираю.

– Вчера ты ела в них пирожное, шоколад растаял, и теперь они все в нём. Ну разве не противно?

Пейсли смеётся.

– Боже, Гвен! Ты можешь хоть раз побыть серьёзной?

– Нет.

– Но сейчас ты должна.

На другой стороне катка у бортика стоит Полина, тренер Пейсли, и наблюдает за нами. Пейсли касается пальцами моего локтя, давая понять, что мне пора.

Я кидаю бутылку с логотипом «Айскейт» за бортик, но не попадаю в кресло на трибуне, в которое целилась. Она катится по полу, а я не могу избавиться от мыслей о том, как мы с этой бутылкой похожи. Как мы похожи.

Мы с Пейсли объезжаем Эрина и Леви, которые отрабатывают тодесы[2], и я делаю особенно большой крюк вокруг них, поскольку не хочу получить коньком по ноге. Нет-нет, не сегодня.

– Итак, – начинает Пейсли, выполнив моухок[3] и продолжив двигаться спиной вперёд. Я повторяю за ней, вытягивая руки и сосредотачивая внимание на шагах. – Я смотрела на это несколько дней, никак не комментируя, хотя это было странно и бросалось в глаза всем вокруг. Даже Полина спросила, хотя она никогда не спрашивает ни о чём таком, что не касается занятий. Так что теперь и мне нужно знать.

Я прекрасно понимаю, что будет дальше и что она собирается сказать. Однако я не желаю это слышать, вернее, не желаю отвечать. Потому что ответ сделал бы это реальным, каким-то окончательным. Не обсуждать это – значит лишить реальность той силы, которая безжалостно давит на мою грудь, не давая дышать.

Только вот я хочу дышать. Я хочу жить. Так что, реальность, пока я тебя не вижу, не слышу, пошла прочь.

Как только Пейсли открывает рот, чтобы продолжить, я переношу вес на левую ногу, а потом касаюсь катка правым коньком и отталкиваюсь. И вот я лечу. Полёт длится всего пару секунд, но для меня это временная петля, чистая эйфория, подобная рою бабочек в животе. Как наркотики, только лучше.

Я трижды оборачиваюсь вокруг своей оси и приземляюсь на лёд. Неловко, но всё же приземляюсь. Мне удалось устоять. От неожиданности я начинаю смеяться и ищу глазами подругу.

Она бежит как пингвин, размахивая руками и вытаращив глаза.

– Это был…

– … тройной, что ли? Это были три оборота! Скажи, что их было три, Пейс, иначе я сейчас с ума сойду, я…

– Три оборота. Совершенно точно. Стопудово.

– Да наверняка нет. Может, нас проглючило?

– Обеих?

– А Эрин и Леви видели? – Я поворачиваюсь в их сторону, но они поглощены своими жуткими тодесами. – Харпер? – лепечу я почти в отчаянии, но она где-то в противоположном конце катка пытается выполнить риттбергер[4] на одной ноге, вместо того чтобы – как это обычно бывает – приземлиться неловким оленёнком на обе.

– Это был тройной лутц, Гвен! – Пейсли продолжает размахивать руками. – Боже мой, боже мой, это же…

– С ума сойти, ты видела, что я сделала? Как у меня получилось? Руки были как-то…

– Абсолютно нет, они были в своём обычном положении, думаю, дело в большем размахе ноги, потому что при постановке ты…

– … сильнее замахнулась, да, я почувствовала. Круто, Пейсли! Думаю, я врубилась. Надо попробовать ещё.

Я разворачиваюсь, еду спиной вперёд, собираясь разогнаться, как вдруг Пейсли касается моего запястья. Коньки скрипят по снегу, и я, описывая полумесяц, приближаюсь к ней.

– Подожди, Гвен. – Пейсли кладёт руки на мои плечи и смотрит в глаза. – Где твой отец?

Вот он, вопрос вопросов. Привет, реальность, как здорово с тобой встретиться! Да ещё так скоро.

– Без понятия. Почему спрашиваешь?

Как глупо! Боже, как глупо! Конечно же, я в курсе, чем вызван её интерес. Но когда ведут себя как ни в чём не бывало, как будто ничего не произошло, хотя на самом деле произошло, тогда человек отвечает невпопад просто чтобы соответствовать. Моменту. Этой жизни. Себе самому. Другим. Больше, конечно, другим.

Пейсли моргает.

– Эм, потому что он твой тренер и уже больше недели не появляется на катке?

– Он болен, – уклончиво отзываюсь, тем самым вызвав недоверчивый взгляд подруги.

– В случае его болезни у нас будет заменяющий тренер.

Я вздыхаю.

– Ты выучила эти идиотские правила наизусть, правильно я понимаю?

– Да. Но помимо этого все и так знают, что нам полагается тренер на замену. Поэтому в чём дело?

Встретившись с подругой взглядом, я медлю. Её огромные голубые глаза как всегда широко распахнуты. Кажется, я слышу, что они говорят, и это безумие, ведь глаза не разговаривают. Но только не у Пейсли. Она смотрит на кого-нибудь молча, а он думает: «Ого, надо же, как она кричит, круто». Пейс это умеет. Своим очарованием она напоминает плюшевого мишку. И теперь, когда она стоит напротив и не сводит с меня этот свой искренний и словно бы говорящий взгляд, возникает ощущение, будто меня хочет обнять Винни-Пух. В основном так и случалось, поскольку никто, честно говоря, не способен отказать жёлтому мишке с горшочком мёда. Ни один человек.

В итоге я сдаюсь. Открываю рот, чтобы ответить, как вдруг по помещению прокатывается голос Полины. Он холоднее, чем воздух вокруг, и такой решительный, что от него едва не начинает трескаться лёд.

– Пейсли Харрис, если мне захочется пустой болтовни, я посмотрю «Холостяка» по телевизору! Давай работать, я тебя тут не без дела стоять учу.

– Она знает «Холостяка»? Я в шоке.

Мы подъезжаем. Наши коньки царапают поверхность, и откуда-то доносится отборная ругань Харпер, перед тем как та ударяет по бортику.

– Я бы легко могла представить, что Полина сидит на жёстком стуле в тёмном углу у себя дома в ожидании нового дня, чтобы начать тобой командовать.

– Она загадка, – бормочет Пейсли, чисто исполнив тройной лутц и приземлившись рядом со мной. Острая боль пронзает меня, и я сразу же понимаю, откуда она взялась. Это ревность. – Не удивлюсь, если по выходным она зажигает на каких-нибудь рейвах.

– В твоих устах это слово звучит так порочно.

– Это рейвы порочны, – хмыкает Пейсли, а потом одними губами произносит «поговорим позже» и исчезает в другом направлении.

Мой выдох растворяется в ледяном воздухе. Некоторое время я таращусь на свои коньки, разглядывая лезвия, пока качусь по льду. С ума сойти! Это всего лишь узенькие кусочки стали, которые крепятся к ботинкам, и больше ничего. Но для меня они целый мир. Для меня они – небо и облака, и радуга, и шум моря, и бабочки, и любовь, и звёздные ночи, и вьюги, и всё это вместе. И даже вдвое больше.

Я выезжаю на середину катка, переношу вес на левую ногу, правую вытягиваю назад и долго скольжу вперёд спиной по диагонали к углу. Я сосредоточена только на себе. Возглас разочарования Харпер, смех Леви, непрерывно убеждающий его голос Эрина, решительный тон Полины, которым та даёт указания Пейсли, прежде чем зазвучит мягкая музыка танца – все звуки вокруг идут фоном. Я касаюсь поверхности катка правильной ногой. В ушах слышу свой пульс, когда отталкиваюсь от внешней кромки.

Оборот – кончики собранных в хвост волос хлещут меня по щеке.

Два оборота – я думаю о мечтах, о надежде и о шёлковой нити, на которой они держатся.

Три оборота – и на секунду мои мысли становятся невесомыми.

Я приземляюсь на левую ногу, руки вытянуты параллельно. Мои движения чётки и уверенны. Хотя, казалось бы, это невозможно, поскольку моё эмоциональное состояние неустойчиво, внутри меня нет никакой уверенности. Чего не скажешь о теле. Не представляю, как так можно – снаружи сдержанность и полное самообладание, а тем временем внутри полнейший раздрай?

Понятия не имею, да и, честно говоря, мне всё равно. Сейчас я могу думать только о том, что выполнила тройной лутц и уверенно приземлилась на лёд. В груди ощущаю хлопки. Как будто там птица. Кроткая и мирная. Маленькая и нежная. Хрупкая.

Порхающее сердце-птица.

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале, прикреплённом к столбу для афиш позади бортика. Мои тёмные глаза широко распахнуты. Но лицо, которое смотрит на меня из зеркала, не может быть моим, потому что оно светится. Кроме шуток. Гвен в зеркале сияет от счастья, будто бы она и впрямь счастлива. Только это не про меня. Не про меня с тех пор, как я перестала себя узнавать. С тех пор, как я начала испытывать страх проснуться в один прекрасный день и больше не знать, кто я. Я не сияю, потому что я – тень. Но та Гвендолин, в зеркале, утверждает, что всё не так плохо. Что испытать подобное чувство реально и сделать это можно прямо сейчас. В эту самую секунду.

Я на катке. Звук скользящих по нему коньков – скрипучий, но мягкий, хрупкий, чем-то напоминает меня, чем-то – мелодию моей души. Только, наверное, красивее.

Я сияю, поскольку выполнила тройной лутц. Мне наконец-то удался прыжок, который я тренировала месяцами, и сейчас меня с головой накрывает волна эйфории. Это почти как целоваться во время снегопада. Почти как когда тебе шестнадцать, и в школьном коридоре любимый нападающий футбольной команды тебе улыбнётся, а ты просто умираешь, потому что – о боже! – эта улыбка, чёрт.

Однако когда я смотрю в зал, эйфория улетучивается. Я вижу Пейсли, которая выполняет кораблик, вытянув руки и ноги и устремив взгляд в потолок. Я вижу Эрина и Леви, которых отчитывает тренер, а они обмениваются кислыми улыбками. Я вижу Полину, которая сосредоточенно наблюдает за Пейсли, высунув кончик языка, готовая придраться к любой мелочи.

Кого я не вижу, так это своего отца. Не вижу его восхищённого взгляда, от которого волна моей эйфории могла бы превратиться в цунами. Я не вижу гордости за себя. Не вижу признания. Становится ясно, что мой успех не имеет смысла. Я выполнила тройной лутц, добилась цели, к которой стремилась неделю за неделей, по-настоящему боролась – с потом, кровью, слезами и понятия не имею чем ещё, да это и неважно. Как моё отражение, когда оно чувствует себя счастливым и думает, что способно сиять, хотя это нелепая фантазия.

Бессмысленно.

Вот почему моего отца здесь нет. Даже если бы я выполнила тройной аксель, его бы это не волновало. Тренер должен быть заинтересован в том, чтобы помочь своему ученику подняться на вершину. И в этом вся суть. Ничто не помогает мне продвинуться дальше. Я не сумею добраться до вершины. Всё кончено. Единственный оставшийся у меня способ рассеять мрак – это долбаная иллюзия, за которую я цепляюсь. Дорога, ведущая в никуда.

С днём рождения, Гвен! В итоге ты упадёшь.

Почему я продолжаю цепляться? Без понятия. Наверное, на что-то надеюсь. Внушаю себе, что в действительности всё нормально. Что это останется неправдой, если я буду вести себя так, словно всё иначе. Возможно, я боюсь того, что меня ждёт потом. Боюсь пропасти. Я не знаю, что на её дне. И не представляю, какой дорогой двигаться дальше. Мне знакома только та, которой я иду. И я не хочу, чтобы она заканчивалась. Так что я не принимаю реальность, но понимаю, что скоро кто-то скажет: «Эй, видишь, дальше дороги нет. Тут только камни, без посторонней помощи тебе не обойтись. И нет, я тебе не помогу, так что пока. Ещё увидимся там, внизу!».

Когда я торможу, радаётся скрежет наточенных лезвий коньков о лёд. На этот раз звук получается некрасивый. Не нежный. Царапающий, жёсткий и безжалостный. Как не очень хороший конец. Костяшки пальцев белеют, настолько сильно я сжимаю бортик. Перегнувшись через него, я пытаюсь сделать глубокий вдох, но не получается. Я пробую снова, и снова, и снова, чувствуя холод, сковывающий мои лёгкие, однако кислород как будто натыкается на стену в горле и не проходит. С моих губ срывается приглушённый крик, за которым следует отчаянный хрип. Я закрываю и снова открываю глаза. Красные сиденья на трибунах сливаются в размытое пятно. Окружающий мир расплывается, как акварель, цвета растекаются и перемешиваются. Неприглядная получается картина, злая, неуправляемая и агрессивная. Слышу крик, который эхом отдаётся в моей голове.

«Хаос! Хаос! Хаос! Хаос! Хаос!»

Надежда – сильное чувство. Одно из трёх важнейших.

Вера, надежда, любовь.

Три героя в жизни человека. Только вот у героев есть враги. Противники, которые стремятся победить их. Каждый антагонист известен тем, что с жестокостью душит добро в самом зародыше. А здесь их трое.

Неверие, отчаяние, ненависть.

И они на пути к победе, ведь я больше не верю, что это закончится хорошо. Я начинаю ненавидеть лёд, поскольку это моя самая большая любовь, которая подводит меня. Впереди надежды, последние лучи которой пробиваются сквозь тёмные тучи, проскальзывает тень моего отчаяния – гораздо более мощная часть моих эмоций.

Я решаю уйти. А потому из негнущихся пальцев выпускаю бортик и скольжу по льду к дверце. Харпер кружится, и мне интересно, слышала ли она крики моей печали. В моей голове они звучали так громко, так невыносимо, что не услышать это, кажется, было невозможно.

Мы с Харпер как кошка с собакой. Она меня терпеть не может. И это понятно, ведь из-за меня её лучшая подруга в отчаянии сбежала из Аспена чуть более двух лет назад. Я – причина, по которой из её жизни исчез единственный человек, которого Харпер считала семьёй. Окажись на её месте, я бы тоже себя возненавидела.

Но сейчас на её лице нет подобных эмоций. Сейчас она смотрит на меня, как на раненую птицу, которая лежит на обочине и едва шевелит крыльями в безнадёжной попытке взлететь. Она смотрит на меня так, словно видит насквозь. Словно, невзирая на мою наигранную улыбку, понимает, насколько на самом деле темно у меня на душе, пока я отчаянно ищу выключатель света. Думаю, она замечает такое состояние, потому что не понаслышке знает о нём. Я верю, что, проводя много времени в мрачных местах, человек обретает способность видеть в темноте, со всеми ужасными мыслями, которые там живут, со всеми печальными истинами и серьёзными проблемами. Это не очень приятные места. Скорее жуткие. Познав такую тьму, избегаешь её нового появления.

Моё сердце танцует в горящей комнате

Оскар

Передо мной раскинулся самый захватывающий вид, который я когда-либо видел. Серьёзно. Нечто не очень нормальное. И если не для мира, то, во всяком случае, для меня. Откинувшись на спинку широкого кресла, голой спиной чувствую его прохладную кожу и устремляю неподвижный взгляд в панорамное окно спальни. Скорее всего, я бы замёрз, но языки пламени жадно облизывают поленья в кирпичном камине, излучая приятное тепло.

Пальцами переплетаю между собой множество лент. Напоминая ели снаружи, каждая из них имеет свой оттенок зелёного. Размеренные движения действуют на меня успокаивающе. Раньше, в Бронксе, я продавал свои поделки. Теперь я плету их только для того, чтобы разобраться в собственных чувствах. Это похоже на ведение дневника. Каждый браслет говорит о чём-то, что живёт в моём сердце. Сейчас это просто созерцание природы и её целебное воздействие на меня.

Я живу в роскошном доме из дерева и стекла посреди Аспенского нагорья уже две недели. Большую часть времени провожу здесь, на дубовом паркете, глядя поверх заснеженных елей и огромных горных вершин. Иногда я беру бинокль и наблюдаю за белыми совами и сычами, которые расправляют свои большие крылья и наслаждаются спокойствием природы. В подобные моменты мне хочется стать таким же беззаботным и невесомым, как они. А потом я смеюсь, потому что это полная ерунда. Не само желание, но мысль о том, что кто-то вроде меня действительно может стать беззаботным. Ха-ха, ну да, конечно.

В открытые окна задувает холодный воздух, и мои татуированные руки покрываются гусиной кожей, ведь на улице минус. Однако я не отодвигаюсь ни на миллиметр. Мне не хватает снежного аромата, каждый раз одинакового – чистого, особенного и яркого. Чего не скажешь обо мне.

– Оскар? – зовёт Джорджия из коридора.

Она дважды стучит, прежде чем открыть дверь и просунуть голову. На Джорджии пальто свободного кроя без рукавов с бронзовыми пуговицами, а под ним – бежевые матерчатые брюки-клёш вроде тех, от которых все сходят с ума в Нью-Йорке.

Когда она улыбается, я снова восхищаюсь тем, как молодо выглядит Джорджия в свои сорок с лишним.

– Ты готов?

Вообще-то нет. На самом деле, мне бы хотелось провести здесь следующие несколько часов и ночь, а может, и завтрашний день, и все последующие, впитывая в себя аромат снега и любуясь бескрайней природой Аспена. Только вот не судьба. Я уже прогулял последнее городское собрание, и Аддингтоны оставались любезны только потому, что, по их мнению, мне сперва требовалось «привести себя в порядок и привыкнуть». Но второй раз они не одобрят.

Эти странные собрания – первое, о чём они рассказали, когда мы первым классом летели из Нью-Йорка в Аспен.

– Они проводятся каждое воскресенье вечером, Оскар. Тебе не следует их пропускать, ведь мы ни в коем случае не хотим, чтобы Уильям плохо о нас думал, – произнёс Тимоти, когда заказывал нам выпить в мини-баре. Какая ирония, что мнение старика так важно для спецагента. – В любом другом случае мне было бы всё равно, но Уильям назойлив. Он не перестанет меня доставать, пока мы снова не появимся в его старом сарае.

Джорджия кивнула и сделала глоток мартини.

– Не притворяйся, Тимоти. Ты тоже научился любить жизнь в маленьком городке. Особенно сплетни. – Она лукаво блеснула глазами. – Кроме того, на этих мероприятиях весело. Никто не хочет пропускать их. Мы узнаём самые горячие новости, а нам обязательно нужно сделать это, Оскар, иначе не сможем поддержать разговор и не поймём, что сейчас обсуждают в городе.

Когда поинтересовался, что в этом плохого, оба испепелили меня взглядами, и я решил больше не ставить под сомнение значимость городских собраний.

– Да, я готов.

Я поднимаюсь с пола и тащусь в гардеробную. Прикреплённые к стенам рейлы едва не скрипят под тяжестью дизайнерских рубашек, дорогих фирменных свитеров, курток и брюк. На полу рядами стоит обувь всех видов: панама-джеки, тимберленды, летние туфли «Шанель», мокасины «Гуччи». И пусть они классные, но эти вылизанные дизайнерские штучки теперь внушают мне только страх. Любой, кто хоть чуточку внимателен, заметит, что здесь происходит. Стоит только заглянуть в мой просторный платяной шкаф, как станет понятно, что я более не личность, а чихуахуа Аддингтонов, на которого они забавы ради надевают новенькие роскошные вещички.

Вся проблема в том, что вообще-то я питбуль.

– О, надень-ка вот эту! – говорит Джорджия, которая, оказывается, шла следом за мной. Яркий свет играет на смуглой коже, когда она радостно снимает с плечиков чёрную рубашку, буквально усыпанную белыми буквами.

Беру её и натягиваю, натужно улыбаясь, поскольку испытываю ужасающую неловкость. У меня такое чувство, будто я отбираю пищу у бедняков. Или предаю своих знакомых. Своих старых знакомых.

У Джорджии улыбка до ушей после того, как я застёгиваю рубашку. Она проводит ладонью, разглаживая воображаемые складки, а потом кладёт её на мою щёку и большим пальцем гладит мою выступающую скулу.

– Я горжусь тобой, Оскар. Ты прекрасно впишешься. А эта рубашка как будто для тебя сшита.

Пусть это и комплимент, но у меня он вызывает тошноту. Это уже не я. Чувствую себя так, словно с моей груди содрали кусок. И всё же я улыбаюсь, поскольку не представляю, как ещё должен себя вести. Не говорить же женщине, которая забрала меня с улиц Бронкса, чтобы обеспечить мне сытую жизнь, что я выгляжу как разряженный для утренника ребёнок. Насколько неблагодарным выглядел бы подобный поступок? Я очень надеюсь, что это всего лишь вопрос времени и мне удастся свыкнуться с такой жизнью. Ясное дело, мне не по себе. И конечно, я чувствую себя не в своей тарелке. А как ещё я должен себя чувствовать, если раньше не видел ничего кроме грязных спортивок, мятых худи и драных кроссовок?

Это пройдёт. Когда-нибудь моё разбитое сердце придёт в норму и застучит по-новому. Человек привыкает ко всему. Нужно просто делать как все. Считать происходящее нормальным. Тогда всё получится.

– Обувь? – спрашиваю я, неловко улыбаясь и не делая попыток выбрать самостоятельно.

В итоге Джорджия всё равно снисходительно покачает головой и укажет на другую пару. Надеюсь только, что снег за окном удержит её от выбора туфель а-ля Майкл Джексон. Пожалуйста, всё что угодно, только не это…

– Сюда прекрасно пойдут туфли, как считаешь?

Ага. Замечательно. Нельзя и представить более удачный выбор.

Сжав губы, я беру у неё туфли «Гуччи».

– Не прохладно для такой обуви?

– Ерунда. – Джорджия весело прищёлкивает языком и машет рукой. – Мы на машине и подъедем к самому сараю. Оскар, речь о твоём появлении, ты помнишь?

Моё появление в сарае. В сарае. Мне нужно войти в какой-то хлев в туфлях за грёбаную тысячу долларов просто для того, чтобы люди увидели, кем я не являюсь, и подумали, что я именно такой. Аллилуйя. Я делаю пару глубоких вдохов, намереваясь объяснить, почему не хочу этого, но замечаю блестящий взгляд Джорджии. Вижу гордость, с которой она меня рассматривает. Моё сердце разрывается от ощущения дежавю. Не в полном смысле, конечно, поскольку воссоздаются воспоминания лишь о снах, где я видел семью, но всё же. Всю свою жизнь я хотел, чтобы меня воспринимали таким образом. Всю жизнь я мечтал быть сыном, которым гордятся родители. И если для этого мне нужно всего лишь нацепить туфли – невелика потеря.

– Ну конечно. И к рубашке они подходят. Спасибо, Джорджи.

– Джорджи, – повторяет она растроганным тоном и кладёт руку на грудь. Яркий свет отражается от её золотых колец. – Ты меня ещё никогда так не называл.

– Да ничего такого, – бормочу я, обуваясь. Кожа туфли ощущается на ноге как холодная рыба. – Всего лишь уменьшительная форма.

Она всё ещё смотрит на меня как на одного из трёх волхвов с мешком подарков за спиной. Потом разворачивается, а когда выходит из моей спальни и спускается по впечатляющей лестнице из мрамора и дерева, я слышу, как говорит:

– Тимоти, он назвал меня Джорджи. Джорджи!

Да, Джорджия Аддингтон в курсе, что мне двадцать два года. И да, при этом она всё равно обращается со мной, как с младенцем, который учится ходить, произносить первые слова или наваливает полный подгузник. Задевает ли это меня? Блин, ни капельки. Я как голодный щенок, который бежит за ней, роняя слюни, в надежде получить новую вкусняшку. В данном случае вкусняшки – это её внимание. Может, нормальные люди способны обойтись без этого, но я ненормальный. Пусть и похож на шкаф, ведь задохлику в Бронксе приходится тяжко, а мои сумрачные эмоции увековечены в виде татуировок на теле – отчасти потому что мне это нравилось, отчасти потому что иначе ты не будешь своим, но внутри я мягкий, хрупкий и нежный. Я выгляжу взрослым, но чувствую себя ребёнком, который каждый день плачет и часами зовёт маму, но не получает ответа. Конечно, она не придёт, ведь, представьте себе, мамы у него нет. Зато есть Джорджия, которая мне её заменит. И ребёнок внутри меня плачет снова, но на сей раз от радости.

Когда я спускаюсь в гостиную, три стены которой остеклены и открывают вид на заснеженную горную цепь, Тимоти одаривает меня одобрительным взглядом. А после коротко кивает, и на тонких губах появляется лёгкая улыбка, как будто он собирается сказать нечто вроде «супер, сынок, Нобелевскую премию ты заслужил». Наверняка всё дело в туфлях.

Джорджия стоит перед громадным U-образным диваном, который тянется практически вдоль всего помещения. В гранитной стене напротив – камин, но не из кирпича, как у меня в комнате, а помещённый в какую-то причудливую 3D-оптику, которая создаёт впечатление, будто огонь находится в проёме в глубине кладки. Это вроде оптического обмана – именно то, что обожают Аддингтоны. Немного экстравагантно, немного странно, и определённо по-дизайнерски.

На внедорожнике марки «Дартс Промбронь», который выглядит как чёрный танк, мы направляемся через горы в центр. Думаю, для простого смертного иметь такую машину нереально. Вряд ли где-нибудь услышишь: «Эй, когда-нибудь у меня будет столько бабла, что я смогу позволить себе Дартс Промбронь, клянусь». Простаки просто повторяют то, что слышали от других плебеев: «Порше», «Мерседес», «Бентли». Ну а это совсем другой уровень.

Мы добираемся до конца нагорья. Тимоти включает поворотник и въезжает в этот маленький городок Санта-Клауса. Хотя я живу здесь уже две недели, до сих пор почти не бывал в центре. Большую часть времени я пробирался через снег в горах, пока не промокал до такой степени, что требовалось два часа в горячей воде, чтобы снова разморозить мои замёрзшие вены. Джорджия открыла на моё имя кредитную карту «Американ экспресс», чтобы я мог получить доступ к семейному счёту, и заявила, что мне следует изучить район бутиков. Я твёрдо решил прогуляться по городу, а затем вернуться домой с одеждой, в которой буду чувствовать себя комфортно. Чтобы ещё немного побыть собой.

Мягкое сидение цвета «дуб честерфилд» издает лёгкий скрип, когда я меняю положение, чтобы придвинуться к окну. Сначала я думаю, что светлячкам стало комфортно в Аспене, пока не понимаю, что это тёплые огни фонарей, золотые лучи которых просвечивают сквозь сильный снегопад. Сейчас только октябрь, но здесь снег идёт почти круглый год. Ярко сияют обёрнутые гирляндами голые стволы деревьев. Мы проезжаем мимо освещённой площади с высокой колокольней, поворачиваем у углового здания с неоновой вывеской, на которой красочными буквами написано «Закусочная у Кейт». Но буква «K» не горит, так что осталось «Закусочная у ейт».

В какой-то момент расстояния между домами начинают увеличиваться, а потом и вовсе встречаются только отдельно стоящие здания. Вскоре и они перестают попадаться на дороге, которая ведёт к горе Баттермилк. Здесь много дорогих автомобилей, поскольку в Аспене живёт много богатых людей. Мы паркуемся за «Порше», и когда я выхожу, мои суперкрутые туфли увязают глубоко в снегу. Я сжимаю зубы и изо всех сил стараюсь не морщиться, застёгивая пуговицы на пальто и шлёпая за своими новыми родителями. Наверное, присутствующие на этом мероприятии будут задаваться вопросом, почему Аддингтоны усыновили двадцатидвухлетнего мужчину. В таком возрасте подобное случается редко. Я ненавижу мысль о том, что меня посчитают ничтожеством. Примутся нашёптывать слова вроде «достойный сожаления», «бедный мальчик», «двадцать два года, а он не способен позаботиться о себе».

Между тем, это уже не так. Я вполне могу позаботиться о себе. Всегда мог, а теперь особенно. Я получаю запросы на рекламу и на работу моделью. Причём от всемирно известных компаний. Усыновление не стало для меня вопросом материального обеспечения или крыши над головой.

Важнее для меня было исполнение заветного желания.

Для меня значение имела семья. Так же, как для Джорджии и Тимоти. Они не должны подвергаться критике за то, что чувствовали себя неспособными растить младенца или малыша постарше. Большинство в курсе, что в то время Джорджия потеряла ребёнка из-за тяжёлой формы ветряной оспы. Но мало кому известно, что дочь сводила её с ума все эти три года. Сначала неунимающийся младенец. Потом не знающий покоя ребёнок. Джорджия как-то упомянула, что достигла черты. Стала тенью самой себя. Она сказала, что никогда в жизни не сможет пережить подобное снова. Тем более что, как сама со смехом призналась, она была бы уже слишком стара для этого.

Сквозь ледяной воздух до меня доносятся звуки. Я поднимаю взгляд и понимаю, что мы приехали. Деревянный фасад здания выкрашен в красный цвет, ставни и дверные косяки – в белый. Странно, что в какой-то уединённый сарай мы направляемся в дорогой одежде, но чем больше я слышу об этом городе и его жителях, тем сильнее моя уверенность, что здесь всё ненормально.

– Привет, – внезапно слышу я рядом с собой. – Оскар, не так ли?

Остановившись перед калиткой в деревянном заборе, я отвечаю:

– Да. Привет.

Джорджия и Тимоти оборачиваются почти одновременно. Они улыбаются парню в ботинках «Панама Джек» и пуховике. Он кажется мне знакомым, но я понятия не имею, откуда. Лишь мысленно отмечаю, насколько у него симметричное лицо.

– Привет, Нокс.

«Нокс… Нокс… не-а, не припоминаю».

Парень улыбается в ответ.

– Отец уже внутри. В передних рядах. Он занял вам два места.

– Отлично, – потирает руки Тимоти. – Пойдём, Джорджи, не хочу пропустить ставки.

– Ставки? – повторяю я в замешательстве, но они уже впереди, и свистящий ветер уносит мой голос.

Рядом со мной шагает Нокс, утопая в снегу и засунув руки в карманы брюк.

– Иногда мы заключаются пари, сколько времени пройдет, прежде чем у Уильяма случится первый приступ бешенства.

– Приступ бешенства?

Нокс смеётся.

– Пойдём внутрь. Позже поймёшь, что я имею в виду.

– Окей.

Снег хрустит под ногами, когда мы идём к сараю. Я открываю дверь слишком резко и едва успеваю удержать её от удара о фасад. Нас встречает шум разговоров, тёплый воздух и запах сена, духов и китайской еды. Я оглядываю комнату, но нигде не вижу буфета.

Нахмурившись, я поворачиваюсь к Ноксу.

– Мне кажется, или пахнет едой?

– Действительно пахнет едой. Запомни, что городское собрание сопровождается фаст-фудом. И запомни ещё кое-что: Уильям этого не разрешает. Так что прячь, а когда он спросит, скажи, что это собранный шалфей.

– Что? – Я совершенно сбит с толку.

Почти все тюки сена в сарае заняты. Нокс указывает на внешний край среднего ряда, где сидят несколько человек нашего возраста.

– Уильяму нравится всё, что связано с природой, – сообщает он, продвигаясь вперёд. – Он странный, и если ты хочешь, чтобы он был на твоей стороне, будь таким же странным. Тогда вы образуете идеальный симбиоз и будете на одной волне.

– Я понятия не имею, о чём ты говоришь, чувак.

– Нокс, он же новенький. Не пугай его так сразу, – укоряет одна из девушек с ниспадающими на бёдра густыми каштановыми волосами. Она сидит на одном из импровизированных стульев из сена, к которым мы как раз приблизились, а её руку держит загорелый парень в надетой задом наперёд кепке.

– Извини. Ария права, – обращается ко мне другая девушка. У неё светлые волосы, огромные голубые глаза и совсем как у меня немного оттопыренные уши. – Кстати, привет! Я Пейсли, и я тоже когда-то была новичком. Так что имею представление, насколько это пугает. – Она бросает на Нокса укоризненный взгляд. – И иногда он может прямо-таки атаковать тебя.

– Ну конечно! – Нокс притягивает её за мочку уха, чтобы через секунду наклониться к ней и поцеловать. – Я поступаю так не со всеми, малыш. Только с тобой.

– Это точно. – Она закатывает глаза. – Не позволяй его обаянию вводить тебя в заблуждение. Всему виной экстравертные гены сноубордиста.

При слове «сноубордист» всё становится на свои места. Пазл складывается. Имя, внешность, вид спорта…

– Так ты та звезда сноуборда! – восклицаю я, обращаясь к Ноксу и усаживаясь на свободное место рядом с Арией.

– Был «той звездой сноуборда», – хмыкает парень в кепке. А потом берёт с пола коричневую картонную коробку и, наклонившись вперёд, начинает запихивать китайскую лапшу в рот. Половина падает на сапоги Арии.

– Мне нравится твоя манера есть, Уайетт, – говорит она, сбрасывая на пол подошвой одного сапога лапшу с другого.

– Если хочешь, я могу положить тебе лапши и в носки.

– Это было бы особенно горячо.

– Знаю. А после мы достанем её вместе. – Он шевелит бровями, между тем лапша продолжает падать на пол. – Когда останемся наедине. Только ты, я и лапша.

– Тебе известны мои самые сокровенные желания.

– А моё самое сокровенное желание – не слышать сейчас всё это, – произносит женский голос, который я уже как-то слышал.

Подняв глаза, я узнаю Харпер Давенпорт, рыжеволосую девушку с благотворительного мероприятия. Из-за холода её бледные щёки покраснели. Она быстро улыбается мне, прежде чем жестом просит подвинуться. Я делаю это, и Харпер грациозно устраивается между мной и Арией.

– Привет. Не думал встретить тебя здесь.

Она хмурится.

– Почему? Ты же знаешь, что я здесь живу.

– В сарае?

Она бросает на меня скептический взгляд.

– Остроумно.

Я смеюсь.

– Но ты же собиралась следующие десять лет киснуть на том мероприятии.

– Передумала, – пожимает она плечами.

– Оказалось не так круто, как ты ожидала?

– Оказалось не так круто, как я ожидала.

– Жаль.

– Сойдёт.

Харпер открывает свою маленькую дизайнерскую сумочку из змеиной кожи, наверняка собираясь достать расчёску, ручное зеркальце или ещё что-нибудь соответствующее данной вещице. Но потом я слышу какое-то потрескивание, и всего через несколько секунд в тусклом свете замечаю фольгу. Харпер облизывает губы, сдвигает серебристую бумагу в сторону и открывает картонную коробку с жирной картошкой фри. Когда Нокс проталкивается мимо нас, чтобы сесть рядом с Пейсли, он ухватывает горсть, измазав пальцы смесью кетчупа и майонеза.

– Свинья, – припечатывает Харпер.

– Я думаю, он больше похож на обезьяну-носача, – возражает Ария, тоже угощаясь картошкой.

Где-то в районе её коленей выныривает Уайетт, изо рта которого до сих пор свисает лапша.

– Чёрт, что ещё за обезьяна-носач?

– Это обезьяны с членом на лице, – сухо отвечает Нокс. Он наклоняет голову, как будто обдумывает сравнение, и наконец пожимает плечами. – Точно. Так и есть.

Ладно. Промежуточный результат таков: в пальто от Диор и чудаковатых туфлях я сижу в сарае, зажатый между пятью очень странными, очень симпатичными, очень непугаными людьми на сидушке из сена, и болтаю об обезьянах с членом вместо носа. Будь я персонажем Sims, моя полоса потребностей в категории «Настроение» находилась бы в зелёной зоне. Пока что всё круто.

– Где Гвен? – интересуется Нокс, обращаясь к Пейсли. – Она придёт?

Пейсли достаёт телефон из кармана и, нахмурив брови, смотрит на дисплей.

– Без понятия. Вообще собиралась. Моё сообщение она не прочитала. Наверняка выключила телефон.

– Это так типично для Гвен, что я даже не удивляюсь, – ворчит Уайетт, но на его лице задумчивость, как будто парня что-то беспокоит.

Я не в силах перестать читать людей. Они упрощают мне задачу, демонстрируя свои мысли так явно, что я просто не способен оставить их без внимания. «Вот, мол, я себя выдаю. Посмотри, я действительно такой. Я всё тебе покажу. Бла-бла-бла, бери мою манеру поведения и анализируй, пожалуйста. Спасибо, пока».

Харпер тычет меня локтем в бок.

– Сексуальные туфли.

– Угу. – Я вытягиваю ноги вперёд и трясу ими. – Почти такие же сексуальные, как обезьяна-носач.

– О, Уильям здесь, – шипит Ария. – Начинается. Кто-нибудь ещё хочет сделать ставку?

– Пять минут, – бормочет Пейсли, выхватывая у Нокса лакричный батончик и откусывая его.

– Звучит оптимистично, – отзывается Уайетт, зажимая коробку с лапшой между коленями. – Я считаю, две.

– Посмотрим, – негромко говорит Харпер, не отрывая глаз от пузатого мужчины с седой бородой, который входит через заднюю дверь сарая.

На его клетчатом жилете лежит снег, а на голове зелёная вязаная шапочка в форме ёлки. Разноцветные шерстяные точки изображают рождественские шары, а помпон сделан в виде жёлтой звезды. Мужчина не натянул шапку на свои большие уши, так что они оттопырены в стороны и напоминают паруса.

Я сижу на своем месте и не могу перестать пялиться на парня по имени Уильям, который выглядит как сумасшедший Санта Клаус. Губы непрерывно дёргаются, когда он поднимается на возвышение перед кафедрой, чтобы оглядеть нас. Присмотревшись, я понимаю, что это разрезанная пополам бочка, стороны которой приклеены друг к другу. Аккуратно озираюсь по сторонам в поисках скрытой камеры. Создаётся впечатление, будто моё усыновление – своего рода пародия, розыгрыш для «Нетфликс», потому что мои туфли и сарай, обезьяна с членом вместо носа и Санта Клаус, бочка и тюки сена – всё это кажется таким одновременно ненормальным, странным и гармоничным, словно я попал в фильм «Сумасшедшее Рождество».

Но никаких камер я не замечаю. Вижу только местных, которые тайком запихивают в рот закуски и заворожённо следят за Уильямом.

Ладно, промежуточный результат номер два: я сбит с толку. Полоса потребностей из Sims в категории «Настроение»: зелёный цвет. Позывы к мочеиспусканию: красный цвет. Мне нужно отлить.

Уильям прочищает горло.

– Добрый вечер, община. Есть следующие темы, которые я хотел бы обсудить сегодня с вами.

Он наклоняется, чтобы снять со школьной доски пожелтевшую скатерть. При этом Уильям едва не падает со своей бочки, заставляя весь сарай затаить дыхание. Этакий манёвр в стиле Санты. Далее он продолжает как ни в чём не бывало, и народ выдыхает. Даже я. Безумие, этот город что-то делает со мной.

В воздух поднимается клуб пыли, когда Уильям наконец-то сдёргивает ткань с доски. Чихает, по меньшей мере, половина первого ряда. Он вытягивает один из своих похожих на колбаски пальцев и указывает на точки, нарисованные зелёным мелом.

– Начало для рождественских песен Вона, Сочельник, расширение запрещённой для парковки зоны, тема танцевального представления Сьюзан…

– Я не собираюсь менять свою тему, Уилл! – кричит женщина с пергаментной кожей и пушистыми белокурыми кудряшками. На её плечах шёлковый палантин, и женщина так сильно его натягивает, что я боюсь, как бы не задохнулась. – Это дело решённое, я подала заявление, и ты не имеешь права вмешиваться!

Уильям покраснел. Мне интересно, почему он не снимет свою шапку-ёлочку. В ней, наверное, жарко.

– Устав чётко и ясно гласит, что ты подаёшь заявку, а я должен её одобрить!

– Начинается, – бормочет Ария и, порывшись в сумке, достает жёлтую коробку для завтрака. Когда открывает её, внутри оказывается попкорн. С сосредоточенным выражением лица Ария запихивает его в рот, переводя взгляд с задыхающейся Сьюзан на Уильяма.

– Этот устав неофициальный, Уильям, НЕОФИЦИАЛЬНЫЙ! – Сьюзан вскакивает. – Своим отказом ты покушаешься на свободу творчества, ты это понимаешь?

И тут пошло-поехало. Чёрт возьми, полный кайф, я даже забываю о своих туфлях.

Уильям топает по своей бочке ногой, обутой в странные эскимосские сапоги.

– «Кэрри» Стивена Кинга – это не рождественская сказка, Сью!

– Кто сказал? – возражает она.

Непроизвольно смотрю на Джорджию и Тимоти, которые обмениваются взглядами и кивают, как будто по серьёзному вопросу соглашаются со Сью.

– Существует много ярких красок, Уилл!

– Потому что эта девочка подожгла школу с помощью электричества! – ревёт Уильям.

– Всё ясно, – бормочет Уайетт, покосившись на свои эпл вотч. – Минута двадцать секунд. Я победил, Пейс.

Пейсли корчит рожицу, в то время как Уилл и Сью продолжают спорить.

– Ну и что ты хочешь?

– Пять бутербродов с авокадо и одну уборку в комнате Камилы.

– Только не комната твоей сестры, пожалуйста.

– Я беспощаден.

– Но там так грязно!

– Вот именно.

Она расстроенно вздыхает.

– Прекрасно.

На самом деле, мне не хочется пропускать драматичный спор между Сью и Уильямом, но, чёрт, мне действительно нужно отлить.

– Здесь есть туалет? – интересуюсь у Харпер.

Она качает головой.

– Тебе придётся выйти.

– Серьёзно? – Я приподнимаю брови. – Я же отморожу себе…

Она ухмыляется.

– Задницу?

– В том числе. Но я имею в виду кое-что более ценное.

– Ну тебя.

Рассмеявшись, я поднимаюсь на ноги.

– Сейчас вернусь.

Покинув сарай, выхожу на жуткий мороз.

Даже отсюда сквозь щели в стене слышен громкий рёв Уильяма. Создаётся впечатление, будто я стою прямо за его спиной, а потому, чтобы отлить, надо хорошенько сосредоточиться.

Застегнув ширинку, собираюсь вернуться, но тут улавливаю вибрацию в кармане джинсов. Я достаю свой новенький айфон. Гладкий материал едва не выскальзывает из негнущихся от холода пальцев, прежде чем я успеваю прочитать имя абонента.

Брайони. Она звонит по фейстайм.

На мгновение я прикрываю глаза и делаю глубокий вдох. Во всяком случае, пытаюсь. Убеждаю себя, что процесс довольно прост: достаточно втянуть воздух и выпустить. Но как это сделать, если его не хватает?

Безумно хочется сбросить вызов. Я больше не желаю быть Оскаром Джонсом, но Брайони будто бы обвивает меня этим именем и душит, словно удав.

«Проблема легко решается, – говорит внутренний голос. Он явно исходит из рациональной части, а не из эмоциональной. – Всего три действия, Оскар. Быстро и просто. Так, как тебе всегда нравилось. Берёшь палец, нажимаешь на красную трубку, блокируешь её, и дело с концом».

Внезапно на языке появляется металлический привкус. Только сейчас до меня доходит, что прикусил губу. Я вытираю её пальцем. Кончик в крови. Красной, как моя совесть. Красной, словно вина. Это мой грязный палец, который свёл с ума немало девушек. В том числе Брайони. Очень, очень часто Брайони.

Я сглатываю. А после принимаю звонок.

– Привет, Брай.

На экране появляется осунувшееся лицо. Брайони так близко, что, кажется, просто протяни руку и вытащишь её к себе. Между её губ зажат сигаретный фильтр. Брайони ставит телефон перед собой, держа в руке машинку для набивки самокруток. Невольно обращаю внимание на её желтые и грязные ногти. Когда мы познакомились, у неё были волосы как у Рапунцель – длинные, шелковистые и белокурые. Брайони ухаживала за ними дорогими средствами из парикмахерской. Теперь тусклыми и жирными прядями они свисают по обе стороны от лица. Интересно, почему такое чёткое изображение? Похоже, у неё новый телефон, и это меня беспокоит. Обычно данный факт не имеет особого значения, но если у того, кто живёт на улице, вдруг появляется хороший телефон, это всегда означает что-то плохое. Иначе откуда деньги?

Вопрос на засыпку, Оскар.

– Привет, придурок.

Сигарета загорается ярче, когда она затягивается. Затем Брайони выпускает дым через губы. Мгновение я ничего не вижу, пока она не начинает махать рукой. При этом мобильный телефон переворачивается. Я вижу матрас без простыней и шерстяное одеяло на полу какого-то полуразрушенного здания. Где-то на заднем плане лает собака. На матрасе пятна от мочи.

Она снова устанавливает телефон.

– Как дела?

– Никак. Зачем звонишь?

– Я всегда звоню.

Это правда. Брайони похожа на колонию блох. Если уж заведутся, не отделаешься.

– Откуда у тебя телефон?

Едва прислоняюсь плечом к сараю, передергиваюсь от холодного и резкого голоса Уильяма, который доносится сквозь щели в деревянной стене. Ситуация – полный сюр. Сталкиваются моя старая жизнь и новая. Обе как будто дёргают меня за руки, пока я мечусь между двумя вселенными.

Брайони искривляет губы в притворной улыбке, которая обычно появляется, когда ты радуешься тому, что другой человек видит больше. Смотрит глубже. Между тем она не торопится с ответом. Делает ещё одну глубокую затяжку, прежде чем затушить сигарету об стол. Интересно, кому принадлежит этот стол? Где, чёрт возьми, она торчит?

– Ты бы это знал, если бы был здесь, Джонс.

После каждого выдоха перед моим лицом возникают облачка пара.

– Ты снова встречалась с Тайроном?

– Возможно, – пожимает она плечами.

Я на мгновение прикрываю глаза, чтобы не слететь с катушек, и, только досчитав до десяти, снова их открываю.

– Что это значит, Брай? Этот парень – мудак.

– Такой же, как ты? – Брайони перегибается через стол, и на несколько секунд бутылка дешёвого холодного чая загораживает камеру, пока она пьёт. Закончив, она добавляет: – Тебя же не беспокоило, что я тусовалась с тобой. Конечно, с чего бы? Ты мог меня трахать, когда хотел. Где хотел. Так жёстко, как хотел. Но если я свяжусь с другим мудаком, кроме тебя – нет, ни хрена, так не пойдёт. Это может плохо кончиться для меня, не так ли? Для моего сердца, которое так важно для тебя? – Она издаёт горький смешок. – Оскар, морда моя, не выставляй себя дураком.

– Это немного другое. По-твоему, я мудак из-за того, что бросил тебя. Но Тайрон, несмотря на то, что всё ещё с тобой, такой благодаря своим поступкам, Брай.

– Благодаря своим поступкам, Брай, – раздражённо передразнивает она писклявым голосом. – Подумай ещё раз, Джонс. Мы живём в Бронксе. Здесь каждый день происходит какое-то дерьмо. Избежать его не удаётся никому.

– Брай, он…

Я прерываюсь, услышав, как под шагами скрипит снег. Оторвав взгляд от телефона, обнаруживаю девушку в свободном розовом пальто без рукавов и с белокурым лонг бобом[5].

– Фиби, – удивлённо произношу я, всё ещё держа телефон в руке.

Пальцем быстро провожу по дисплею, в то время как она приближается. Фиби ничего не говорит. Но это ей и не нужно. Я знаю эту развратную улыбку на её лице.

Через несколько секунд она подходит вплотную. В тот момент, когда она протягивает ладонь и кладёт мне на грудь, я наконец нахожу красную трубку на дисплее. Фиби толкает меня, пока я не упираюсь спиной в стену сарая. Мой айфон летит в снег. Порываюсь что-то сказать, но Фиби накрывает мои губы указательным пальцем:

– Тс-с-с.

Она так близко, что я чувствую её теплое дыхание на своей ледяной коже. Недоумённо моргаю. Что происходит?

Одну за другой Фиби расстёгивает пуговицы на моём пальто, а после спускается ниже и нащупывает застёжку джинсов.

– Фиби, это… нам нужно…

И в этот момент она рывком стягивает с меня брюки и трусы. Я задыхаюсь, когда холод касается самых чувствительных мест моего тела. Это не очень хорошая идея. Идёт снег, фоном Уильям орёт какую-то хрень о том, когда можно начинать петь рождественские песни, у меня в голове крутится Брайони, а я…

Ладно, всё это не имеет значения. Любая разумная мысль испаряется, когда Фиби губами обхватывает мой член. Глубоко заглатывая, она быстро согревает переохлаждённую кожу.

– Фиби, чёрт, да… – шепчу я, вцепившись пальцами в стену сарая.

Она ускоряется, впиваясь ногтями в мои бёдра. Это приятное жжение, которое сопровождается пульсацией внизу живота. Внезапно мне становится всё равно, увидят ли нас или услышат. Я не чувствую ничего, кроме стремления таким образом справиться с накопившимися заботами. Поэтому запускаю пальцы в волосы Фиби и надавливаю, жёстко проталкиваясь в её рот. Глубже, чем она способна принять. Судя по удивлённому выражению лица, мне не следовало бы быть таким резким. Но, чёрт возьми, я не в силах. Пусть и чувствую себя неимоверным засранцем, но пока Фиби демонстрирует, что всё равно хочет, что всё, что мы здесь делаем, в порядке вещей, мне это нужно. Другие колотят грушу, чтобы избавиться от мрачных мыслей, а я трахаюсь. Жёстко. Чем быстрее, чем более неконтролируемо, тем больше удовлетворения. Каждый толчок приносит облегчение.

Я обхватываю затылок Фиби и активно двигаю тазом. Резче, сильнее, бездумно, беззаботно. Пусть всего на несколько мгновений – без разницы, мне это нужно. Очень нужно. Постепенно я ощущаю нарастающее давление внутри и вскоре спускаю весь сгусток накопившихся эмоций ей в рот. Обмякнув, я сползаю по стене сарая, судорожно вдыхая и выдыхая.

Фиби вытирает рот и выпрямляется. Я знаю взгляд, которым она одаривает меня. У всех всегда одно и то же выражение: удивление. И желание. Желание снова почувствовать грязную похоть – такую запретную, немного садистскую, но определённо непохожую ни на что из того, что они испытывали до сих пор. Интересно, что они в этом находят? Почему ни одна из них даже не думает прерваться, когда становится понятно, что мне нужно пожёстче? Клянусь, я бы сразу прекратил, как только для партнёрши стало бы слишком. Но до сих пор они всякий раз сами желали этого. А потом снова и снова. Не знаю, изменилось бы что-нибудь, знай они, что при этом я не ощущаю по отношению к ним ни единой эмоции, просто пользуюсь возможностью, которую мне дают.

Фиби ухмыляется, пока я натягиваю штаны.

– Мы не закончили на этом, Оскар, – сообщает она, а потом поворачивается и исчезает за сараем.

После её ухода остаётся гнетущая тишина, которая заглушает биение моего сердца. Хотя, может, и нет. Не исключено, что у меня его больше нет. Я всегда считал, что сердца бьются только у хороших людей.

Мне не следовало сейчас допускать это с Фиби.

Я достаю сигарету из кармана пальто. Колёсико зажигалки дважды коротко щёлкает, перед тем как разгорается пламя. Оно яркое и с виду мирное, но если сунуть туда палец, обожжёшься.

Прикуриваю сигарету и делаю глубокую затяжку. Тёмный дым вьётся между падающими снежинками, оскверняя их сказочную чистоту.

Дым – это я.

Глаза-океаны

Гвендолин

Наверняка остальные как раз вернулись с городского собрания. Я прогуляла его, чтобы сбежать в Аспенское нагорье. Холодный пот капает с моего лба. Уверена, что он оставляет следы на снегу. Крохотные, едва заметные, как и всё, что происходит внутри тебя и что можно распознать со стороны, только если очень внимательно присмотреться. Я бегу и больше ничего. Бегу, бегу, бегу. Уже больше двух часов.

Я хочу устать. Чёрт возьми, очень хочу. Чувствую, как моё тело выбивается из сил, только вот энергия не иссякает. Она не желает убывать, и это вызывает у меня панику, буквально сводит с ума. Я несусь в гору по дорожкам, которые ведут в Аспенское нагорье. Мои ботинки тонут в снегу. Носки насквозь промокли. Я дрожу всем телом, хотя под пуховой жилеткой на мне два толстых свитера. Понятия не имею, как долго буду пробиваться сквозь всё прибывающую белую массу, но рано или поздно я упаду. Не от истощения. От отчаяния. От безнадёжности. От ощущения, что больше не контролирую ситуацию. Я уже по пояс в снегу. Неконтролируемые рыдания рвутся наружу. В перчатках немеют пальцы. Меня окружает тьма.

Но внезапно, рассеивая темноту, поблизости мелькает слабый свет от мобильного телефона. Вокруг нет ничего, кроме бескрайних просторов, белых снегов и тёмно-зелёных елей. Я бы хотела, чтобы даже такой слабый отсвет достиг меня. Осветил бы, как лист бумаги, который поднесли к лампочке. Но не выйдет. Я – тёмная стена.

– Всё в порядке?

Я медленно поднимаю глаза. И вглядываюсь в лицо парня, которого никогда раньше не встречала.

«Чёрт, а он горяч. Крутой. Очень крутой. Даже крутой в квадрате, – мелькает в голове. – И брови у него, как у Кары Делевинь, только более мужественные и аккуратные, очень тёмные и очень красивые на фоне светлого снега». Далее возникает мысль, что его губы розовые, с цветовыми акцентами самых разных оттенков красного и полные, как у цифрового реалистичного портрета на пинтересте. Интересно, что я испытала бы, если бы эти невероятно красивые губы коснулись моих?

Он тихо смеётся, когда замечает выражение моего лица. Ещё бы ему не веселиться. Не сомневаюсь, что выгляжу как сумасшедшая, которая промокла насквозь, валяясь в снегу, к тому же нескромно на него таращится. Свет от дисплея слепит, но мне нет до этого дела, потому что он прекрасно подсвечивает незнакомца. На фоне высоких гор он похож на ангела.

– Я застал тебя врасплох или как? Если да, мне очень жаль. Я пока не привык к девушкам, которые с восторгом валяются в снегу в темноте.

Поменяв позу, я сажусь на задницу. Термолеггинсы полностью промокли, но у меня покалывает в ногах, как будто под кожей бегают муравьи. Нужно вытряхнуть их, потому что это ощущение сводит с ума. Они хотят продолжить забег.

Бегите, муравьи. Бегите!

Парень переводит взгляд с моего лица на ноги и моргает. Посмотрев в его глаза, я вижу Индийский океан в том месте, где он переходит в Аравийское море. Сине-бирюзовое чудо, окружающее Мальдивский архипелаг – вот какие у него глаза. Мальдивские глаза.

– Это что, новый челлендж в тиктоке: лежать в снегу и дрыгать ногами?

– Нет.

– Так это нормально, что ты этим занимаешься?

– Нет.

– Ты всегда такая странная?

– Да.

– Хорошо. – Он наклоняет голову, и на привлекательном лице расплывается лёгкая ухмылка. – Встать хочешь?

– Но я снова упаду.

– Почему?

– Посмотри на себя, прекрасный принц.

Парень снова смеётся. Смех у него хриплый, искренний и какой-то усталый. Не знаю, почему, просто такое ощущение. Этот звук западает мне в душу, вызывая мурашки по коже. Возможно, конечно, дело в промокшей одежде, но, по-моему, нет. Парень слегка наклоняется вперёд и протягивает мне свою большую ладонь.

– Я постараюсь тебя удержать.

– А ты сможешь?

– Удержать кого-нибудь?

Я киваю. На мгновение взгляд парня становится слегка рассеянным. Как будто он смотрит сквозь меня. Видит то, чего нет. Что-то из нематериального мира.

– Нет, – наконец отвечает он. – Совсем нет.

– Хорошо. – Я хватаю его за руку, отчего по телу пробегает электрический ток. – Я тоже нет. Годится.

Парень ставит меня на ноги. Не в силах прервать телесный контакт, я продолжаю его держать. В голове громко звучит предупреждающий сигнал. Обычно я не делаю ничего подобного и в другой ситуации сразу же отпустила бы руку. Но не сейчас. Я знаю, что это только начало. Знаю, что произойдёт после. Знаю, что оно будет раздуваться и сжиматься вокруг меня, пока я не застряну в пузыре, который будет делать со мной всё, что захочет.

«Не обращай внимания, Гвен. Игнорируй сигналы тревоги, возможно, пузырь лопнет. Может, он и не поймает тебя».

Он первым отпускает меня. Испытывая желание вновь коснуться парня, я изо всех сил стараюсь подавить его. В голове ведут борьбу два голоса, которые нашёптывают мне, как я должна и не должна поступить. Разум против понятия не имею чего.

– Как тебя зовут? – Мой вопрос обусловлен, с одной стороны, необходимостью отвлечься, а с другой тем, что мне действительно нужно знать.

– Оскар.

И тут я понимаю, кто передо мной. Естественно. В течение нескольких недель его приближающийся приезд был главной темой для разговоров.

– Новенький, – констатирую я.

Он кивает.

– А ты?

– Я не новенькая.

На его лице расцветает улыбка.

– Это мне ясно. Я имею в виду твоё имя.

– О, прости! Меня зовут Гвен. На самом деле Гвендолин, но никто так меня не называет. Только мои родители и, может, еще Ария. Но только потому, что она ненавидит меня. Думаю, ситуация постепенно улучшается. Понятия не имею, произошло кое-что и… Ох, извини, я тебя забалтываю.

– Ты часто так делаешь?

– Говорю так много? Да.

– Нет, я имею в виду постоянно извиняешься.

– Поверь, да. Прости.

Свет его мобильного телефона гаснет. Парень проводит пальцем по экрану. Вот они и вернулись. Привет, мальдивские глаза!

– Круто. Ты знаешь, как ты выглядишь?

– Да. Пару раз в жизни видела себя в зеркало.

– Как Хейли Стайнфелд.

Я хмурюсь.

– Актриса на машине?

– Какой машине?

– Жёлтого цвета.

– «Жук»?

– Да.

– Точно.

Оскар поочередно поднимает ноги. На нём ботинки «Панама Джек», но он уже так долго стоит в снегу, что его ноги тоже должны начать неметь.

– Ты могла бы быть её двойником.

– Нет, лучше не надо. Мне нравится быть собой.

Внезапно он пристально смотрит на меня и даже не думает отвести глаза.

– Что такое? – поднимаю я брови.

– Ничего, Гвендолин.

Он произносит моё имя так хрипло и легко, словно это нечто особенное. То, к чему нужно бережно относиться. Кажется, сердце вот-вот выпрыгнет у меня из груди.

– Мне нужно идти, – произношу я. – Ещё увидимся, Рей Мистерио.

Сначала Оскар выглядит озадаченным, как будто я учительница, которая заявила, что он никогда не сможет поступить в колледж. Но затем, едва успев моргнуть – привет, океан, привет, зелёно-голубое чудо, – он громко смеётся. Звук чистый, как снег в горах, над которыми он кружит.

– Ну что ты такое говоришь! – На его симметричном лице расцветает широкая улыбка. – Ты ж не всерьёз сравнила меня с этим жирным рестлером?

Пожав плечами, отхожу назад. Возникает желание улыбнуться, и это странно, поскольку вообще-то весь сегодняшний день и всю прошлую неделю мне хотелось выть.

– Его настоящее имя Оскар, как и твоё. Он мускулистый, как и ты. – Я показываю на открывающиеся моему взору татуировки на участке кожи между перчаткой и пальто. – У него татуировки, как и у тебя. Всё сходится.

Он сверкает глазами.

– Ясно. Честно говоря, всегда надеялся, что кто-нибудь поймёт мою любовь к обтягивающим борцовским трусам с подтяжками.

– Какая удача, что ты встретил меня! – С этими словами я поворачиваюсь и начинаю спускаться с горы.

Звук моих шагов по снегу – единственное, что нарушает тишину. До тех пор, пока меня не окликает Оскар:

– Эй, Хейли?

Я оглядываюсь через плечо.

– Да, Мистерио?

Оскар продолжает стоять на месте, а фонарик на телефоне продолжает освещать удивительные брови а-ля Кара Делевинь. Чёрт возьми, если он ещё раз так на меня посмотрит, я просто не смогу оторвать от него взгляд. Это так же точно, как и то, что печенье «Орео» с белым шоколадом будет в моей тележке, как только я окажусь в радиусе менее десяти метров от него.

Оскар ерошит рукой волосы на затылке.

– Ты расскажешь мне, почему лежала в снегу?

Я наклоняю голову, как будто раздумываю.

– А ты расскажешь, почему в темноте бродишь по Аспенскому нагорью?

– Нет.

– Значит, и я нет.

Он продолжает улыбаться. Я тоже. Буду улыбаться, пока не приду домой.

Всё-таки красивая у него улыбка.

Давным-давно

Оскар

Восемь месяцев назад

Ясный вечер наполняется звуком поскрипывающего снега. Холод покалывает мою кожу, пока я зашнуровываю второй конёк. Закончив, выпрямляюсь, пониже натягиваю шапку на уши и принимаюсь скользить по замёрзшему озеру Центрального парка. Мой взгляд притягивают небоскрёбы. Дух захватывает от того, насколько они огромные и роскошные. Сотни светящихся окон буквально взмывают к облакам.

Заметив, что я двигаюсь к центру, народ на катке расступается. Уже прошёл слух, что один молодой человек каждый вечер устраивает здесь шоу. Об этом позаботился тикток, с помощью которого мои видео стали вирусными.

Приняв стойку, я киваю Шейну. Мой лучший друг нажимает на кнопку стереосистемы, и по площади разносятся меланхоличные звуки песни «Mad World». Моё тело реагирует на ритм, словно это такая игра. Лёгкая, элегантная, увлекательная. Нечто среднее между танцем и бегом. С каждым оборотом я глубже погружаюсь в мелодию, и она находит отражение в каждом моём движении и жесте. Я выполняю аксель, затем сальхов, делаю дорожку шагов со сложными поворотами и тем самым вдыхаю жизнь в песню.

And I find it kind of funny, I find it kind of sad.

Я опускаю голову, вращаю ей, играю с эстетикой и делаю тройной лутц.

The dreams in which I’m dying are the best I’ve ever had.

Перехожу в заклон[6], устремляя взгляд в звёздное небо.

I find it hard to tell you, I find it hard to take.

Мои движения становятся более быстрыми, порывистыми, драматичными. Делаю перетяжку[7], оставляя на льду след в виде змейки. Готовлюсь к комбинации прыжков и незамедлительно приступаю.

When people run in circles

Двойной аксель.

It’s a very, very

Ойлер[8]

Mad world, mad world

И двойной сальхов.

Песня заканчивается. Я занимаю финальную позицию, которая идеально гармонирует с последним аккордом мелодии.

Толпа вокруг меня аплодирует. На катке, за ограждениями, повсюду. Моя грудь быстро поднимается и опускается, я поднимаю голову, широко улыбаюсь и направляюсь в сторону Шейна.

– Круто! – хвалит он. – Очень круто. Снял пару видосов, посмотри, какой из них захочешь выложить.

– Спасибо.

Я сажусь на скамейку рядом с ним и меняю коньки на ботинки. Бросаю быстрый взгляд на телефон, который смог купить несколько месяцев назад на деньги, вырученные за свои шоу. Дисплей показывает маленькую красную единичку над значком электронной почты. Я нажимаю на неё, читаю и… у меня перехватывает дыхание. Шейн говорит что-то, но из-за внезапного шума в ушах я ничего не слышу.

– Эй, – друг нетерпеливо постукивает меня по плечу, – ты тут?

Не вполне.

– Прости, – бормочу я, всё ещё в силах оторваться от экрана. – Секунду…

– Обычно ты прямо вырываешь бутылку с водой у меня из рук, бро. Чего это там такого важного?

Прежде чем я успеваю дочитать последнее предложение, Шейн выхватывает у меня телефон. А потом наблюдаю, как его глаза бегают от строки к строке, и с каждой новой они распахиваются всё шире.

– Чувак, – наконец произносит он, возвращая мне телефон. – Это фейк?

– Я… сомневаюсь. – Во всяком случае, баннер под письмом выглядит реальным. Подпись тоже. И адрес. Я в недоумении таращусь на горящий дисплей. – Но наверняка это ошибка. Это не может быть правдой.

– Твою мать! – выдыхает Шейн. – Ты сделал это, чувак! Vogue поместит твою рожу на обложке. Ты реально сделал это.

Мне до сих пор не верится, что это правда. С другой стороны, почти все мои видео в тиктоке завирусились. У меня миллионы просмотров в день. В наше время можно с лёгкостью достичь успеха. И достаточно быстро. Из голодранца сразу в модели.

Сглотнув, я нажимаю клавишу блокировки дисплея и поднимаюсь. У меня кружится голова.

– Я должен это переварить. Сначала соберу деньги и попробую с этим справиться.

– Йоу! – восклицает Шейн. – Я посижу здесь и порадуюсь жизни, потому что мой лучший бро теперь богатенький Ричи[9] и, несомненно, предоставит мне тёплую постель, как только найдёт кров на Манхэттене.

В любой другой ситуации я бы рассмеялся, но сейчас никак не могу выйти из ступора. Всё как в тумане. Всё кажется неверным. Даже смех людей и восторженные голоса вокруг меня превращаются в глухой фоновый шум.

Онемевшими пальцами я стягиваю с головы шапку и перехожу от человека к человеку, как будто на дистанционном управлении. Я улыбаюсь, когда они бросают мне долларовые купюры, флиртую, когда милые девушки пытаются строить глазки, и выражаю благодарность за каждый комплимент. Но внутри у меня звучит на повторе: «Vogue».

– Добрый вечер, могу я попросить вас о небольшой сумме?

Просто обычное обращение в адрес одетой в дорогие пальто пары. В тот момент я и представить не мог, что эти люди изменят всю мою жизнь. Они и электронное письмо, которое я получил.

Женщина дарит мне лучезарную улыбку. Ей где-то за сорок, но её лицо отличается той потрясающей красотой, которую видишь в чертах успешных людей. На ней малиновый берет, из-под которого ниспадают на плечи длинные блестящие волосы.

– Конечно. – Она достает из кошелька «Шанель», стодолларовую купюру, и у меня на мгновение останавливается сердце.

– Я не могу это принять, – сразу же говорю я и собираюсь отказаться от купюры, но она отодвигает мою руку.

– Мне было бы очень приятно, если бы ты взял их.

Сослагательное наклонение – верный признак того, что эта пара принадлежит к высшему свету. По этому признаку мне уже удалось вычислить многих жителей Верхнего Ист-Сайда.

– Ты Оскар Джонс, не так ли?

– Да, мэм.

Мужчина рядом с ней улыбается. Он выглядит ниже, чем его жена.

– Моя Джорджи видела тебя в тиктоке. Удивительно, как быстро @Oscating появляется в списке рекомендуемых страниц.

– У нас в компании все тебя любят. – Джорджия хитро улыбается. – Я основатель бренда «Джорджес». Уверена, что ты знаешь эти средства личного ухода.

Знаю ли я «Джорджес»? Видимо, это шутка. Все знают эту марку. Спросила бы ещё, знаю ли я «Кока-колу». «Джорджес» – это всемирно известный косметический бренд.

– Слышал… уже слышал, да.

Её улыбка становится шире.

– Прости, если мой вопрос прозвучит бестактно, дорогой Оскар, но… в статье о тебе я прочитала, что ты живёшь на улице. – Она корчит сочувствующую гримасу. – Это правда?

– Эм-м, да.

Джорджия переглядывается со своим мужем, и я понятия не имею, что происходит.

– Мы из Аспена, – продолжает она. – Слышал когда-нибудь об «Айскейте»?

– Да, – отвечаю, не в силах сдержать недоверчивый смех. – Каждый фигурист знает про «Айскейт».

Она кивает и не сводит взгляда с моего лица. Но в какой-то момент всё-таки решает заговорить.

– Скажи, Оскар, не хочешь ли составить нам завтра компанию за завтраком?

* * *

Вот так, с многочисленных приёмов пищи, круассанов и дорогого сыра, каперсов и шампанского, где-то между неверием и надеждой началась моя новая жизнь.

Окончательное решение я принял после того, как мне пришлось опознать изуродованное лицо своего лучшего друга. Ублюдок по имени Тайрон отнял у меня единственную частичку семьи, которая у меня осталась.

Я сбежал в Аспен. Отважился начать всё сначала, испытывая постоянную боль от желания стать частью семьи.

Я перестал быть Оскаром, уличным бродягой. Теперь я просто кто-то.

Слышу шёпот своей тёмной половины

Гвендолин

От Аспенского нагорья до центра города пешком можно дойти за двадцать пять минут. Мне же хватит и семи. Как только спускаюсь с заснеженной горы и добираюсь до первых елей, я перехожу на бег. Срезаю на Марун-Крик-роуд, потому что дорога рядом со скоростным шоссе неровная и холмистая, вся в заснеженных кустарниках и елях.

Моя личная полоса препятствий.

Я надеялась, что трасса поможет мне раз и навсегда лишиться энергии. Надеялась наконец-то почувствовать усталость, вялость, которая опустится на мой разум и охватит конечности. Но по мере того, как лесистая местность позади сменяется самобытными деревянными домиками нашего городка, я чувствую только отчаяние и абсолютную уверенность в том, что этой ночью не сомкну глаз. Хуже всего, что я понятия не имею, почему.

На улицах тишина и спокойствие. Я бросаю взгляд на часы – сейчас только начало десятого. Тёплые золотистые огни фонарей освещают широкие улицы. Перед белой повозкой с огромными колёсами стоит и ковыряет копытом снег Ансгар, конь породы халфингер, который принадлежит Уильяму. Красный рождественский бант отрывается от фонарика над Ансгаром и приземляется ему на голову. Конь испуганно шарахается, заставляя содрогнуться экипаж. Бант падает на землю.

– Всё хорошо, – успокаиваю я, подходя к нему и снимая перчатку, чтобы погладить по шее. Подставляю ладонь его мягким ноздрям. Щекотно. – Почему же ты стоишь здесь в одиночестве, а? Где Уильям?

В этот момент, будто услышав меня, тишину нарушает звон колокольчика над дверью нашей закусочной. Несколько секунд спустя коренастый Уильям уже идёт по улице в своих эскимосских ботинках. В уголке рта у него остался кетчуп.

Подняв палец, он слегка запыханно произносит:

– Гвен, ты думаешь, я не врубаюсь или как?

– Если хочешь корректный ответ, тебе нужно выражаться конкретнее, Уилл, потому что ты во многое не врубаешься. С чего начать? – Я начинаю загибать пальцы. – Ария и Уайетт, трижды за последние несколько месяцев прогулявшие городское собрание. Патрисия, которая заменила слоёные ванильные булочки на тарталетки с черникой, не подав заявку заранее…

– Стоп! Я не это имел в виду. Не отвлекайся, моя дорогая Гвен, потому что… Секунду, что? Патрисия заменила ванильные булочки на тарталетки с черникой?

– Ну да.

В свете фонарей я вижу, как лицо Уильяма краснеет. Его правая ноздря дёргается. Кажется, сейчас произойдёт взрыв.

– Этого не может быть! Как она могла предположить, будто я не обращу внимания на столь гнусное злодеяние? Я с этим разберусь. Немедленно.

Уильям всем своим видом демонстрирует, что полон решимости отправиться на разборки прямо сейчас, поэтому я удерживаю его за локоть и весёлым тоном сообщаю:

– Уилл, это была шутка, окей?

Он моргает.

– Шутка?

– Да. Оставь бедную женщину в покое.

– Гвен, – голос у него расстроенный, – с такими вещами не шутят.

– Прости. Скажи, что ты на самом деле собирался сказать. Во что, по-твоему, ты не врубаешься?

Уильям закатывает свои водянистые глаза и указывает между копыт Ансгара.

– Ты хотела повязать красный бант моему мерину. Он ненавидит красный цвет.

– Он упал с фонаря.

– Конечно. А земля, по правде говоря, круглая, не так ли?

Я смотрю на Уильяма. Он смотрит на меня. Я жду, когда уголки его губ растянутся в улыбке. Однако этого не происходит. Они совершенно неподвижны. Ровная узкая линия. Он это всерьёз. Он действительно не шутит.

– Ну хорошо, Уилл. Ладно, прости, никаких красных бантов для Ансгара. Ну, хм, я пойду тогда.

Он кивает, как будто ничего такого не произошло. Как будто это не он сейчас ляпнул, будто бы мы парим в космосе на блюдце.

– Не могла бы ты оказать мне услугу, Гвен?

– Конечно. Что?

Он машет на закусочную.

– У меня там осталась ещё картошка фри. Не могла бы ты её упаковать и отложить до завтра?

Я вздыхаю.

– Конечно, Уилл.

Служащий из городской администрации Аспена выглядит довольным, когда с кряхтением грузится в повозку. Ансгар трогается с места, упряжь звенит, колёса скрипят, приходя в движение и оставляя за собой тонкий ровный след на пушистом снегу.

Я провожаю повозку взглядом, пока она не исчезает за углом. Некоторое время спустя из потока мыслей меня вырывает розовый неоновый свет закусочной. Мигая, он освещает припаркованные на обочине машины. Я поднимаю глаза на закусочную. Буква «К» в названии больше не светится. Над дверью теперь написано «Закусочная у ейт». Вот уже неделю мама просит отца заменить лампочки. Видимо, ему всё некогда. Неудивительно, если весь день лежать на диване и серию за серией смотреть сериал. Что важнее: неоновая вывеска или запойный просмотр «Игры престолов»? Ясно ведь, какие могут быть вопросы?

На городской колокольне недавно пробило половину десятого. Сквозь большие окна здания я наблюдаю, как в самом дальнем углу моя мама убирает тарелки со стола. Пряди её светло-русых волос выбились из хвостика и беспорядочно свисают вдоль круглого лица. Под её тёплыми глазами – тёмные круги от усталости. Она так явно взывает ко мне, что возникает желание взять её и нежиться вместе с ней в своей постели. Этакий уютный междусобойчик: только усталость и я, ну и, возможно, Бинг Кросби, мой кролик, который ненавидит меня.

Я медленно открываю дверь в закусочную. Звенит колокольчик, и я попадаю в помещение, оставляя холод на улице. Меня сразу же окутывают привычные ароматы: масло из фритюрницы, выпечка и растущий у двери в туалет и постепенно вянущий лемонграсс. Позади щёлкает дверной замок, на миг заглушая звучащий из старомодного красно-жёлтого музыкального автомата голос Билли Айлиш. На стенах картины, которые сопровождают меня на протяжении десятилетий. На одной из них изображён ночной Аспен. На остальных – сумасшедшие голуби. Моя мама обожает голубей. Понятия не имею, почему. Она утверждает, что они в любой ситуации заставляют смеяться. Я же считаю, что они всё обгаживают.

В этом месте я выросла. Здесь праздновала дни рождения, Рождество, окончание школы и всё остальное. А как-то раз, вернувшись с выпускного бала после первого года обучения в старшей школе, мы с Ноксом, Арией, Харпер и Уайеттом жарили картошку фри на этой кухне. Тогда ещё у нас были хорошие отношения. В шестнадцать мы тайком пили пиво за спортзалом, после чего нас развозило, появлялся бешеный аппетит, и наша компания принималась за выпечку под большой витриной. Ария блевала между скамейкой и столом в седьмой оконной нише. Я это помню. В нашей закусочной так много воспоминаний.

Мама поднимает глаза. Сначала на её лице мелькает отчаяние. Похоже, она ожидала увидеть клиента, которому незадолго до закрытия захотелось взять навынос закуску с домашним соусом айоли и мелко нарезанным луком-пореем. Может, ещё кинзой, но «только свежей, пожалуйста». Но когда мама видит меня, её глаза буквально начинают светиться. Я это не очень понимаю, поскольку не считаю себя причиной для подобной реакции.

– Гвен, дорогая, секундочку, я скоро вернусь.

Она уносит тарелки на кухню, откуда вскоре слышится звон загружаемой в посудомоечную машину посуды. Затем мама возвращается, берёт моющее средство и тряпку и протягивает мне то же самое, уставившись на мои мокрые кроссовки, подошвы которых пачкают чёрно-белую плитку.

– Ты с пробежки?

– Ага. – Я опрыскиваю барную стойку и протираю её тряпкой. – Познакомилась с новеньким. С Оскаром.

Мама заинтересованно смотрит на меня с другого конца закусочной.

– Вы поболтали?

– Немного.

– О чём же?

– Просто беседа ни о чём. – Я бросаю на неё подозрительный взгляд. – Почему спрашиваешь?

– Ах, да просто так, – отмахивается мама, делая вид, будто внимательно изучает пятно на кожаном сиденье.

На её лице выражение полнейшей беззаботности – верный признак того, что безразличие, с которым она подчёркивает своё «ах» не более, чем притворство чистой воды.

– Конечно, – недоверчиво произношу я.

Она пожимает плечами.

– Ладно, возможно, у меня есть крошечная надежда, что вы могли бы встречаться. Можно было бы красиво совместить ваши имена.

Я ошеломленно смотрю на неё.

– Освен, что ли? Звучит как древний викинг в кожаной одежде.

– Или Гвар. – Мама забирает у меня тряпки и чистящие средства и вместе со своими прячет в шкаф. Уголок её рта дёргается. – Ну да, это звучит странно. Как хоббит.

Её белые шлёпанцы «Биркеншток» при каждом шаге слегка прилипают к чёрно-белой плитке, издавая весьма характерное шлёпанье. Меня гипнотизирует этот звук.

– Маффин?

Мама отодвигает переднюю часть витрины с выпечкой и протягивает мне сбывшуюся мечту о шоколаде с мягкой сердцевиной и жирными кусочками «Орео» в качестве начинки. Глядя на него, мне хочется смеяться. Понятия не имею, что со мной происходит. Я просто хочу громко смеяться. Что, собственно, и делаю.

– Гвен, всё в порядке? – спрашивает мама, и улыбку на её лице сменяет озабоченность.

– Да. Я не голодна. – Я потираю лоб и добавляю: – Где папа?

– Наверху, перед телевизором, – вздыхает мама, а потом откусывает булочку и, пока жуёт, как минимум трижды закатывает глаза. – Он сводит меня с ума. Ты больше всех страдаешь из-за его поведения, но он ведёт себя так, словно это его карьера накрывается медным тазом. Ей-богу.

– Не будь с ним так строга, – бормочу я. Странное дело. Обычно мама встаёт на защиту отца, если я его ругаю. Но сейчас… понятия не имею. Я его разочарование. Я виновата в его неудачах. Я провожу ногтем по узору на барной стойке. – Он возлагал на меня надежды.

Мама взмахивает маффином, и на пол летят крошки.

– Он может не спешить с ними расставаться! Боже мой, ты ещё так молода! Как будто уже поздно возлагать на тебя надежды.

– Я поднимусь. – Уже собираясь уйти, я спохватываюсь: – Ах да, заверни Уильяму картошку фри, пожалуйста.

– Уже сделала.

– Сколько там оставалось?

На её губах появляется лёгкая улыбка.

– Шесть. Из них две маленькие и горелые.

– Вот это да. Спокойной ночи, мам.

Она сочувствующе смотрит на меня.

– И тебе, дорогая.

Лестница, которая ведёт в жилые помещения на верхнем этаже, как всегда, скрипит. Я считаю ступеньки. Какая-то навязчивая привычка, от которой я больше не могу избавиться. Два, четыре, девять, тринадцать. Когда я открываю дверь, пахнет фаст-фудом. Это длится уже на протяжении нескольких дней, но сегодня запах особенно насыщенный, что свидетельствует о поражении. О том, что сегодня всё ещё хуже, чем вчера.

Я тихо выскальзываю из своих ботинок. Мокрые носки липнут к бежевому ковру, который покрывает дощатые, в деревенском стиле, половицы. Уже направляясь по коридору в свою комнату, на комоде я замечаю письмо с логотипом «Айскейт». Оно ещё не вскрыто, но я и так знаю, что внутри. И мой родитель, конечно, тоже в курсе. Вот в чём причина его фастфудного срыва.

Дрожащими пальцами я беру конверт. На мгновение кажется, что ситуацию можно предотвратить, если просто не открывать его. Например, выбросить, не читая. Но потом здравый смысл подсказывает, что это полнейший бред. Я взрослая. Те времена, когда я могла прятаться и верить, что мир вокруг меня перестанет существовать, давно прошли. Хочу этого или нет, но я просто обязана принять вызов.

Пробую ногтем вскрыть конверт. Я настолько не в себе, что лишь спустя несколько неудачных попыток осознаю, что мои обгрызенные ногти не годятся для этого. Приходится достать ключ. С ним я справляюсь очень быстро. Раз, два – и вот он, конец моим мечтам.

Содержание письма, пахнущего печатной краской и написанного в официальном стиле, из-за которого всё всегда кажется в два-три раза хуже, добивает меня. Будучи слишком лёгким для накрывшего меня сокрушительного чувства, листок выскальзывает из рук. Я ожидаю, что он упадёт с тяжестью свинца и проделает в полу огромную дыру. Примерно такую, которая образовалась в моей груди.

Но я напрасно жду грохота. Письмо бесшумно опускается у моих ног.

Мягкое, как пёрышко. Невесомое, словно облако.

Из гостиной доносятся звуки телевизора. Я слышу, как Губка Боб разговаривает со своей улиткой. Прислонившись к дверному косяку, я наблюдаю, как отец макает корку от пиццы в голландский соус.

– Привет, пап.

Поворачивая голову, он не отрывает затылка от подушки. Очевидно, диван как и прежде оказывает магнетическое действие на его губы, поскольку их уголки так и остаются опущенными. На отце красная шёлковая пижама с моржами в рождественском наряде, которую ему подарила бабуля два года назад. А это значит, что ему не просто плохо, а по-настоящему хреново.

– Ты видел письмо?

– Да, только что, – кивает он, не добавляя больше ни слова.

А затем вообще достаёт из соуса корку от пиццы, бросает её в рот и делает Губку Боба погромче.

С тяжёлым вздохом я вхожу в гостиную и сажусь на спинку дивана.

– Тебе стоит принять это предложение, Гвендолин.

Я знала, что отец снова поднимет эту тему. И я понимаю, что он прав. Это единственный шанс, который у меня остался, иначе или начинать сначала или проиграть. Но…

– Я не могу. Папа, я одиночница. Всю свою жизнь ей была. И теперь клуб увольняет меня с возможностью оставить в качестве фигуристки в парном катании? Это как если бы Санта-Клауса внезапно попросили пустить незнакомца в свои сани, после того как его целую вечность прославляли за то, что он летал один.

– Гвендолин, прекрати свои ребяческие фантазии. – Отец откусывает от корки, и на его пальцах остаётся соус, но это его не волнует. Ничего не имеет значения, главное – Губка Боб. – Ты взрослая, так что оценивай ситуацию соответственно и держи свой неуёмный характер под контролем. Боже, ну что за притянутые за уши сравнения!

Его слова разбивают моё сердце и буквально лишают воздуха.

– Но я такая, папа. В этом моя сущность.

– Тогда измени свою сущность. Она действует мне на нервы.

Такое ощущение, словно Ансгар с размаху лягнул меня в грудь. Я невольно потираю её, ожидая почувствовать боль от прикосновения. Но она исходит изнутри. Прикусив нижнюю губу, чтобы скрыть, как дрожит подбородок, я медленно киваю.

Отец не обращает на меня внимания, и тогда я хватаю пульт и выключаю телевизор. Он продолжает таращиться на чёрный экран, в котором теперь отражается. Интересно, видит ли он то же, что вижу я? Осознаёт ли, насколько сильно меня подводит? Какую причиняет мне боль? Наверное, нет, потому что он не в силах даже смотреть на меня.

– Это ещё не конец, – шепчу я, но в полной тишине это звучит так, будто кричу. Отзвук моих слов теряется в едва уловимом потрескивании телевизора, работающего над разрядкой статического электричества. – Я могла бы вернуться в Брекенридж.

– Так ты никогда не продвинешься дальше. – Его голос звучит гнусаво. Неужели подхватил насморк? – Ты хочешь вечно топтаться на месте? Мы оба знаем, насколько ты амбициозна. Это не тот вариант, который тебе следовало бы рассматривать.

Я дёргаю за нить, которая торчит из вельветового дивана.

– Тогда можно попробовать в другом месте. Я могла бы поехать куда-то ещё и возвращаться домой. Гленвуд-Спрингс имеет безупречную репутацию. Если я…

– У нас нет на это денег, Гвендолин! – Отец бросает обкусанную корку обратно в коробку и резко встаёт, отчего шерстяное одеяло сползает на пол, и я замечаю, что на нём носки разного цвета. Один так вообще с дырой на большом пальце. – Испытательный срок влетит в копейку. Но тебя, конечно, такое не беспокоит. В конце концов, это мы отдали деньги, а не ты. Мы пихали все деньги, что у нас имелись, тебе разве что не в задницу, а ты никогда даже не задумывалась о том, насколько тяжело зарабатывать эти деньги!

У меня перехватывает дыхание.

– Папа! Это не так!

Игнорируя мой возглас, он лишь сильнее повышает голос:

– И теперь ты облажалась, пустила наши деньги на ветер. Но ничего страшного, ты считаешь, что всё не так уж и плохо. Найду себе что-нибудь другое, и пусть родители снова раскошелятся. Неужели ты думаешь, будто мы берём деньги из воздуха?

Я вздрагиваю от столь резких слов. Каждое из них подобно безжалостному удару тупым ножом, который снова и снова обрушивается на меня. Впрочем, боль, которую они причиняют, никого не волнует. Главное – пустить кровь.

А между тем отец продолжает, как будто ничего не замечая:

– Мы с твоей мамой всегда за всё платили. Мы не можем больше отдавать свои сбережения.

Чувствую себя оглушённой. Огонь в камине потрескивает, но не греет меня. Внутри не остаётся ничего, кроме пронзительного холода, разрывающего мои лёгкие. В глазах рябит, и я моргаю, буквально выдавливая из себя:

– Мы могли бы снять с моего счёта. – Эта мысль преследует меня уже несколько дней. Это последняя возможность, которая у меня осталась. Последняя капля надежды, которую я пытаюсь поймать, прежде чем она растворится и исчезнет в небытие. – Я отказываюсь от денег на колледж.

Отец раздражённо цокает и морщит лицо, как будто я всего лишь маленький ребёнок с фантастическими предложениями.

– Твой счёт пуст, Гвен. Там больше нечего брать.

Моё сердце на миг останавливается.

– Что? Пуст?

– Да. На нём больше ничего нет. Семь долларов или что-то типа того. – Отец смеётся, как будто это смешно. – Можешь взять, если хочешь.

От шока у меня покалывает в кончиках пальцев.

Порыв ветра швыряет тяжёлую снежную массу нам в окно. Глухой звук, подобно оплеухе, приводит меня в чувство. Я подскакиваю к отцу, который сейчас больше похож на бомжа, но всё равно сидит на диване и думает, будто он самый крутой. В этот момент я его ненавижу.

– Почему? – Мой голос дрожит, а когда я закрываю рот, чувствую, как мои зубы стучат друг о друга от ярости. – Что случилось с моими деньгами?

При виде его редеющих чёрных волос, морщинистого лба, большого родимого пятна на подбородке и вызывающего взгляда тёмных глаз, клянусь, я хочу ударить собственного отца.

– Налоговые платежи. Мелочи, о которых должны беспокоиться взрослые люди. Но, конечно, твоя ребяческая, как ты выражаешься, сущность не желает ничего этого понимать. – Он пожимает плечами. – Добро пожаловать в реальную жизнь, Гвен. Признай, что она тебя бьёт, и смирись с этим. Вот что происходит.

У меня отвисает челюсть. Моё горло парализовано и как будто чем-то плотно набито. Я ищу канат, который сдавил моё горло, но он невидим. На глаза безжалостно давит, чему я так же безжалостно сопротивляюсь. Ни за что на свете я не доставлю своему отцу удовольствия увидеть себя плачущей.

– Ниран, что здесь происходит? – шипит мама с противоположного конца комнаты.

Механически поворачиваю голову в её сторону. Она стоит на пороге, положив руку на дверную ручку, и смотрит на отца с искажённым от гнева лицом.

– Вы потратили мои деньги? – спрашиваю я, прежде чем он успевает ответить.

Мне нужно услышать правду от мамы. Отец может соврать. Я не верю ни единому его слову. А вот мама никогда бы не скрыла от меня правду.

Но когда замечаю, как гнев на её лице исчезает, сменяясь болью, которая разбивает её сердце, моё и все сердца в этом мире, я уже знаю ответ.

– Милая, мне очень жаль, – шепчет мама и, спотыкаясь, проходит в гостиную. Порывается взять меня за руку, но я отступаю, отчего в её глазах начинают блестеть слёзы. – Мне невероятно жаль, но по-другому никак не получалось. Налоги…

– Нужно откладывать с выручки, как делает любой другой предприниматель! – буквально рычу я.

А может, это стены вибрируют. Или мне кажется. Но в любом случае это чересчур. Исчезла последняя надежда. Неважно, как долго я буду искать, её просто нет. В одну секунду то, ради чего я трудилась всю свою жизнь, полностью обесценивается. Никаких скидок, никаких зимних распродаж, нет, всё даром, с днём рождения, только для тебя, Гвенни. Внутри меня воцаряется пустота. Хотя не совсем пустота, скорее водоворот эмоций. Очень тёмных, злых, которые кричат и пинаются, злятся и ненавидят. Вдобавок к ним раздаётся шёпот, который злобным тоном спрашивает, и как это я до сих пор не потеряла способность удивляться. Потому что провал, который называется «всегда вторая», преследует меня на протяжении всей жизни. Как я могла подумать о том, чтобы справиться с ним? Как могла подумать, что смогу затмить других, если я сама – тень?

Мама обзывает отца говнюком. В ответ он кричит, чтобы она убрала свою толстую задницу от телевизора, чтобы он мог снова включить «Губку Боба». Я стою посреди их воплей и чувствую себя плывущей под водой. Очень глубоко в толще. Там, где от давления закладывает уши. И медленно, очень медленно, подобно тому, как сухие хлебные крошки, брошенные в стакан с жидкостью, опускаются на дно, до меня доходит, что я не представляю, как следует поступить в сложившейся ситуации. Буквально за секунду я перебираю варианты, при этом думая о куче посторонних вещей.

Например, о людях, которые предсказывают будущее по яйцу, и для этого даже существует специальный термин – овомантия. Я даже прикидываю, не стоит ли поискать себе фрика, занимающегося овомантией.

Я думаю о шестистах пятидесяти шести мышцах в моём теле и о том, как они будут разочарованы, когда поймут, что годы их высокой работоспособности прошли зря.

Вспоминаю об Иоганне Вольфганге фон Гёте, которому потребовалось шестьдесят четыре года, чтобы закончить свою трагедию «Фауст». Эта мысль почему-то не отпускает меня. Мечется вокруг, как стая сельдей, и я думаю, что она сильнее меня. Словно следит за тем, чтобы вода вокруг меня исчезла.

Родители всё ещё спорят. При этом они снова и снова показывают на меня.

Я долго смотрю на них, но на самом деле вообще ничего не вижу. В какой-то момент я поворачиваюсь и ухожу в свою комнату. «Айскейт» отказался от меня. Оказывается, это можно сделать, всего лишь отправив письмо, и мне нужно принять данный факт.

Бинг Кросби прячется в своём домике. Он часто так делает. По-моему, это свидетельствует о том, что я ему не нравлюсь. Понятия не имею, почему. Я покупаю ему лучший корм. Он получает остатки экологически чистых овощей и кожуру из закусочной. Он бегает по дому весь день, когда никого нет, и я гуляю с ним, когда он позволяет. Мой кролик живёт как король в своём королевстве из опилок, которое всегда открыто. На самом деле, ему давно следовало полюбить меня. Поэтому мне иногда, очень редко, приходит на ум теория о том, что домашние животные становятся похожими на хозяев. Зеркальные нейроны.

Я думаю, что Бинг Кросби боится жизни. Скорее всего, он вообще понятия не имеет, как правильно жить, вот почему предпочитает оставаться в темноте. Там ему всё знакомо.

Мой кролик не выходит, когда я с ним разговариваю.

Да, Бинг Кросби, мы оба одиноки.

Пусть будет так.

Укрой меня во тьме

Гвендолин

Мои ноздри щекочет. Не нежно, не терпимо, а очень навязчиво. Это порядком мешает, поскольку мне очень хочется спать. Половину ночи я не сомкнула глаз, как будто на стимуляторах. Прекрасно понимаю, что это начало чего-то плохого, но, видимо, победив эмоции, в какой-то момент я всё-таки вырубилась. Час назад или около того. Считается, что этого недостаточно, чтобы прийти в хорошую форму, однако я чувствую, как внутри меня скачет маленький каучуковый мячик и отпружинивает от каждой мышцы.

Резко распахнув глаза, я обнаруживаю, что мне в нос попал волосок и убираю его с лица. Свет проникает сквозь жалюзи, освещая надкусанное печенье «Орео» рядом с моим ковриком для йоги. У меня нет кровати. Любой, кто заходит сюда и видит, что я добровольно сплю на полу, думает: «Ну это же Гвен, она странная, она вон что делает». Впрочем, мне это нравится. Я же не просто так лежу на деревянном полу без одеяла, подушки и прочего. Каждый вечер, устраиваясь в своём уютном жёстком уголке, я чувствую себя ближе к земле, жизни и даже в какой-то мере вселенной. Да, возможно, я странная, но действительно верю в существование некой связи. Что кто-то там слышит происходящее внутри меня, и мне не нужно ничего говорить вслух. Меня успокаивает эта мысль.

Схватив печенье, я засовываю его в рот. Пусть и лежало несколько дней, жёсткое и сухое, но оно мне нравится. Прислонившись спиной к обогревателю, я подтягиваю к себе ноги и провожу пальцами по тёплым пушистым штанам. Некоторое время я сижу, уставясь на свои толстые вязаные носки и размышляя, нужно ли вообще смотреть на часы или просто подождать, пока снова не устану. Чего не произойдёт, и я ни капли в этом не сомневаюсь. Если на улице светло, значит, уже больше десяти. На самом деле, данный факт должен бы вызвать шок. Не могу вспомнить, когда в последний раз сидела в закусочной и пила кофе позже шести утра. Только вот внутри у меня ничего не шевелится. Абсолютное безмолвие. Я ударяю себя в грудь. Ответа нет. Пусто.

Но потом ответ всё-таки звучит. Лёгкое «тук-тук» в мою дверь.

– Нет, – говорю.

– И всё же, – слышу в ответ.

Дверь открывается, и в комнату входит мама. На ней фартук в цветочек, а её хвостик выглядит куда аккуратнее, чем вчера. Я отказываюсь это понимать, поскольку вчера он смотрелся не супер, но сойдёт. Однако вчера ещё теплилась надежда. Сегодня же от неё остались руины. Сегодня всё кончено, а потому на голове моей мамы должен быть кошмар. Но это не так, напротив, всё в порядке. Даже шерстяные носки, такие же, как и на мне, только розового цвета, натянуты поверх джинсов скинни.

– Привет, – осторожно начинает она, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. – Завтракать будешь?

– Уже.

– В самом деле? – хмурится мама. – Я тебя не видела внизу.

– Рядом с корзиной для белья было ещё печенье «Орео».

– А-а-а. – На её губах появляется слабая улыбка. – Послушай, Гвенни, по поводу вчерашнего…

– Не желаю об этом говорить, – перебиваю я, внезапно обнаружив, что в груди всё-таки кто-то остался. Какой-то предатель, который не хотел и здороваться. Теперь этот идиот кричит мне: «Быстро меняй тему!»

Мама вздыхает.

– Вообще-то нам стоило бы. Ты же знаешь, как ужасно, когда что-то встаёт между нами.

Я бросаю на неё укоризненный взгляд.

– Тебе стоило задуматься об этом, прежде чем уничтожать мой счёт, не обсудив это со мной.

– Ты права, – соглашается она, стараясь избежать зрительного контакта. А потом, сжав губы, наблюдает, как Бинг Кросби ритмичными движениями высовывает голову из своего домика и прячет.

– В чём дело? Есть что-то такое, чего ты не хочешь мне говорить.

Мама качает головой.

– Ладно. Я сделала тебе бутерброд. Если проголодаешься, он внизу…

– Мама, прекрати! – снова перебиваю я. – Мы же всегда честны друг с другом.

Чуть поколебавшись, она бросает взгляд через плечо, прежде чем войти в комнату и закрыть за собой дверь. Её нервозность передаётся и мне.

– Послушай, Гвен. – Мама проводит рукой по спинке моего вращающегося кресла, как будто ответы на все жизненные вопросы находятся в жёлтой поролоновой подушке под потрескавшейся тканью. Наконец она садится, закидывает ногу на ногу и скрещивает руки. – Я отложила часть налогов с доходов, но…

Я хмурюсь.

– Но?

Мама вздыхает, и этот тревожный звук ощутимой тяжестью опускается на наши плечи.

– Твой папа потратил их. Я ничего об этом не знала.

– Что?

Она пожимает плечами и смотрит на свои руки.

– Я думала, деньги в безопасности, поэтому никогда не заглядывала на налоговый счёт. А когда налоговая служба захотела получить деньги, внезапно там ничего не оказалось. Ниран говорит, что они понадобились ему, чтобы помочь другу. Какому именно, он не признаётся. Как и не говорит, на что именно. Просто сказал, что это кодекс чести, и мы получим их обратно. – Её рот кривится. – Я бы никогда не тронула деньги на твой колледж, если бы не попала в столь безнадёжную ситуацию, Гвен. Ни за что.

Я смотрю на свою мать и не знаю, что сказать. Она такая открытая, такая красивая, такая умная, очень мудрая, добрая и любящая. Мне удивительно, как она может любить такого нарцисса, как мой отец.

– Мама, почему ты так поступаешь с собой? – тихо произношу я, опасаясь, что любой более громкий звук может напугать её нежную сущность. Сейчас она похожа на маленькую хрупкую птичку, в напряжении замершую на тонкой веточке. – Почему не уйдёшь от него? Ты же видишь, как он относится к нам обеим.

Молчание длится не более трёх секунд, а потом она отвечает:

– Это не так просто, Гвен.

– Конечно, просто, – возражаю я. – Вышвырни его, и готово.

– Гвен! Он всё ещё твой отец, не говори о нём так.

– Я буду говорить о нём так, как хочу. Даже будь Папой Римским, он был и останется мудаком.

Мама стискивает челюсти. Так заканчивается большинство разговоров, которые мы ведём о Ниране Пирсе. Мама жалуется на него, я озвучиваю своё мнение, но она не желает ничего слышать. Не хочет ничего знать. Каждый раз одно и то же: глухие уши и зависимое сердце.

– Как я уже сказала, внизу тебя ждёт бутерброд.

Она резко встаёт, отчего сидение стула приходит в движение, и покидает комнату.

А я веду напряжённую дуэль взглядов с Магнусом Бейном, верховным бруклинским магом, который во весь рост изображён на плакате у меня на двери. Я упорная, но он сильный. Он побеждает.

Взяв телефон, смотрю на часы. Они показывают начало одиннадцатого. Уже несколько минут, как в «Айскейте» наступил обеденный перерыв. Набираю Пейсли сообщение, в котором предлагаю сегодня встретиться. Ответ приходит немедленно.

Пейсли: Ты где????????

Я: В кровати.

Пейсли: Ты имеешь в виду свой бомжацкий коврик?

Я: Si.

Пейсли: Почему ты не на тренировке?

Я: Расскажу, когда мы встретимся.

Пейсли: Хорошо. Заберёшь меня? И можешь захватить из закусочной ролл с авокадо? Сегодня мне приснилось, как я плыву в бассейне, полном этих штук, с открытым ртом и прокладываю себе путь, поедая их.

Я: Твои сны принимают неожиданные формы. До скорого!

Загоняю своё авто на стоянку «Айскейта» и вынимаю ключ зажигания. Мотор издаёт короткое ворчание, и голос радиодиджея в колонках резко обрывается. Подняв ноги, скрещиваю их на сиденье, не очень беспокоясь о том, что остатки мокрого снега с ботинок намочат старую кожу. Я смотрю на прямоугольное здание ледового дворца так, словно впервые его вижу. Как будто только сейчас я по-настоящему чувствую, насколько чудесное это место. Почему я всё время принимала как должное возможность ежедневно ходить по серому линолеуму к раздевалкам и кататься на катке? Знай я, что моё время ограничено, каждое утро ползала бы по дворцу на коленях и целовала каждый сантиметр пола.

Двери открываются, и из них появляются Леви и Эрин с Пейсли на буксире. Они несут тренировочные сумки на плечах и над чем-то смеются, но я не слышу. Пейсли толкает локтем в бок Леви, и я внезапно чувствую себя обделённой. Я испытываю боль, но достаточно лёгкую, поскольку ощущаю в себе невообразимую радость. Сродни мании величия, она накатывает волнами и приукрашивает реальность. Я не в силах описать эту эмоцию, но она вызывает у меня настоящий прилив адреналина.

Заметив мою машину, Пейсли поднимает руку и машет мне. А после быстро обнимает парней на прощание, пробегает через парковку и бросает свою сумку в багажник. Широко распахнув пассажирскую дверь, с раскрасневшимися от холода щеками бросается на сиденье.

– Привет, лучшая подруга! – Она наклоняется над рычагом переключения передач и прижимает меня к себе.

Пусть и отвечаю на объятие, но внутри тысячей крошечных игл колет мысль, что это из-за неё я должна уйти. При этом внутри у меня нарастает эйфория, которую невозможно объяснить. Я чувствую себя так, будто выиграла приз. Как будто я влюблена, а парень затеял какое-то романтическое действо, достойное экранизации. Энергия бурлит во мне ещё сильнее, чем вчера. Я испытываю необходимость выйти из машины, бежать, карабкаться по горам, взобраться на крышу «Айскейта» и при этом громко петь. Это безумие. Окружающий мир воспринимается чудесным. Только вот когда подобные эмоции охватывали меня в прошлый раз, всё закончилось членом Уайетта внутри меня.

– Привет! – отвечаю я громко, радостно, живо.

– Ты не заболела, – хмурится Пейсли.

Я спускаю ноги с сидения, завожу машину и выезжаю со стоянки, при этом непрерывно постукивая пальцами по рулевому колесу.

– Твой ролл в бардачке.

– Слава богу!

Пейсли снимает перчатки, бросает их себе под ноги и жадно хватает завёрнутый в фольгу ролл. Упаковка потрескивает, когда её разрывают, а буквально секунду спустя салон наполняется ароматом авокадо, манго и соусом с карри.

– Рискуя тем, что Нокс сегодня и на метр не приблизится ко мне, я всё равно сожру эту чесночную бомбу.

Какое-то время я бесцельно катаюсь по окрестностям. Песни по радио перемежаются чавканьем Пейсли и потрескиванием фольги, когда она разворачивает обёртку. Наконец подруга сминает пустую упаковку и запихивает её в боковое отделение.

– Куда едем? – спрашивает она, с сытым видом откидываясь на сидении.

Я пожимаю плечами.

– Понятия не имею.

– У тебя нет цели?

«Не-а, Пейс. Больше нет».

– Давай-ка остановимся вон там. – Она указывает на улицу, ведущую в роскошный район в центре города с дизайнерскими бутиками, которые в основном посещают богатые туристы.

Я паркую машину перед украшенной зелёным витриной магазина «Ральфа Лорен». Рядом со зданием из красного кирпича – высокая пожарная лестница, ведущая на крышу. Мои ноги подрагивают от желания снова и снова бегать вверх-вниз по ступенькам. Всё во мне буквально зудит, отчаянно сопротивляясь тому, чтобы спокойно сидеть на сидении.

– Прошлой ночью я подала заявку на две стипендии, – сообщаю я, прежде чем Пейсли успевает вновь открыть рот. – В Торонто и Аспене.

Моя лучшая подруга хмурится и выглядит сбитой с толку.

– Стипендии? Ты имеешь в виду на катание на коньках? Но ведь «Айскейт» оплачивает тебе это. И почему Торонто? Что тебе делать в Канаде?

– Не на катание на коньках, Пейс. На университет.

– Оу, – глухо протягивает она. И после довольно длительной паузы интересуется: – Ты хочешь учиться?

– Вообще-то нет.

Я хихикаю, не в силах ничего с этим поделать. Смешок пробирается к моему горлу, и его не сдержать.

Пейсли смотрит на меня так, будто пытается разгадать загадку. Наконец она качает головой.

– Никак не могу понять, о чём ты. Ты хочешь забросить коньки? Поэтому больше не ходишь на тренировки?

– Я не хочу. – Я кручу между большим и указательным пальцами серебряный брелок в виде конька, который болтается на ключах от машины. Снаружи проносится парень на электровелосипеде, чьи колёса оставляют тонкий рисунок на утрамбованном снегу. – Но придётся.

– Почему? – Пейсли садится так, что теперь может смотреть на меня. – Это из-за твоего отца? Он больше не хочет тебя тренировать? В конце концов, это не проблема, Гвен. Мы поговорим с руководством и подберём тебе другого тренера. Ты больше не на испытательном сроке, тебе должны оплатить тренера.

– Дело не в этом. – Мои ноги так и подрагивают, а в голосе звучит эйфория.

– В чём же тогда? – Непонимающий взгляд Пейсли напоминает мне мой собственный, когда отец впервые заявил, что скоро всё может закончиться. – Твои родители хотят, чтобы ты бросила занятия? Они боятся за твоё будущее? Уверена, что можно с ними поговорить. У всего есть решение, Гвен, но, пожалуйста-препожалуйста, не отказывайся от своей мечты. Есть люди, которые всю жизнь борются за такой шанс и никогда его не получат, так что…

– «Айскейт» уволил меня, Пейс, – с широкой улыбкой сообщаю я. Всё это чертовски забавно.

Подруга замирает на середине монолога. Её глаза становятся ещё больше, чем обычно, а губы складываются в маленькую идеальную букву «о».

– Я тебе не верю, – твёрдым голосом отвечает она. – Ни за что в это не поверю.

– Так и думала, что ты это скажешь.

Руки дрожат, когда я открываю ящик центральной консоли. Меня переполняет неконтролируемое счастье, которое просто не поддаётся осмыслению. Откуда оно берётся? Почему появилось? Не то чтобы я жаловалась. Приятно быть такой беспричинно радостной. Я передаю Пейсли извещение об увольнении и наблюдаю, как её глаза бегают слева направо, поглощая строчку за строчкой.

Кожа её лица становится на оттенок бледнее, когда подруга опускает письмо и ошеломлённо качает головой.

– Но почему? – шепчет она. – Ты ведь очень хороша. Это какой-то абсурд. Ну вот посмотри на Харпер. Её прыжки ужасны. Но она же остаётся?

– У её родителей куча денег, которые они могут просрать на «Айскейт». – Я снова хихикаю, ощущая покалывание в районе солнечного сплетения. – Поэтому её ни хрена не вышвырнут.

– Но почему они вообще захотели кого-то уволить?

Я смотрю на свою лучшую подругу и… буквально сияю. Мир прекрасен! Никто не может причинить мне вреда! Я непобедима!

– Из-за тебя.

Растерянность мгновенно покидает лицо Пейсли. Теперь у подруги такой вид, словно она увидела привидение.

– Из-за меня? – тихо повторяет Пейсли, но мы обе понимаем, что ей, скорее всего, уже известен ответ.

– Ты достаточно успешна для них, Пейс. – Брелок в виде конька выскальзывает из моей руки. – Они не хотят оплачивать меня дальше, предполагая, что ты всё равно получишь все титулы. Им не нужно больше двух одиночниц, а поскольку ты поднимешься на самую вершину, а Харпер будет приносить им бабло, мне придётся уйти.

Она молчит. В салоне слышно только голос радиодиджея, который прогнозирует сильный снегопад в ближайшие дни, и шум обогревающей машину печки. Сузив глаза, Пейсли какое-то время таращится на свои ноги и ковыряет кутикулу на пальце. А затем так резко поворачивается ко мне, что в первый момент создаётся впечатление, будто она собирается напасть, и твёрдым голосом объявляет:

– Нет, уйду я.

– Куда? – не понимаю я. – Если хочешь домой, я подвезу.

Пейсли машет рукой и морщится.

– Прекрати, Гвен. Я уйду из «Айскейта», и тогда ты сможешь остаться.

Её слова настолько абсурдны, что я начинаю хохотать.

– Определённо нет.

– Определённо да. Я не позволю, чтобы твоя карьера была разрушена из-за меня. Я никогда не смогу себе этого простить.

– Не имеет значения, – отзываюсь я. – Это решение людей, у которых право голоса. Ты впустую пожертвуешь своим талантом только для того, чтобы я сохранила своё место.

– Но…

– Никаких «но», Пейс! Неужели ты забыла, сколько усилий приложила, через что прошла, чтобы достичь того, что у тебя есть сейчас? Как ни крути, ты заслужила этот успех. По-настоящему добилась. И бросить всё это сейчас стало бы самым глупым решением твоей жизни и моей жизни, да и любой другой жизни. Я пойду своим путём. Я справлюсь. Но ты и есть фигурное катание. Ты – всё, что с этим связано. Твоё сердце имеет форму конька. Не знаю, иногда мне кажется, что ты даже спишь в форме для тренировок. Я не приму твой отказ от места ради меня. Ни в коем случае.

В глазах Пейсли блестят слёзы. Всхлипывая, она хватает меня за руку.

– Неужели для тебя нет никакой возможности продолжить кататься? Ну хоть какая-нибудь?

– Есть. – Я громко смеюсь, заставляя подругу нахмуриться. Даже слёзы наворачиваются – так мне сейчас весело! Я совершенно себя не узнаю. – Мне предложили остаться в «Айскейте» в качестве партнёрши в паре. У нас есть только Леви и Эрин, теперь хотят создать разнополую пару. – Я высвобождаю ладонь из рук Пейсли, засовываю пальцы под шапку и почёсываю лоб. – Мой ответ ждут до конца дня, в противном случае завтра фигуристу предоставят временную партнёршу из низшей лиги. Хотя так или иначе это не имеет значения. Я в этом не участвую.

– Почему нет?

– Я понятия не имею о парном катании, Пейс. Не говоря уже о доверии!

Пусть внутри у меня всё зудит, но Пейсли буквально сводит меня с ума. Меня бесит каждое слово, которое слетает с её губ. Я едва сдерживаюсь, одновременно сгорая от злости и умирая от смеха.

– Стоило бы попробовать, – продолжает Пейсли, не услышав продолжения. – Это было бы… Гвен, почему ты ёрзаешь и всё время так улыбаешься? Что с тобой такое?

– Ничего, – говорю я, прижимая кисти рук к бёдрам, чтобы унять дрожь.

Я не в силах больше торчать в машине. Мне нужно выбраться. Нужно что-то делать, куда-то сбросить энергию. Или испытать нечто захватывающее, например, рассыпать конфетти по небу, раскрасить снег красками, как на Холи[10], чтобы даже последний человек убедился, что этот мир полон ярких красок.

– Давай купим по платью, – предлагаю я, вытаскивая ключ из зажигания, и выпрыгиваю из машины.

Пейсли наблюдает за мной в окно, и её лоб весь в складках.

Прошло всего несколько секунд, но для меня они тянутся невыносимо медленно. Почему она до сих пор сидит? Почему не выходит? Постучав в окно, жестом зову её наружу. Пейсли с мучительной неторопливостью покидает салон, снова надевает шапку и, обойдя машину, приближается ко мне. Я хватаю её под руку и тащу дальше по улице мимо витрин бутиков, зажжённые люстры которых сквозь стёкла украшают снег золотым светом, словно россыпью блёсток.

– Гвен, что с тобой такое? – повторяет Пейсли, но я не отвечаю.

Мне нужно платье, очень дорогое. Возможно, ещё туфли и сумка. Всё, что есть в наличии. Абсолютно все предметы на витринах сверкают и выглядят неотразимо, вот почему мне нужно всё это. Я звезда, а звёздам полагается носить такие платья.

Моё сердце заходится от эйфории. Не поспевая за собой, я спотыкаюсь о собственные ноги. Золотые буквы на вывеске бутика «Прада» отражают белое полуденное небо. Когда я направляюсь к двери, Пейсли останавливается, как вкопанная. Я тяну её дальше, но подруга не сдвигается ни на миллиметр.

– Ну давай, Пейс, идём по магазинам!

Пейсли моргает, как будто не понимает связи между мной и этими словами.

– Я понятия не имею, что с тобой такое. Ты как будто объелась стимуляторов.

Внезапно мягкие черты её лица искажаются от паники, а глаза широко распахиваются.

– Гвен, ты принимала наркотики?

– Что? Нет! – Я раздражённо цокаю, переминаясь с ноги на ногу. – Что плохого в том, что я хочу что-то себе купить?

– Ты, наверное, раз сто говорила, что мечтаешь когда-нибудь иметь достаточно денег, чтобы купить себе что-нибудь в этих бутиках. В последний раз где-то позавчера. И вдруг ты сама не своя и хочешь делать покупки? Ты сорвала джек-пот в лотерею?

– Не ломай мне кайф, – ворчу я, а может, это и не я, а кто-то внутри меня. Так или иначе я позволяю ему управлять собой. Только эйфория, серотонин, дофамин и никаких препятствий, никаких рациональных мыслей. – Сегодня я собираюсь пойти на вечеринку. Пойдёшь со мной?

– Что за вечеринка?

Я пожимаю плечами.

– Понятия не имею. Что-нибудь в духе апре-ски[11]. Ну так пойдёшь?

Не дожидаясь ответа, я захожу в бутик и осматриваю тёплое помещение. Потолочные светильники отбрасывают сверкающий свет на кирпичные стены. Возле места, где расположена лестница на верхний этаж, потрескивает огонь в камине, а перед ним расположился угловой диван и квадратный чёрный коврик из овчины.

– О-о-о, сумки!

Полная восхищения, я пересекаю торговый зал и рассматриваю множество экземпляров, аккуратным рядком расставленных на столе. Как раз в тот момент, когда Пейсли заходит в магазин, ко мне приближается продавщица.

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь, мисс?

– Нет, – отрезает Пейсли. – Мы как раз собирались уходить.

– Я возьму эту сумку! И вот эту. О, а какого размера эти туфли?

– В наличии разные размеры, мисс.

– Отлично. Тридцать восемь, пожалуйста.

Продавщица выпячивает губы.

– Скажите, какая модель вас интересует?

– Вон те, – отвечаю. – Чёрные дерби на шнуровке.

Аккуратно выщипанные брови женщины, которая носит чёрный костюм и такую же чёрную причёску боб, сходятся на переносице. Она бросает скептический взгляд на мой бомбер от «Адидас», джинсы скинни и тимберленды.

– Не хочу показаться невежливой, но… вы уверены, что можете себе это позволить, мисс?

– Нет… – снова подаёт голос Пейсли.

– Да, – обрываю её на полуслове и уже хватаю туфли на высокой танкетке. – Не могли бы вы показать мне платья? А, нет, не нужно, я сама вижу, там впереди.

Я впихиваю туфли продавщице, а Пейсли – две сумки и направляюсь к платьям, которые висят в задней части бутика на рейле.

– Это мне нравится, – кричу я и хватаю платье-сарафан, похожее на чёрный рюкзак или фартук. Пусть и на лямках, но такая классная и странная вещица мне подходит. – Это носят на футболку?

– Обычно, – холодно отвечает продавщица.

Понятия не имею, что с ней не так, но меня это и не волнует. Прямо сейчас всё замечательно. Я ещё никогда не была настолько счастлива. Причём счастливой меня делает буквально всё вокруг: сама жизнь, сумки, платье-рюкзак, идеальная стрижка продавщицы, стук моих ботинок на дорогом полу бутика. Это какое-то безумие. Я хочу веселиться, устраивать вечеринки, выплеснуть всё накипевшее и наслаждаться каждой минутой.

– Это я тоже беру, – сообщаю, направляясь к кассе с платьем. – Идеально подходит к обуви. Пейсли, ты принесёшь сюда сумки? Боже, я не хочу прекращать восхищаться всеми этими прекрасными вещами, но мне пора, иначе пропущу вечеринку. Ты идёшь со мной, Пейс?

Моя лучшая подруга стоит как вкопанная на том же месте, что и раньше, и не двигается. Сумки всё ещё болтаются у неё в руках. Впрочем, моя новая подруга с причёской боб любезно забирает их у неё, чтобы отнести на кассу вместе с туфлями.

Теперь Пейсли бежит за ней.

– Гвен, сейчас ты оставляешь эти вещи здесь и идёшь со мной, – шипит она мне на ухо, когда подходит к стойке кассира. – Клянусь, я буду зла на тебя, если ты всё это не прекратишь. Серьёзно, понятия не имею, что на тебя нашло, но уже достаточно, хорошо?

– Тогда уходи, – велю я, потому что она хочет омрачить мою радость, моё безграничное счастье, и меня это раздражает.

– Что с тобой?

– Ты всегда такая скучная. Уходи, если хочешь.

Пейсли ошеломлённо смотрит на меня, пока продавщица старательно упаковывает мои новые вещи. Она прочищает горло.

– Четыре тысячи двести пятьдесят долларов, – прочистив горло, сообщает она.

Пейсли задыхается.

– Конечно. – Я достаю кредитную карту из кошелька. – Вот.

Продавщица смотрит на карту, как будто в ожидании, когда что-то пойдёт не так. Как будто опасается, что от долгого разглядывания та превратится в водительские права. Наконец продавщица прокатывает карту через терминал, и всё работает. С удивлённым выражением лица она протягивает мне пакеты.

– Спасибо большое за покупку и приходите к нам ещё.

– Конечно, – отвечаю я.

Оставив Пейсли в том же состоянии, я покидаю магазина, чтобы затеряться на вечеринке апре-ски. Вот они, краски фестиваля Холи. Я вижу их совершенно отчётливо. Взрыв ярких цветов – громкий, дикий и соблазнительный.

Вот она, вся в чёрном, раскрашивает моё сердце

Оскар

Аспен – полная противоположность Нью-Йорку. Единственная общая черта – это туристы, но даже они редко задерживаются в городе. Джорджия считает, что те, кто проводит здесь отпуск, чаще всего при деньгах и останавливаются в одном из роскошных горнолыжных отелей в горах. Это объясняет, почему так тихо, когда я добираюсь до центра. Солнце садится за гору Сноумасс, окрашивая её белые вершины в тёплые тона. Снег сыплется с одной из высоких елей, окаймляющих длинный ряд домов рядом с дорогой, и падает мне на плечо. Я наблюдаю, как хлопья теряют своё белое одеяние и превращаются в нежные звездочки, прежде чем растаять. Сейчас начало ноября, но Джорджия и Тимоти предупредили меня, что здесь не будет летнего рая, как в Хэмптонсе. Снегопад с октября по май – обычное явление. Иногда он начинается уже в сентябре и заканчивается только в июне. Это меня не тревожит. Я всегда считал себя любителем зимы.

Когда на улице холодно, сердца теплеют. Не только мир начинает светиться, но и люди тоже. Понятия не имею, что это за волшебство, но внезапно вы превращаетесь в любящего, заботливого и очень чуткого человека. Как будто эмоции окружающих витают в воздухе, распространяя немного покоя там, где раньше его не наблюдалось. Как будто снег окутывает мир самыми яркими красками.

По широкой дороге сейчас не ездят машины. Белый покров не тронут, а местность практически безлюдна. От дыхания перед лицом образуются плотные облачка. Выйдя на середину улицы, я прячу руки в карманы пальто и позволяю атмосфере этого города проникнуть в меня, впитываю в себя его гармонию и питаю ей свои клетки, которые в прошлом ежедневно отравлялись Бронксом. Придёт время, когда я полностью исцелю их. Придёт время, когда я позволю себе поверить, что всё здесь на самом деле. Не сон, не видение и тем более не розыгрыш.

Всё для тебя, Оскар. Всё по-настоящему.

Здания слева и справа от меня тянутся к подножию горы Ред, чьи склоны покрыты заснеженными елями. Она чем-то напоминает защитный вал, вершиной устремляясь высоко в небо, чтобы поцеловать белые облака. Свет, льющийся на улицу из витрин магазинов и жилых домов, окрашивает город в золотистые тона. Голые ветки деревьев, машины, фонари, ступеньки перед магазинами, велосипеды – всё окутано белым покрывалом и выглядит, как на открытке. Меня настолько захватывает счастье этого маленького городка, что я просто стою и улыбаюсь. По-другому, кажется, невозможно. Слишком здесь красиво.

Проваливаясь по щиколотку, я пробираюсь через снежную массу по краю дороги. Каждый мой шаг сопровождается хрустом. Звон колокольчика заставляет меня поднять взгляд, когда рядом со мной распахивается дверь. Пожилая пара выходит из магазина, откуда доносится такой божественный аромат, что у меня начинают течь слюнки. Здесь пахнет корицей и ванилью, сахаром и клубникой, кофе и счастьем. Именно тем счастьем, которое царит в месте, наполненном теплом и чувством защищённости. Ноги начинают двигаться на автомате, и вот уже пожилая пара улыбается мне, когда я прохожу мимо них и ловлю дверь, прежде чем та успевает захлопнуться.

Внутри кондитерская выглядит именно так, как я представлял себе гостиную моей бабушки, когда у меня в очередной раз появилась безнадёжная мечта стать частью семьи. Круглые столы и белые стулья, покрытые подушками для сидения с розовыми цветами, заполняют помещение. На двери красуется резная деревянная табличка со старомодным карикатурным изображением пухлых мужчины и женщины, которые сидят на горшке, а ниже белыми буквами размашистая надпись «Страна Пи-пи». Рядом к стене прислонён женский велосипед, покрытый розовым лаком, с кожаным креслом в деревенском стиле и плетёной корзиной на руле. В ней огромный букет цветов в кремовых и – какая неожиданность! – розовых тонах. Куда бы я ни посмотрел, цветы повсюду, они увивают даже белые полки в стиле шебби-шик за прилавком.

За самим прилавком стоит дряхлая женщина. И характеризуя её так, я имею в виду, что она действительно дряхлая. Вся её кожа в морщинах, но когда женщина улыбается мне, её глаза сияют так, что я не вижу ничего, кроме этих двух серых пуговиц. Ну разве что её светлые волосы, убранные под белый платок с рюшами.

Неуверенно приближаюсь к прилавку с большим количеством пирожных и выпечки под стеклянной витриной. Такое ощущение, что моё присутствие оскверняет царящее в кондитерской умиротворение. Очевидно, что я не вписываюсь в здешнюю атмосферу. Кажется, татуировки на моей коже буквально светятся, будто крича, что это место слишком яркое, слепит их. Эта полная идиллия не может быть частью нашего мира. Но внутри меня звучит и другой голос, который пытается помочь мне почувствовать себя по-другому. Он шепчет, что я мог бы начать делать этот мир своим, что расслоение общества – всего лишь иллюзия, которую мне внушило моё прошлое. Поскольку, давайте честно, татуировки – это нормально. Даже здесь, в Аспене, мне попадается множество людей, чья кожа украшена подобными произведениями искусства. И всё же не покидает чувство, что увековеченные на мне краской истории из прошлого отделяют меня от всей этой чистоты. Не знаю, какой из этих голосов прав, но стоит мне уловить запах корицы и сахара, этого достаточно, чтобы остаться.

– Здравствуй, мой дорогой, – приветствует дама сильным голосом, которого я никак не ожидал. – Что хорошего я могу сделать для тебя?

Я даже приоткрываю рот, блуждая взглядом по всей представленной выпечке. Каждое изделие выглядит идеально. Конечно, в Нью-Йорке бесчисленное множество пекарен, где продаются крутые кексы и всякие сладости, но я редко в них заходил. Если появлялись деньги, они шли на необходимые продукты и сигареты. Впрочем, порой, когда в конце дня после очередного шоу в Центральном парке в моей шапке оказывалось больше денег, чем обычно, я приносил Брайони её любимый шоколадный кекс с солёной карамелью из «Бутта бейкери». Понятия не имею, каков он на вкус. Я никогда его не пробовал. Всегда отдавал целиком, поскольку видел, как руки Брайони дрожали от счастья, едва только она касалась кекса губами. Но теперь я здесь ради себя. Теперь я сам стою перед выбором в царстве печёного счастья и с трудом могу определиться.

– Маффин с печеньем и кремом, – наконец решаю я. – И кофе.

– Хочешь ванили? – Пожилая продавщица наклоняется вперёд с лукавой ухмылкой. – Мой секретный ингредиент. Обещаю, тебе понравится. А если нет, я больше никогда не хочу тебя здесь видеть.

Я смеюсь.

– Хорошо, с ванилью. Я ни за что не подам вида, если мне не понравится.

– Так и посоветую поступить.

Она кладёт маффин на старомодную фарфоровую тарелку, а сверху, ясное дело, розовый цветочек. Ждёт, пока кофе нальётся в такую же старомодную чашку, а затем добавляет щепотку молотой ванили из старинного аптечного пузырька. Когда женщина вручает мне поднос, меня внезапно осеняет мысль о том, насколько безумна эта ситуация. Люди смотрят на меня и ничего не понимают. По-моему, нахождение испорченного улицей типа в столь милой пекарне с ещё более милыми цветочками и миссис Даутфайр в качестве продавщицы – это полнейший сюр. Как будто широкоплечий байкер, весь в коже и с татуировками, слезает со своего «Харлей Дэвидсона» и присоединяется к чаепитию Бриджертонов. Это как столкновение двух совершенно разных миров. Миров, которые абсолютно не гармонируют друг с другом. Светлого и тёмного. Однако я остаюсь, и к чёрту «Харлей», потому что мне до безумия хочется стать частью этого чаепития.

– Спасибо.

Приблизившись к одному из изящных круглых столиков, я опускаю на него поднос и сажусь. Как только я надкусываю маффин, входная дверь распахивается, заставляя зазвенеть подвешенный над ней колокольчик. Подняв глаза, я узнаю Арию, девушку, с которой познакомился на городском собрании. Она пришла в сопровождении своего друга Уайетта.

– Патрисия! – кричит Ария, а старушка делает вид, будто спасается бегством.

От холода щёки Арии покраснели. Рассмеявшись, она упругой походкой направляется к стойке и заводит оживлённый разговор с Патрисией.

Уайетт стоит с ней до тех пор, пока не замечает меня. А после с ухмылкой отталкивается от прилавка, подходит и садится рядом со мной.

– Оскар, как дела, чувак? – Он снимает кепку «Адидас» и кладёт её рядом с моим подносом. – Всё хорошо? Ты уже освоился?

– Пожалуй, да.

Я отхлёбываю ванильный кофе. Патрисия оказалась права: мне нравится. Поймав её буравящий взгляд, я поднимаю большой палец. Довольная, она снова поворачивается к бурно жестикулирующей Арии.

– Это не сравнить с Нью-Йорком. Здесь другое настроение. Жизнь замедляется. Больше замечаешь.

Уайетт кивает.

– Я несколько раз ездил в Нью-Йорк. Играли против «Рейнджерс». Город бурлит, но для меня слишком сильное оживление на улицах. Все куда-то спешат, никто не живёт моментом. Так мне показалось.

– «Рейнджерс»? – Я приподнимаю брови. – Чёрт, да ты хоккеист?

Уайетт откидывается на спинку изящного винтажного стула, с которым так же, как и я, абсолютно не сочетается, и широко ухмыляется:

– Ага. Центральный нападающий «Сноудогс».

– Ты же не серьёзно!

– Как и ты. – Ария ставит свой поднос рядом с моим и опускается на третий стул, театрально закатывая глаза. – Каждый раз, когда люди превозносят Уайетта, его эго немножечко вырастает. Поверь мне, оно и так огромное. А скоро вообще возвысится над всеми нами и бросит тень на Аспен.

Уайетт смеётся.

– Если бы, Ари! Я с осторожностью отношусь к успеху. Помнишь прошлый раз, когда подросток хотел наброситься на меня, а я уклонился?

– Да, потому что он держал мешок из-под картошки и пытался поймать тебя в него. – Она снова закатывает глаза, но при этом ухмыляется. – Ты кайфуешь от этого.

Когда Уайетт порывается возразить, Ария запихивает ему в рот кусочек пирожного со сливочным кремом.

Я громко смеюсь.

Ария смахивает крошки с пальцев, отпивает капучино и устремляет на меня свои зелёные глаза.

– Слушай, Оскар, какие у тебя планы на вечер?

– Никаких, – пожимаю плечами.

– Круто! – Весь рот Уайетта запачкан в креме, но это его не особенно беспокоит. – Пойдём с нами на апре-ски-вечеринку в шале. Всё как надо.

Я отвечаю не сразу. Сначала запихиваю в рот остаток кекса и запиваю его ванильным питьём.

– Я не употребляю алкоголь.

– Я тоже, – отвечает Уайетт. – Без проблем, чувак. Мы просто немного повеселимся, ты сможешь познакомиться с новыми людьми. Нокс тоже идёт.

Арии широко распахивает глаза.

– Он приведёт Пейсли?

– Нет. – Уайетт хватает с её тарелки мини-пирожное на палочке и отправляет себе в рот. – Говорит, что у неё стресс из-за Гвен и дерьмовое настроение на весь день.

– Ты чавкаешь.

– Мне всё равно.

– Твой рот сейчас похож на поле битвы.

– Ты же всё равно любишь меня, правда?

– Да, но это отвратительно.

– Хорошо. Я перестану, если ты, когда будешь убирать в следующий раз со стола, выбросишь остатки еды, а не оставишь её на тарелках.

Ария прищуривается и кивает.

– По рукам.

– Да ты этого не сделаешь.

– О боже, Уай! Ты и твоя мания уборки. – Ария барабанит по козырьку его кепки, надетой задом наперёд. – Почему у этой парочки стресс? Что натворила Гвен?

Уайетт пожимает плечами.

– Пейсли ему не сказала.

По какой-то причине меня это волнует так же сильно, как и Арию. Возможно, даже сильнее. Я ловлю себя на том, что выпрямляюсь и внимательнее прислушиваюсь к разговору. Мне понятно, почему. Мне не составляет труда читать окружающих. Большинство из них представляют собой несложное чтиво. Но вчера, встретив эту Гвен, она же Хейли Стейнфелд, я сразу понял, что тут особо не преуспею. Она непрозрачна. Говорит довольно сложно. Гвен – это своего рода Анна Каренина. Поначалу кажется, что прочитать её невозможно, но в то же время хочется это сделать во что бы то ни стало.

Уайетт прочищает горло.

– И вообще, Ария… ты бы не хотела попробовать более нейтрально отнестись к произошедшему между тобой и Гвен? Почему ты сразу предполагаешь, будто она что-то натворила?

Ария издаёт короткий смешок.

– Да ладно. Как будто Пейсли способна на поступок, который мог кому-то причинить боль.

Прежде чем Уайетт успевает ответить, моё любопытство берёт верх.

– А Гвен способна?

Мои собеседники переглядываются. Ария рассеянно облизывает нижнюю губу. Прячет глаза, уставясь в свою чашку, и явно колеблется.

– Гвен не так проста, – наконец произносит она.

Моё любопытство усиливается. Дайте же мне книгу. Дайте мне сотни страниц «Анны Карениной». Я хочу проанализировать каждую из них прямо сейчас.

– Ну так что? Пойдёшь с нами? – интересуется Уайетт.

– Ладно, – соглашаюсь я. В любом случае, ничего лучше в доме Аддингтонов меня не ждёт. Наверняка, как и в предыдущие вечера, я провёл бы несколько часов перед панорамным окном, а после задремал бы, предварительно надев браслет настроения. Поэтому я быстро набираю им сообщение, что задержусь и чтобы ужинали без меня. – Мне переодеться?

Ария качает головой.

– Нет, там всё неформально. Мы едем туда прямо отсюда. Тебя забрать?

Кивнув, я допиваю кофе, и мы покидаем кондитерскую.

Попав на вечеринку, первое, что я думаю: «Какого хрена? Что, чёрт возьми, здесь происходит?» Вообще-то я из Нью-Йорка и не то, чтобы никогда не бывал на вечеринках. Временами там творилась всякая дичь, но здесь просто хардкор. Вслед за Уайеттом я вхожу в шале, и на меня тут же обрушивается облако вони, в котором перемешались шнапс и пот, блевотина и духи. Облако тёплое и мерзкое, от него веет извращениями. Я подумываю о том, чтобы уйти.

Конечно, не стоило вообще соглашаться на предложение, но теперь уже слишком поздно.

Повернувшись, Уайетт похлопывает меня по плечу своей тяжёлой рукой и что-то спрашивает. Я слышу: «Травки?» и отрицательно качаю головой.

– Я не принимаю наркотики.

– А? Что? Какие наркотики?

– Вообще никакие!

Уайетт смотрит на меня. Я смотрю на него.

– Я сказал: «Круто, не так ли»? – кричит он.

На этот раз я понимаю правильно и киваю. Потому что это действительно так. Гулкий бас заставляет домик дрожать. Звучат электробиты, и когда над головами оглушительно раздаётся «I don’t care» группы Icona Pop, все визжат. Помещение переполнено людьми, которые находятся настолько близко друг другу, что вечеринка за считанные секунды может перерасти в массовую оргию. И все до единого пьяны в стельку – такое я замечаю моментально. Лица сияют, взгляды затуманены, большинство громко и неудержимо смеётся, выглядя при этом совершенно безумными, рты широко раскрыты, как будто на приёме у стоматолога. Я никогда не видел столько коренных зубов сразу.

Парень в гавайской рубашке и со спутанными чёрными волосами запрыгивает на один из длинных столов с огромной бутылкой шампанского в руке.

– Кто хочет охладиться?

Толпа ревёт. Они поднимают кулаки и визжат, как будто тип в гавайской рубашке – голый Гарри Стайлс.

– Душ! Душ! Душ!

Он встряхивает бутылку, вытаскивает пробку, и теперь шампанское повсюду: в воздухе, в глубоких декольте, на множестве языков, которые стараются поймать дорогой напиток и смотрятся при этом пусть и по-разному, но одинаково отвратительно, и, наконец, на моём лице. Я совершенно сбит с толку. На моих прежних вечеринках играл какой-нибудь гангста-рэп, а полуголые люди на обоссанных матрасах вытаскивали наркотики. Это было грязно и убого. Возможно, на заднем плане играла музыка, но, честно говоря, присутствующим там было нечего праздновать. У них не оставалось ничего, что давало бы повод для радости. Они просто хотели забыться. А это – моя первая вечеринка, где люди празднуют свою жизнь. Они отрываются, потому что думают: «Чёрт, это круто, что мы здесь, мы богаты, это высший свет». Ни одной мысли о том, найдётся ли завтра доллар на дешёвый тост. Хотя какой тост, на столе хумус и каперсы, изысканно сервированные на четыре тысячи баксов.

Внезапно ливни с шампанским уже повсюду. Такое впечатление, что каждый второй достаёт бутылку из стоящих вокруг ведёрок, а дальше – только дождь и крики. Какая-то девушка рядом со мной снимает мокрую футболку и раскручивает её, словно пропеллер. Заметив меня, она смеётся, а я удивляюсь, как она может это делать, когда видит смущение на моём лице.

– Тебе надо выпить, – кричит она. – Тогда ты не будешь так смотреть!

– А как я смотрю?

Она смеётся, как будто я сказал что-то смешное, запрокидывает голову и проводит по лицу мокрой футболкой. Неоднократно. Не врубаюсь, зачем. Похоже, она отрывается на все сто. Во всяком случае, выглядит разгорячённой.

– Как жираф.

– В смысле?

– У них удивительный длинный синий язык. – Она снова смеётся. – У тебя наверняка тоже.

Я ошеломлённо таращусь на девушку, размышляя, стоит ли продолжать столь странный разговор или просто оставить её, как вдруг кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь, слегка опасаясь, что это окажется чувак в гавайской рубашке с его душем, коренными зубами и волосами. К счастью, это Нокс.

– Привет, – здоровается он и, окидывая шале взглядом, спрашивает: – Оскар, скажи мне, зачем я сюда пришёл?

– Только после того, как ты расскажешь мне о том же самом.

– Легко. – Расстегнув молнию на своей куртке «Канада Гус», Нокс выскальзывает из неё. – Уайетт уговорил тебя, а тебе больше нечем было заняться.

Проходившая мимо женщина в форменной одежде останавливается, берёт у Нокса куртку, взамен отдавая красную бумажку. Она протягивает руку за моим пальто, но я качаю головой. Если я и научился чему-то на улице, так это никогда не выпускать из виду свои вещи. Женщина пожимает плечами и исчезает с курткой Нокса.

– Вполне возможно, – признаю я, следуя за ним к одному из липких столов, позабытому в дальнем углу. – А ты здесь из-за того, что тебя раздражает твоя девушка?

С ошеломлённым видом он опускается на стул.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Курица по-вегански – популярное веганское блюдо, представляющее собой имитацию мясного продукта, по вкусу напоминающего птицу. Готовится из сейтана – особой смеси пшеничной муки и воды.

Вернуться

2

Элемент парного фигурного катания на льду, когда один партнёр описывает спираль вокруг другого партнёра.

Вернуться

3

Шаг со сменой направления движения, в котором участвуют обе ноги.

Вернуться

4

Прыжок, выполняется с внешнего ребра правой ноги.

Вернуться

5

Лонг боб – это асимметричная стрижка, которая отличается от классического боба только длиной (пряди до плеч, впереди длиннее, чем сзади).

Вернуться

6

Заклон – элемент в фигурном катании, особая разновидность вращений, выполняется с сильным глубоким прогибом тела назад или в сторону и откинутой назад головой.

Вернуться

7

Перетяжка – элемент в фигурном катании, при котором вес тела спортсмена, скользящего на одной ноге, плавно переносится с внутреннего на наружное ребро.

Вернуться

8

Ойлер – однооборотный прыжок с приземлением на маховую ногу назад-внутрь.

Вернуться

9

Богатенький Ричи – герой одноимённого американского фильма.

Вернуться

10

Холи – индийский фестиваль красок, посвящённый приходу весны, участники которого посыпают друг друга разноцветным порошком и поливают подкрашенной водой.

Вернуться

11

Апре-ски (аprès-ski). Одна из главных составляющих горнолыжной поездки – отдых и развлечения после катания. В переводе с французского аprès-ski буквально означает «после лыж». К этому термину относят развлекательные мероприятия, бары, рестораны, дискотеки, спа, бани – в общем, практически любой вид активности в вечернее время.

Вернуться