# Блюдо с красной приправой

Алексей Викторович Макеев, Николай Иванович Леонов

Два страшных убийства потрясли крупный агрохолдинг. Сначала от руки преступника погиб начальник службы безопасности, спустя некоторое время – генеральный директор. Полковник МВД Лев Гуров не исключает, что кто-то из конкурентов решил обезглавить фирму, чтобы стать лидером на рынке. Он подробно знакомится с работой агрохолдинга и выясняет, что производство – всего лишь ширма, за которой скрывается сложная система чудовищных махинаций. Но самое страшное то, что вся эта «грязная бухгалтерия» обильно замешана на крови…

© Макеев А.В., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

## Глава 1

Дрожь прошла. Остались только слабость и опустошение. Унылое, тоскливое. Михаил Тюрин лежал рядом с обнаженной женщиной и смотрел, как она дышит, еще вздрагивая от медленно отпускавшего ее возбуждения. Таких, как эта сорокалетняя Ирина, он находил в интернете. Неудовлетворенная, истосковавшаяся по мужским рукам, по сексу, потому что муж не баловал ее вниманием, она легко пошла на контакт в переписке, как только почувствовала в Михаиле потенциального любовника. Неделя переписки, а потом Ирина сама пришла к нему домой.

Вино, водка, немного фруктов, бутерброды. Стол Михаил накрыл так, как он сам понимал их встречу. Точнее, уголовник с тремя судимостями никак не понимал процесса ухаживания. Выпить с женщиной, посидеть, разглядывая ее, почувствовать, как внутри начинает подниматься горячее возбуждение. И у себя самого, и у женщины. Нравилось ему видеть, как женщине тоже хочется секса. И она с готовностью, по первому его слову встала и сняла кофточку, стянула юбку, оставшись только в лифчике и трусиках. Села на диван у стены. Ждет…

А потом дикий, горячий секс. Грубый, с унижениями. Это сейчас ей все равно, но потом она вспомнит, как он с ней обращался, и больше не придет. Другие тоже после первого раза не приходили. А Михаил не мог не унижать. Это был не просто секс, не просто удовлетворение собственной похоти, это была еще и своего рода месть за собственное унижение. Унижение, которое он испытывал в колонии, когда его – насильника несовершеннолетней девочки – «опустили» в первую же неделю. Несколько лет он жил изгоем, презираемым всеми. А потом третья ходка из-за кражи, и снова все повторилось.

Михаил Тюрин не знал таких слов, не задумывался о смысле этих выражений, да и где он их мог слышать – «изгой», «психологически сломленный». Он просто жил, как жил. Унижали и топтали его, унижал и топтал он. Правда, таких людей было мало, единицы, над кем бы он мог поиздеваться хоть в какой-то мере так, как издевались над ним, кого бы он мог презирать так, как «на зоне» презирали его самого. Пока он на свободе, надо пользоваться ею, солнцем, погодой, гаражом, который остался от тестя, старой ржавой «копейкой», которая каким-то чудом еще ездила.

– Дурак, – устало прошептала Ирина и стала подниматься.

Михаил вдруг снова почувствовал возбуждение. Ох, как захотелось вдруг Тюрину изнасиловать эту женщину. Он схватил Ирину за руку, пытаясь снова повалить на спину, но та резко ударила его по предплечью, взвизгнула и отскочила в сторону. Рука, дрожа, нащупывала юбку и кофточку, брошенные на спинку стула…


Мария оглянулась по сторонам, оценивая интерьер ресторана. Гуров деликатно поддерживал жену под локоть, наслаждаясь ее удивлением, ее эмоциями.

– Я здесь не была уже тысячу лет! – задумчиво проговорила она и, положив руку на кисть мужа, с благодарностью чуть сжала ее.

– Ты здесь не была с тех самых пор, когда в этом ресторане я сделал тебе предложение, – прошептал ей на ухо Лев. – Но тогда здесь все было иначе. А сегодня я снова привел тебя сюда, чтобы сделать еще одно предложение.

– Не пугай меня, – тихо засмеялась Мария.

Приятная молодая женщина сделала приглашающий жест рукой и проводила гостей к заказанному столику. Здесь было уютно. На каждом столе светильник с абажуром, свет чуть приглушен, оставляя в тени лица гостей. Придержав спинку кресла, Гуров усадил жену, потом сел сам, любуясь ее задумчивым лицом.

– О чем загрустила? – спросил он. – Что-то в театре?

– Нет, – заулыбалась Мария. – В театре все хорошо. Просто вспомнилось вдруг. Знаешь, что в переводе с французского дословно означает слово «абажур»? Приглушенный свет! Мы вот все стремимся к свету, хотим, чтобы мир стал светлее, а сами норовим от него спрятаться, приглушить его. Почему?

– Потому что слишком яркий свет слепит, – сразу ответил Гуров. – Ты думаешь, откуда берутся полубоги, лидеры, формирующие вокруг себя культ личности? От избытка света в их образе. Человеку всего надо в меру. И света, и еды, и питья. И даже кислорода.

– И любви? – подняв глаза, подозрительно посмотрела на мужа Мария.

– Не лови на слове, не поймаешь, – засмеялся он. – Любовь – единственное на свете, чего никогда не будет много. Ее всегда не хватает.

– Тогда, много-много лет назад, ты привел меня в этот ресторан и сделал мне предложение. А сейчас? Какой сюрприз ты приготовил сейчас?

– Я привел тебя сюда затем, – вкрадчивым голосом произнес Гуров, – чтобы сделать предложение. Нет, не смотри так, не снова выйти за меня замуж. Я хочу сделать тебе предложение так и прожить всю оставшуюся жизнь вместе, не расставаясь, в любви и согласии, пока смерть не разлучит нас.

– Вот как? – улыбнулась Мария, но порозовевшие щеки выдали ее волнение. – Значит, тебе понравилось жить со мной?

– Очень! – живо отозвался Лев и ловким движением выхватил из кармана пиджака небольшую бархатную коробочку. Нажав на кнопку, откинул крышку, и перед удивленным взором женщины блеснуло в полумраке кольцо. – И в знак твоего согласия прошу принять это!

– Сумасшедший! – Мария прижала к груди кулачки и с восторгом смотрела на кольцо. – Как же приятно! Ну что мне с тобой делать, мой милый полковник. Я согласна!

Они пили хорошее вино, вспоминали приятные моменты своей супружеской жизни, вспоминали свое знакомство. Вечер получился очень лиричным. И очень удачно, что в ресторане была просто изумительная романтическая музыкальная программа. Молодой баритон пел романсы под гитару, выступал саксофонист с красивыми блюзами и джазовыми композициями.

Лев решительно отодвинул кресло, намереваясь пригласить Марию потанцевать, но тут в кармане завибрировал мобильник. Чертыхнувшись, он снова сел, вытащил телефон и, не особенно удивившись голосу генерала Орлова, ответил:

– Слушаю, Петр! Что случилось?

– Музыка? – спросил Орлов. – Вечеринка? Ты не в ресторане, случаем?

– Да, вот решили с Машей провести приятный вечер в романтической обстановке. Она тебе привет передает.

– Извини, что порчу вечер, Лева. Извинись там перед Машей за меня. Вы мне со Станиславом оба срочно нужны.

– Хорошо, сейчас отправлю жену на такси домой и приеду. Куда, в Главк?

– Нет. Запоминай адрес. Оболенский переулок, дом 7, квартира 216.

Гуров уже давно научился по голосу старого друга и начальника понимать серьезность ситуации. Если Петр позвонил так поздно, значит, случилось что-то серьезное. И ему нужны именно те сотрудники, которым бы он доверял, как самому себе. А Мария? Жена с первого дня их совместной жизни научилась понимать, что семья – это семья, а работа – это работа. Их нельзя сравнивать, нельзя определять, что важнее и первостепеннее. Просто есть время для семьи, а есть время для профессии. И у Марии – актрисы столичного театра, и у Гурова – полковника Главного управления уголовного розыска МВД страны работа была такой, что постороннему человеку трудно понять и принять все ее особенности. Ненормированный рабочий день? Да, трудно и в творчестве, и работая в уголовном розыске отделять четко и по часам: в это время я занимаюсь только домом, не тревожить меня, а вот в это время я на работе. Ты можешь находиться дома, или на природе с друзьями, или плыть на пароходе по Волге, но голова твоя часто бывает заполнена твоей работой. Потому что это твоя работа, потому что это твоя профессия, и ты просто не можешь иначе относиться к ней.

Мария только кивнула. Гуров чувствовал, что жене неприятна эта ситуация. Фактически вечер был испорчен, но она была мудрой женщиной и прекрасно понимала, что жизнь – это не только цветы, шампанское и посещение ресторанов. Это еще и тяжелый труд, это еще и полная самоотдача на работе. И она любила именно такого полковника Гурова: собранного, всегда готового подняться и ехать. И работать, работать, не щадя себя, раскрывать преступления, разыскивать преступников.

– Обязательно позвони, если задержишься или не приедешь ночевать, – сказала Мария, коснувшись пальцами лацкана его пиджака. Потом приподнялась на цыпочках и мягко коснулась его щеки губами. – Я люблю тебя. Все хорошо.

Этого было достаточно. И оба знали об этой магии простых слов. Лев мог теперь без оглядки на семью работать столько, сколько надо. Его любили, ему доверяли, к его работе относились с уважением. Много ли надо мужчине? Покой в доме, где можно отрешиться от всего, погружаясь лишь в тепло и уют своего мира. Мира, который они за долгие годы создали вместе с Машей.


Крячко стоял у подъезда, придерживая носком ботинка дверь, не давая ей закрыться.

– Здорово! – кивнул он подошедшему Гурову. – Ты-то хоть в курсе, что случилось?

– Нет, не в курсе, – пожал плечами Лев. – По сводкам ничего серьезного не проходило сегодня?

– Ну, не из-за ДТП же на Кузнецком Мосту он нас вызвал, – хмыкнул Стас, пропуская Гурова в подъезд и заходя следом.

Орлов открыл сразу, как будто стоял за дверью и ждал звонка. Кивнув оперативникам, он сразу ушел на кухню, и сыщикам пришлось молча следовать за генералом. Крячко успел заглянуть по пути в полутемную комнату, в которой на кровати плакала женщина. А Орлов, придерживая над конфоркой большую турку, стал готовить кофе. Пиджак его висел на спинке стула.

– Ситуация, конечно, двусмысленная, Петр, – заметил Крячко, после того, как они почти минуту стояли с Гуровым молча, ожидая, что же им скажет начальник. – Ты без пиджака, в чужой квартире, там заплаканная женщина. Да еще по-хозяйски варишь кофе…

Петр на удивление спокойно, даже как-то равнодушно отреагировал на обычный треп Крячко, перебив его фразой:

– Кофе я для вас варю. Садитесь, дело долгое. Стас, в шкафчике чашки кофейные, достань.

Сыщики переглянулись – давненько они Орлова не видели таким ушедшим в себя. Гуров сел за стол, а Стас тем временем деловито расставлял чашки, раскладывал чайные ложки. Наконец Орлов разлил кофе по чашечкам и уселся напротив своих оперативников, разглядывая их с задумчивым видом.

– Рассказывай! – потребовал Гуров, которому стало надоедать это многозначительное молчание.

– Ну, значит, так, ребята, – вздохнул генерал. – Это квартира моего давнишнего напарника. Это еще до работы в МУРе было. Молодой тогда лейтенантик Олег Кириллов проработал со мной два года. Хороший парень, твердый, убежденный, честный. И жена у него симпатичная такая девчушка была – Оксана. Замечательная пара.

– Это она там плачет? – нахмурился Крячко. – Что с ним случилось? Погиб, умер?

– Погиб. Убили Олега, – кивнул Орлов. – И плачет там Оксана. Вот такая история, ребята. Он три года назад ушел из органов. Стал работать начальником службы безопасности одной серьезной подмосковной агрофирмы «Эколайн Демидово». А вчера, други мои, был убит глава этой фирмы Агранович. И мне эта связочка очень не нравится.

– Вчера? – Гуров переглянулся с не менее удивленным Крячко. – А когда был убит Кириллов?

– Кириллов-то? – Орлов помедлил, снова принявшись разглядывать свои пальцы. – Кириллова убили два года назад. И дело, кстати, так и не раскрыто.

Крячко поперхнулся кофе и принялся старательно вытирать салфеткой рот и стол, куда попали капли напитка. Гуров полез в карман, достал блокнот, авторучку и стал делать какие-то записи. Орлов медленно потягивал кофе, глядя в стену.

– Что-то общее есть в тех способах, которыми были совершены эти два убийства? – нарушил молчание Лев.

– Нет, Аграновича просто застрелили. Киллер стрелял из пистолета с глушителем, потом бросил оружие. Все чисто и профессионально. А Кириллова убили двумя ударами ножа. Удары, по всем признакам, непрофессиональные.

– Петр, – посмотрел на Орлова Гуров, – мы знаем друг друга тысячу лет, мы давно работаем вместе и дружим. Давай не вертеть и не играть во вздохи. Я понимаю, погиб твой товарищ, с которым вас связывала дружба, работа. Но объясни мне, что тебе мешает отдать приказ, чтобы мы со Станиславом занялись этим делом? Что тебя смущает?

– Ничего… – взорвался было Орлов, но тут же сбавил тон и покосился на дверь в комнату. – Ничего меня не смущает. Ничто не связывает эти два преступления. Нет ничего общего между ними, а я все равно пришел к Оксане. И сижу перед вами, как дурак, не могу сформулировать свои подозрения. Не знаю! Только интуиция, но на основании интуиции приказов не отдают.

– Почему не связаны? – покачал головой Стас. – Они работали в одном холдинге на ведущих должностях. Никто из них не попал в автокатастрофу или не упал, ударившись о бордюр головой. Убийство установлено следствием в обоих случаях. Этого мало?

– Тут я согласен с Петром, – вместо Орлова ответил Гуров. – Убийства не похожи. То, что они совершены против двух человек, которые оказались сотрудниками одного предприятия, совпадение и не более. С таким же успехом можно притягивать за уши два убийства только по тому признаку, что они совершены на Юго-Западе Москвы или, вообще, в одном городе. Одного географического признака мало.

– Ребята, вы сами понимаете, что сходство не в географии? – возмутился Крячко. – Это профессиональная принадлежность, они работали в одном холдинге, и там, видимо, творятся нехорошие дела. Сначала убрали «безопасника», потом, когда все равно ситуацию не удалось изменить в пользу какого-то конкретного человека или группы, убрали и первое лицо. По-вашему, я несу околесицу?

– Нет, не несешь, – успокоил друга Орлов и, сразу понизив голос почти до шепота, добавил: – Но никто не станет открывать дело снова по такому сходству, которое вилами на воде писано. Хотите знать, что меня смущает и беспокоит? Ладно, перед вами я ваньку валять не буду. Мне очень не хочется, чтобы выяснилось, что Олег Кириллов оказался нечестным человеком, замешанным в криминале. Потому что мне самому будет очень больно узнать это. А еще больно будет вон той женщине, что лежит в комнате на кровати и не может успокоиться. Ее тоже посещают такие мысли. Человек, с которым она прожила столько лет, самый дорогой для нее человек, и вдруг мог оказаться преступником? С такими мыслями, знаете ли, жить очень и очень сложно. Не все могут. А мне Оксану жалко. Не заслужила она такого. Сначала мужа потеряла, а потом ей грозит еще и его доброе имя потерять.

– Вот что, Петр, – решительно проговорил Гуров. – Мы возьмемся за это дело, но очень осторожно. Если что-то будет беспокоить или что-то начнет всплывать, мы придем к тебе, и все вместе подумаем, как нам с этой информацией быть. Договорились? Без твоего ведома – ни слова, ни шага.

– Да, это правильно, – кивнул Орлов. – И еще я хочу напомнить святое правило в нашей работе. Пока ничего не известно, давайте не будем Аграновича считать прохиндеем и аферистом, каким он и являлся на самом деле. И забудем на время, что Кириллов был честным и принципиальным опером. У вас сейчас просто два неизвестных в уравнении или неравенстве.

Когда сыщики вошли в гостиную, Оксана Сергеевна уже немного успокоилась и привела себя в порядок. Она сидела в кресле, сложив руки на коленях. Ее волнение выдавали лишь тонкие пальцы, которые то чуть вздрагивали, то принимались теребить поясок платья. Гуров и Крячко деликатно склонили головы, пока Орлов представлял их.

– Вот, Ксюша, это мои старые и верные друзья, – произнес генерал, похлопывая оперативников по плечам и подталкивая их к дивану. – Поверь мне, других бы я не позвал, коль скоро речь идет об Олеге. Так что верь им, как им верю я и как ты веришь мне.

Ничего нового и важного от вдовы сыщики не услышали. Ничего настораживающего она в те дни два года назад не чувствовала. Гибель мужа была для нее страшной неожиданностью. А в то, что Олег связался с преступниками, Оксана никогда не верила. Да и не водилось в доме посторонних денег и иных богатств. И следствие ничего не обнаружило: ни других счетов мужа, ни тайников, ни банковских ячеек с драгоценностями или наличностью. Жили, как жили всегда.

– А почему ваш муж ушел из органов? – неожиданно спросил Лев.

Кириллова мгновенно вскинула на полковника глаза, в которых мелькнула настороженность, даже неприязнь, стиснула кулачки, потом медленно разжала руки, как будто боролась с собой. Ответила она внешне спокойно, но внутри, как понял Гуров, у вдовы все клокотало:

– А почему вы спрашиваете об этом? Потому что вы вот до полковника дослужились, перед вами все дороги открыты, а он, видите ли, не смог? А что вы, вообще, знаете о моем муже, чтобы судить его?

– И все же. Он ведь ушел из полиции. Была какая-то причина. Я прошу вас рассказать. Без вашей откровенности нам будет трудно, потому что только вы знали Олега Кириллова лучше других.

– Ксюша, – с еле заметным укором прошептал Орлов.

Женщина как-то обмякла. Опустив голову, она помолчала, покусывая губы, потом вздохнула глубоко и заговорила:

– Да, простите. Конечно, вы правы. Никакой особой причины не было. Скорее всего, он просто устал. Устал бороться с глупым, а частенько и с не совсем порядочным начальством, устал от грязи, в которой по роду своей работы ему приходилось возиться. От человеческой мерзости устал. Кто-то это выдерживает, у кого-то к этому иммунитет, а Олег в какой-то момент сказал себе: «Все, не могу больше».

– Оксана Сергеевна, вы уверены, что на вашего мужа никто в последние месяцы работы в органах внутренних дел не оказывал давления? Не было ситуации, конкретного случая, который бы подтолкнул его к решению уйти из полиции?

– Нет, наверное, – чуть задумалась вдова. – Он бы рассказал мне, поделился. Олег не боялся показаться слабым передо мной. Он знал, что я считаю его сильным человеком. И у нас не было тайн друг от друга, и мы все проблемы пытались решать сообща. Нет, он ушел, потому что понял, что эта работа не для него.

Гуров стал расспрашивать осторожнее. Точнее, он отошел от привычной схемы допроса, когда просто задавались вопросы, и оперативник ждал ответа на них, добивался этого ответа, уточнял, пытаясь понять его объективность и правдивость. Сейчас ситуация была немного иной, более щепетильной, поэтому разговор перетек в русло воспоминаний, обсуждений каких-то событий, случаев, которые Оксана пыталась оценивать, высказывать свое мнение, и мог получиться не очень обнадеживающим.

Когда сыщики расстались с вдовой и своим начальником и сели в машину Крячко, Лев после долгого раздумья произнес:

– Сомневаться в честности и порядочности Кириллова, я думаю, оснований нет. На бытовом уровне каждый из нас ищет свою выгоду, может покривить душой, совершить какой-то мелкий неблаговидный поступок, стремясь к своей выгоде. Но на большую подлость, тем более на преступление, он был неспособен.

– Тут я обеими руками «за», – кивнул Крячко.

– И смотри, что получается. – Откинувшись на спинку сиденья, Лев заложил руки за голову и стал смотреть вперед, на ночную улицу. – Агранович – личность непростая, даже по меркам коммерсантов. Прохиндей и аферист, таким его считают даже в среде бизнесменов. И вот он нанимает себе начальника службы безопасности. Как ты думаешь, Стас, взял бы он человека, не проверив его, не наведя о нем всех возможных справок, не убедившись в том, что это именно тот человек, который ему нужен?

– Не взял бы, – согласился Крячко. – Думаю, что он очень тщательно подбирал человека на эту должность, и в голове Аграновича на тот момент вполне сложился образ претендента, которого он искал.

– Да! И он взял бывшего майора полиции Кириллова. Человека честного, человека, который ушел из органов не по профессиональной непригодности. Зная эти его черты характера, моральные принципы и профессиональные качества, Агранович все же взял его. Значит, он и не предполагал вовлекать начальника службы безопасности в свои преступные схемы, если они у него были, в свои аферы и нечестные коммерческие дела, потому что Кириллов отказался бы его покрывать.

– Логично, – снова кивнул Стас. – К тому же убийство человека – всегда дело непростое. Мало кто, если он только не душевнобольной, решится на такую крайность без особой нужды. Убив, ты, конечно, прячешь определенные концы в воду, убираешь навсегда свидетеля или конкурента, просто опасного для тебя человека, но, вместе с этим, ты получаешь другую уйму проблем. Следы преступления надо скрыть, от тела избавиться, свои мотивы тоже надо тщательно скрыть, как и контакты с этим человеком. И не всегда «овчинка стоит выделки». Иногда убить – это только усугубить ситуацию. Агранович вращался в таких кругах, где все это явно понимали. Там не наркота и не бомжи, там своего рода криминальная элита вращается.

– Все правильно, – устало вздохнул Лев. – Получается, если Кирилов был честным человеком, то его убивать было не за что. А раз убили, то либо он был нечестен и помогал в криминальных делах Аграновича, либо должно быть еще какое-то объяснение.

– Может быть, даже очень простое объяснение, – заводя мотор, отозвался Крячко. – Убить могли не за участие в криминальных делах, а, наоборот, за отказ в них участвовать. Или, вообще, по ошибке.

– Ладно, Стас, давай с тобой поступим следующим образом. Ты занимайся убийством Аграновича, возьми на себя целиком этот агрохолдинг, а я постараюсь разобраться в Кириллове. Что он был за человек, подниму дело о его убийстве. Кто знает, может быть, на каком-то этапе мы с тобой снова сойдемся в одной точке, когда выяснится, что эти дела связаны между собой. Ставь меня в известность о том, как движется твое дело, каждый день.

Мария ждала мужа. Так было почти всегда, если только они не договаривались, чтобы она не вставала встречать его, потому что у нее завтра у самой трудный день, и надо рано вставать. Щелкнул замок, квартира мгновенно окутала Гурова еле заметными, но такими уютными и родными запахами. Мария вышла в халатике, в накинутом на плечи большом цветном павлово-посадском платке, который они купили ей этой весной.

– Привет! – Она оперлась плечами о косяк двери и, кутаясь в платок, смотрела, как муж снимает ботинки, обувает домашние тапочки. – Ужинать будешь?

– Буду, моя хорошая. – Гуров подошел к жене и поцеловал ее в волосы. – А ты будешь сидеть напротив и сокрушенно вздыхать, разглядывая мои исхудавшие щеки, впалый живот?

– Буду сидеть и вздыхать буду, но только по другому поводу, – пообещала Маша. – Вот так бы стояла и смотрела на тебя, когда ты переобуваешься. Нет ничего приятнее, чем смотреть на сильного мужчину в домашних тапочках. Знаешь, какой в этом символ? Укрощенная сила, вот какой. А раз я жена, и ты в нашем доме в тапочках, значит, эта сила укрощена мной! Как тебе мысль?

– Хорошая мысль, – улыбнулся Лев. – Приятная! Сильные мужчины любят сдаваться таким женщинам, как ты!

Сняв костюм и переодевшись в домашнее, он отправился в ванную мыть руки. Он остановился у зеркала и осмотрел свое лицо со всех сторон. Тут же всплыла картина: пустая квартира, женщина плачет на кровати в полутемной спальне. Вдова, потерявшая мужа два года назад. И как разгадать эту загадку, подумал Гуров, глядя на себя в зеркало. Убили ее мужа, потому что он был нечестным, или потому, что был честным. А может, она живет до сих пор, потому что хранит память о честности любимого мужчины. «Сентиментален я стал, – вздохнул Лев. – Сытый, счастье в доме, уют, рубашка каждый день поглажена. Тапочки вон на ногах».

– Ты всю жизнь не терпел женских слез, – сказал он вслух своему отражению. – Вот и раскис теперь, расчувствовался. Да?

«Нет, – возразило отражение. – Ты не первый год в уголовном розыске и вообще в полиции. Ты повидал такого, что слезами одинокой женщины тебя не проймешь».

– Тогда почему я так расчувствовался? Что за эмоции? Старею, что ли?

«Интуиция, – усмехнулось отражение. – Ты это и сам понял, только жизнь с женой-актрисой наложила отпечаток и на твое мышление. Не чужды стали тебе театральные эффекты. Хотя, может, склонность к этому у тебя была всегда, поэтому ты на актрисе и женился. И сейчас эту беседу затеял только потому, что хочешь оправдать в своей голове то, что подсказывает интуиция».

– Не убивают людей просто так?

«Ты это и сам знаешь. Ты чувствуешь, что за смертью Кириллова что-то есть еще. Может, более страшное и неприятное».

– Ладно тебе, – усмехнулся Лев, включил воду и стал намыливать руки. – На ночь глядя такие вещи. Значит, говоришь, все не просто так? Ну-ну…

## Глава 2

В Центре судебно-медицинской экспертизы Гурова ждали. На входе он предъявил удостоверение, и его тут же провели в отдельную комнату на первом этаже и попросили подождать. Судя по всему, это была комната как раз для встреч с посетителями, представителями других организаций, совещаний. Длинный стол с креслами, два окна, кондиционер, кулер в углу. Через пять минут в комнату заглянула молодая женщина и предложила принести кофе или чаю. Гуров поблагодарил улыбчивую женщину, отрицательно покачал головой и многозначительно постучал пальцем по наручным часам.

– Да, да! – улыбнулась она еще радушнее. – Сергей Сергеевич уже спускается к вам.

«Умеют тут подбирать кадры, – мысленно усмехнулся Лев. – Именно такую, обаятельную и улыбчивую, надо к гостям выпускать. Все раздражение, весь негатив, который копился в душе, как рукой снимет». Дверь распахнулась, и вошел невысокий пожилой человек с седыми волосами. Мужчине было около шестидесяти, он странно горбился, и из-за этого получалось, что он смотрит на другого человека как-то особенно хитро. Однако рукопожатие оказалось сильным и уверенным.

– Здравствуйте! Прошу прощения, что заставил ждать. Начальство, а ему не прикажешь. Задержали. Меня зовут Сергей Сергеевич Васильев. Я… – Мужчина помедлил, потом сделал неопределенный жест рукой. – Ну, не важно, главное, что я два года назад проводил вскрытие тела гражданина Кириллова Олега Владимировича, о котором вы спрашивали. Да вы садитесь, садитесь!

– Вы с собой материалы не принесли? – удивился Гуров.

– Ну, так вам же информация нужна из первых рук, а если документ нужен, так за сегодня я составлю ответ по всем параметрам, из того списка, что вас интересует. Спрашивайте!

– Вы правы, – кивнул Лев, которого подкупил деловой тон медика. – Сейчас важнее услышать ваше мнение, а официальный ответ можно и потом.

– Тем более что ничего нового в официальном ответе не будет, – хмыкнул Васильев. – Значит, возобновить дело хотят? Новые обстоятельства открылись?

– Пока неясно, Сергей Сергеевич, – честно ответил Лев. – Решения о возобновлении нет. И будет ли, тоже пока неизвестно. Просто кое-какая связь просматривается, вот я и решил к вам обратиться.

– Ну, что же. – Васильев деловито сложил руки на столе и заговорил: – Смерть Кириллова наступила в районе полуночи от двух ножевых ранений в область левого легкого. Тело было обнаружено недалеко от проходной агрохолдинга в поселке Демидово, где и располагалась администрация холдинга, в котором работал Кириллов, а также основное производство. Смерть констатировала бригада «Скорой помощи», которую вызвали полицейские, прибывшие на место. Потом тело доставили к нам.

– Я познакомлюсь с материалами дела и протоколом осмотра места происшествия. А вы мне расскажите подробнее, что удалось установить вам. И, самое главное, все до мелочей, даже то, что не вошло в акт вскрытия.

– Хорошо, – кивнул Васильев. – Ранения были нанесены, как мне кажется, охотничьим оружием. Небольшой охотничий нож. Не столько предназначенный для охоты на большого зверя или разделки добычи, сколько для антуража охотника или, как говорит современная молодежь, – для понтов. Есть такие небольшие ножи, продаются в специализированных магазинах охотничьих принадлежностей и одежды. Частенько такие ножи еще делают мастера-кустари и продают на рынках. Микроскопические частички металла в ране остались, а это значит, что клинок затачивался вручную, а не способом ковки. Он шлифовался абразивными материалами непрофессионального оборудования. Оборудования на бытовом уровне. А рукоятка, я полагаю, была обшита куском шкуры молодого оленя. Шкура плохо выделана или давно хранилась в неподходящих условиях: шерстинки сыпались.

– То есть дешевый, сделанный из низкокачественных материалов нож?

– Я бы сказал – обычный нож. Кроме обычных ножей есть еще хорошие ножи, профессиональные ножи, эксклюзивные. А этот просто нож. Теперь что касается способа нанесения удара. Удар был нанесен спереди и прямо. Можно предположить, что убийца был чуть ниже ростом, чем Кириллов. Один удар – ближе к сердцу, на глубину 14 сантиметров, второй – чуть дальше и на глубину всего 8 сантиметров.

– Почему вы решили, что глубже оказался именно первый удар? Может, первым был неглубокий.

– Приятно работать с профессионалами, – улыбнулся Васильев. – Мне нравятся ваши вопросы. Вы уже картинку рисуете у себя в голове. Именно первый удар был глубже, потому что в первой ране мы обнаружили микроскопические частички ткани тонкой летней куртки, хлопчатобумажной ткани рубашки и несколько таких же микроскопических осколков пуговицы. Лезвие ножа разбило пуговицу на рубашке. Во второй ране тоже присутствуют частички пуговицы. Они идентичны. Но вторая рана была в стороне от пуговиц.

– Убедительно, – согласился Гуров. – Первая рана – на всю глубину лезвия или почти на всю, а вторая – нет. Что-то помешало нанести хороший удар. Может, сам Кириллов успел, теряя сознание, вскинуть руку, отшатнуться. Но тогда получается, что первый удар был нанесен неожиданно для жертвы. Об этом стоит подумать. Скажите еще, Сергей Сергеевич, вам что-то показалось необычным в этом случае?

– Мелькнула у меня в самом начале мысль, что удары нанес профессионал. Бывший или действующий спецназовец, кто-то из бывших или действующих сотрудников спецслужб, кого обучали ножевому бою.

– А почему вы так решили? – насторожился Лев.

– Удары не нанесены в сердце. В легкое бьют обученные люди, когда нужна гарантия, что жертва не крикнет перед смертью.

– Откуда у вас такие познания? Консультировались со специалистами?

– Подполковник медицинской службы в отставке Васильев к вашим услугам, – снова улыбнулся одними уголками рта Сергей Сергеевич. – Двадцать лет в военной хирургии, в том числе и в горячих точках. Это здесь я – осел, так сказать, на спокойной работе. Руковожу отделением. Ну, и самому иногда приходится, когда большая запарка, заниматься вскрытием.

– Тогда мне просто повезло, что вы занимались вскрытием тела Кириллова. Что-то еще было важное, интересное или непонятное?

– Было. Веревка на шее.

– Веревка? – ошарашенно посмотрел на врача Гуров. – Странно, но в протоколе осмотра места происшествия нет ни слова о веревке на шее жертвы.

– Да, не записали. Мне потом об этом оперативник рассказал, который со следователем выезжал туда. Он и веревку мне передал. Она, кстати, не в вещдоках следственного управления хранится, а у нас в материалах изучения.

– Кто? Фамилию помните?

– Да, молоденький такой, старший лейтенант. Старательный очень. Из районного отделения полиции, кажется. Саша Соболев его зовут. Я его тогда подробно расспрашивал. Честно говоря, надеялся, что он раскрутит это дело со следователем. Но все пошло прахом. Так вот, про веревку. Она лежала недалеко от тела. Соболев заметил, что тело тащили за кусты, волоком тащили. Судя по положению тела, тащили за левую руку и воротник куртки. Но на шее есть ссадина круговой формы. Потом уже, когда начались трупные изменения, стала заметна полоса на горле. А Сашка еще тогда предположил, что на шею убитого Кириллова накинули веревочную петлю и пытались именно за нее тащить, но быстро поняли, что из этого ничего не получится.

– Странно, – пробормотал Лев. – Убить человека двумя ударами ножа в грудь, а потом накинуть веревку ему на шею и тащить? Что за фантазия? Я ничего подобного не припоминаю. Похоже на какой-то ритуал непонятный. Или действовал какой-нибудь шизофреник?

– Я далек от психиатрии, но в институте, конечно, азы нам всем давали. Да, на шизофрению похоже. А еще на «белую горячку». Только вот ни шизофреник, ни алкоголик, к которому пришла, как говорится, «белочка», неспособны планировать преступление.

– А оно планировалось?

– Не знаю, но думаю, что Кириллова долго караулили, а когда он вышел к своей машине из ворот, на него напали. Было это поздно вечером, почти ночью. Поговорите лучше с Соболевым. А что касается подготовки, я вам скажу следующее. Веревка сохранила сгибы от долгого хранения. Понимаете, петлю сделали, потом свернули веревку с петлей, и она долго лежала. Может, ведро с картошкой из погреба поднимать собирались, а может, и душить, не знаю, но петлю готовили заранее.

– Хм, – покачал головой Лев. – Два удара ножом в грудь, потом петлю на шею и тащить. Этот человек ненавидел Кириллова, иначе и не объяснишь его поступки. Странно даже для шизофреника, как мне кажется.

– Не странно, например, для каннибала, – вдруг сказал Васильев. – Помню подобный случай. Приступник со своими жертвами обращался, как с обычным мясом.

– Но реальных признаков того, что убийца был каннибалом, вы ведь тогда не нашли?

– Нет. Просто вспомнилось, раз уж мы с вами начали теоретизировать, – пояснил Васильев.


Когда Гуров позвонил Крячко, чтобы узнать, как у него продвигаются дела в Демидове, то, к своему великому изумлению, услышал, что вместе со следователем в агрохолдинге по делу Аграновича работает местный оперативник Соболев.

– Его зовут Александр? – на всякий случай спросил Лев.

– Да, толковый, старательный паренек, – подтвердил Крячко. – И уже старший лейтенант. А ты что, знаешь его?

– Не хочу спугнуть удачу, но именно Соболев работал два года назад по делу об убийстве Кириллова.

– Ух, ты! – обрадовался Крячко. – Удача в руки плывет. Всегда и во все времена опера знали больше, чем следователи, просто не все их знания к делу можно пришить. Оперативные данные – это не доказательства, а основание для размышлений. Надо паренька потрясти! Я сегодня же…

– Нет, подожди, Стас, – остановил его Гуров. – Я еще раз посмотрю то уголовное дело, в нем много недоработок. Надо перечень вопросов к этому оперу для себя составить.

– А следователь?

– Ее нам не достать, хотя, в принципе, попытаться связаться с ней можно. Она год назад вышла замуж, оставила службу и уехала с мужем в Канаду. Не думаю, что у нас получится продуктивный разговор. Даже если руководство и разрешит командировку на другой континент.

В Демидово Гуров приехал к вечеру. Крячко встретил его у ворот предприятия, пожал руку и повел к проходной.

– Ты знаешь, солидная контора! Мне, вообще, их завод понравился. Все чисто, стерильно, новое оборудование, несколько производственных линий. Они и сыры делают, и масло, и творог. Заключают договора с фермерами на поставки молока. И народ, как я понял, работой здесь доволен. Зарплаты хорошие, у каждого приличный соцпакет. В этом году направили за счет предприятия двоих своих молодых сотрудников учиться на технологов.

– Соболев здесь? – перебил его Лев.

– Да, им там со следователем для работы комнату выделили. Я попросил задержаться, но не сказал, для чего. Сидит ждет.

Они поднялись на второй этаж административного корпуса. Комната оказалась в самом конце коридора. В здании было тихо. Некоторые производственные цеха работали круглосуточно, по крайней мере, во многих находились сотрудники, которые следили за технологическими процессами. Но в административном здании было пусто в этот поздний час. Распахнув дверь, Крячко пропустил Гурова в комнату и вошел следом.

За столом сидел молодой человек в джинсах и тонком джемпере. Короткие волосы непослушно топорщились на затылке, и сразу возникала мысль, что румянец на полных щеках оперативника был как раз из-за этого – стеснялся парень. Был он весь какой-то подчеркнуто серьезный. Гуров сразу отогнал от себя эти мысли, помня, что Соболев, несмотря на свою внешность старательного школьного отличника, был все же оперативником уголовного розыска, работал в этой структуре не первый год, и работал успешно. Повышение звания светит не всем, если ты не заслужил этого профессиональным мастерством.

– Здравствуйте, – громко произнес Лев, протягивая молодому человеку руку. – Полковник Гуров, Главное управление уголовного розыска МВД.

– Здравствуйте! – Соболев с готовностью подскочил со стула и пожал протянутую ему руку.

– Да вы садитесь, садитесь, – кивнул Гуров и сам сел на стул напротив оперативника. – Нам нужно с вами поговорить, Соболев. Поговорить как коллеги. Дело, которым мы занимаемся, очень тесно переплетается с вашей работой по делу убийства Аграновича. Собственно, и убийство директора агрохолдинга тоже на нашем контроле, как вам уже, наверное, разъяснил Станислав Васильевич.

– Да, конечно. – Оперативник сделал очень серьезное лицо и, взяв со стола авторучку, стиснул ее в пальцах.

«Волнуется парень, – подумал Гуров. – Не каждый день с полковниками из МВД общается. А теперь еще понял, что причастен к расследованию такого важного дела, которым заинтересовался Главк. Ничего, это полезное волнение. Я тоже перед полковниками и генералами в молодости немного терялся, несмотря на то, что мой отец был генералом милиции».

– Скажите, Александр, вам не вспоминается в связи с убийством Аграновича другая смерть, которая произошла два года назад недалеко отсюда? Прямо за воротами территории предприятия?

– За воротами? – Соболев внимательно посмотрел на Гурова. – Да, я сразу вспомнил тот случай, когда был убит начальник службы безопасности предприятия. Кириллов, кажется. Я тогда тоже вместе со следователем работал по этому делу. Агрохолдинг расположен на моей оперативной зоне, вот и…

– И ты доложил следователю Измайловой о своих воспоминаниях и довел до нее свои соображения, – продолжил за него Крячко.

– Да, я высказал ей свое мнение, но Екатерина Михайловна решила иначе. Она считала, что связь слишком сложная и нереальная – два года прошло. Что надо досконально разобраться с этим преступлением, а если появится связь с прошлым, вот тогда придется и его изучать.

– Ясно, – усмехнулся Стас. – Значит, Екатерине Михайловне ничего пока не видится. Ладно. Она следователь-то толковая?

– Очень толковая, несмотря на молодость. Она расследовала такие дела, что…

– Стоп, стоп! – поднял руку Гуров и, бросив взгляд на Крячко, чуть осуждающе покачал головой.

Парень так яро стал защищать следователя, что невольно закралось подозрение: или у них с Измайловой сложились личные отношения, или Соболев влюблен в женщину, и она для него самая лучшая. Крячко поймал взгляд напарника и с усмешкой кивнул. Гуров начал задавать вопросы, стараясь формулировать их коротко и четко. Так проще вернуть разговор с оперативником в рабочее русло и помочь ему сосредоточиться. Описание места преступления Лев видел, положение тела, относительно местности, тоже видел на схеме. Сейчас его интересовало то, что не вошло в протокол осмотра места преступления.

– Вы уверены, что веревка, которую вы передали экспертам, использовалась убийцей Кириллова?

– Конечно, ведь они нашли на его шее в ссадине микрочастицы материала и на веревке частицы эпидермиса кожи Кириллова, – уверенно ответил Соболев.

– Нет, Саша, – остановил его Лев. – Эксперты только подтвердили, что ваше подозрение оказалось обоснованным. А почему вы тогда, там, на местности, решили, что веревка использовалась убийцей?

– Она валялась рядом с телом. Бросилось в глаза, что на конце веревки сделана петля, что ширина ее как раз такая, что можно накинуть на голову жертве. И еще. Я просто представил, как тело тащили по земле за руку и за воротник куртки. Потом тащивший человек остановился, бросил тело, снял с шеи петлю и отбросил в строну. Вправо. Мне показалось, что именно так и должна была выглядеть веревочная петля, которую только что сняли с шеи жертвы и отбросили. И расстояние такое, когда небрежно отбрасывают.

– Зачем он снял петлю, если дело было сделано, жертва мертва? – задал вопрос Крячко. – Убил, ну и ушел бы, бросив тело. Зачем снимать? Тебе не показалось это странным?

– Нет, тогда не показалось, а сейчас, после ваших слов, действительно кажется, – задумчиво ответил Соболев.

Примерно с час Гуров и Крячко задавали ему уточняющие вопросы, пытались заставить вспомнить еще какие-то детали с места убийства Кириллова, но ничего нового или интересного оперативник им не рассказал. И ничего похожего в этих двух преступлениях он тоже не видел, кроме того, что жертвы работали на одном предприятии. Кириллова дождались у его машины поздно вечером и ударили дважды ножом в грудь. Аграновича застрелили утром, когда он ехал на своей машине на работу. Каким-то образом заставили его остановить машину на дороге, ведущей с трассы к производственному комплексу, опустить боковое стекло и просто выстрелили дважды из пистолета с глушителем. В горло и в голову. В первом случае явно действовал дилетант, во втором – профессиональный киллер или просто хорошо подготовленный, опытный, хладнокровный человек.

– Скажите, Саша, проводилась проверка возможной связи убийства с профессиональной деятельностью Кириллова?

– Конечно, товарищ полковник! – встрепенулся Соболев. – Мы и агентуру подключили, и подчиненных Кириллова перетрясли всех, с людьми плотно поработали. Но никаких трений или проблем, из-за которых ему могли бы угрожать, хотели бы устранить его, не нашли. Он в тот момент ни на кого не «наезжал», не пресекал никаких хищений с предприятия, не удалось зафиксировать проблем предприятия с законом или криминальными кругами. Кириллов на момент гибели вообще в должности проработал всего четыре месяца. Не успел бы он никого на чистую воду вывести или впутаться в какие-то криминальные дела на заводе, если бы такие и были. Я тогда высказал предположение, что его могли убить за какие-то прошлые дела. Но и эта версия не подтвердилась.

– Не подтвердилась? – удивленно переспросил Крячко. – Его мог убить каждый из преступников, кого он поймал, раскрывая дела и передавая их в руки правосудия. Каждый, получивший срок, мог иметь желание отомстить оперу, который его вычислил, доказал его вину, нашел улики.

– Честно говоря, мне велели тогда не отвлекаться. Мое руководство сказало, что этой проверкой займутся в том отделении полиции, в котором до последнего работал Кириллов. Я имел в виду только то, что они ничего не нашли. Так мне сказали.

– Хорошо, это мы проверим, – кивнул Гуров и сделал себе пометку в блокноте, чтобы связаться с отделением полиции, в котором работал Кириллов.

Когда они отпустили Соболева, Крячко подошел к небольшому столику у окна и включил электрический чайник.

– Есть одна мыслишка, – сказал он, доставая из шкафчика чашки, сахар, печенье. – Кириллова могли убрать еще по одной причине. И причина эта – внутри холдинга.

– Любопытно, – внимательно посмотрел на него Гуров.

Крячко всегда отличался своеобразным мышлением и порой выдавал такие неожиданные гипотезы, что ставил в тупик многих опытных оперативников. Надо отдать должное, часто он оказывался прав.

– Кириллов мог мешать кому-то тем, что делал что-то не то. Или не делал, и этим тоже мешал кому-то. Его могли убить не за что-то, а для чего-то. Чтобы посадить на это место человека, который был бы послушен, являлся бы соучастником какого-то криминального действа, как сказал бы театрал. На его место нужен был другой человек, вот место и освободили. Радикальным способом, убив при этом сразу нескольких «зайцев». Смотри: Кириллов неугоден по причине своей патологической честности и несклонности к криминалу. Раз! Второе, если уволить его по какой-то надуманной причине, всегда останется место сомнениям, а не успел ли честный Кириллов что-то заподозрить, что-то пронюхать? Обиженный увольнением, он станет копать, подключит старых друзей в МВД. И третье! Если криминальный бизнес, который где-то здесь явно имеет место быть, рухнет, «засветится» перед прокуратурой, полицией, то всегда можно что-то важное свалить на мертвого Кириллова. Ему не оправдаться – его нет в живых.

– Хм, интересная мысль. – Гуров потянулся, хрустнув пальцами. – Не скажу, что очень свежая, но есть в ней одно золотое зернышко, Стас. Если ты прав, то начало какой-то незаконной деятельности относится как раз ко времени гибели Кириллова. Остается только порыться и понять, что именно происходило, какие следы этого процесса сохранились, какие признаки можно найти. Например, заработала или только закупалась какая-то технологическая линия, закупалось ли какое-то новое или особенное сырье, появились ли новые партнеры, через которых проходили серьезные финансовые потоки, а может, появился новый учредитель в составе прежнего состава. Тогда холдинг должен был пройти процедуру переоформления учредительных документов. А этот процесс не спрячешь.

– Набросал уже план действий, – засмеялся Стас и стал наливать в чашки чай. – Ладно, будем работать в этом направлении. Узнаю, что там следователь Измайлова успела нарыть. Кстати, я решил присмотреться к новому начальнику службы безопасности, который сменил на этом посту Кириллова.

– Кто таков? – оживился Гуров.

– Очень много интересного я узнал. Как раз хотел с тобой сегодня поделиться. Но начну по порядку. Это некий Владимир Курносов, бывший подполковник полиции. Всю жизнь кантовался в службах профилактики, в последние годы работал в штабе полка ППС.

– Ничего удивительного, – пожал плечами Лев. – Штабные работники обзаводятся такими мощными связями, что оперативникам и не снилось. Ему на должности начальника службы безопасности легче решать вопросы со сторонними организациями, да и охранные мероприятия проводятся на больших предприятиях по схожему с работой патрульно-постовой службы принципу.

– А я еще и не начал тебя удивлять, – отхлебывая чай, заявил Крячко. – Но теперь начну. Курносов хорошо знал Кириллова. Более того, они жили в соседних домах. И даже их дочери дружили. Это все результаты оперативной установки по месту жительства.

– Дочери? У Кириллова есть дочь? Нигде в материалах уголовного дела ни слова о ней, ни в одном протоколе допроса. Даже дома, когда мы были у его вдовы, я не заметил признаков другого живущего там человека.

– Ну, вот так следствие велось, – развел руками Стас.

Гуров посмотрел на часы. Звонить Орлову и спрашивать его, знал ли он, что у Кириллова есть дочь, было поздновато.


После того как возбуждено уголовное дело по факту того или иного преступления, по нему работают два человека: следователь, которому непосредственно передано дело для расследования, и оперативник уголовного розыска, чаще тот, на чьей оперативной зоне совершено преступление, или просто назначенный руководством. Оперативник не только выполняет поручения следователя, но и занимается оперативным розыском, если преступник неизвестен, или известен, но не найден, объявлен в розыск. Не всегда оперативник подчиняется следователю. Его оперативная работа не подлежит разглашению, а оперативные данные, которыми сотрудник уголовного розыска может располагать, к уголовному делу никак не подшиваются и никак в нем не отражаются. Никто не имеет права заставить сотрудника уголовного розыска разгласить источник оперативных сведений. И, тем более, разгласить эти сведения, если он не считает это необходимым или своевременным.

Саша Соболев приехал к агрохолдингу в половине двенадцатого ночи. Остановив такси на центральной улице села Демидово, старший лейтенант прошел немного по улице до мало освещенного участка, а потом прибавил шагу и, перемахнув через забор заброшенного огородного участка, побежал к лесу. Спотыкаясь и путаясь ногами в густой траве, Соболев все же выбрался на проселочную дорогу, которая вдоль опушки леса вела к производственным цехам молочного комбината. Здесь он перешел на шаг, постоянно озираясь по сторонам.

Следователь Екатерина Михайловна, в которую Сашка был влюблен вот уже целых две недели, дала ему задание проверить, куда вывозят с территории завода бракованную продукцию и где ее утилизируют. Собственно, как таковой бракованной продукции на молочном комбинате почти не было. Молоко, которое потеряло свои качества и не годилось для производства, сливали в местную канализацию. Здесь сточные воды проходили многоступенчатую очистку, а затем частично сбрасывались в речку Сороку, а частично возвращались на предприятие в виде технической воды. Был производственный мусор, были какие-то отходы производства. Иногда выбрасывались испортившиеся или неудавшиеся, не соответствующие ГОСТу головки сыра, другие отходы. Руководство агрохолдинга заявляло, что все отходы, которые не требуют специальной утилизации, вывозятся на местную свалку – сертифицированный мусорный полигон.

Сомнения зародились на прошлой неделе, когда нашелся свидетель, заявивший, что с комбината по ночам ходят иногда на свалку машины. Зачем вывозить мусор и отходы по ночам, если это можно делать и в рабочее время. Тем более что за ночные рейсы водителям платить приходилось бы больше. Получив задание, Соболев продумал весь ход своей операции довольно основательно. Он запасся биноклем ночного видения, а свою старенькую отцовскую «Ниву» три ночи назад отогнал к сторожке садоводческого товарищества. Эту машину уже хорошо знали в охране холдинга, наверняка знали и преступники, поэтому подъезжать на ней к карьеру было опасно.

«А Екатерина Михайловна – молодец», – мысленно произнес Сашка и снова оглянулся по сторонам. Оглядываться надо было обязательно. Любой случайный человек в этом месте, да еще ночью, – это не просто угроза лично Соболеву, это угроза срыва всей операции. А Измайлова в его понимании была молодец, потому что очень искусно скрывала во время проведения следственных мероприятий свой интерес к продукции агрохолдинга. Все ее гласные проверки касались лишь финансовых вопросов и трений между собственниками. А их было всего двое: сам Агранович и его младший партнер Финогенов, владевший всего тридцатью процентами активов, который занимался каким-то проектом на Дальнем Востоке и уже второй месяц мотался между Владивостоком и Японией. Допросить его сотрудникам местных следственных органов, даже по поручению из Москвы, пока не получалось. И смысла в этом, по большому счету, как понимал Соболев, было немного. Не те масштабы у господина Финогенова.

«Нельзя мне «засветиться» с нашим интересом к свалке, пока никак нельзя», – твердил себе Сашка и быстро шел по краю грунтовой дороги, готовый при малейшей опасности юркнуть в кусты. Остановившись в сотне метров от старого, выработанного песчаного карьера, в котором и был устроен мусорный полигон, он послюнявил палец и поднял его над головой. Порядок, ветер дул со стороны карьера в его сторону. Сейчас это важно было потому, что Соболева могли учуять собаки, которые жили на свалке.

А вот и старый дуб на опушке, на котором оперативник просидел уже две ночи. Ободрав колено и локоть, Сашка взобрался на дерево и устроился на толстой ветке с биноклем. «Черт, вот я торопыга, – зашипел он на себя, морщась и облизывая ссадину на руке. – Опять придется провести здесь большую часть ночи. Жаль, если все впустую. Не каждый день что-то по ночам вывозят с территории предприятия. А теперь, когда произошло убийство и когда на предприятии работает следователь, они могут вообще ничего не предпринимать, притихнуть, лечь на дно. Но если криминал связан с производством, то не смогут они затихнуть полностью. Это понятно. Производственный процесс не остановить. А если останавливать, то… Нужно его просто переносить в другое место!» Сашка даже подпрыгнул на своем суку и едва не свалился вниз. Как просто все, когда начинаешь размышлять. Здесь криминальное производство свернут, а в другом месте откроют. Надо заняться связями тех, кто сейчас во главе. А кто? Исполняющий обязанности генерального директора Пожарин? Неужели на предприятии что-то серьезное может происходить без его ведома? Очень сомнительно.

Вдалеке мелькнул свет, и Соболев насторожился. Как раз возле территории молочного комбината. Есть, опять! Теперь было хорошо видно, что вдалеке, то ныряя фарами в ямы и промоины, то выбираясь на ровный участок проселочной дороги, едет машина. Саша приложил к глазам бинокль и стал разглядывать ландшафт в зеленоватом свете. Снова мелькнули фары, и изображение мгновенно стало «слепым». Он поморщился и убрал бинокль. Когда свет бьет прямо в глаза, аппаратура на некоторое время «слепнет». Ничего, и так понятно, что машина едет одна и что там больше никого нет. Снова мелькнули фары. Теперь и без бинокля было видно, что это грузовик. «КамАЗ»? Нет, какая-то другая машина, но с кузовом. Через десть минут грузовик поравнялся с опушкой леса, где на дереве сидел Соболев. Теперь фары не слепили глаза, и он снова поднял бинокль. Ага, самосвал. Номера не видно, но кабина белая, а кузов, кажется, синий.

Так, теперь самое главное! Машина подъехала к воротам ограждения свалки. Ага, вон собаки выскочили, лают как остервенелые. Сторож появился, замахнулся на собак, пошел отпирать ворота, распахнул одну створку, другую. Махнул рукой! И не спрашивает никаких документов, талонов… ничего! Значит, знает, кто и зачем приезжает. Или не знает, если ему платят за его нелюбопытность. А еще водитель, похоже, знает, куда ему надо ехать. Вон, прибавил скорость и по правой кромке мусорного поля вдоль ограждения уверенно едет. Все, свернул!

Не отводя от глаз бинокля, Саша мысленно уже рисовал схему мусорного полигона, запоминал ориентиры. Место, куда машина свалит свой груз, запомнить надо очень четко. Так, сухое дерево с двумя стволами в форме латинской буквы «V». Сколько метров от него? Так не определить, даже пытаться не стоит. Это место на одной линии между сухим деревом и… и четвертой опорой ограждения от угла. Примерно треть расстояния между ориентирами.

Машина свалила груду мусора и сразу тронулась с места, на ходу опуская кузов. «Хлам какой-то», – подумал Соболев, рассматривая в бинокль кучу. Ветром стало разносить какие-то бумаги, а еще что-то черное, лохмотья какие-то. Битая штукатурка, старые мешки из-под сахара. Белые и зеленые, такие продаются в магазинах строительных материалов. Ворота были уже открыты, и машина без остановки покинула полигон. Все, теперь надо срочно увидеться с Измайловой. Пусть принимает решение на осмотр этой кучи. Нет, официально нельзя, потому что преступники обо всем догадаются, нужно со своим руководством говорить, негласно посмотреть, что в этой куче может представлять интерес. Будет «вещдок», будет идея, куда рыть на молочном комбинате дальше.

Собачий лай стал слышнее. Соболев повел биноклем и выругался. Три псины неслись с лаем со стороны ворот прямо в его сторону. Унюхали, что ли? Напрямик, через поле, прыгая через канавы. С дерева оперативник буквально скатился, обдирая и без того ободранные руки и колени. Он успел отбежать в глубь леса метров на пятьдесят, когда собаки его настигли. Обычные дворняги, но какие злые! Один – здоровый кобель, черно-серый, с тяжелой головой, два других – помельче, и хвосты колечками. Такими хвостами хорошо весело вилять и колбаску выпрашивать, а не…

– Пшли! – заорал Сашка, делая вид, что поднимает с земли камень и замахивается.

Вожака это нисколько не остановило. Блеснули желтые клыки, и тут же раздался треск ткани. Соболев до похолодания в спине ощутил, как зубы собаки скользнули по его голени, а потом вцепились в штанину. «Только бы не упасть», – с испугом подумал он и ударил пса второй ногой. И тут же в его вторую штанину вцепился другой пес и сразу выпустил ее, унося в зубах клок джинсовой ткани. Саша схватил приличного размера сухой сук и с размаху огрел вожака этой «банды» по хребту. Пес заскулил, отпрянул в сторону. Удар пришелся по голове, но как-то вскользь. Лязгнули в воздухе зубы, но было поздно. Второй удар снова угодил псу в бок. Собаки шарахнулись в разные стороны, поджав хвосты. Саша почувствовал азарт и злорадство. Ага! Кто тут настоящий хищник? Вы, псы, против человека? Он взревел, как медведь, и бросился со своей дубиной на лохматую троицу. Еще одна собака взвизгнула, и, наконец, они бросились наутек.

Соболев посмотрел на свои ноги и горестно вздохнул. Твою ж мать! С правой штанины выдран клок размером с две ладони, левая располосована до самого колена. Ну и видок! Куда с такими ногами? А еще сторож сообразит, что собаки понеслись на кого-то лаять. На зверя или на человека? Расскажет своему криминальному начальству, когда оно спросит, не было ли чего подозрительного. А сотрудник уголовного розыска в эту же ночь явится в изодранных в клочья штанах!

## Глава 3

Если человек всю жизнь проработал в полиции, дослужился до звания подполковника, обзавелся солидными и надежными связями, помогающими решать проблемы крупного подмосковного предприятия, то взять этого человека на испуг, а уж тем более попытаться воздействовать на него в своих целях на «его территории» бессмысленно. Поэтому допрашивать начальника службы безопасности агрохолдинга «Эко-лайн Демидово» решили в здании МВД на Житной.

Курносова, который ехал на служебной машине с водителем, остановили на посту ГИБДД на въезде в Москву. К машине подошли трое вооруженных омоновцев и попросили его выйти. Курносов поартачился, пытаясь показать свое пенсионное удостоверение МВД. Но когда это не произвело на омоновцев никакого впечатления, из машины он все же вышел, причем с явным настроем устроить массу неприятностей этим нерадивым служакам. Связей Курносова хватило бы на то, чтобы помотать ребятам нервы, если бы омоновцы действовали по своей инициативе.

– Майор полиции Михеев, – представился один из них и, не дав Курносову возможности вставить в диалог свое недовольство, сразу продолжил: – Владимир Алексеевич, я прошу вас проехать в Главное управление уголовного розыска. С вами хотят побеседовать. Прошу подчиниться. Мы отвезем вас туда, а затем вас доставят домой. Вы готовы проехать с нами?

Последний вопрос был задан с достаточной степенью многозначительности. Курносов это уловил, но по привычке решил показать свою спесь.

– А если я не желаю никуда ехать? – с вызовом заявил он. – А если у меня нет времени на ваши игры? Почему мне не прислали повестку, как и положено по закону? Я должен как-то планировать свои дела! Вы думаете, что я оставлю эту вашу выходку без последствий?

– Владимир Алексеевич, – перебил Курносова майор. – Вы столько лет проработали в полиции, вам ли не знать, что есть такая формулировка, как «задержание по подозрению в совершении преступления». И она позволяет задержать вас даже с применением силы и ограничить вашу свободу на срок до трех суток. А еще вас может арестовать следователь, когда узнает, какова была ваша реакция на нашу просьбу. Он может расценить это как попытку помешать следствию, скрыть возможные улики или вообще скрыться.

– Вы с ума сошли? – набычился Курносов. – Какие подозрения? Какие основания?

– Вы все поняли, Владимир Алексеевич, – холодно констатировал майор. – И вы прекрасно понимаете, что я только выполняю приказ, и мне необязательно знать об обоснованности его. Я должен выполнить приказ. Так вы едете?

В кабинет Гурова Курносов вошел с высоко поднятой головой. На его лице красноречиво были написаны недовольство и крайняя степень раздражения. Но когда задержанный увидел двух полковников в форме, то в его глазах сразу появилась настороженность. Не вставая из-за стола, Гуров представился сам и представил Крячко, а потом предложил задержанному сесть.

– Гражданин Курносов, – заговорил он. – Вас доставили для дачи показаний. Ваша дальнейшая судьба зависит, в том числе, и от того, как вы поведете себя сейчас и в дальнейшем. Пока в ваш адрес не выдвигается никаких обвинений и подозрений. Но мне доложили о вашей реакции на просьбу проехать в Управление. Это наводит на определенные размышления. Как вы, бывший сотрудник МВД, подполковник полиции, и не понимаете таких простых вещей?

– Я все понимаю, – буркнул Курносов. – Я не понимаю, зачем нужен был этот спектакль на дороге? Вы недавно были у нас в агрохолдинге, можно было поговорить и там.

– Вы полагаете, что у полковника Главного управления уголовного розыска МВД есть время мотаться по городу и ближнему Подмосковью, чтобы допросить каждого капризного гражданина по каждому важному делу? – Гуров посмотрел в глаза Курносову и укоризненно покачал головой: – Мне кажется, вы кривите душой, Владимир Алексеевич. Уж вы-то прекрасно знаете процедуру. В этом вызове вас для дачи показания нет ничего необычного и из ряда вон выходящего. Вас просто попросили. Пока попросили! – с нажимом уточнил он.

– Да-да, я был не прав, – хмуро согласился Курносов. – Прошу извинить за мое поведение. Я слушаю вас.

– Хорошо, перейдем к делу, – кивнул Лев. – На допросе у следователя вы заявили, что не имеете представления о том, кто мог убить Аграновича и с какой целью. Так?

– Совершенно верно, – подтвердил Курносов. – Мне это неизвестно. Ничего не предвещало, как говорится. Для меня это было большой неожиданностью. Никаких споров, разногласий с партнерами по бизнесу у Аграновича не было. Я бы знал об этом. А если уж он меня не поставил в известность, не поручил принять какие-то меры, возможно, проблемы были на таком уровне, что меня в них не посвящали. Мелкая сошка.

– Вы – начальник службы безопасности предприятия, – вступил в разговор Крячко. – У вас произошла кража имущества. Вы будете ждать приказа расследовать происшествие и найти виновного или займетесь этим делом, потому что это ваши прямые служебные обязанности? В данном случае не аккумулятор с электропогрузчика украли, у вас генерального директора убили! И что? Вы даже не попытались разобраться в этом деле? Несколько странным было бы узнать, что я сейчас оказался прав.

– Нет, я, конечно, задумывался об этом преступлении, – смутился Курносов. – Меня не могло не беспокоить то, что произошло. Все-таки я почти два года работал у Бориса Аркадьевича. У нас с ним сложились…

– Задумывались? – удивленно переспросил Гуров. – Ладно, хоть задумывались, и то хорошо. И к каким выводам вы пришли? Я вас спрашиваю как бывшего подполковника полиции, а не как бывшего сторожа овощного склада. Может быть, мы начнем разговаривать серьезно? Аграновича убил профессиональный киллер. Он достаточно потратил времени на то, чтобы поводить свою жертву, узнать распорядок дня, выбрать место для покушения. Две пули, сброшенное после преступления оружие с глушителем и никаких следов. Ваши выводы?

– Видимо, у Аграновича был серьезный враг, который хотел его смерти, – начал говорить Курносов.

– Враг? – Крячко встал из-за стола, подтащил за спинку второй стул и сел напротив Курносова. – Враг – это любовник жены. Враг – это сосед по гаражу, который все время валит мусор вам под дверь и зимой сгребает снег под ваши ворота. Враг – это сосед, чья собака ежедневно гадит на ваш коврик у двери вашей квартиры. Здесь нанят киллер, стоимость услуг убийцы такого уровня даже вы не потянете с вашей высокой зарплатой и пенсией. Убийство – всегда крайняя мера в делах. Оно должно оправдать полученную от убийства выгоду. У Аграновича был бизнес, хороший бизнес. Думайте, Курносов, думайте!

– В дела своего бизнеса Борис Аркадьевич меня никогда не посвящал. Моя работа – организация охраны предприятия. Я никогда не занимался организацией физической охраны кого-то из руководства. Такой вопрос никогда не вставал. Поймите, моя работа – работа ведомственной охраны. Просто агрохолдинг не стал нанимать частное охранное предприятие, а использовал свою структуру. И создана она была еще до меня.

– И до Кириллова? – тут же спросил Гуров.

– А, вон вы куда клоните, – усмехнулся Курносов. – Простите, но я пришел на эту должность спустя три месяца после убийства Олега.

– Вы его назвали Олегом? Вы были знакомы с Кирилловым?

– Мы хорошо друг друга знали. И долгое время жили с ним в соседних домах. Если вы наведете справки, то поймете, что мы были с Олегом в хороших отношениях. Нет, мы не дружили, но часто общались. Наши дочери дружили. Еще с детства. Олег был хорошим мужиком, жаль, что такое с ним, с его семьей произошло. Я слишком поздно узнал об этом несчастье. Узнал, когда меня пригласили в агрохолдинг на эту должность. Оказывается, он был моим предшественником.

– А кто вас пригласил? – поинтересовался Крячко.

– Позвонил сам Агранович. Я тогда искал подобную работу и оставлял информацию в паре кадровых агентств. Точно сейчас не скажу, через какое агентство он меня разыскал, да и не интересовало меня это тогда. От Аграновича я и узнал, что случилось с Кирилловым. Он еще спросил, не боюсь ли я. Но, со своей стороны, гарантировал, что гибель начальника службы безопасности никак не связана с его работой в холдинге. Я и сам уточнял в следственных органах. Единственная версия там была о ком-то из его бывших подопечных, кого он посадил. Он же в уголовном розыске работал, так что немало на свете уголовников, кто на него зуб имеет.

– А где ваша дочь сейчас, Борис Аркадьевич? – поинтересовался Крячко.

– Она уже несколько лет живет и работает в Германии. В свое время, когда училась в университете, попала по программе обмена в Гамбург. Она у меня девочка пробивная, энергичная. Училась и работала, ее заметили и предложили после окончания работу. Сейчас у нее сложный период на работе, приходится много трудиться, так что к нам она давно не выбиралась, а мы с матерью к ней ездили в прошлом году.


Звонить Оксане Кирилловой Гуров не стал. Он видел, в каком состоянии была женщина в прошлый раз. Разбередили они ей старые, еще не до конца зарубцевавшиеся душевные раны. Если позвонить и попросить разрешения прийти к ней, то может и отказать. Тогда придется снова подключать Орлова, он будет женщину уговаривать. Уговорит, конечно, но откровенного разговора не получится. Рисковать не стоило. Надо сразу и самому. Четкого плана у Льва не было. Нужно просто случайно встретиться с Оксаной Сергеевной возле ее дома, а там уже, судя по ее настроению и по ситуации, завести разговор. Обычно личное обаяние его не подводило, но в данной ситуации одного обаяния было мало.

Кириллова появилась спустя два часа после окончания рабочего дня в ее фирме, где она работала бухгалтером. Женщина несла в пакете какие-то папки с бумагами, видимо, взяла работу на дом. Лицо у Кирилловой было спокойное, но какое-то отрешенное. Она шла и смотрела прямо перед собой, погруженная в свои мысли.

Гуров догнал ее в тот момент, когда она неудачно сошла с тротуара, оступилась и сломала каблук стареньких туфель. Женщина охнула, но Лев успел поймать ее под руку и удержать от падения. А может, и от травмы.

– Оксана Сергеевна! Осторожнее!

Кириллова быстро повернула голову, хотела вырвать руку, но, видимо, узнала Гурова, и напряжение в ее взгляде и в руке тут же спало.

– Спасибо вам, – болезненно улыбнулась она. – Задумалась вот и чуть ногу не подвернула. Ой, а может, и подвернула, что-то больно наступать.

– Давайте присядем, – кивнул Лев на лавку, продолжая держать ее под руку. – Передохните, покрутите ступней. Может, я вам «Скорую помощь» вызову?

– Нет-нет, – улыбнулась Оксана Сергеевна. – Кажется, ничего страшного, я могу двигать ступней и… наступать… только чуть-чуть больно. А вот каблуку, кажется, конец!

– В наше время все чинится! – обнадежил Лев. – Уверяю вас. Если бы вы знали, сколько обуви своей жены я перетаскал в мастерскую из-за таких вот поломок после гастролей. Да и при моей неспокойной службе тоже часто приходится ремонтировать ботинки. Современные мастера творят чудеса. Да и 21-й век все-таки, технологии.

– Гастроли? – Кириллова с интересом посмотрела на него. – Она у вас поет?

– Она у меня театральная актриса, – ответил Гуров и протянул женщине руку: – Давайте помогу вам добраться до квартиры. И еще, Оксана Сергеевна, я ведь шел к вам, чтобы поговорить. Не откажете?

– Ну-у… – протянула Кириллова. – Вы же на службе, если надо, конечно. Петр Николаевич Орлов – старый друг нашей семьи. Я верю вам так же, как и Петру.

Опираясь на руку Гурова, она, прихрамывая, дошла до квартиры, открыла ключом дверь и зажгла в прихожей свет. Лев помог ей опуститься на пуфик возле зеркала и деликатно отвел глаза, пока Оксана Сергеевна переобувалась в домашние тапочки. Поднялась она сама, посмотрела на туфли, потом махнула рукой и пошла на кухню.

– Может, кофе, Лев Иванович? Вы не против, если мы поговорим на кухне? Не совсем тактично с моей стороны, но мне так спокойнее. Для многих женщин кухня своего рода убежище от земных невзгод, от опасностей и одиночества.

– Буду только рад, если вам так спокойнее, – отозвался Гуров. – У вас очень уютная кухня. Тут и правда, спокойно и душевно.

Пока Кириллова доливала воды в кофемашину, досыпала зерен, он пространно рассказывал о последних новостях в полиции. Что изменилось, что еще только меняется, каких изменений хотелось бы ему, умудренному опытом полковнику, который начинал свою непростую службу еще в советской милиции. Наконец по кухне стал распространяться аромат хорошего кофе, и Лев, замолчав, повел носом – уж в чем в чем, а во вкусах и кофейных ароматах он разбирался хорошо.

– У вас удивительный кофе!

– А-а, – улыбнулась Кириллова. – Почувствовали? Это вас характеризует с положительной стороны. Это не магазинный кофе. Иногда я балую себя и покупаю не просто обжаренные зерна, а прожаренные горячим воздухом. Есть такая технология. Это очень дорого, но оно того стоит. Во время такой воздушной прожарки зерно не перекаливается, внутри сохраняются не только все его компоненты, но и аромат. Вы не представляете, но такое зерно после прожарки около недели сохраняет свой аромат и даже меняет его день ото дня.

– Да, я слышал, правда, не удавалось до сих пор попробовать. Буду признателен, если вы, наконец, дадите мне возможность приобщиться к этому эстетическому блаженству.

Оксана Сергеевна улыбалась. Пусть грустно и как-то вяло, но улыбалась, ей явно хотелось разговаривать, она рада, что сейчас не одна, что у нее гость. Хороший человек, за которого мог поручиться старый друг Орлов. «А ведь ей очень тяжело оставаться одной, – подумал Гуров. – И она сама себе ищет приятности в виде вот этого кофе, приносит работу домой, хотя наверняка может все успевать делать на работе. А по вечерам включает свет во всех комнатах. Не так одиноко, когда всюду горит свет. Так что же с ее дочерью?»

– Вы меня простите, Оксана Сергеевна, – оторвавшись от своих мыслей, произнес Лев, помешивая ложечкой в чашке. – Я просто полицейский, я делаю свою работу. Понимаю, что вам это неприятно и тяжко, но мне надо с вами поговорить.

– Да-да, – поспешно закивала женщина, и Гурову показалось, что она сейчас немедленно заплачет. Но Кириллова сдержалась, лишь глубоко вдохнула, задержав воздух в груди.

– Скажите, у вас ведь есть дочь? – решился Лев задать вопрос, ради которого и пришел сюда, ради которого и разыгрывал весь этот спектакль.

Нет, конечно, это была не игра в полном смысле слова, он действительно чувствовал к Оксане Сергеевне симпатию, соболезновал ей, относился к ней с крайним уважением, но разыгрывать пришлось сцену почти случайной встречи и свое вежливое участие. Неприятно, но что делать, ведь Кириллова могла просто попросить его оставить ее в покое. И тогда – только вызов повесткой, и, в результате неполучившийся откровенный разговор. Или снова звонить, встречаться, уговаривать, но тогда разговора не получится вообще никакого.

Услышав про дочь, Кириллова все же не сдержалась. Она отвернулась, но Лев догадался, что по щекам женщины потекли слезы. Оторвав небольшой кусок от бумажного полотенца, Оксана Сергеевна промокнула нос и только потом ответила:

– Да, у нас есть дочь Марина. Только почему она попала в перечень ваших вопросов? Она никакого отношения ни к чему такому не имеет. Просто… девушка.

Пауза между словами «просто» и «девушка» не прошла мимо внимания Гурова. И он решил ухватиться за эту невольную подсказку, за эту ниточку. Тема явно неприятная для Кирилловой, но ничего не поделаешь.

– Думается мне, не просто девушка, ваша дочь – это ваша печаль. Почему Марина не живет с вами?

– Это важно? Для чего? – устало спросила она.

– Знаете, наша профессия настолько сложна для непосвященных людей, что порой очень трудно объяснить все умозаключения и логические ходы. Раскрытие преступления – дело весьма специфическое, порой и не предугадаешь, какие детали могут вывести тебя на правильную дорогу, подсказать ответ на главный вопрос. Порой кажется, что подсказка незначительна и не имеет отношения к делу, а на деле выходит, что это и есть ключик, кончик нитки, за который разматываешь весь клубок. Порой очень запутанный.

– Убедительно, только не совсем понятно, – пожала плечами Кириллова. – Хотя я и не претендую на глубокое понимание вашей работы. Петр Николаевич сказал, что вам можно верить, вот я и буду верить.

– Почему у вас не сложились отношения с дочерью? – снова стал спрашивать Гуров. – Они ведь не всегда были такими?

– Почему? – Кириллова как-то обреченно вздохнула. – По моей дурости, больше причин нет. Моя вина, с этого все и началось, все наши беды. Мне кажется, что умереть надо было мне, и тогда бы все было у всех хорошо.

Она вдруг разрыдалась с такой силой, что Гуров оторопел от неожиданности. Переход от унылой усталости к таким бурным эмоциям произошел очень быстро. Наверное, ей было уже невмоготу носить все это в себе. И теперь все выплеснулось наружу безудержными рыданиями. Женщина плакала, уронив голову на руки, ее трясло, било в лихорадке, она завывала в голос и стискивала воротник платья, как будто он душил ее, и она хотела порвать этот кусок ткани. Опомнившись, Гуров бросился успокаивать Оксану Сергеевну. Он обнял ее за плечи, прижал к себе, принялся гладить по голове, по спине, шепча успокаивающие слова. Говорил, что она самая замечательная жена и мать на свете, что просто на нее свалилось столько бед, что она невольно стала верить в то, что стала средоточием несчастий, бед, невезения.

Кириллова так доверчиво уткнулась лицом в грудь своего гостя, что ему стало даже как-то неудобно из-за своей роли. Пришел поговорить откровенно, довел женщину до слез, а теперь успокаивает и ждет ее откровенного рассказа. Иногда Льву казалось, что его работа делает его грубее, потому что общается он с преступниками, уголовниками, отбросами общества. Ему часто не хватало общения с нормальными людьми, простыми, хорошими, добрыми гражданами. Но вот в такие минуты он жалел, что во время работы приходится допрашивать именно таких – простых и хороших граждан, доставлять им муки, втягивая в свое расследование. Лучше уж общаться с уголовниками, там хоть все с самого начала просто и понятно.

– Нет, вы не понимаете, – тихо говорила Кириллова, крутя головой и вырываясь из рук Гурова. – Я виновата, именно я. Это не аллегория, не красивый оборот речи, это вина женщины, не сумевшей сохранить семью. Ведь предназначение женщины – как раз хранить очаг, цементировать семью, она – связующее звено в этом семейном мире. А я предала. Давно предала. Я изменила Олегу еще в молодости.

Такого Лев не ожидал, хотя ничего странного и удивительного в этом признании не было. Бывает такое и довольно часто, ну и что? А Оксана Сергеевна уселась прямо и, размазывая по щекам слезы и остатки губной помады, стала рассказывать. Она рассказывала с такой яростью, как будто наказывала себя или мстила себе.

– Мы были молодыми. Не всегда все между нами шло гладко. Олег пропадал сутками на работе, мне хотелось внимания, общения с ним, куда-то вместе ходить. Чтобы друзья и знакомые видели нас вместе, видели, что я замужем.

Гуров не мешал. Кириллова должна выговориться, должна сбросить это напряжение, пусть даже малознакомому человеку. А, может, даже хорошо, что малознакомому, тому, которого она никогда больше не увидит. Не так стыдно потом. Не придется снова смотреть в глаза и помнить, что ты все про себя рассказала, постыдное и грязное.

И Оксана Сергеевна рассказала, как изменила мужу, поддавшись на ухаживания молодого красавца, как забеременела от любовника. И как муж обо всем узнал.

– Понимаете, он простил мне это! Олег простил мне и измену, и чужого ребенка. Он не просто простил, он принял ребенка и всегда любил Марину как свою родную дочь. Это потом я поняла, или мне казалось, что поняла. Он ее любил за нас двоих, потому что меня любить так, как любил до измены, уже не мог. Как будто хотел ее обезопасить от этого ярлыка незаконной, уберечь.

– А потом появился настоящий отец? – догадался Гуров.

Кириллова замолчала и удивленно посмотрела на него. Потом просто кивнула и опустила лицо. Она продолжала говорить, но теперь темперамент исчез. Теперь с Гуровым говорила безмерно уставшая, раздавленная жизнью женщина, которой едва хватало сил показывать, что все в порядке, что она живет нормальной жизнью, что на душе у нее покой.

– Да, вы правы. Потом появился этот подонок. Хотя почему подонок? Он получил то, что я ему в свое время позволила, и пришел увидеть своего ребенка, это его право. А то, что ему плевать на разлад, который он уже внес в другую семью и внесет новый, так об этом задумываться посторонний человек не обязан вовсе.

– И Марина узнала, что Олег не родной отец? – снова догадался Гуров.

– Да, узнала. После этого Олег замкнулся в себе. Он тогда уже ушел из органов. Наш дом превратился в ледяное царство, где каждый молча вставал утром с постели, молча завтракал и молча уходил. Кто на работу, кто просто… из дома. Вечером возвращались, так же молча, поглощали пищу и ложились спать, потушив свет. Все потушив. И тогда пришел закономерный финал: Олег погиб. Я знаю, что преступник не найден, даже неизвестно, из-за чего и почему убили моего мужа. Знаете, я не интересовалась и не требовала розыска, возмездия. Я ведь считала, в переносном смысле, что его убила я. Это его убило, правда, чьей-то злой рукой. А после похорон Марина ушла из дома.

– Куда? – поспешно спросил Лев. – И вы ничего о ней не знаете?

– Знаю, – дернула плечом Кириллова. – Точнее, знала. Марина сняла квартиру. Я какое-то время пыталась увидеться, искала встреч с ней. Мы сидели молча. Иногда говорили ничего не значащие слова, и она уходила. Или мне приходилось уходить. Я выходила от своей дочери и по часу ревела в подъезде. А потом она поменяла квартиру и не дала мне своего адреса. Наверное, боялась соседей, которые расспрашивали, кто там плачет подолгу, выйдя от нее. А может, не хотела меня видеть, не хотела, чтобы я приходила без приглашения в любое время. Я стала ее тяготить.

– А телефон?

– Телефон был. Я благодарна хотя бы тому, что Марина не сменила номер. Она просто часто не брала трубку, когда я звонила. Или не хотела говорить со мной или, правда, была занята. Я же стала себя накручивать, убеждать, что она не хочет меня слышать.

– И вы не искали с ней встреч, не приходили к ней на работу?

– Я не знала и не знаю, где Марина работает. Я была так благодарна ей, что она хотя бы оставила мне шанс иногда слышать ее по телефону, что боялась нарушить хотя бы это шаткое равновесие в наших отношениях, боялась разозлить ее, если буду заявляться к ней на работу, ждать после окончания рабочего дня на улице. Она ведь может вообще прервать все контакты, и тогда жизнь потеряет для меня всякий смысл. Я же мать, я все равно надеюсь, что все изменится. Может, Марина выйдет замуж, родит ребенка и им понадобится бабушка. Через внуков я снова обрету дочь.

– Когда вы с Мариной в последний раз говорили по телефону?

– Два с половиной месяца назад, – одними губами прошептала Кириллова. – Обычное дело. В последние два года мы с ней общаемся раз в два-три месяца. Чаще она мне не отвечает. Вы не представляете, какое это счастье, когда я, наконец, слышу ее голос и это холодное «да» в трубке. Я просто живу надеждой и следующим ее «да».

– Вы скажете мне номер Марины?

– Вы хотите разъяснить ей, что так нельзя обращаться с матерью? – то ли с опаской, то ли с надеждой в голосе спросила Оксана Сергеевна.

– Нет… не знаю, – замялся Лев. – Как получится. Мне нужно с ней поговорить о другом. Я расследую обстоятельства гибели вашего мужа. Марина может что-то знать, что поможет мне в этом деле. И еще. Может быть, вы знаете, какая профессия у Марины? С чем связана ее работа?

– Она – менеджер по продажам чего-то, не знаю точно. Только вам это не поможет. Сейчас все менеджеры и все по продажам.


У Станислава Крячко знакомые и очень хорошие знакомые были, наверное, в любой организации Москвы. По крайней мере, Гурову иногда так казалось. Куда бы они ни зашли с напарником, тот обязательно с кем-то раскланивался, здоровался, кого-то похлопывал по плечу, с кем-то обнимался или просто махал рукой. Крячко был человеком весьма общительным или же умело старался таким быть для пользы своей профессии.

В Следственном управлении Станислав тоже знал многих. За годы работы в уголовном розыске ему часто приходилось общаться со следователями, чаще, чем с коллегами других управлений и ведомств. Такова работа сыщика – всегда быть в паре со следователем. И сейчас, здороваясь, пожимая руки, улыбаясь направо и налево, он шел к кабинету капитана Измайловой. Наступил такой момент, когда в расследовании убийства генерального директора агрохолдинга «Эко-лайн Демидово» без следователя никак не обойтись. Во-первых, Измайлова официально занималась расследованием этого преступления, а во‑вторых, познакомиться со следователем было необходимо из чистой вежливости и ведомственной корректности.

– Разрешите, Екатерина Михайловна? – Крячко открыл дверь и замер на пороге кабинета с самой благожелательной улыбкой на лице. – Был в вашем департаменте с намерением обязательно к вам зайти. Надеялся, что вы на месте и не очень заняты!

Измайлова не стала заявлять, что вот уже больше ста лет в Москве существует телефон, и, прежде чем заявляться с визитом, сомневаясь, на месте ли человек, можно позвонить и договориться о встрече. Это Стасу понравилось. Девушка оказалась умницей и прекрасно понимала ситуацию. Следователь, конечно, лицо важное, незаменимое и главное в любом расследовании. Но оперуполномоченный по особо важным делам Главного управления уголовного розыска МВД России – это человек, который обладает не только большими возможностями, но и определенными профессиональными талантами. Вызвать к себе в кабинет следователя, который ведет интересующее его дело, Крячко не смог бы. Точнее, ему запросто можно в этом отказать. Все-таки он не прямое начальство для следователя. Вообще не начальство. Но он мог запросто организовать беседу на высоком межведомственном уровне, куда следователя вызвали бы другие люди. И там ей пришлось бы отвечать на его вопросы в обязательном порядке. И вот этот самый полковник Крячко появляется на пороге кабинета, вежливо и открыто улыбается и говорит, что им непременно нужно побеседовать. Это не просто любезность с его стороны, это умный профессиональный ход человека, который действительно хочет профессионального сотрудничества.