Юлия Королева
Полеты наяву или во сне. Детектив

Часть 1

Утро застало меня врасплох, ибо я совершенно не ожидала, что оно наступит. Вернее, мой измученный накануне организм не ожидал такого быстрого наступления утра. Мне хочется только одного – выкинуть телефон вместе с будильником в форточку и больше никогда не слышать этого навязчивого, безумного по своим масштабам, звука.

– Рууус! – простонала я и скатилась с кровати на пол, завернувшись в одеяло, как в кокон.

С трудом разлепила глаза и кинула взгляд на мужа. Рус, свернувшись калачиком, спал на кровати, поддергивая время от времени правой ногой, как беспокойный щенок. Я почему-то хихикнула и встала, шатаясь. Нет, нужно каким-то образом доползти до душа, после него точно станет легче.

То, чего я так желала, случилось – в душе мне действительно полегчало, тем более, чтобы прийти в себя, я врубила холодную струю, да так, что чуть глаза на лоб не полезли от ощущения острых, колящих иголочек от ледяной воды. Когда вышла из ванной, вытираясь полотенцем, мужа в кровати уже не было. Подумав про себя, где он может быть, отправляюсь в комнату Юрчика – пусто, в комнате для гостей – тоже. И в этот момент слышу громкое пение внизу, в гостиной.

Рус там и готовит блинчики. Он свеж и весел, словно ничего и не было. Щелкает меня по носу, потом пытается поцеловать, но я отстраняюсь:

– Фу! Такое ощущение, что ты ограбил винно-водочный магазин и влил в себя все напитки сразу.

– Прости, дорогая, я почистил зубы, но это мало мне помогло!

– Рус, когда ты успел встать? Я в душ пошла, ты еще спал.

– Я и в душ успел, а не только встать и начать готовить завтрак. Как насчет кофе с блинчиками?

– О, нет! До обеда в рот ничего не возьму! Чаю с лимоном, если можно.

– Можно. Ты считаешь, мы вчера переборщили?

– Я считаю, что если мы будем продолжать в том же духе, Юрчик, вернувшись из лагеря, сдаст нас в нарколожку.

– Марго, да о чем ты?! Мы всего раз… пошалили и больше не будем.

– Очень надеюсь!

Я изнемогаю за рулем автомобиля. Утро, дорога на работу, а мне – ну, честное слово, хуже некуда. Вчера мы с Русланом, проводив нашего Юрчика в спортивный лагерь, поступили абсолютно глупо и бездумно, как самые настоящие малолетки. А именно – зная, что мне на следующий день на работу, устроили невероятный по своим масштабам гудеж. Поверьте, иногда это может быть полезным, тем более, когда подобные мероприятия устраиваются крайне редко. При этом можно заметить, что это самое "редко" вдруг перерастает в "метко", что и произошло в нашем случае. Мы набрали хорошего дорогого алкоголя, заказали доставку еды, начиная от пиццы и заканчивая китайской кухней, пели караоке, дурачились и отмечали невесть что. Опомнились тогда, когда время было два часа ночи, причем в себя мы пришли в местной лесополосе, куда пошли прогуляться (самое время!). Да-да, друзья, и полковник Жданова – не совершенство!

И сейчас, сидя в машине, глядя на время и понимая, что я опаздываю на работу, я думала про себя, что же будет самым верным – позвонить шефу и сказать, что опаздываю, или просто забить на все, в том числе и на шефа. Выбрав последнее, я так и осталась наслаждаться видом пробки из бесконечной цепочки машин, и в конце концов мне в голову пришло, что все это не просто так – раньше тут никогда не было подобного затора.

Короткий путь на работу проходил между школой и высотным жилым домом со стеклянными лоджиями от пола до потолка. К дороге и дому довольно плотно прилегал ряд деревьев, и я подумала про себя, кому пришла в голову такая "здравая" архитектурная идея – поставить жилое здание вплотную к тополям. Решив, что это абсолютно не мои проблемы, я все-таки захотела выяснить, что происходит на этой чертовой узкой дороге, с которой, чертыхаясь, уже стали разворачиваться и уезжать водители.

Я приоткрыла дверь, высунулась из машины и посмотрела вперед. Дорога была максимально перегорожена лентой, а около нее трудились рабочие – горячие парни нерусской национальности.

–Эй – крикнула я – вы что, с ума сошли? Начало рабочего дня, а вы тут вздумали дорогу перегородить! Другого времени нет, что ли?

Высокий, голый по пояс мужчина с большим носом и блестящим коричневым лицом, взмахнув рукой, ответил:

–Э, красавица! Не шуми, да! Видишь, трассу прорвало! Щас наладим, поедешь на свою работу!

Сплюнув от досады, я уселась в машину, достала из сумочки таблетку аспирина, и, морщась от отвращения, запила ее теплой водой.

"Щас наладим" – интересно, сколько это "щас" будет длиться? Ладно… пока можно буквально пять минут вздремнуть. Я легла головой на руль, но сон не шел. Вот что мы за придурки с Русом! И ведь знал же, что мне на работу завтра! Ладно, я не меньше его виновата.

После того, как прошло минут пятнадцать, и я окончательно потеряла терпение, я снова открыла дверь , теперь уже вышла из машины и крикнула тому же самому рабочему, который теперь уже курил, абсолютно никуда не спеша.

–И что? Долго еще эти ваши работы…

Договорить я не успела, потому что какой-то шум сверху привлек мое внимание. Шуршала листва тополей, и по идее, это могло быть чем угодно – птица залетела, ветер колыхал… Но это был… Какой-то совершенно другой шум. Я с интересом подняла голову вверх и опешила настолько, что не могла не то, чтобы что-то сказать, а даже и дышать…

Нет, такого абсолютно не могло быть, ну никак! Сверху, задевая ветви деревьев, пружиня от них, но не сходя с верного курса, направленного прямиком на мою машину, летело что-то невероятное, а именно – легкое женское тело. Оно с грохотом рухнуло мне на капот, и я, стоя с открытым от удивления ртом, вдруг поняла, что это старушка.

Не прошло и минуты после этого падения, как сверху опять зашуршало и вниз полетела инвалидная коляска. Поскольку она была достаточно тяжелой, то падение ее пришлось, слава богу, не на мою машину – она упала вровень под окнами этой новостройки.

Не веря своим глазам я подошла к капоту, слыша вокруг крики водителей и рабочих, и взглянула на тело. Ее глаза были открыты и – о чудо! – она дышала, мелко и прерывисто. Когда я склонилась над ней, то услышала тихое: «Офелия…»…

Крикнув, чтобы вызывали скорую, я попыталась хоть как-то помочь старушке, чтобы облегчить ее страдания. Двигать ее было нельзя – мало ли что там сломано, она еще шевелила губами, и я склонилась к ней:

– Что вы сказали? Можете повторить?

Но она вдруг схватила меня сухонькой костлявой рукой за горло, причем я абсолютно не понимала, откуда в ней взялось столько сил, мелко-мелко затряслась и затихла, глядя бесцветными, пустыми глазами в небо. Ее сухонькая ручка, сжимавшая мое горло, опала и безжизненно свисала теперь с капота машины.

Я посмотрела наверх. Примерно можно было рассчитать траекторию ее падения, которая изменилась из-за длинных, упругих веток тополя, в нескольких окнах лоджий были открыты створки и все-таки сообразить, с какого этажа она вывалилась, было крайне сложным.

– Так! – громко сказала я, выставив вперед удостоверение – я полковник Жданова! Это – место преступления, потому прошу всех отойти и не топтаться тут, сейчас приедет опергруппа и начнет следственные мероприятия!

Я звоню шефу.

– Алло, Евгений Романович…

– Марго, где тебя черти носят? У нас американцы по обмену опытом приехали…

– Отправьте их нафиг, сейчас точно не до них. Передайте другому следователю. У нас тут новое дело, и вполне возможно, резонансное.

– И когда же ты успела цапнуть это новое дело? – саркастично спрашивает шеф.

– Когда на работу ехала. Мне в пробке на капот машины тело свалилось, а после него на землю упала инвалидная коляска.

– Марго, если это такой прикол…

– Евгений Романович, вы думаете, я такая дура, что буду шутить подобными вещами? Так будет мне опергруппа? – рявкаю я.

– Да! – отвечает он – ты, главное, не волнуйся! Я и Клима сейчас отправлю!

Проходит минут десять, прежде чем они приезжают и сразу приступают к оцеплению места происшествия. Клим смотрит на мою машину.

– Да уж, Марго! У тебя просто феерическая способность в прямом и переносном смысле слова цеплять на заднее место неприятности.

– И не говори – отвечаю я – но тела мне на машину еще не прилетали.

– Похоже, место ей в автосервисе.

– Да, но не хочется время терять. Подхватишь меня? А я позвоню Русу, он сегодня дома, отгонит ее в мастерскую.

– Да без проблем.

– Слушай – он смотрит на тело – может, она сама?

Я внимательно оглядываю старушку. Маленькая, худая, высохшая, с тонкими запястьями и щиколотками, в черном, до пят, платье. Седые волосы собраны на макушке в «гульку», морщинистые губы накрашены. Бабуля, пожалуй, была кокеткой…

– Нет, Клим. Ну, какой сама! Посмотри на нее – такое ощущение, что она в концлагере побывала. Слишком худа… Хотя… Когда она меня за шею сцапала, я думала – задушит.

– Что? – удивляется Клим – она тебя за шею схватила?

– Угу. И при этом произнесла имя Офелия.

– Слушай, пусть они тут улики собирают, пойдем, поднимемся и выясним, откуда эта бабуля выпала.

– Да, я примерно предполагаю, с какого этажа. Самое странное то, что старухи никто не хватился, и в полете она не орала.

– Вот уж действительно странно. Она одна, что ли, живет… Что никому дела нет до нее.

Мы входим в подъезд дома, именно в этом подъезде, по моим подсчетам, должна быть квартира выпавшей из окна. В доме темно, хоть глаз выколи, лифт тоже не работает.

– Свет у них, что ли, вырубили? – бубнит Руслан, включая фонарик.

Ни на одном этаже света нет, нам приходится обходиться без лифта. В квартире на девятом этаже утверждают, что у них нет инвалидов, а соседей они не знают, так как дом новый, переехали они недавно. На десятом дверь никто не открывает, и мы делаем вывод, что люди просто на работе. Неудача ждет нас и на одиннадцатом, и на двенадцатом этаже, а вот на шестнадцатом дверь открывает высокая, худая женщина с длинным носом и стрижкой-каре. На наш вопрос, нет ли в их доме инвалида-колясочника она отвечает утвердительно и спрашивает с беспокойством:

– А в чем дело?

– Скажите, вы можете проводить нас к ней?

– Да, пожалуйста. Ее комната на первом этаже, с лоджией.

Квартира залита дневным светом, и я убеждаюсь, что она необычайно богата. Я никогда не видела такого роскошного интерьера, а если учесть, что она еще и в два этажа… Апартаменты просто шикарные, гостиная просторная, большая, я подозреваю, что и комнаты такие же. С умилением вспоминаю наш маленький, уютный дом. Нет, таких апартаментов я бы точно не выдержала.

Женщина толкает входную дверь к комнату. Стильная, удобная, со вкусом обставленная. На стенах очень много портретов, во всех этих многочисленных загримированных лицах я без труда узнаю ту, что упала на капот моей машины. Дверь в лоджию распахнута.

– Мама! – зовет женщина – мама, где ты? Мама, перестань играть в прятки!

Мы вместе входим в лоджию, и я думаю про себя, что эта лоджия – почти целая комната.

– Вот вредная старуха! – женщина смотрит на нас виновато – вероятно, на кухне или еще где-то…

– Скажите, как вас зовут? – спрашиваю я даму.

– Аполлинария Александровна Дубинина – отвечает она несколько высокопарно – так что у вас к моей матери? Какое-то дело? С чего вдруг ей заинтересовался Следственный Комитет?

– Я боюсь, Аполлинария Александровна, что вам придется проехать с нами. Думаю, дело очень серьезное.

– Да что происходит? – с беспокойством спрашивает она.

– Скажите, ваша мама сама могла открыть створки лоджии?

– Нет, обычно это делал кто-то из нас, членов семьи, когда приходили в ее комнату или горничные.

Я снова возвращаюсь в лоджию и осматриваю створки. Окно хорошее, огромное, створки тоже, открываются в разные стороны, вернее, раздвигаются. Осматриваю бортики лоджии. Нет, вряд ли она могла сама перевалиться через них. Да и потом, даже если и сама – каким образом сверху полетела после этого коляска?

– Клим – вполголоса говорю я – как думаешь, она могла подтянуться на руках, и…

– Марго, да ты что?! Нет, я допускаю, что у нее сильные руки и бортик достаточно низкий, но сама вряд ли наверное. Она старушка совсем.

– Иногда старушки бывают достаточно крепкими – задумчиво говорю я, вспоминая, как она вцепилась мне в горло. Предсмертная агония. То, что она упала на мою машину и была еще жива, можно объяснить только тем, что ветки деревьев смягчили ее падение, и несколько минут она все еще находилась в состоянии между двумя мирами – тем и этим.

Аполлинария Александровна стоит недалеко от нас и обеспокоенно смотрит вниз. Там она видит скорую и полицию. Понимая вдруг, что мы пришли не просто так, срывается из квартиры, на бегу кричит, как ненормальная, зовет мать. Несмотря на то, что она худа, врачи еле могут совладать с ней, не пускают к телу матери.

Мы с Климом спускаемся вниз, заметив, что проблемы со светом устранены.

– Пожалуйста – обращаюсь я к женщине – проедем с нами. Там мы сможем спокойно поговорить и провести процедуру опознания.

Она успокаивается только в машине, сидит, картинно массируя пальцами виски. Вероятно, у нее действительно мигрень и ей плохо, но для меня она с определенного момента – очередная подозреваемая. Ее вид вдруг тоже действует на меня сугубо отрицательно – я вспоминаю наши ночные похождения и, застонав, обнаруживаю вдруг, что моя голова тоже начинает болеть.

– Что с тобой? – подозрительно спрашивает Клим – тебе плохо из-за того, что случилось?

– Да нет – отмахиваюсь я – мне плохо оттого, что я круглая идиотка сегодня.

Он поднимает бровь вверх и выдает:

– Самокритика – великая вещь, но почему только сегодня?

Пожимаю плечом – мне совершенно не хочется рассказывать ему о своих глупостях. Потому нахожу занятие – звоню мужу и прошу его забрать мою машину и отогнать ее в сервис.

– Марго – говорит он, выслушав меня – почему ты вечно встреваешь в какое-нибудь, прости, дерьмо?

– Рус, ты что думаешь, это я виновата, что какая-то даже незнакомая мне женщина, неизвестно как выпала из окна?

– Не, ну нет конечно, но почему-то именно на твою машину. Злой рок какой-то.

Он уверяет меня, что все сделает и заканчивает звонок. Остальной путь до Следственного Комитета мы проезжаем в молчании.

Тело уже доставили в морг, и мы первым делом отправляемся туда. Нужно провести процедуру опознания и возможно, что Роб уже что-то сможет мне сказать по телу женщины.

Аполлинария Александровна смотрит в лицо старушке и говорит мне, часто кивая:

– Да-да, да… Это моя мама – Генриетта Аверьяновна Соболевская.

Она начинает плакать, заламывая руки, и я делаю Климу знак, чтобы он увел женщину в коридор. Когда он уходит, спрашиваю у Роба:

– Роб, мне нужно услышать одно – она сама или ее того?

– Того, того… – Роб проводит рукой по своей лысой голове – вряд ли, находясь под воздействием снотворного, она могла бы подтянуться за бортики и перелезть через окно.

– Она была под снотворным? Может, на ночь выпила?

– Нет, она приняла его за несколько минут до того, как вылетела наружу. Я первым делом взял анализ крови и проверил содержимое желудка. Но работа еще не окончена, предстоят еще исследования. Ты знаешь, мне опера прислали фото территории и ее лоджии, и вот что касается траектории движения полета… Тело ее было очень легким – старушка весила сорок девять килограмм, и была невелика ростом. Сбросили ее как будто знаешь… тот, кто это делал, вытянул руки с ее телом вперед. И потом ветки деревьев немного отпружинили его, и она повалилась вот в эту точку, то есть на твою машину. Судя по падению, траектория, рассчитанная мной, верна. То есть свою роль сыграли ветки и то, каким образом… ее отправили в полет. Я отдам одежду для изучения в лабораторию, возможно, на ней есть какие-то следы.

– Роб, слушай, а это мог сделать только мужчина?

– Физически сильной женщине тоже ничего не стоило поднять сорок девять кэгэ, Марго. Потом, я посмотрел фото – лоджии там просторные, светлые, створки распахиваются достаточно хорошо, так что… вряд ли тот, кто это задумал, сильно перетрудился.

– Интересно, это посторонний или кто-то свой?

– Ты думаешь, кто-то проник в квартиру? Вряд ли…

– Роб, а что это было? Когда она упала? Неужели падая с такой высоты, она выжила?

– Такое случается, Марго, но очень редко. У кого другого удар бы случился уже в полете, а она была под воздействием снотворного, ветки смягчили ее падение, а упав, она очнулась, так как испытала шок от переломов и у нее резко повысился адреналин и норадреналин. И да – это была предсмертная агония.

– Ладно, спасибо, Роб. Звони, если будут новости. Мне нужно пойти поговорить с дочерью покойной.

Мы возвращаемся в кабинет. Аполлинария Александровна, не переставая, вытирает свой длинный нос белым платком и периодически плачет, чуть не срываясь в истерику. Предлагаю ей еще успокоительное, но она отказывается.

– Итак, Аполлинария Александровна, ответьте пожалуйста на такой вопрос – какова вероятность того, что в вашу квартиру мог проникнуть неизвестный?

Она пожимает плечами.

– Нет такой вероятности. Дверь постоянно на замке, по всей квартире камеры.

Камеры! Интересный момент!

– Хорошо. Я надеюсь, вы понимаете, да, что это означает?

– Что? – она вздергивает свой остренький, как и нос, подбородок.

– Это означает то, что бедную женщину отправил в полет кто-то из членов семьи.

Отшатывается от меня и смотрит, как кролик на удава, потом решительно заявляет:

– Это исключено совершенно! Все члены нашей семьи очень дружны между собой – это настоящая, большая семья, все мы друг друга любим и уважаем, и все очень любили маму. Я уверена, что это кто-то из прислуги!

Ну, и дамочка! «Прислуги»! Она, вероятно, забыла, что крепостное право закончилось много лет назад!

– Подождите – она словно приходит в себя – то есть вы хотите сказать, что моя мать была убита?

– Именно так. И основной вопрос – каков мотив этого убийства. Как только мы на него ответим – сразу найдем того, кто это сделал.

– Нет, этого просто не может быть – заявляет она – не может, понимаете! Все мы…

– Я уже слышала – говорю жестко – и поняла вас, что все вы очень любили маму. Но факты говорят об обратном – есть тот, кто по какой-то причине отправил старушку на тот свет! Скажите, сколько человек проживает в квартире?

– Вместе с мамой – одиннадцать – она высмаркивается в платочек – проживало одиннадцать человек. И четверо приходящих горничных. Они приходят сменами – готовят на семью, убирают, а вечером уходят.

– Понятно. У вас достаточно большая семья. Скажите, а сколько человек из этих одиннадцати были дома в это утро?

– Так – она закатывает глаза, вспоминая – мой муж и брат уехали на работу, они работают вместе в компании, которую оставил матери отец. С ними же уехал сын брата. Остальные, вроде, были все дома.

– А среди этих оставшихся есть мужчины?

– Только мой пятнадцатилетний сын. Все остальные – женщины.

– А чем обычно в это время занимаются члены семьи?

– Они занимаются своими делами после завтрака, в своих комнатах. Мужчины работают, женщины, как правило, занимаются мелкими хозяйственными делами, иначе горничные зашились бы.

– То есть по дому в основном в это время передвигается персонал?

– Да, в основном да.

– А как часто родные навещали вашу маму, Аполлинария Александровна?

– Как правило, делали это с утра и вечером, пожелать доброго дня или ночи, кто-то мог зайти и средь бела дня, если нужно было, например, поговорить.

В этот момент в кабинет просовывается голова Дани.

– Марго, можешь прийти ко мне?

– Да, Даня, тем более, мы заканчиваем – он скрывается, а я говорю Климу – Клим, возьми у шефа ордер на обыск – он быстро решит этот вопрос, и поезжай к ним домой, там опера снаружи работают, нужно все хорошенько осмотреть в доме, особенно лоджию. Заодно отвезешь Аполлинарию Александровну. Без меня всех остальных членов семьи не опрашивай. Я приеду – соберем их вместе.

Он кивает и уходит, а я бегу к Дане, в надежде, что он сообщит мне что-то из ряда вон…

Часть 2

Когда я прихожу к Дане в лабораторию, то вижу его в странном состоянии – он сидит, уставившись в одну точку и не обращает внимания на окружающий его, суетящийся и бешеный, рабочий процесс.

– Эй! – трогаю его за плечо – ты чего застыл, Данюш? Что такого увидел?

– Да нет, ничего особенного, Марго! Знаешь, я думаю, что прежде чем ехать к этой семейке, тебе нужно изучить их генеалогическое древо.

– Че? – говорю не совсем культурно – а оно мне, извиняюсь, зачем?

– Ну, как зачем? Ты же не хочешь в них запутаться?! Вот, посмотри сюда – он тычет в экран компьютера – я тебе даже схематично все изобразил.

Кажется, я сейчас очень глупо выгляжу – пялюсь в экран и открываю рот от удивления.

– Слушай, а это что? Это шутка такая? Мало мне Аполлинарии, теперь сюда еще добавится Лукерья, Филарет и Манефа? Дань, это у кого мозги были набекрень? Или мы что, опять в Средневековье перенеслись?

– Ну, не скажи, Марго! Скорее всего, такая фишка была у родителей Генриетты, ныне покойных…

– Так, стоп! Даня, у меня у самой сегодня мозг вывернут мехом наружу – несу я околесицу – поэтому давай помедленнее! Кто такая эта Генриетта?

– Как кто? Я думал, ты знаешь! Та самая тетка, которая свалилась тебе на капот. Она, между прочим, «из балетных, не без образования».

– Дань, ты чего, Гайдая пересмотрел?

– Это сейчас неважно, Марго. Итак, Генриетта Аверьяновна Соболевская, семьдесят лет, бывшая балерина, хотя бывших не бывает, десять лет назад унаследовала от умершего супруга неплохое состояние, но… Увы, обезножила и села в инвалидное кресло. Была достаточно властной, высокомерной, лидер по натуре, умела собирать вокруг себя людей.

– Ага – говорю я – и собрала десять человек, плюс четыре горничные, один из которых отправил ее в полет.

– Слушай, но это совершенно необязательно. В полет ее могли отправить и несколько человек или вообще… все вместе. Возможно, старушка кому-то сильно надоела.

– Ладно, Дань, давай дальше, а то мне ехать пора уже. Только кратко! И выкати мне… древо это… Буду по нему ориентироваться.

– О'кей, Марго, тут вот даже возраста подписаны. Ну, а если коротко, у Генриетты и ее мужа было трое детей. Сейчас все трое, включая их жен-мужей и детей проживают, сорри, проживали, с маменькой. У младшей дочери мужа нет и детей тоже. Также с Генриеттой проживала ее родная сестра с дочерью.

– Так, ладно, Дань, еще один вопрос – после смерти мужа все унаследовала сама Генриетта? Или кто-то еще являлся наследником?

– Нет, все досталось ей. У них было обоюдозаменяемое завещание. После ее смерти все доставалось ему, после его – ей. Ну, а потом тот, кому все достанется, сам принимал решение относительно того, кому, чего и сколько завещать. Смотри, когда они поженились, у них были примерно одинаковые, скажем так, вливания, и со стороны родителей мужа, и со стороны родителей жены. Несмотря на все перепитии судьбы, их семьи в любых условиях проживали хорошо – в нужное время смывались из опасных мест, либо же – в нужное время находились в нужном месте.

– И Генриетта уже, конечно, тоже имела составленное завещание?

– Конечно. Мы сделали запрос нотариусу, который занимается делами этой семьи.

– Я хочу увидеть завещание раньше членов семьи!

– Думаешь, все дело в наследстве?

– Я даже не сомневаюсь! Все всегда происходит, Даня, по двум причинам – женщины и деньги! Поскольку здесь не приходится говорить о любви, то мы версию с женщиной отметаем, и у нас остается версия с деньгами! Все, я уехала!

Беру служебную машину – тащиться на место преступления на общественном транспорте мне совсем не комильфо сейчас. Попутно, не отрываясь от руля, бросаю взгляд на древо, которое выкатил Даня. Пробки – самое лучшее место для изучения подобного материала. Бог мой! Как можно было нагородить подобных имен! У меня голова кругом идет!

Бросаю взгляд на часы – похоже, обед сегодня отменяется, да не сильно-то и хотелось. Хорошо, что я зафиксировала, во сколько эта дамочка плюхнулась мне на машину. Время было девять часов десять минут. Также мне понятно и то, почему она осталась жива, когда упала. Мало того, что ветки смягчили ее путь, и сама по себе старушка была легкой, она была еще и балериной, а бывших балерин не бывает. Наверняка кости остались гибкими, как у змеи. Хотя, я где-то слышала, что балерины чаще всего под конец жизни оказываются в инвалидном кресле. Интересно, что она хотела сказать, когда прошептала имя «Офелия»?

На улице не осталось и следа от утреннего происшествия. Инвалидная коляска у нас в лаборатории, моя машина – в сервисе. Слава богу, в доме есть свет, можно воспользоваться лифтом, а не ползти пешком до шестнадцатого этажа.

В квартире необычная тишина, только туда-сюда снуют опера, да кучка родственников собралась на первом этаже в уголке. Все испуганные, какие-то странные, обмениваются взглядами, словно заговорщики. Интересно, они все что-то скрывают, или это только так кажется? Мрачно здороваюсь с ними, взглядом определяя, что все члены семьи в сборе.

Подхожу к Климу, спрашиваю вполголоса:

– ДНК у всех взяли?

– Вплоть до горничных.

– А с лоджии и в комнате старухи?

– С лоджии сразу, в комнате еще работают. Там же отыскали целый аптечный арсенал и сразу отправили в лабораторию для изучения.

– Камеры?

– Исключено, Марго! Преступник очень хорошо все рассчитал. Информация от энергосбыта на доске объявлений появилась за неделю до отключения света в доме – шел ремонт линии.

– Ремонт? Дом же новый?

– Намудрили что-то, вот и пришлось ремонтировать.

– Может, кто-то договорился с ними об этом ремонте, бабла там заплатил, я не знаю…

– Выясним… Но вряд ли. Просто преступник правильно рассчитал – это очень удобный момент для того, чтобы осуществить задуманное.

– Хорошо. Пойду, поговорю с ними.

Клим идет помогать оперативникам, а я подхожу к семейному клану, каждый член которого смотрит на меня враждебно и в тоже время, с интересом.

– Здравствуйте! – представляюсь я – я полковник Жданова Маргарита Николаевна. Сейчас мы с вами побеседуем без протокола, а в дальнейшем каждый из вас будет повесткой вызван в Следственный Комитет. Кратко обрисую вам ситуацию…

Когда они узнают о том, что среди них присутствует тот, кто отправил «летать» самого старшего члена их клана, они начинают возмущаться. Высокий, широкоплечий мужчина с густой бородой и кудлатой, словно нечесаной головой, рычит:

– Да что вы себе позволяете? Наша семья – просто образец семейных ценностей и традиций!

– Я поняла это, еще когда разговаривала с вашей сестрой, Гурий Александрович – парирую я – но должна вас разочаровать – Генриетта Аверьяновна ну никак не могла самостоятельно сначала сама сигануть в окно, а потом отправить вслед за собой свою инвалидную коляску! Кстати, Гурий Александрович, где вы были между, скажем восемью сорока пяти утра и девятью тридцатью?

– Как это где? – рокочет он – а разве сестра не сказала вам? На работе, в нашей семейной корпорации!

– Кто еще был с вами из членов семьи?

– Муж моей сестры, мой зять, Иннокентий Савельевич Дубинин и мой сын Самуил Гурьевич Соболевский.

– Вы все были в одном месте? Можете утверждать, что каждый из этих людей находился на своем рабочем месте?

– Да вы что – с ума сошли? Вы на что намекаете?

– Пока ни на что. Скажите, Аполлинария Александровна, у всех членов семьи есть ключ от входной двери?

– Да – неуверенно отвечает она – конечно, у всех. Ну, вот только моя дочь, Лукерья, недавно потеряла свой комплект… Пришлось делать новые, не вставлять же замок.

Я думаю про то, что они и дверь новую, при желании, могли бы вставить. Похоже, средняя дочь Генриетты очень прижимиста в финансовых вопросах.

– Я вас покину на минуту – подхожу к Климу – Клим, надо проверить замок входной двери и тщательно снять отпечатки с наличников.

Он понимающе кивает. Да уж, предусмотреть надо все… Мало ли что могло произойти в таком большом семействе.

– Так – говорю я, вернувшись к членам семьи – то есть дома оставались Аполлинария Александровна, ее дочь Лукерья, сын Филарет, жена Гурия Александровича Злата Сергеевна, дочь Евлампия Александровна, сестра Манефа Аверьяновна и ее дочь Руфина Дмитриевна. Все верно, я никого не упустила?

– Луши дома не было – развязно заявляет парень с белобрысой выкрашенной челкой, которая закрывает ему один глаз. Да, Филарету Иннокентьевичу очень не идет его имя…

– А где же она была? – удивляюсь я.

– Я была на тренировке – подает голос высокая остроносая девица, копия мать.

– А каким видом спорта вы занимаетесь?

– Толкаю ядро! – гордо заявляет она, а у меня глаза на лоб лезут. Никогда бы не подумала, что такая худосочная девица может толкать ядро.

– Еще кое-кого могло дома не быть – ироничный голос за столом принадлежит младшей сестре Аполлинарии и Гурия. Она улыбается, стреляя глазами в жену брата.

– Ты, Лампа, если имеешь, что сказать, так говори! – Гурий прижимает к себе жену, которая вытирает огромным платком красные от слез глаза – а понапрасну не трепи!

– А чего я буду говорить, что все и так знают – твоя женушка таскается по мужикам, пока ты вкалываешь, как папа Карло!

– Чего?! – слезы на глазах изящной Златы тут же высыхают. Она поправляет свою кудрявую шевелюру и говорит – ты че сказала, коза драная?!

Вот уж не ожидала, что эти леди будут так красноречивы в своих высказываниях!

– Я сказала то, что всем и так ясно: жена моего брата все никак не может вернуться туда, где он ее подобрал!

Она смеется, показывая два золотых зуба спереди, видимо, они у нее считаются особой фишкой. Но Злата Сергеевна не дает ей спуску – она подходит и выплескивает на нее содержимое своего стакана с успокоительным. Евлампия Александровна ахает от неожиданности и довольно быстро вцепляется в шикарную шевелюру обидчицы. Остальные домочадцы, пока они шипят, хрипят и поносят друг друга разными некрасивыми словами, так и застывают в оцепенении.

– Так, хватит! – ору я. Эта их перепалка крайне меня разозлила – устроили тут балаган! Произошло убийство, и это очень серьезно! И не надо меня убеждать в том, что ваша семья дружнее всех на этом свете – я только что в этом убедилась! Что вы тут цирк развели?!

– Она всегда ненавидела маму – шипит Евлампия – потому что мама не давала Гурию разгуляться! На все денежки корпорации.

– Лампа – спокойно говорит Гурий – я тебя сейчас под лестницей запру.

– Так, тихо! – опять говорю я – вы мне настолько надоели за эти несколько минут, что у меня возникла мысль забрать всех вас в комитет и посадить потом в ИВС на пару суток!

– Это по какой же такой статье? – интересуется муж Аполлинарии.

– До выяснения обстоятельств – иронично заявляю я – давайте развяжемся с этим скорее, и разойдемся по домам! А потом вы все будете приходить ко мне по одному, и это будет лучшим вариантом нашего с вами общения. Итак, вопрос первый – кто сегодня открывал створки лоджии в комнате Генриетты Аверьяновны?

– Кажется, я – пищит Руфина Дмитриевна – я приходила пожелать ей доброго утра, и она попросила меня открыть их.

– Вы помните, во сколько это было?

– Нет, откуда? Я не смотрела на часы.

У этой самой Руфины Дмитриевны какие-то странные, коровьей преданности, глаза, а я, глядя на нее, думаю, что эта сорокалетняя женщина делает в доме своей тетки вместе со своей матерью. А вообще, интересная ситуация – все члены семьи грызутся, как волки, но живут почему-то вместе. Почему? Все это кажется мне странным. Ну да – клановость, огромная двухуровневая квартира, но разве в их возрасте не важна прежде всего самостоятельность? Хотя бы потому, что разве им не надоела лютая грызня одной из сестер с женой брата? А может быть, Генриетту все это забавляло? Ну, чем может развлечься женщина в ее положении? Только сталкивая друг с другом своих родственников.

– Аполлинария Александровна – обращаюсь я к средней сестре, она кажется мне наиболее адекватной из всех – скажите, ваша мама вообще не выходила из дома?

– Нет – отвечает та – после смерти папы мама очень сильно замкнулась в себе, а потом пришла эта болезнь… Все, кто надо, приходили к ней сами – личный врач, нотариус… Иногда навещали друзья – те, что остались живы… И друзья отца тоже…

– Она не лечилась?

– Нет. Предпочла, по ее словам, естественный ход событий…

– Вы обмолвились, когда ездили с нами, что у вас всех была традиция – приходить к ней утром и вечером и желать доброго утра и спокойной ночи, верно? А это было как-то упорядочено или каждый мог прийти, когда захочет?

– Мама была прагматиком и не терпела бардака. Мы ходили по графику, по старшинству… Последним, конечно, шел мой сын Филарет, в семь тридцать утра. После чего уходил в школу.

– А в этот день было также?

– Да – подал голос Филарет – но мне надо было к третьему уроку, а в связи с этими событиями я вообще отпросился. Бабушка все-таки.

Да ладно! Так бывает?! Ничего себе, бабуля порядки установила на своей территории! То есть свита приходила вызвать свое восхищение и уважение королеве-матери! Вот я не сомневаюсь, что старуха была противнее некуда. Хотя… О покойных либо хорошо, либо никак…

– То есть я правильно понимаю, что вы, Филарет, видели бабушку последним сегодня?

– Да ну вас – говорит он, с подозрением глядя на меня – откуда я знаю? Может, к ней кто еще приходил поговорить после меня? У нее вечно кто-нибудь толкался, особенно Луша и тетя Лампа, все секретничали о чем-то.

– И ниче мы не секретничали! – подает голос его сестра – бабуля прикольная была!

– Ага, прикольная! – кивает Филарет – еще скажи, что все это не из-за той броши, которую ты так мечтала выпросить у бабки! Потому и терлась около нее!

– Филя! – возмущенно тянет его отец, Иннокентий Савельевич – как так можно! Лушенька – чистая девочка, а ты про какую-то брошь!

– Так, хватит! – кажется, мое терпение кончается – потом разберемся, кто тут чист, как первая мартовская капель, а кто нет! Аполлинария Александровна, скажите пожалуйста, ваша мать принимала снотворное?

– Очень редко. На ночь, когда не могла уснуть. Прописал ей его лечащий врач.

– А она таблетки принимала под чьим-то контролем или сама?

– Обычно она пила лекарства в то время, когда я приходила пожелать ей доброго утра – подала голос невзрачная невысокая женщина, полная противоположность статной Генриетте, ее сестра Манефа.

– Вы видели, что она принимала? Сможете показать нам эти лекарства в ее аптечке?

– Да, смогу.

– Хорошо. Вот завтра первая и придете ко мне вместе со своей дочерью. Постановление я выпишу.

Нет, все… Оставаться здесь больше нельзя. Надо ехать в комитет, ждать результатов исследований и принимать эту чудную семейку по одному или по двое. Находиться с ними со всеми одновременно просто невозможно!

Я спускаюсь вниз вместе с Климом, он любезно предлагает мне отвезти меня до дома, тем более время уже семь вечера. Опера соберут все улики, а основные заключения экспертов наверняка будут готовы только завтра. Звоню Дане.

– Дань, слушай, мне нужна к завтрашнему дню вся информация по родной сестре погибшей – Манефе Аверьяновне Грачевской и по ее дочери Руфине Дмитриевне Грачевской. И еще мне нужна вся информация по самой погибшей. Конечно, кроме того, что она до пятидесяти пяти лет занималась балетом – это я и сама знаю. До сорока она танцевала, а потом занималась педагогической деятельностью. Кстати, ее ценили. И еще – выясни, пожалуйста, не было ли в ее карьере роли Офелии.

– Достану все, что смогу! – обещает он.

Дома меня встречает Рус, который готовит что-то на плите, попутно наслаждаясь бутылкой безалкогольного пива. Достаю тоже самое из холодильника, плюхаюсь на кухонный диванчик и мрачно спрашиваю:

– И что? Во сколько вылез ремонт машины?

– Да не так и дорого. Удивляет меня все же другое – я не думал, что женюсь на женщине, на которую даже с неба падают трупы, извини за такие неправильные, может быть, слова.

– Рус, ты всерьез думаешь, что я предполагала подобный исход?

– Конечно нет, дорогая, но в следующий раз если увидишь что-то подобное, пожалуйста, постарайся сделать так, чтобы это рухнуло не на капот твоей машины – смеется он.

– Скажи спасибо, что она вообще мне не на голову упала, а то лишился бы жены!

Я рассказываю Руслану о том, что наша жертва – бывшая легендарная знаменитость, артистка балета. Он свистит от удивления.

– Так может у нее того, замкнуло, и она решила, что и дальше может скакать, аки лань… Ну и.. Вышла с лоджии… Офелию сплясать!

– Да ну тебя! – смеюсь я – Рус, как можно? Это же мертвый человек!

– Марго, с нашей деятельностью мы становимся злыми и ироничными по вопросам, касающимися смерти.

На следующее утро я первым делом иду к Дане. Он уже на работе, но только-только надел свой белый халат и устроился за компьютером.

– Даня, есть что-нибудь для меня?

– Да, но не слишком что-то особенное. По Манефе информация будет позже… Кстати, ты не выяснила, чего у них у всех имена, как у фиг знает кого?

– Даня, ты вовсе дурачок? Я так и должна была у них спросить – почему вас звать не Таня-Маня-Ваня, а Генриетта, да Аполлинария?!

– Ну, не так конечно – пожимает он плечом – ладно, смотри. На одежде старухи нет никаких следов ДНК и потожировых. Кто-то работал в перчатках, вопрос в том, куда потом эти перчатки дел.

– Погоди… Ты хочешь сказать…

– Да, перчатки остались где-то в доме – он делает протестующий жест – не волнуйся, я уже отправил оперов изъять все, что в доме может быть похожим на перчатки – на них должны остаться ворсинки с одежды жертвы, ну и, соответственно, потожировые преступника.

– Блин, как я сама не подумала об этом. Он сто раз мог их уже выкинуть.

– Вряд ли. Только если в окно, но оперативники и там все осмотрят. Соответственно, сама понимаешь, на инвалидной коляске тоже нет никаких следов. Скорее всего, это перчатки из какой-то гладкой ткани… Но вот что меня удивляет – зачем преступник выкинул коляску? Ты не задумывалась?

– Нет, а что в этом такого?

– Ну, Марго! Посмотри чуть дальше своего носа! Ну, выкинул он Генриетту, но коляску-то зачем? Если бы оставил ее – мог еще надеяться на то, что мы решим, что это самоубийство – перелезла через бортик, у балерин сильные руки, и сиганула. Но коляска говорит уже о другом. Тот, кто ее убил, был очень на нее зол, понимаешь? Он словно стирал из жизни ее и ее инвалидность. С этим своим недугом она кому-то надоела настолько, что человек решил от нее избавиться. Инвалиды, Марго, капризны по большей части, а я совсем не сомневаюсь, что такая, как Генриетта, могла довести до белого каления самого спокойного человека. Дальше… показания Руфины о том, что она последняя открывала створки лоджии, подтверждаются – ее отпечатки пальцев находятся на ручках в том месте, где обычно все касаются, когда открывают, поверх остальных. То есть она пришла, открыла створки…

– И скинула родную тетку вниз? – говорю я – не, Дань, она точно не сможет. Не так физически развита… А вот внучка, дочь Аполлинарии – вполне. Она занимается тяжелым видом спорта – толкает ядро.

– Что? – удивляется Даня – да уж, не женщина, мечта… Всю жизнь мечтал посмотреть такую не по телеку, а в натуре…

– Ты что, интересуешься соревнованиями по толканию ядра?

Нашу беседу прерывает Роб. Он входит в лабораторию с таким видом, что мы понимаем – он пришел не просто так. Следом, такие же решительные и напряженные, входят шеф и Клим.

– Ребята! – торжественно заявляет Роб, поправляя надетые почему-то на лоб очки – у меня для вас такая сенсация, что вы сейчас сами захотите откуда-нибудь вывалиться!

Часть 3

– Ну, давай, удиви меня! – говорю я Робу, с улыбкой глядя на его немного растерянное лицо – я уже прямо жду какой-нибудь сенсации от тебя! Может быть, наша «из балетных» очнулась у тебя на столе под скальпелем?

– Маргооо – тянет шеф – что за черный юмор?

– Да ладно вам, Евгений Романович! Я еще даже не начинала.

– Так вот – говорит Роб – сначала подготовлю вас легонькими фактами. Во-первых, на теле убитой абсолютно нет никаких посторонних следов, то есть никто ее не бил, никто к ней не прикасался. Далее – в ее крови, кроме следов снотворного, тоже ничего нет такого, что могло бы нас заинтересовать.

– Подожди – говорю я – она же какие-то лекарства там принимала…

– Марго, не путай божий дар с яичницей. Она принимала витамины и БАДы, которые, видимо, прописывал ей врач. Ну, и иногда снотворное. А так – она была здорова, как бык. У нее не было каких-либо иных отклонений, ну, кроме, скажем так, старческих. Многие и помладше нее хотели бы иметь такое здоровье.

– Так, подожди – останавливаю я его – Роб, что это значит, о чем ты, вообще? Эта женщина была инвалидом, она весила сорок девять килограмм – это совсем не норма! Она должна была хоть чем-то болеть…

– Марго! Эта женщина была худой потому, что просто привыкла питаться так, как питалась в своем балетном прошлом! Не более того! Да и в таком возрасте много не съешь, согласись!

– Я не знаю, я там не была – мрачно говорю ему – и вряд ли доживу… Я на вредной работе!

– Марго, ты что, Гайдая пересмотрела? – спрашивает Даня, возвращая мне мой вопрос.

– Это не Гайдай – Рязанов – не моргнув глазом, отвечаю ему – впрочем, это сейчас неважно. Роб, еще раз – она была инвалидом, у нее должны были быть какие-то заболевания!

– А вот тут начинается самое интересное! То, о чем я вас и предупреждал! Эта жертва инвалидом не была! Никогда!

Мы переглядываемся с открытыми ртами.

– Что это значит? – нервно спрашивает его Клим – как это – не была? Она в инвалидной коляске…

– Клим, сидеть в инвалидном кресле и быть инвалидом – немного разные вещи, понимаешь?! У этой женщины все в порядке с ногами – мышцы не атрофированы, кости в целости и сохранности, кроме того, видно, что она активно двигала ногами, понимаете. Все мышцы растянуты, как надо, то есть ноги испытывали физические нагрузки! По утверждениям ее родных, она сидела в инвалидном кресле десять лет, с момента смерти мужа, за это время мышцы ног должны были полностью атрофироваться, суставы потерять свою подвижность, связки ослабеть. Понимаете, о чем я?

– Вот это новость! – тянет шеф – а зачем ей это было надо? Вернее, на кой ляд она притворялась инвалидкой?

– А мне другое интересно – мрачно заявляет Даня – кто-нибудь из ее многочисленного потомства знал об этом?

– Вряд ли – говорит Клим – скорее всего, она по договоренности с врачом прикинулась инвалидом. И хотела либо что-то втихаря выяснить, либо…

– Либо?

– Либо кого-то боялась.

– Клим – говорю я – поезжай к ее врачу. Вытряси из него все, что возможно. Вот телефон Аполлинарии, позвони ей, узнай, кто врач и где принимает. При необходимости доставь сюда. Врач точно должен был быть в курсе ее обмана.

Клим тут же уходит, за ним ретируется шеф и Роб. Со мной остается Даня.

– Марго, слушай, ну она должна была быть очень осторожной, чтобы никому не попасться. Они же все в одной хате жили…

– Видел бы ты ту хату – ворчу я – размером со стадион. Бедные опера, наверное, до сих пор там рыщут в поисках хоть каких-то улик.

– Слушай, а может, она ночью ходила? Ну, подсматривала, подслушивала, и например, набрала компромат на всех членов семьи. А потом шантажировала их.

– И они дружно выкинули ее из окна лоджии? Показательная казнь? Интересная версия, Даня, но бредовая. Ладно, иди работай. Скоро здесь будет эта самая Манефа и Руфина, мне нужна по ним информация.

– Скоро будет! – говорит он и уходит.

Манефа и Руфина

Генриетта была любимой дочерью нашего отца, хотя говорят, что родители больше любят младших. Но это не так, поверьте. Я всегда, всю свою жизнь была лишь бледной тенью своей пробивной старшей сестры. Генриетта четко знала, чего она хочет, и шла к этой цели с упорством ломовой лошади. Не отрицаю, она была… трудяжкой, хотя во всем и всегда ей помогали родители. Ее все называли сильной личностью, а меня с рождения… только жалели.

Я была очень болезненным ребенком. Болезненным и некрасивым. Сама не знаю, в кого. Мама и папа оба были с очень яркой эффектной внешностью, и Генриетта пошла в них. А я… Мама как-то упомянула, что я похожа на бабушку, но почему-то никогда не показывала мне фото этой особы. Впрочем, это было неважно – получилось то, что получилось.

Завидовала ли я своей сестре? Честно скажу – да, завидовала… немного. Она была общительной, красивой и очень цельной личностью. А я рядом с ней напоминала бледную моль, которая летает рядом лишь для того, чтобы ее кто-нибудь заметил. Я всегда была скромной, тихой и уступчивой. И если Генриетта могла легко и свободно шутить с отцом или смеяться вместе с мамой над очередной модной новинкой в одежде – мне подобное не дозволялось. Рядом со мной постоянно была какая-то куча нянек и гувернанток, мама и отец утверждали, что я крайне болезненный ребенок, хотя я не чувствовала ничего подобного. Непонятно, что они хотели этим сказать, но почему-то я охранялась от внешнего мира так, словно бы он мог мне навредить. А между тем, этот внешний мир всегда очень меня интересовал, поэтому успокоение я нашла в книгах. Читала много и запоем…

Когда отец нашел Генриетте достойную партию – Александра, я тоже порадовалась за нее, но… Мне хотелось бы, чтобы меня также любили, как он ее любил. Я смотрела на их счастливую пару и с тоской понимала, что мне не видать подобного.

И все-таки однажды встретила его… И ни где-нибудь, а в библиотеке. На тот момент я уже поступила в институт на филологический, по настоянию отца и мамы, хотя всегда мечтала о другом – я хотела быть актрисой. Но когда сказала об этом родителям и сестре, они только переглянулись с недоумением. А потом все трое стали убеждать меня в том, что ну какая из меня актриса?! С таким простым лицом и никуда не годной фигурой меня и близко не подпустят к театральному.

Итак, я сидела в библиотеке, и он сам подошел ко мне. Дмитрий… Для меня он был самым лучшим, хотя ничего особенного в нем не было. Наш роман закрутился с невероятной быстротой, и я уже надеялась, что скоро мой Дима сделает мне предложение. Познакомила его с семьей, а в один далеко не прекрасный день он вдруг признался мне, что… влюбился в мою сестру, и добавил, что уезжает именно по причине того, что жить с ней одном городе для него и знать, что она ему не принадлежит – огромное мучение. Я никогда не умела быть убедительной, и не могла заставить его остаться. Он уехал, а я узнала, что жду ребенка. Так у меня появилась Руфина. Мать и отец помогали мне с дочерью, но работать по специальности, даже когда она выросла, мне так и не пришлось. Я жила с родителями и дочкой, никак не была социализирована, и моя жизнь казалась мне скучной и пресной. Не знаю, чтобы я делала, если бы не отец и сестра. Отец все завещал Генриетте, конечно – у нее и семья больше, и ее Александр мог распорядиться состоянием по уму, мне же было положено небольшое ежемесячное содержание вместе с дочкой, а кроме того отец, умирая, взял с сестры обещание, что та никогда не бросит меня и Руфину. Так мы и остались жить рядом с Генриеттой, а десять лет назад, после смерти Александра, она объединила всю семью в одной большой квартире. Не скажу, что я была рада этому – вокруг нее теперь были родственники, которые мечтали только об одном – чтобы Генриетта и сама уже легла на вечный покой рядом со своим мужем, и оставила бы им все состояние. Особенно этот Гурий – он прямо потирал ручки в предвкушении наследства. А вот мне и моей дочери смерть ее невыгодна – куда мы пойдем, кто нас приютит-приветит, на что будем жить? Я ни дня не работала, Руфина тоже.

Руфине не повезло вообще – она так и не встретила человека, который бы полюбил ее. Всех, кого она приводила, Генриетта браковала.

– Муж должен быть надежным, как скала! – повторяла она своим громким голосом, и дочь стояла перед ней, опустив голову – а твои приятели? На кого они похожи, сама посмотри! Без слез ведь не взглянешь, да без смеха!

Таким образом Руфа уже повзрослела, и все женихи ее постепенно отсеялись. Хорошо, хоть в подоле не принесла, а то бы мы втроем сели на шею Генриетте…

Но сначала я получаю от Дани информацию по жертве. Итак, что тут у нас может быть интересного. Успешная женщина, талантливая балерина, выгодный брак с сыном дипломата, путешествия за границу… Да, в молодости была чудо, как хороша – грех было бы с такой красотой иметь какую-то другую судьбу. А так… Ей действительно везло. Она из категории этаких «везунчиков», которым все достаточно просто дается.

Хотя о чем это я? Балет – это совсем не легкий труд, это адски тяжело, а что потом становится со ступнями балерин – смотреть страшно. А ведь могла просто напросто сесть мужу на шею и сидеть, свесив ножки. Нет, всегда любила это искусство, просто бредила им… Сильная женщина.

Внимательно рассматриваю фотографии Генриетты, хмыкаю про себя – мне просто не верится, что родив трех детей можно сохранять такую прекрасную фигуру. Да, ее ценили в театре, всегда ставили на центральные партии, но вот Офелии среди них нет. Что же она хотела сказать этим именем, черт возьми? Надо бы поинтересоваться у близких, что это могло бы значить.

Итак, дамочка работала до пятидесяти пяти, потом ушла на пенсию, потом муж умер, и она якобы обезножила. Конечно, все осталось ей по завещанию мужа. Наверняка, много кто на это обиделся, вероятно, трое деток и их вторые половинки мечтали погреть ручки о состояние папаши. Гурий, например… Не нравится мне этот тип, причем совсем. Но я не могу опираться только на свои ощущения. По мне, так трусоват он для убийства. И вообще – убить собственную мать… Хотя из-за денег и не такое делают. Так, Генриетта после смерти мужа приобрела эту роскошную квартиру и собрала всех под одной крышей. Зачем? Неужели ей не хотелось покоя и тишины? Или она желала посмотреть, что из себя представляют ее близкие? Возможно, врач, который помогал ей с обманом, что-то знает…

Женщина была очень властной по характеру, над всеми доминировала. Кстати, Гурий имеет право только на формальное управление корпорацией, а вот продать ее, или что-то, принадлежащее корпорации, он не может. Юрист, который заправляет там делами, обязан раз в три месяца все проверять, а потом отчитываться Генриетте. Надо бы с ним поговорить – все ли было в порядке в корпорации до смерти дамочки, а то вдруг Гурий проворовался, не даром же младшая сестра говорила о том, что «мама не давала Гурию разгуляться! На все денежки корпорации.». Кстати, дамы там очень странные – все сплошь домохозяйки, Манефа и Руфина что-то вроде экономок у сестры и тетки, каким домохозяйством занимаются остальные – и не поймешь. Ладно, Луша студентка и ядро толкает – все при деле, а остальные? Лампа вон тоже занимается, правда, говорят, ерундой – свободная художница. Но глядя на ее картины, испытываешь какой-то депрессняк, видимо, поэтому она особым успехом и не пользуется.

Так, с Генриеттой понятно, теперь что касается Манефы и Руфины – быстро пробегаю глазами информацию, предоставленную Даней. Боже, какая серая, скучная жизнь! Сидеть при сестре и ждать от нее подачек, получая ежемесячное содержание. Почему нельзя было быть более самостоятельными и самим строить свою судьбу? И действительно, чего сейчас будет с ними? Наверняка, Генриетта им что-то оставила, но вряд ли им будет этого хватать, а работать где-то они не привыкли. При такой блистательной сестре – и такая жалкая жизнь! Может быть, Манефа так и не смогла ей этого простить? И на старости лет решила обеспечить такой вот полет? В последний путь… Или Руфина… Она свою личную жизнь из-за тетки не смогла построить. Теперь сорок лет – ни семьи, ни детей. Кому сказать «спасибо»? Конечно, тетке, которая всех женихов отсеивала. Хотя в первую очередь надо бы себе – что не хватило смелости и сил уйти и жить самостоятельно. Кстати, Руфина по образованию тоже филолог, скорее всего, с подачи тетки. Непонятно, зачем родители Генриетты и Манефы так сломали жизнь младшей дочери? Чтобы вечно жила при сестре экономкой? А смысл? Да, их, богатых, фиг поймешь…

Поскольку Клим уехал, прошу одного из оперативников помочь мне с допросом – на себя беру Манефу, а Руфина достается ему. Сергей с радостью соглашается, а я очень рассчитываю на показания этих двух женщин.

Конечно, они приходят вместе, и их тут же разводят по допросным.

– А нельзя нас вместе опросить? – тихо спрашивает у меня Манефа.

Я поглядываю на нее исподлобья, перебирая бумаги. Простое лицо, унылый, потерянный какой-то взгляд… Да, на фоне деятельной и яркой Генриетты она смотрелась не лучшим образом.

– Вы боитесь, что ваша дочь может сказать что-то лишнее? – спрашиваю у нее.

– Нет…– она, по-моему мнению, как-то нервничает, теребит старинную брошку-бижутерию у ворота кофточки – просто так было бы лучше, наверное.

– Давайте здесь я буду решать, что будет лучше. Скажите пожалуйста, Манефа Аверьяновна, почему вы жили с сестрой? Почему ваша взрослая дочь жила подле вас и своей тетки?

– Ну, так хотел отец… Умирая, он…

– Я знаю – останавливаю ее – просто, меня интересует вот что: неужели вам никогда не хотелось жить отдельно, самостоятельной жизнью, иметь семью, больше детей, а там и внуков?

– Таков наш семейный уклад и ценности – мы так привыкли.

– Скажите, в день смерти вашей сестры, утром, в начале девятого, вы где находились?

– У себя в комнате – мы с Руфочкой живем вместе.

– Что-то подозрительное слышали?

– Нет, абсолютно ничего. Обычно в это время и до обеда никто не шарится по дому – все занимаются своими делами по своим комнатам.

– А как в вашей семье завтракают и когда?

– У горничных расписано, кому и во сколько подать завтрак. Мужчины, которые работают, завтракают раньше всех, где-то в семь утра. С ними завтракают и студенты. Мы, женщины, завтракаем в девять тридцать, с нами же завтракала Генриетта. Только Евлампия не ест со всеми, как бы Генриетта ей не приказывала спускаться к завтраку. Она проспать может до двенадцати, и потом прямо на кухне что-нибудь перехватить. Она вообще избалованная особа – любимая дочь Генриетты.

– Вот как?

– Ну, младших всегда любят больше…

– Судя по вашей биографии, это не всегда так.

– Я – исключение.

– Скажите, Манефа Аверьяновна, вы не были в обиде на сестру из-за того, что отец оставил все состояние ей?

– Меня вполне устраивает моя роль в этой семье. Каждый должен быть на своем месте.

Я пристально смотрю на нее – ну монашка монашкой! А так ли ты проста, благостная женщина, как хочешь казаться? Чопорная, вся правильная… Глаза только какие-то жесткие, цепкие…

– А какова ваша роль в этой семье, а, Манефа Аверьяновна?

– Я руковожу хозяйством, домработницами, решаю все вопросы, связанные с различного рода хознуждами.

– А ваша дочь?

– Делает тоже самое. Вы не представляете, сколько забот в такой большой семье, в том числе и хозяйственных.

– Скажите, в последнее время в поведении вашей сестры было что-то странное?

– Нет. Все было, как обычно. Ничего нового. Я приходила к Генриетте пожелать ей доброго утра, и она в очередной раз рассказывала мне про один и тот же сон, который ей снился на протяжении почти уже десяти лет. Как она парит по сцене в пуантах и пачке – молодая и красивая.

– Да… – задумчиво говорю я – полеты наяву или во сне… Скажите, ваша сестра когда-нибудь упоминала при вас имя Офелия?

– Мне кажется нет – говорит она после того, как ненадолго задумывается – а почему вы спрашиваете?

– Манефа Аверьяновна, давайте здесь вопросы буду я задавать, хорошо. Скажите, вы подозреваете кого-нибудь в убийстве вашей сестры?

– Да вы что? Как можно? Никто не мог этого сделать – все очень любили Генриетту!

– Да? Разве? Ну, вот например Евлампия Александровна обмолвилась, что невестка, жена Гурия, ненавидела ее.

– Лампа порой несет такую чушь, что слушать противно! Не слушайте ее – она, как художница, очень далека от реалий жизни.

– Но тем не менее, она была близка с матерью…

– Да, они много времени проводили вместе…

– Скажите, а что это за брошь, которую вчера упомянул Филарет, сказав, что Лукерья хотела выпросить ее у Генриетты?

– О, это очень милая штучка стоимостью в половину нашей квартиры, наверное. Старинная вещь и очень дорогая – ее Александр подарил на юбилей Генриетте, на пятьдесят, что ли, лет. Он же был коллекционером, ко всему прочему, вот и собирал такие вещички. Она, эта брошь, чего-то приглянулась Луше, и Генриетта обещала ей, что после ее смерти драгоценность перейдет к ней.

А может быть, Лушенька-то и не вытерпела – брошь потребовалась ей как можно быстрее, и она, не долго думая, порешила родную бабушку?

– Скажите, ваша сестра когда-либо говорила с вами о своем завещании?

– Нет, но я знала, что оно существует.

– Но вы сами не спрашивали ее о своем, например, будущем, не интересовались, что будет с вами после ее смерти?

– Да вы что – как можно? Мы все желали, чтобы Генриетта прожила достаточно долго! В семье у нас все были долгожителями!

– Манефа Аверьяновна, пройдемте со мной в лабораторию. Вы сказали, что можете показать, какие именно лекарства принимала ваша сестра.

Мы идем к Дане, который сосредоточенно работает. Он достает собранную в доме аптечку и открывает перед нам коробку. Женщина внимательно смотрит на обилие лекарств, а потом указывает на несколько пластмассовых баночек с иностранными надписями.

– Ей это по интернету заказывали специально – комментирует она.

– Это все БАДы, Марго – говорит Даня – а снотворное сможете узнать, которое она принимала?

– Да, вот это – Манефа показывает на стеклянный тюбик.

– Она пила его только на ночь?

– Верно, и не всегда, а только тогда, когда не могла заснуть.

– А все то, на что вы указали, она принимала утром?

– Да, тогда, когда я приходила к ней поздороваться. А приходила я первая – в семь утра.

– Даня – прошу я эксперта – исследуй пожалуйста содержимое этих капсул, я имею ввиду БАДы.

Он кивает головой, мы с Манефой уходим, чтобы говорить дальше. Но в допросной я получаю звонок от Дани – скорее всего, он забыл мне что-то сообщить.

– Марго, я исследовал инвалидную коляску – на ней есть хаотичные следы всех членов семьи и горничных в том числе. Кто-то иногда брался за ручки этой коляски – не более того, может быть, помогали ей катиться или еще что, развернуть она ее просила, например… Чтобы поднять такую коляску, нужно было взяться, например, за руку и подножие, или за какие-то еще места. Но больше на ней нигде нет следов. Я все больше убеждаюсь в том, что преступник работал в перчатках. И еще – на замке входной двери нет никаких следов отмычек. Дверь открывали только родными ключами. На наличниках есть следы всех членов семьи и горничных, посторонних следов нет.

– Спасибо, Даня.

В голове мелькает какая-то беспокойная мысль, и я тут же понимаю, что в этой истории кое-что не сходится, кое-что неправильно.

– Манефа Аверьяновна, скажите, вот ваша сестра была очень богата, а почему у нее такая простая инвалидная коляска? Она же имела возможность купить дорогую, с электроприводом, со всеми удобствами.

– Вы знаете, она много их перепробовала, но… Ни в одной ей не было удобно. Поэтому остановилась на самой простой.

– Скажите, вы часто покидаете квартиру? Ходите куда-то? А ваша дочь?

– Мы с Руфой постоянно вместе. Но особо никуда не ходим – только по хозяйственным делам и в церковь, молимся за здоровье всех членов нашей большой семьи.

Да уж…Мне даже сказать больше нечего. Подписываю ей пропуск и отпускаю. В коридоре, на скамеечке, ее уже ожидает дочь – сидит прямо, вся какая-то тоже правильная, в мать, прямая, словно палку проглотила или надела слишком жесткий корсет. Да, дочь и мать друг друга стоят, это точно. Интересно, рассказала Руфина нашему сотруднику что-то важное или нет? Кстати, а чего это у нее так ярко щеки горят?

– Маргарита Николаевна! – оперативник Сергей, который разговаривал с Руфиной, заходит ко мне в кабинет – ну, какая женщина, а?!

Часть 4

– Сереж, ты что – влюбился в эту чопорную престарелую инженю?

– Да ну вас, Маргарита Николаевна! Она никакая не чопорная и не престарелая, а очень даже приятная дамочка, особенно в разговорах.

То, что наш оперативник запал на Руфь – ничего удивительного. Сереже сорок пять, и он никогда не был женат. И на то были серьезные причины, которые даже меня, уверенную в том, что если мужика до этого возраста никто не «подобрал» – значит, этот мужик вообще не стоит внимания, убедили в обратном. Когда Сереже было двадцать восемь, его мама просто слегла, слегла с тяжелой болезнью. И пролежала с ней почти двадцать лет, умерла только год назад. Все это время Сережа ухаживал за ней, и я считаю, что долгий срок ее жизни – это исключительно его заслуга. Ухаживал так трепетно, нежно и терпеливо, как это может делать только любящий сын. А вот семьей обзавестись за это время ему не удалось – ну какая девушка пойдет на подобное? Чтобы вот так выйти замуж за человека, у которого на руках больная мать? Таких девушек в наше современное время просто единицы. Вот и не получилось у него ничего с семьей. Сережа мать не бросил, но и отношения с прекрасным полом у него не сложились. Работал, заботился о родительнице, большая часть скромной зарплаты уходила на лекарства и разные прибамбасы для лежачей больной, поэтому и одевался он всегда скромно.

Когда его мать отправилась в мир иной, он переживал так, что у нас, посторонних людей, коллег, сердце разрывалось. Он переживал, а мы искренне считали, что наконец-то у него развяжутся руки и может быть – дай-то Бог! – он еще сможет найти себе человека по сердцу.

Поэтому услышав такие его слова о Руфь, я, с одной стороны обрадовалась, а с другой – ну она ему совершенно не подходит, вообще! Со стороны-то виднее…

– Ох, Сереженька! – говорю ему – боюсь, тебя тут будет ожидать сильное разочарование!

– Чего это? Она мне рассказала, что эта бабка держала ее на жестком поводке, но бабки-то теперь нет… Я попросил у нее телефон – она дала.

– Вот как? – удивляюсь я – а что она еще тебе рассказала?

– Ничего особенного. Знаете, я думаю, она не имеет к убийству старухи никакого отношения.

– А вот это неправильно, мой дорогой Сережа. Дама показалась тебе симпатичной, и ты вот просто выкинул ее из списка подозреваемых. А мы не можем допустить такой роскоши. Давай, расскажи мне подробнее о том, что она тебе говорила.

– Ну, она помнит Генриетту с самого младенчества и говорит, что раньше это была счастливая, смеющаяся женщина, сильная, властная и уверенная в себе. Когда умер ее муж, от счастливой и смеющейся мало что осталось, а вот сила, власть и уверенность в себе утроились, если не удесятерились.

– А почему они жили с ней? Почему не могли уйти жить самостоятельно? У Руфины ведь тоже образование филолога?

– Такова была воля Генриетты. Ей нужно было, чтобы Манефа всегда была рядом, хотя Руфь неоднократно просила мать уйти в самостоятельную жизнь. Кстати, Манефа спала и видела, чтобы Руфина стала актрисой, как она сама когда-то мечтала. Мол, у нее из-за внешности не получилось, так хоть у дочери получится. Когда Руфь закончила школу, они вдвоем пришли к Генриетте, чтобы та дала добро и помогла поступить в театральный. Но Генриетта очень разозлилась и сказала, что это не профессия для их благородного семейства. Мол, что это за работа такая – на камеру попой вертеть? И потребовала, чтобы Руфина подала документы в педагогический на филолога.

– Ага, то есть балет – это искусство и совсем не попой крутить, а актриса – это не искусство? – саркастично заметила я – вот так, Сереженька, с помощью каких-то тупых взглядов и ломаются чьи-то судьбы – в данном случае, Руфины. Хотела одного, но тетка настояла на другом. Очередная неисполненная мечта, а потом она и женихов ее всех начала отсеивать. Это ли не причина – убить ее за все то, что она сделала и не сделала? Руфина очень терпеливая, но терпение ее могло кончиться, тем более, мы не должны забывать слова Дани о том, что инвалидную коляску выкинули именно из чувства злости и ненависти. Человек, сделавший это, словно хотел вычеркнуть бабку из своей жизни вместе с ее инвалидной коляской.

– Слушайте, Маргарита Николаевна! – какая-то мысль вдруг озаряет светлую голову Сергея – а если все проще некуда? Кто-то из них узнал о том, что Генриетта всех водит за нос со своей инвалидностью, и просто напросто разозлился, вот и все!

– Тоже неплохой мотив. Тогда сделать это должен был тот человек, который много ухаживал за Генриеттой, терпел все ее капризы и может быть, даже насмешки.

– Тогда я ставил бы на всех, кроме молодняка и этой… Лампы. Уж она-то чересчур терпелива, кроме того, мне кажется, что она хитрая очень и многого добилась от маменьки в плане наследства. Да и не так она и ухаживала за ней, только разговоры разговаривала, а грязную работу делали другие, принимая на себя капризы вздорной и властной старухи.

– Когда же, черт возьми, от нотариуса добьются завещания? – раздраженно говорю я и набираю Даню.

Услышав мой вопрос, Даня невозмутимо отвечает:

– Марго, ну, в данном случае, это не так просто. Нотариус ждет разрешения, постановления, пока рассмотрит все бумаги…

– Он что, намеренно затягивает?

– Да нет. У них же тоже там определенный порядок.

– Сереж – я снова поворачиваюсь к оперативнику – а что насчет ненависти к Генриетте за то, что та вот так просто все разрушила с карьерой актрисы и не дала возможности выйти замуж?

– Тут все просто, Маргарита Николаевна – отвечает он – по словам Руфь ей было… жалко тетку. Мол, не хватало у нее власти, вот она и изгалялась, как могла. Хотя перед ней и так все по струнке ходили. В тот день, когда Генриетту выкинули из окна, она ничего подозрительного не слышала и не видела. Пришла пожелать тетке доброго утра, поцеловала ее и по ее просьбе открыла окно.

– Да, это доказывается отпечатками ее пальцев на ручках… Правда, они смазаны. Думаю, потому что убийца действовал в перчатках и не оставил следов, зато смазал предыдущие.

– Да. Потом она ушла к себе в комнату, где они с матерью просидели все время до завтрака. В нашем случае – пока не поднялась шумиха по поводу выпадения тетки из окна. То есть она подтверждает алиби своей матери и говорит, что никто из них комнату не покидал.

– Тоже самое говорит и Манефа, но этим вряд ли подтверждается их алиби – они родственники и заинтересованы в том, чтобы покрывать друг друга. Слушай, а почему Руфина не работала?

– Она просила у тетки разрешение пойти работать, но той нужно было, чтобы они обе, и Манефа, и Руфина – были подле нее, следили за хозяйством, занимались домашними нуждами. Мол, она могла только им доверять…

– Боже мой! Это практически жизнь взаперти…

– Да. Когда я спросил, не было ли за теткой каких-либо странностей в последние дни, она ответила, что ничего подобного не замечала. Про имя Офелия ничего не слышала. Что касается отношений в семье… Говорит, что Генриетту все уважали и боялись, мол, такая форма любви, основанная на страхе, поклонении и восхищении.

– Она кого-то подозревает в убийстве?

– Маргарита Николаевна! Все члены этой семьи будут утверждать, что никто из них не мог этого сделать. Никто не будет голословно говорить на кого-то – что это именно он или она совершили подобное. Они осторожны…

– Знаешь, Сереж, я буду симпатизировать тому из них, кто первый это нарушит – вот то, про что ты сейчас говоришь. Слушай, ну а у нее какие отношения с остальными членами?

– Она мало с ними общается. Сидит и читает Библию днями в комнате…

– Господи, ну что за монашки-то они обе?! Что мать, что дочь… Она читает Библию – и вот так согласилась обменяться с тобой телефонами?

– Ну, Библия и общение – это разные вещи – задумчиво говорит Сергей.

– Слушай, будь с ней осторожен. Мне кажется, у них с Манефой не все дома. Скажи, она знала про завещание Генриетты?

– Нет. Ей было все равно. Говорила, что без куска хлеба не останется. И кстати, обмолвилась, что ее мать разговаривала с Генриеттой по поводу завещания, но о чем конкретно – она не знает.

– Вот тебе и ну! А Манефа сказала, что она не вела с сестрой таких разговоров. Врет, что ли?

– Может, проверить? Спросить у нее, например.

– Конечно, спрошу. Не нравится мне эта семейка – сильно много тайн. И до сих пор непонятно, зачем Генриетта скрывала то, что она здорова и притворялась инвалидом. Кстати, а что эта дамочка думает по поводу того, зачем Генриетта собрала у себя дома всю семью?

– Говорит, что хотела, чтобы все были рядом – дети, внуки…

– Ну Букингемский дворец, не иначе.

– Вот зря ты так, Марго! У них, как у царственных персон, все было по времени, все расписано, причем у самой Генриетты тоже. Она жизни без этих списков не мыслила – я вижу, что глаза Сережи смеются.

– И зачем только все это нужно? Нельзя просто жить, наслаждаясь жизнью? Интересно, были те, кому не нравился этот уклад?

– Руфь говорит, что молодежь и Лампа пытались бунтовать.

– Если учесть, что Генриетта любила Лампу и души не чаяла во внуках – она могла на эти бунты просто закрывать глаза.

Когда разговор с Сережей окончен, и у меня есть вся информация про Руфь, я вдруг понимаю, что скорее всего, этими допросами мы ничего не добьемся. То, что они грызутся между собой – ничего странного для такой большой семьи. Другое дело, когда их касается вот такая ситуация – тут они друг за друга горой. То есть нужно искать какие-то слабые стороны каждого члена. Наверняка бабка тоже эти слабые стороны нашла, хотя на самом деле, слабая сторона тут одна – наследство. Возможно, кто-то бунтовал против съезда всех членов семьи в одно «логово», и тогда капризная и властная Генриетта дала понять, что всех, кто будет ерепениться, ждет потеря наследства.

Звонит недовольный Даня и говорит о том, что оперативники привезли чуть не целый вагон перчаток из дома Генриетты, но среди них нет тех, которые могли бы оставить свои следы на месте преступления. Никаких следов пыли с коляски Генриетты, никаких следов ее потожировых или одежды – ничего!

– Блин, столько времени убил на эти перчатки – и ничего, представляешь?! – сокрушается Даня.

– Как бы не пришлось всю одежду членов семьи проверять – говорю ему я – ведь кто-то из них это делал в одежде, и на ней должны сохраниться следы пыли с коляски, например, или следы самой Генриетты…

– Это очень трудно, Марго. Преступник может объяснить это тем, что например, мыл ее коляску или что-то подобное соврать.

Я все еще ломаю голову над личностями Руфины и ее матери, когда приезжает Клим.

– Ну, что? – спрашиваю я в нетерпении – врач сказал тебе, зачем он подыгрывал Генриетте?

– Хм, знаешь, он довольно долго отнекивался тем, что не может давать такую информацию – клятва Гиппократа, то да се… Но когда я пригрозил ему тем, что сейчас он поедет в СК и будет объясняться там, а также тем, что вероятно, таким поведением он способствовал убийству, он сдался и рассказал мне… Очень мало рассказал, только то, что знал сам и не более того.

– Ну, и? Почему Генриетта пошла на такой шаг? Как уговорила его сделать ее инвалидом? Как скрывала все это столь долгие годы?

– Он сказал, что истиной причины он не знает, хотя Генриетта утверждала только одно – она делает это только по той причине, что боится одного из членов семьи.

– Вот как? И кого же именно? И почему боится?

– Он не знает…

– Вот черт!

– Да. Говорит, что Генриетта утверждала, что ее хотят убить…

– Бабка просто из ума выжила. Потому что можно подумать, что если бы она стала инвалидом – убийца отказался бы от своих планов.

– И не говори.

– То есть по его словам, она стала якобы инвалидом, потому что боялась за свою жизнь?

– Да. И хотела со временем вывести преступника на чистую воду.

– И при этом ни слова не сказала, кто же он?

– Вот именно. Обмолвилась, правда, что ее завещание – как кость в горле кое-кому, и потому она боится.

– Ну, если все это правда, то я даже не сомневаюсь, что это Гурий – он кажется мне наиболее мерзким и скользким типом.

– Марго, ты сто раз говорила, что нельзя опираться на личные ощущения… Кстати, он говорит, что ничуть не удивлен, что Генриетта ни разу не спалилась с тем, что она не инвалид – она была очень сильной, хитрой и выносливой.

– И его не удивило то, что за десять лет она так и не разоблачила того, кто якобы хотел ее убить?

– Говорит, что он спрашивал ее о том, когда она намерена закончить с этим театром, а Генриетта сказала, что ей по душе эта роль – теперь она знает все о своих родных и близких. В том числе и то, кто как к ней относится, и кто что о ней думает.

– Знаешь, я больше чем уверена, что она приплачивала этому деятелю за молчание. Он часто к ней приходил?

– Раз в месяц. Они закрывались в комнату, никого не пускали, и где-то в течение получаса делали вид, что он ее осматривает.

– А был кто-то, кому это не нравилось?

– Говорит, что Аполлинария была недовольна этим. Ему кажется, что он вообще ей не нравился.

– А она когда-нибудь рассказывала ему о членах своей семьи, об отношениях внутри семьи?

– Он говорит, что отношения в семье были нормальными, вроде бы. Либо же ему, как человеку постороннему, многое не показывалось. Но утверждает, что больше всех за бабулю переживала Аполлинария и родная сестра Манефа, остальные только шутили, смеялись вместе с ней, но вот чтобы беспокоиться всерьез о ее здоровье – нет.

– Да уж… Ну, и семейка – одни тайны и загадки, и имена эти идиотские. Знаешь что, Клим…Меня среди всех этих членов семьи очень интересует одна личность – Злата, жена Гурия. Когда я разговаривала с ними всеми вместе, Лампа утверждала, что Злата изменяет мужу и кроме того, ненавидела Генриетту. Нужно выяснить, так ли это. Кроме того, дочь Аполлинарии и Гурия, Лукерья, потеряла ключи незадолго до преступления, и я очень бы хотела знать – это случайность или все же нет. Возьми на себя четырех горничных, они, как правило, очень многое знают и могут рассказать интересные вещи.

– Хорошо, Марго. Сегодня от рабочего дня еще остается время, поэтому начну прямо сейчас.

– О'кей, Клим, я буду ждать от тебя результатов.

Он было уходит, но от двери поворачивается ко мне и говорит:

– Знаешь, Маргарита, мне кажется, что Генриетта разозлила этого человека, убийцу, какой-то новостью, потому он так и поступил с ней. Это порыв, аффект…

– Клим, ты забываешь о том, что убийца специально подстроился под то время, когда энергетическая компания выключила свет. Нет, это продуманное преступление, Клим, холодное, расчетливое убийство. Или ты думаешь, что он специально пошел к бабке во время выключения света, сделал так, чтобы она его разозлила, и выкинул несчастную старуху в окно?

– Умеешь ты убедить – усмехается Клим – ладно, я уехал.

– Удачи!

Он уходит, а я думаю о том, что либо Генриетта помешалась на старости лет, и у нее была мания преследования, либо… Действительно существовал член семьи, от которого она чувствовала особую угрозу. Только вот кто это? Можно исключить родных дочерей – они точно навряд ли представляли для нее опасность, да и сестра амебная – вряд ли, вместе со своей Руфиной. Им-то как раз смерть Генриетты была невыгодна – они жили за счет нее. А вот все остальные, например, зять, муж Аполлинарии, Иннокентий Савельевич Дубинин – у него вполне мог быть мотив отправить тещу на тот свет. Например, он очень любит жену, а Генриетта капризничала, доводила дочь, вот он и пошел на преступление, чтобы избавить ее от этого. Или вот жена Гурия – Злата Сергеевна Соболевская, вполне могла расправиться с властной, капризной, надоевшей свекровью. Да и сам Гурий… Он весь в маменьку – такой же властный, жаждущий управления над людьми и финансами, а тут власти маловато, мамаша наверняка требовала отчета за каждую копейку, недаром же был приходящий к ней юрист, который периодически проверял корпорацию. Видимо, Генриетта боялась, что Гурий пустит по ветру состояние отца.

Еще можно подозревать молодежь. У молодых сейчас психика совсем неустойчивая, да и хотят они всего, много и сразу, так что приложить бабулю на капот моего автомобиля кто-нибудь из них вполне мог.

– Марго! – Даня нарушает мой мыслительный процесс – слушай, смотри, что я обнаружил.

Он достает рабочий планшет, на экране которого одна из баночек тех БАДов, что принимала Генриетта – в этой баночке лежали вот эти капсулы с БАДами. Я изучил их содержимое и выяснил, что верхние капсулы отличаются по составу от нижних.

– А именно? – настораживаюсь я.

– В этих шести верхних капсулах снотворное, аналогичное тому, что она принимала.

– Вот это новость! То есть кто-то напичкал шесть капсул снотворным, положил их сверху, зная, что Генриетта каждое утро принимает эти витамины, и таким образом обеспечил старушке глубокий сон?

– Именно так! И сделать это он должен был накануне вечером, чтобы избежать смешивания капсул в упаковке или риска того, что кто-то выпьет еще эти витамины, кроме Генриетты, ну и также того, что она будет принимать снотворное в течение шести, например, дней. То есть кто-то купил подобное снотворное, взял вечером капсулы бабки, вскрыл шесть штук, раздробил таблетки и сунул их в капсулы вместо содержимого. Преступник тщательно готовился к преступлению, и чтобы перестраховаться, начинил именно шесть капсул – видишь, они ложатся в баночку почти в два слоя. Таким образом отсутствовал риск того, что Генриетта вместо капсулы со снотворным возьмет капсулу с витамином.

– Весело! – говорю я и тут же звоню оперативникам – ребята, мне нужны записи с камер видеонаблюдения за день накануне убийства Генриетты. Постановление у шефа, записи изъять.

– Ты всерьез думаешь, что они сохранились, эти записи? Думаешь, преступник не позаботился о том, чтобы их уничтожить?

– Дань, я прекрасно понимаю, что сразу должна была это сделать. Ощущаю себя бараном. Ладно, будем надеяться на удачу. А есть возможность отследить, где приобреталась эта партия снотворного, в какую аптечную сеть ее отправили?

– Я попробую, Марго, но слишком уж не рассчитывай на успех – снотворное довольно распространенное.

– Но все же… Чем черт не шутит…

Он уходит, а меня не оставляет в покое мысль, что бабуля была не так и не права, когда боялась кого-то из членов семьи. Только вот зачем ей нужна была эта инвалидность? Тот, кто хотел ее убить, думал, что будучи инвалидом, она не представляет опасности? Но почему?

В этом деле все больше вопросов и пока ноль ответов. Семья стоит друг за друга горой, даже молодежь…

– Слушай, Маргарита, приди ко мне – это опять Даня.

Видимо, что-то нарыл, и я этому рада. Чем больше будет фактов, тем лучше. Прихожу к нему, он сидит за компьютером и что-то нервно проверяет.

– Слушай, кто там у тебя следующий на допрос?

– Гурий, само собой.

– Очень вовремя. Смотри – говорит мне – я проверял отсутствующих во время преступления членов семьи на предмет их местонахождения. Получается, из дома уехали раньше времени трое мужчин: это Гурий, муж Аполлинарии Иннокентий, и сын Гурия Самуил. Кроме того, дочка Аполлинарии тоже отсутствовала – она уехала на тренировку. Остальные были дома. Так вот, Иннокентий, судя по сигналу его телефона, находился в офисе, в своем кабинете, он у него в самом конце коридора. Иннокентий является начальником отдела по работе с поставщиками, у него в делах комар носа не подточит. Дальше – Самуил, он также, согласно сигналу мобильного, был в офисе и проводил совещание. А вот тут внимание – совещание должен был проводить Гурий, но он почему-то отсутствовал. Согласно сигналу его телефона, он уехал вот сюда – Даня ткнул в экран компьютера.

– А что здесь находится? – спрашиваю его я, потому что понимаю, что это отнюдь не местоположение их дома.

– Жилой дом, современный, недавней постройки с камерами у подъезда.

– И какого же лешего он там делал, в этом доме?

– Вот это самое главное! Я на всякий случай запросил записи с камер видеонаблюдения и смотри, что интересного нашел!

Даня переключается на запись, я внимательно смотрю, что происходит на экране, и у меня непроизвольно вырывается возглас:

– Опаньки! А это уже попадалово!

Часть 5

– Ну что, Гурий Александрович, присаживайтесь. Разговор нам предстоит длинный, так что в ногах, как говорится, правды нет!

Этот чопорный, и в тоже время по-мужицки простой мужчина пришел ко мне на следующий день по повестке. Мне он не нравится от слова совсем, и честно говоря, я бы с удовольствием передала его на допрос Климу, но у Клима сейчас и так очень «горячо», он ездит беседовать с горничными и выясняет еще попутно кучу других вопросов.

– Ну, о чем нам с вами говорить? – громыхает Гурий – у меня в корпорации дел полно, а тут вы с вашими разговорами!

– Гурий Александрович! – да уж, никогда не встречала людей, которые способны вот так меня взбесить – я хочу вам напомнить, что кто-то убил вашу мать! У вас совесть есть? Какая корпорация? Сейчас все ваши силы и силы вашей семьи должны быть направлены на поимку преступника. Ах, простите, я забыла, есть важный фактор – наследство, которое вам достанется! Видимо, поэтому вам стало пофиг на того, кто это сделал, верно?!

– Вы что себе позволяете! – он стукает кулаком по столу и встает. Этот мужик в два раза меня выше, но я его совсем не боюсь. Чем больше шкаф, тем громче будет падать.

– Сядьте, Соболевский!

– Я буду жаловаться!

– Вперед! Такие, как вы, трусливо прячут свой хвост, и достают его только тогда, когда начинает пахнуть деньгами. На большее вы не способны! Итак, мы будем говорить и говорить будем долго, пока я не решу, что выудила из вас достаточно для того, чтобы продолжить расследование. И вопрос первый – объясните мне пожалуйста, что это такое?

Я разворачиваю ноутбук и показываю ему на экран.

Гурий, 45 лет

Я всегда восхищался своей матерью и отцом – наша семья была для меня самым настоящим эталоном. Да и как не может быть примером для кого-то красивая, ухоженная, темпераментная и талантливая балерина и властный, строгий, успешный коллекционер и нумизмат, основавший крупную компанию и умевший удержаться на плаву в самые сложные времена?

Сколько нас помню, мы всегда переезжали с места на место – дедушка, что называется, «держал нос по ветру», и всегда чувствовал, когда приходило горячее время перемен и нужно было уехать за границу или вернуться назад. Отцу он всегда говорил, что жить можно где угодно, но только временно, а вот настоящий бизнес с прибылью можно вести только в России. Я был старшим в семье и с самого рождения меня приучали к ответственности за свою семью и за близких. Таков был и мой дед, и мой отец. И честно говоря, я вообще удивлен, как маме позволили стать балериной. Впрочем, мама могла настоять на чем угодно. Дедушка в ней души не чаял.

После моего рождения она довольно быстро вернулась на сцену, отдав меня на попечение различных нянек, которые любили меня (или только делали вид). Скоро родилась Аполлинария, а потом и Лампа. Я люблю своих сестер, но более всего, я должен их защищать и оберегать. Так меня учили. В нашей семье женщинам всегда была отдана роль домохозяек, только моя мать была исключением. А вот дед следовал старой доброй немецкой традиции: «Kinder, Küche, Kirche», и я с ним согласен в этом. Женщина должна заниматься домом, детьми и… мужчиной. Должна быть для него красивой, ухоженной, заботливой. Поэтому, зная, что моя мать переломила это, я всегда ею восхищался.

Сестры мои, Аполлинария и Лампа, тоже закончили образование, но не для того, чтобы работать, а для того, чтобы просто это образование иметь. Девушка из порядочной семьи с семейными традициями и ценностями должна быть образована. Выучились они на филологов – в нашей семье это почти традиционно, правда, Лампа жутко сопротивлялась, но она всегда была не от мира сего – свободная художница, почти травести, она только и привыкла, что бунтовать и не принимать точку зрения матери и отца. Но тут ей пришлось смириться. Впрочем, свое художничество она не бросила, и по сей день продолжает что-то там калякать, завесив все стены своей комнаты какими-то дикими рисунками. Скажу так – таланта у нее ни на грош, зато самомнения чересчур много.

Вот Аполлинария – та совсем другая. Настоящая дочь своей семьи. И мужа ей нашли под стать – привыкшего работать на благо жены и детей (в данном случае, нашей семьи), послушного и признающего свое право на второстепенную роль. Правда, дети у них конечно… это что-то с чем-то… Ну, какая из Луши толкательница ядра? Хотя, говорят, она достигла на этом поприще определенных успехов. Но вот ни за что никто не подумает, что их сын Филарет мечтает пойти по бабкиным стопам и стать балеруном. Пфф… Самый мой плохой сон, честно сказать, и совсем не мужское дело. Сейчас эта будущая звезда балетного искусства ходит в начальную балетную школу, Аполлинария платит за его образование просто бешеные деньги. Подозреваю, что либо она сама посоветовала ему этот путь, чтобы сделать приятное маме, либо сам Филарет настолько продуман, что решил таким образом самостоятельно подобраться к бабке поближе. Не мужское это дело – прыгать разные там, как их – па-де-де или крутить фуэте…

То ли дело мой единственный сын Самуил – уже сейчас, в столь молодом возрасте, получив блестящее образование экономиста, он потихоньку-помаленьку становится настоящим воротилой бизнеса, опытным и беспощадным к конкурентам. Он способен, серьезен, немногословен и красив. У нас в роду вообще все мужчины очень привлекательной внешности. Да и женщины неплохи, но вот на Манефе с Руфиной природа отдохнула. Честно сказать, я совершенно не уважаю тетку и ее дочь. Это из тех пиявок, что присосались к более сильным и будут сидеть на их шее, пока эти «сильные» не уйдут в мир иной.

Я слышал историю о том, что якобы Манефу специально во всем ограничивали, только лишь для того, чтобы она навсегда осталась при сестре помощницей. Но верится в это с трудом – захотела бы, взбунтовалась и давно ушла, забрав с собой дочь. Не думаю, что дед с бабкой навсегда прокляли бы ее и не приняли в дальнейшем. Поерепенились бы – и все, как-никак, младшая дочь, да, не совсем от мира сего, но все же любимая. Дедушка с бабушкой вообще любили своих дочек и старались обеспечить им достойное будущее. Я горжусь своей семьей. Она – пример старых российских семей со своими моральными устоями, традициями и принципами. Надо, чтобы таких семей было больше.

Я внимательно слушаю Гурия и думаю о том, что если бы у меня были такие «ценности» в семье, я бы давно повесилась. Слава Богу, что в моей не было вообще никаких ценностей, что впрочем, тоже не есть хорошо, и я, честно говоря, вообще стараюсь не вспоминать ту прошлую жизнь. У меня эти воспоминания вызывают скорее содрогание, нежели какие-то другие эмоции.

– И вы считаете это нормальным? – спрашиваю его я, хотя какое мне дело – у вас женщины в семье сидят в четырех стенах и только и делают, что занимаются домашними делами и детьми.

– А еще наши женщины ходят в фитнес-клубы и СПА-салоны, ухаживают и следят за собой, воспитывают детей и вечером встречают мужей при полном параде, и кормят их вкусным ужином, а не уматываются в край на работе, и не прутся с полными пакетами продуктов домой, чтобы после тяжелого рабочего дня еще готовить ужин и ублажать вторую половину. Наши женщины отдохнувшие и счастливые – он с иронией смотрит на меня – не думаю, что у вас возник бы вопрос – увольняться или нет, если бы вам предложили такую жизнь.

– Я люблю свою работу – с усмешкой говорю ему и зачем-то добавляю – мне доставляет особое удовольствие сажать в тюрьму тех, кто думает, что он успешно избежит правосудия.

– Вы маньячка – хмыкает он – не хуже ваших преступников.

– И вы не представляете, сколько я их пересажала. Ладно, продолжим. Итак, отец умер, мать обезножила, а вы стали фактически владельцем корпорации. Не обидно было, что в ваши полномочия не входят крупные финансовые операции?

– Да вы о чем говорите?

– Мы внимательно изучили то, что вы можете делать, а чего нет. Мне кажется, вы мечтали о просторе действий, и о том, как будете владеть всем этим – корпорация достаточно крупная. Вы любите деньги, а потому могли подумывать о том, как бы скорее стать хозяином всего, что у вас есть, а как будто бы и нет.

– И поэтому я, по-вашему, отправил на тот свет свою мать? Более глупее ничего не слышал. И потом – у меня есть алиби!

– Да, давайте продолжим про ваше алиби. Итак, что это, Гурий Александрович?

Я снова тыкаю в экран, на котором мужчина в черном костюме и белой рубашке с черным галстуком-бабочкой, и в черных очках на носу, встречает выходящего из машины Гурия, оглядываясь, как завзятый шпион, по сторонам.

– Это – говорит он нетерпеливо и нервничая – это мое алиби! Если ваши эксперты раскопали подобное, то они должны были раскопать и то, что по этому адресу я пробыл до тех пор, пока мне не поступил звонок от Аполлинарии.

– Но вы расскажете мне, чем занимались по этому адресу? Вдруг там что-то незаконное?