Данила Чебоксаров
Чапаев в бане

Оксана Петровна

Ух, как же мне тогда Оксана Петровна нравилась!

Широко распахнутые негранёные изумруды глаз, всегда ярко накрашенных, роскошные медово-рыжие волосы, всегда буйно распущенные, пухлые, как два совокупляющиеся слизняка, карминовые губы, всегда зовущие, два безобъёмных глобуса титек с конопушками, всегда без лифчика!

Дрочил я всегда на неё… ну, иногда на Алису Селезнёву из «Гостьи из будущего», но это редко. Стоило мне только представить огромные баскетбольные сиськи, декольтированные и веснушчатые, как у меня сразу твердел, и твердел монументально.

Оксана Петровна работала на выдаче книг в библиотеке, куда я приходил за Булычёвым, Беляевым, Уэллсом и другими фантастами, и однажды у меня встал прямо там. Она это приметила и улыбнулась шире и загадочнее, чем обычно. А в следующий раз пригласила меня на прогулку. Мог ли я поверить своему счастью?! В кафетерии я кушал вкуснейшее малиновое мороженое (аж семьдесят копеек за порцию!) из металлической вазочки на ножке и тонул в её бездонном смарагдовом взоре, но до конца поверил лишь тогда, когда у себя дома Оксана Петровна <…> и целиком поглотила меня своими таинственными губами…

В течение полутора месяцев я приходил к ней домой каждую неделю, а потом Оксана Петровна исчезла. Я спрашивал о её судьбе сотрудников библиотеки, но те лишь отмалчивались и хмурились в ответ.

Теперь, по прошествии многих лет, я смутно догадываюсь, куда она тогда делась, – и, боюсь, предположения мои верны…

В доме отдыха

Рассказ основан на реальных событиях.

Более того, это доподлинный случай.

Натаха сочная тёлочка была, да. Высокая, выше меня, красивая, статная, пизда маленькая, сиськи большие… ну как большие – третий размер, как мне нравится.

То был далёкий и нереальный 1985 год. Мы с Пашкой Сокольским, сослуживцем моим, приехали в отпуск в дом отдыха «Красная Заря», под ***ском. Я только майора получил, он капитан – в форме ходили, в медалях да орденах, молодые и стройные – все бабы наши были. А тёлки там были отборные, и ебали мы их штабелями.

Натаха, директор ***ского химзавода, сначала Пашке отдалась. Орала, как он мне рассказывал, как оглашенная! А через день Натаха ко мне подруливает – хочу тебя, говорит. Я удивился. Тебя ж, говорю, Пашка ебёт? А она: тебя хочу, ты сексапильнее! Прямо так и сказала – «сексапильнее». Взяли мы бутылку болгарского сушняка и выпили на скамейке в парке, прямо из горла. На этой же скамейке я её и выебал впервые. А потом в кустах чуть ли не через каждые пятнадцать шагов драл, пока возвращались. Пиздец! Короче, оставшуюся неделю только её ёб. Такая вот история. Так что будет кто говорить, что в СССР секса не было, не верьте – пиздят!

Великий ёбарь

Твёрдой рукой Иван Василич наливает полную рюмку. Он предпочитает «Столичную», по старой советской памяти. Перед ним на столе графин водки, кувшин с клюквенным морсом, блюдце оливье, тарелка со стейком и картошкой-пюре.

Иван Василич военный в отставке – полковник танковых войск. На нём форма с орденами и медалями. Настоящий полковник. С офицерской выправкой, для своего возраста вполне поджарый – а ему почти 71 год. У него дорого и качественно сделанные зубы, и выглядит он моложе.

Иван Василич поднимает рюмку, выдыхает в сторону и с удовольствием выпивает. Он в недорогом кабаке рядом с домом, на втором этаже торгового центра. Он сидит перед окном, за которым открывается вид на бескрайний лесопарк. Иван Василич приходит сюда раз в неделю, обычно по вторникам – в будни здесь тише и меньше народу.

Без надобности к нему подходит официантка. Марина, гласит её бейдж. Девушка явно флиртует и строит ему глазки. Иван Василич загадочно улыбается в ответ, показывая безупречные вставные зубы. Он всегда нравился бабам – сами на хуй лезли. За свою долгую жизнь Иван Василич выебал 221 женщину, подавляющее большинство которых были красивыми фигуристыми тёлочками. Он скрупулёзно ведёт список, записывая дату, имя и внешность женщины, а также детали полового сношения.

Полковник выпивает три стопки, неторопливо, степенно закусывая. Время от времени он поглядывает на Марину, которая одаривает его ответными гривуазными взглядами. Ей не больше 25, симпатяжка с упругой жопкой и маленькой грудью – ему такие всегда нравились. А не тряхнуть ли стариной, усмехается Иван Василич про себя. У него до сих пор иногда встаёт, редко, конечно, и не как бывалочи, но бывает.

Он выпивает ещё рюмку и решается. Подзывает официантку. Они быстро и легко договариваются и идут в туалет. У полковника огромный хуй, и встал почти как в молодости. Марина приятно поражена. Всё проходит идеально, разве что немного быстро.

Возвратившись за столик, Иван Василич заказывает ещё графин «Столичной». Он доволен. Почти счастлив. Наливает до краёв, поднимает рюмку и выдыхает в сторону.

За 222ую, ёб твою мать!..

Пётр Иванович

У бабки Аксиньи рос в огороде кабачок по имени Пётр Иванович. Ещё у неё имелись Иван Данилыч, Семён Поликарпович, Вазген Ромеович, Залман Лейбович, а также Колька, Пашка и Жерар – но Пётр Иванович был её фаворитом. Честь получить имена досталась лишь избранным – остальные кабачки остались безымянными.

Бабке Аксинье 72 года, она вдовица, шустрая и бодрая поджарая старушка. Каждое утро она встаёт в половине пятого, умывает лицо, гадит в дощатом нужнике, изрядно покосившемся и переполненном, подмывается (ибо она чистоплотна); на скорую руку завтракает (обычно яичницей с бутербродом) и идёт поливать любимые кабачки. Сначала, разумеется, подходит к любимцу.

– Ну здравствуй, Пётр Иванович! – молвит она уветливо и улыбается беззубым ртом.

Пётр Иванович, конечно, не отвечает, но ласку чувствует. Аксинья выливает на него добрые пол-лейки – на этом же кусту растут Колька и Жерар, так что перепадает и им. Потом она поливает других наречённых и только затем остальных, безымянных. В огороде растёт много других овощей, но особое расположение она питает к кабачкам, и тому есть причина.

Созрел и оформился Пётр Иванович уже в начале июля. На Петра и Февронию хозяйка поняла – он готов; гладкий, молоденький, бледно-жёлтенький. Бабка Аксинья сходила в сельпо, купила чекушечку, бутылочку «Миллера», банку отечественных шпрот и упаковку белорусских презервативов.

На стол собрала ближе к вечеру, Петра Ивановича положила по правую руку. Подняла рюмочку:

– Твоё здоровье, Пётр Иваныч!

Тяпнула, потом ещё. Допив чекушку, приятно зарумянилась.

– Ну что, Пётр Иваныч, пора и за дело!

Бабка Аксинья плотно зашторила окна, зажгла свечку и выключила свет. Разделась догола и возлегла на кровать, откинув одеяло. Надела на Петра Ивановича презерватив и смазала кончик вазелином.

– Уж не подведи, Пётр Иваныч… – прошептала она.

Прогулка

Двухдверный «Ягуар», чистенький и новенький, словно только что с завода, затормозил в пяти шагах перед Егором.

– Молодой человек, вас подвести? – Из окошка высунулась красивая, тщательно причёсанная женская головка.

– Премного благодарен, – сказал Егор, поравнявшись с автомобилем. – Но мне уже совсем недалеко.

– Перед вами часто останавливаются роскошные тачки с молодыми ламповыми тёлочками за рулём?

– Каждые сто метров, – усмехнулся Егор.

– Садитесь.

– А вдруг вы похитительница людей? – сказал он серьёзно. – Или Чикатило с сиськами?

– Очень смешно. Садитесь, не валяйте дурака!

Фемина и в самом деле была первый сорт. Егор осторожно открыл дверцу и сел в машину.

– Анна, – представилась водительница.

– Георгий.

– Куда путь держите, Георгий? – спросила она.

– Просто гуляю, – ответил он.

– Вдоль шоссе?

– Как видите.

– Перейдём на «ты»?

– Изволь.

– Хочешь ко мне в гости, Георгий? – сказала она.

– Какая шустрая, – ухмыльнулся Егор.

– Жизнь коротка, так зачем тратить время на пустые разговоры?

– Вы… ты мне определённо нравишься, Анна.

Дом у Анны был шикарный. Без преувеличения сказать – особняк. Огорожен высоким кирпичным забором, два этажа, три ванных комнаты, огромная гостиная зала, высокие потолки с лепниной, причудливая, чуть ли не антикварная мебель.

– Однако! – восхитился Егор. – Ты дочь олигарха?

– Типа того, – уклончиво отозвалась Анна.

Они по очереди приняли душ – музей, а не ванная комната! Хлороформ подействовал очень быстро. Нагой Егор оказался прикован к кровати по рукам и ногам. Анна надела на голое тело врачебный халат и достала саквояж с инструментами.

Бабочка на дерьме

На кучке чуть подсохшего дерьма сидит красивая бабочка. Бабочка не ведает, что сидит на дерьме, не знает, что такое дерьмо. Она просто отдыхает. Через минуту бабочка беззаботно вспархивает и улетает. Дерьмо останется лежать ещё долго.

Сердцепоразительница

(Отрывок из романа «Море любви, океан бухла»)

– Мадам, вы поразили меня в самое сердце!

– Кто именно? – холодно осведомилась Вронская. – С утра, помнится, тебя туда поразила Райская. – И совсем ледяно добавила: – А потом, в сарае, и ниже!

– Не ревнуй, Анна Аркадьевна! – добродушно, беспечно и с некоторой примесью похуистичности молвил Лев Данилыч. – Мы же выше условностей, не правда ли?

– Ну да, ну да, – хмыкнула Вронская саркастически. Очень саркастически. Очень-очень саркастически. Прям охуеть как саркастически!

– Это начало рассказа, балда! – снисходительно усмехнулся князь

Ада сделала вид, что не расслышала.

– Мадам, вы поразили меня в самое сердце! – воскликнул я с полной уверенностью.

– Молодой человек, идите на хуй, – молвила она в ответ.

– Мне 45 лет, блять, какой я тебе, нахуй, молодой человек? – смертельно обиделся я.

Тёлочка остановилась и посмотрела на меня с удивлением. Я бы даже сказал громче – с изумлением. Ничего так фемина, грудастая, жопастая, большеглазая. Люблю таких.

(И Вронская, и Райская с приятностию, польщённо зарумянились.)

– Ты знаешь ли, блядина ты недоёбанная, что в 19 веке за «молодого человека» на дуэль, нахуй, вызывали?! – распалился я не на шутку. – Это тяжёлое оскорбление, ёбаный в рот!! МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК, блять!!! Молодой человек ща тебя в жопу твою разъёбанную выебет!!!! С особой жестокостью и, блять, усердием!!!!! Пиздопроёбина, блять!!!!!!!!

Лосёночка разглядывала меня всё с большим интересом и вниманием, крещендо нарастающими.

– «Крещендо нарастающими» – это тавтология, – вклеила филологиня Аделаида Викторовна тоном 67летней училки, 46 лет отработавшей словесницей в школе, на полставки подрабатывавшей завучем, одно время даже поработавшей директором (но недолго, всего полтора года), ведущей кружок по литературному рукоблудию и секцию любителей Сорокина (старой девы, ни разу в жизни даже не мастурбировавшей (уже не говоря об оргазме)).

Лучше бы, блять, она этого не говорила!

– Я, блядский рот, филолог по призванию, словесник по диплому и писатель по жизни, так что ты мне тут мозг не еби, Каренина, – молвил Братиславов грозно и с расстановкой, и гнев его крещендо нарастал. – Это только с виду я князь Мышкин и малобородый Достоевский! Внутри я свирепый Хэм! Не тот Эрник Хемингуэй, которого мамка одевала в сестрино платье и заставляла танцевать канкан. А брутальный Хэм! Зрелый Хэм! Бородатый Хэм! С ружьём, стаканом и полувставшим хуем наперевес!! Писать, бухать и ебаться, да!! Да, блять!!!

Князь и в самом деле стал парадоксально похож на бородатого Хэма с ружьём, стаканом и полувставшим хуем наперевес.

– Я это к тому, – терпеливо пояснил он для Вронской, – что могу и в ебало дать!

Вронская разумно рассудила, что одного фингала на двух дам в компании более чем достаточно, и пусть с ним останется одна Райская – поэтому краснодипломная филологиня покорно сомкнула ебало. К тому же Ада подумала, что «крещендо нарастающими», может быть, вовсе и не тавтология.

– Так, бляди вы ненасытные, сбили вы меня нахуй совсем, – продолжил Лев Данилыч. – На чём бишь я остановился? А, вспомнил. Выебу тебя как Шарик ногу, говорю ей, как Тузик грелку, пока не сдуешься! А потом надую и опять выебу, уже по-взрослому!!!

– Суров ты, папа Хэм! – не мог не отметить анархонудист Архаил Ипатьевич.

– Оленёночка всё разглядывала меня с ещё большим интересом и вниманием, крещендо нарастающими, – рассказчик выразительно посмотрел на коллегу, и Ада как бы невзначай отвела взгляд немного вниз и в сторону, как целочка, которой предложили анальное сношенье.

Надо было как-то сгладить ситуацию, и я солгал во благо:

– Ты мне не очень-то и понравилась!

– Вы совсем охуевший? – осведомилась моя сердцепоразительница с любопытством, как мне показалось, неподдельным.

– Есть немного, – не без приятности и самодовольства признался я.

– По-моему, не немного. С избытком.

– Вопрос восприятия, – сказал я не хуже Шопенгауэра.

– Чьего восприятия?

– Послушайте, мадам, давайте оставим философские диспуты до более подходящего момента. Например, до посткоитальной эйфории, – предложил я по наитию. – А сейчас пойдёмте поебёмся!

Меньше всего я рассчитывал на взаимность! Но она просто сказала:

– Пойдёмте.

– Вы все прекрасно знаете, что я не поборник и даже напротив, противник обсценной лексики…

(Аделаида Викторовна очень нетактично, пожалуй что даже некрасиво фыркнула.)

–…но другого слова я подобрать не в силах. Я охуел, господа! В рот не ебаться как охуел! Охуел так, что просто пиздец! Охуел, блять, как ёбаный хуй в тесной пизде! Как…

– Ну мы поняли, поняли! – нетерпеливо заторопилась Райская. – Что дальше?

– Дальше, блять, больше! – многообещающе ухмыльнулся сказитель и огладил ладонью бритую голову, как Малон Брандо в «Апокалипсисе нау».

– Что, вы вот так бросите все свои дела и пойдете со мной ебаться? – уточнил я.

– Именно так, – удостоверила она.

– Если не ошибаюсь, изначально вы послали меня на хуй и жестоко оскорбили «молодым человеком», – туманно намекнул я. – Так что же заставило Вас изменить своё решение?

– Вы поразили меня в самое сердце! – призналась она.

Кто был охотник, кто добыча?.. Уж воистину!

Я как-то очень быстро и буднично поверил своему счастью, но оставались вопросы бытового плана.

– И куда пойдём, ко мне или к Вам? – спросил я посему.

– К Вам, – сказала она.

– У меня дома сестра, зять и моя матушка, – сообщил я. – И большая собака по имени Гай Юлий.

– Зять? В нашем случае это муж сестры?

– В нашем случае именно так, – подтвердил я.

– Нет, с Вашей сестрой, зятем, матушкой и большой собакой по имени Гай Юлий я не хочу. Это слишком многолюдно.

– Что ж, тогда идёмте к Вам.

– Боюсь, мой муж будет против.

Пути господни неисповедимы, это верно! Но не тот выигрывает, кто сдаётся, но тот, кто дерзает! Мы познакомились. Её звали Богуславская Изида. Какая нелепая и даже экстремистская ирония, слабо улыбнулся я про себя – именно эта богиня ведёт меня к своему брату…

Лев Братиславов прервался, как бы уразумев что-то.

– Все знают, кто такая Изида, или иначе Исида? – спросил он строго. – А то иначе в этом месте непонятки могут выйти.

Взгляд индиговых княжеских очей остановился и застыл на «Гордости Галактики» – Эраст Петрович действительно до сих пор сидел в этой мудацкой футболке, делая вид, что не слышит вопроса. Тогда Лев Данилыч провёл маленький блиц-опрос.

– Изида – это богиня чьей мифологии? – указал он перстом на горца-джедая.

МакЛауд сделал вид, что он невидим.

– Ну блять, языкатый, это элементарный вопрос!

Братиславов перевёл перст на нудоанархиста.

– Древнеегипетской, – отрапортовал Архаил Ипатьевич.

– Пять, Пореев! Садитесь, – князь посмотрел на Вронскую: – Супруга чья?

– Осириса.

– Пять, Вронская, садитесь. А сестра чья?

– Его же, – хихикнула Адка. – Шалуны были эти древние ёпгиптяне! Всех к Крафт-Эбингу на приём!

– Пять с плюсом, Вронская! – похвалил лектор. – Исида – богиня чего? Райская?

– Плодородия, волшебства, мореплавания, жмуриков, – доложила Аннабела Даниловна.

– А олицетворяет что?

– Супружескую верность и материнство.

– Апппсалютно нахуй правильно! Пять с двумя плюсами! – оценил препод. – Прошу занести в протокол и запомнить, как отче наш, – олицетворением супружеской верности и материнства у египтян являлась особа, состоящая в кровосмесительной связи с родным братом! От себя добавлю, что изображалась Изида женщиной с головой или рогами коровы, из чего вытекает, что моя сердцепоразительница всё-таки тёлочкой, а не оленёночком, лосёночком или кобылёночком. Вам, Фандорин, жирный кол и проклятье до третьего колена (не до седьмого только потому, что вместе бухаем)!

Гордость Галактики сделал вид, что ему похуй и энергично запыхтел вейпом, а князь, сделав все необходимые пояснения на предмет древнеегипетской мифологии, продолжил свой рассказ.

– По пути мы посетили эконом-магазин «Пятёрочка», где приобрели со скидкой два ботла крымского портвейна «Дар Тупина», по словам Изички обожаемого её супругом, пазырь зелёной «Мороши» мне и литруху белого мартини для моей богини (звучит как слоган)… Как справедливо написал ебанутый любомудр Фридрих Говницше: «Когда ты душишь жабу, жаба душит тебя» – на кассе я вступил с нею в неравный бой, в итоге победил и остался со ста рублями в кармане.

Осирис открыл нам дверь совершенно голым, что давало мне призрачно-туманную надежду на то, что мы сумеем договорится – я тоже люблю ходить по квартире и открывать дверь незнакомым людям в обнажённом виде. Однако настораживало то, что супруг и брат был чудовищно волосат и видимо был не в курсе, что в приличном обществе прибегают к помощи станка, электробритвы, триммера, машинки для стрижки волос, опасной бритвы (как ваш покорный) для удаления волос на лобке (обсуждать здесь несколько видов эпиляции и депиляции, мы, конечно, не будем). При этом Осирис был гладко для вечера выбрит лицом.

– Я поразила его в самое сердце, – кивнула на меня Изюля, отвечая на немой вопрос шерстистого супружника. О том, что я нанёс ответное туше, она умолчала.

Волосатый Осирис нас недоверчиво пропустил.

– Где-то я тебя видел, – сказал он мне, когда мы основательно бухнули и незначительно закусили.

– Лобком к лобку лобка не почесать! – отозвался я неопределённо и невольно покосился на его ветхозаветный куст.

– Ты из какого-то шоу, – заявил он.

Мне пришлось уверить его, что я, конечно же, ебанутый, как легко догадалась ранее его жена-сестрица, но до такой кондиции ещё не дошёл. Выпили ещё, за здоровье. После того, как вся амброзия закончилась (водяру я уговорил быстро и помог божественной чете с портухой и вермутярой), мне не оставалось ничего иного, кроме как прикинуться Амоном-Ра и совершить чреду обрядовых манипуляций. И это – конец истории.

– Хотелось бы услышать подробное описание религиозных обрядов, – чопорно заявила г-жа Райская. – Постановка тел, использование предметов культа.

– Подробнее не могу, потому как к тому моменту ужрался в хлам и ни хуя не помню, – признался древний ёбгиптянин.

После того, как выпили за здоровье Амона, отождествляемого с верховным богом Ра, настал черёд для рассказа действительного статского советника, отождествляемого с горцем и стареющим Эдрианом Полом.

Гесиод

Он сидел на толстом поваленном дереве у кромки воды и задумчиво, неотрывно созерцал море. Древесина была отполирована солёной водой и солнцем и стала гладкой и блестящей. Воздух был насыщен запахом соли и водорослей. Густо-оранжевое солнце клонилось к закату, окрашивая могучие кучевые облака в какой-то фантастический, нереальный цвет. Крупные жирные чайки медленно кружились над тихой водой и противно, пронзительно каркали.

Подошла какая-то девушка и села на дерево рядом.

– Привет, – сказала она.

– Добрый вечер, – отозвался он, даже не взглянув на неё.

– Я Маша.

– Гесиод.

– Что Гесиод? – не поняла девушка.

– Так меня зовут – Гесиод, – пояснил юноша.

– А. Странное имя.

– Да. Родители так неудачно пошутили.

– А кто это такой? – спросила она.

– Поэт. Древнегреческий, – ответил он.

– И как живётся с таким именем?

– Не хуже, не лучше, чем с обычным.

– Ясно, – сказала девушка и почему-то вздохнула. – Что делаешь?

– Созерцаю море, наслаждаюсь одиночеством, думаю, – сказал юноша.

– И о чём думаешь, Гесиод?

– О жизни. О смерти. О себе в этом мире.

– Ясно, – сказала девушка. – А меня только что парень бросил.

– Сожалею, – сказал юноша.

– Полтора года встречались, и вот на тебе. А я его любила.

– А теперь уже не любишь?

– Не знаю даже. Мне кажется, что уже нет.

Они долго молчали.

– Потрахаться не хочешь? – спросила она наконец.

– С кем?

– Со Скарлетт Йохансон, – сказала она и прыснула со смеху. – Со мной, с кем же ещё?

Гесиод в первый раз посмотрел на девушку, секунды три, не больше.

– Только что рассталась с любимым и сразу же хочешь отдаться первому встречному? – спросил он.

– Ага.

– Это странно.

– Ничего странного. Хочу отомстить.

– Странная какая-то месть, – заметил юноша.

– Какая есть. Получше не придумала, – сказала девушка. – Так что, потрахаемся?

– Что, прямо здесь?

– Почему бы и нет? Или можем в дюны пойти.

– Нет, – сказал юноша.

– Почему?

– Потому что я тебя знаю десять минут. И ты некрасивая.

– Фу какой! Нельзя девушкам такие вещи говорить!

– Я всегда говорю, что думаю. Уж извини.

– Прям уж-таки и всегда?

– Всегда.

Девушка тяжело вздохнула.

– Зато у меня фигурка хорошая, – сказала она. – И передница очень маленькая, без вазелина и не влезешь.

– Тем более. У меня нет с собой вазелина.

– У меня есть, – помолчав, сказала она. – Ты, наверное, девственник? В этом всё дело?

– Я не девственник.

– Врёшь небось?

– Я никогда не вру, – сказал он.

Больше они не разговаривали. Когда солнце зашло, Маша пошла налево, в сторону посёлка, а Гесиод направо, к прибрежному отелю.

Похолодало.

Громовой оргазм

На опушке леса стояла старая полусгнившая охотничья вышка с полностью разрушенной крышей. В воздухе пахло грозой. Парило.

– А давай там попробуем? – кивнула Светка головой на вышку.

– А не ёбнемся мы оттуда? – заметил Пашка с сомнением.

– Да нормуль, не ссы!

– Ну давай, чо.

Высокая замшелая деревянная лестница громко и подозрительно скрипела, но выдержала.

– Дождь скоро. Сильный будет, по ходу, – сказал Пашка, снимая джинсы. – Промокнем.

– Настоящее удовольствие того стоит! – хихикнула Светка и вынырнула из сарафана.

– Света, звезда минета, – хмыкнул Пашка. – Пососёшь для начала?

– Угусь.

Она присела на корточки перед стоящим бойфрендом и раздвинула колени.

– В Москву пора, – сказал Пашка. – Надоело мне тут. Скукота.

Светка освободила рот:

– Да ладно тебе! Прикольно!

И снова взялась за дело.

– Ничего прикольного! Развлечений никаких, инэт лагает постоянно, – сказал Пашка. – Ладно, надоело. Давай потрахаемся! Только чур я снизу!

Он лёг на спину, Светка залезла на него сверху. Небо беспросветно заволокло тучами. Воздух был словно наэлектризован.

– Клитор потереби, плиз, – сказала Светка. – Что-то я совсем кончать перестала.

В этот раз она кончила. Могучий громовой раскат сотряс вышку, и молния поразила её в самое темя. Пашка тоже кончил. Оба умерли мгновенно.

Влечение

Было в нём что-то чертовски, невероятно привлекательное и притягательное – по-мужски, самцово притягивающее. И что же так завораживало в нём?.. Может быть весь его дикий, бунтарский, брутальный вид? Или толстые ляжки, мускулистые и мохнатые? Или гордо выпирающая грудь, покрытая исчерна-рыжей шерстью? Или порочные глаза, серо глядящие с неизбывным и перманентным презрением, от туманного взора которых чувствуешь себя полнейшим ничтожеством, неудачеством и вошью дрожащей? Или насыщенно-киноварный язык, длинный и широкий? Или авантажные мудя, величаво свисающие чуть ли не до земли? Или молочно-розовые пол-аршина любви в боеготовности?..

Тем далёким и невозможным летом, жарким, знойным, душным и гостеприимным, как Ад, я гостила у бабули с дедулей. То была настоящая Жопа Мира: ни инэта, ни ТВ, даже радио с жуткими помехами ловило единственный госканал; до ближайшего сельпо 9 км по пересечённой местности – за пивасиком вечерком не сбегаешь; приходилось радоваться даже тому, что время от времени имелось электричество, ибо дед Натан соорудил какой-то генератор, работавший, впрочем, с частыми перебоями.

По бескрайним буколическим просторам я порхала в выцветшем красном платьице, коротеньком и детском, бесстыдно пренебрегая нижним бельём, поелику тогда я была юна и беспечна, точно молодая лань. Бабуля Аграфена неодобрительно качала седой головой в платочке, а дедуле Натахе мой наряд определённо нравился – я неоднократно замечала бугор на его немыслимых залатанных шароварах. Впрочем, мои старики вовсе не были ещё старыми – им тогда не исполнилось ещё и шестидесяти лет.

В день моего приезда они вспомнили молодость и с четверть часа перед сном задорно пыхтели, старательно скрипя дряхлой, но ещё стойкой деревянной кроватью – видно, их тлеющие угли распалило присутствие в доме юной свежей плоти. Лёжа на печи, я внимала их тихим сладким стенаньям, и мне тоже стало хорошо, покойно и мокро.

На следующий день я вызвалась помочь дедуле Натахе с причёской – у него имелась какая-то чуть ли не довоенная механическая машинка для стрижки волос. У деда была окладистая русая борода, местами седая, и довольно короткие, целиком белые волосы, которые бабуля Груняха подравнивала этим архаичным агрегатом раз в месяц. Ножницами я подкоротила ему бороду, а машинкой, забавы ради, соорудила ему андеркат, выбрив наголо затылок и виски. Увидев себя в зеркале, дедуля изменился в лице, а бабуля сначала всплеснула руками, а потом расхохоталась, согнувшись пополам и уперев ладони в бёдра. Вслед за ней захохотал и дед.

А потом я увидела Его – и оказалась поражена в самое сердце. Брутальный, гордый, статный красавец. Рога как у Люцифера, борода и яйца до земли, неприступный вид – три пуда харизмы! Мой сердцепоразитель стоял на куче навоза, будто на Олимпе, Эвересте, горе Фудзи! Словно на вершине мира! Как потом выяснилось, и имя у него было очень подходящее – Варфаил. Правда, старики чаще называли его запанибратски, Варькой, но это, разумеется, ничего не меняло. Конечно, назвать любовью моё чувство было бы тяжело, странно и неправильно, но влечением оно было несомненно – и влечение это возрастало с каждым часом, с каждой минутой, с каждой секундой, с каждым мгновением.

Следующей ночью дедуля и бабуля опять покряхтывали перед сном, я их рассеянно слушала и думала о Нём. Он пригрезился мне во сне: на вершине заснеженной горы, на фоне восходящего солнца, образующего вокруг его велерогой головы подобие нимба, с державно дрожащим жезлом любви…

Однажды я пошла гулять с Варфаилом в лес, в самую глушь, в самую чащу. Солнце ветхозаветно просвечивало сквозь густую сень деревьев, райски ворковали лесные птички; Он гордо щипал сочную травку, ягодки и папоротник, а я любовалась и наслаждалась Им. И ничего более, ничего…

Всё когда-то заканчивается, не так ли? Через неделю я уехала. Но не забыла о Нём. Сейчас я дряхлая тридцатилетняя старица, но до сих пор храню в своём сердце тёплые, светлые и тихо-радостные воспоминания о моём незабвенном альфа-козле.

Платоническая элегия

О благодатные, милосердные, добрые, изобильные, целомудренные советские годы! Безвременно почившая, но не забытая эпоха! То были 60е годы, их завершение. Мы с сокурсниками отправились в лагерь дружбы народов «Скромная колхозница», что под Ульяновском. Туда же прибыли наши молодые товарищи из дружественной ГДР. Мы были юны, стройны и невинны, как небесные ангелы на фресках Леонардо. Впрочем, мой возлюбленный был не совсем стройным, скорее наоборот, толстеньким и малорослым; но мне это не представлялось чем-то отталкивающим, напротив – это привлекало меня в нём. Звали его удивительно – Фридрих! Фридрих как Энгельс, Фридрих как Шиллер, Фридрих как Барбаросса!

Мы тихо и трепетно полюбили друг друга с первого взгляда, слуха и вздоха – как Ромео и Джульетта, как Тристан и Изольда, как Антоний и Клеопатра, как рабочий и колхозница!

Свежий, словно эфир, благотворный сельский воздух, прогулки по тенистым липовым аллеям, которым не мешали толпы ГэБэшников в галстуках и тёмных очках, бдительно сновавших туда, сюда и обратно. Пламенеющие закаты, нежносветные рассветы, неторопливые беседы об искусстве Возрождения и французских философах… Мы часто держались за руки – грешны! – но ни одного, даже самого лёгкого и целомудренного поцелуя! Только такая любовь и имеет право быть на нашей грешной, многострадальной земле!

Неделя пролетела как мгновение. Он уехал в Восточный Берлин, я в свой любимый Ленинград. Мы писали друг другу каждую неделю, потом всё реже и реже. Мой Тристан быстро обратился в безобразно жирного бюргера (он прислал мне фотографию), я стала тучной целлюлитной советской домохозяйкой. Но что же делать? Се ля ви, как выражались французы прошлого. Пусть так, но любовь наша умрёт только вместе с нами!

Ворона у моря

У самой кромки воды ходит потрёпанная, битая жизнью, но всё ещё полная собственного достоинства ворона. Она не ищет себе пропитания – она словно прогуливается, любуясь осенним пейзажем. Ворона отводит взгляд от бесконечной воды и смотрит на немолодую женщину. Женщина пьёт дрянное красное вино из пластмассового прозрачного стаканчика и не переставая курит тонкие ментоловые сигареты. Ей сорок шесть лет. На ней красный раздельный купальник. Складки жира на животе, толстые целлюлитные бёдра, дряблые обвисшие груди. Лицо, никогда не отличавшееся красотой, несёт на себе неизгладимый налёт приближающейся старости, и чрезмерный слой косметики уже не делает его хотя бы мало-мальски привлекательным. У женщины есть взрослый сын, который с ней практически не общается. Муж, прожив с ней 15 лет, ушёл и женился на молоденькой пигалице. Через неделю она вернётся домой и пойдёт на ненавистную работу. Мужчины даже не смотрят в её сторону; иногда ей кажется, что она готова отдаться любому, кто обратит на неё внимание. Заметно холодает – начинает дуть северный ветер, солнце затягивает облаками, похожими на картофельное пюре; отдыхающие покидают пляж. Ворона, вспугнутая детским вскриком, величественно, гордо, будто орлица, улетает в сторону дюн. Немолодая женщина смотрит на изжелта-зеленоватые волны и думает о том, что никчёмная её жизнь уже давно закончена.

Эксцентричная барыня

(отрывок из романа «Понуровъ»)

Марла Андреевна Одоевцева сидела медной ванне перед распахнутым в сад окном и осторожно брила подмышку. Проходивший мимо мужик Михайло увидел барыню и остановился, уперевшись взглядом в голые титьки.

– Здрасьте, Марья Андревна!

– Марла Андреевна, – молвила графиня, не прекращая бритья и не глядя на мужика.

– Язык у меня не поворачиваецца так говорить, Марья Андревна! – хмыкнул тот виновато.

Одоевцева закончила с левой подмышкой и, споласкивая в воде бритву с перламутровой ручкой, посмотрела на Михайлу.

– И долго ты на мои сиськи пялиться будешь? – спросила она даже с интересом.

Михайло глупо ухмыльнулся, но взгляд не отвёл. И тут получил увесистый подзатыльник.

– Ах ты охальник! За барыней подглядывать! Ужо я тебе! – в окне появилась его жена Василиса. – Здрасьте, Марья Андревна!

– МАРЛА, блядь, Андревна!! – рявкнула графиня. – Пошли вон отсюда!

Она задёрнула занавеску и принялась за вторую подмышку.

Марла, по паспорту Марья, Андреевна Одоевцева и её супруг Виктор Сергеевич были заядлыми англоманами. Графиня неустанно, но безуспешно пыталась добиться того, чтобы дворовые называли её на английский манер – но крестьяне только недоумевали и частенько шептались между собой: «А баре-то у нас ебанутые!»

И причиной тому было отнюдь не только требование барыни называть её басурманским именем. Хозяева вычурно одевались, разговаривали между собой на чужом языке, имели странные привычки (как, например, мыться с не зашторенным окном и ходить по дому голыми), и бесстыдно занимались блудом, в том числе свальным, привлекая к этому и самих крепостных). Кроме того, они были единоутробными братом и сестрой.

С весны по осень они жили в Разумовском, родовом поместье Марлы Андреевны, урождённой Разумовской, а на зиму уезжали на Туманный Альбион. При них постоянно находились лакей Иван, которого супруги называли Джоном, и горничная Лизавета, Лизбет – эти слуги были их постоянными эротическими компаньонами.

Марле Андреевне 26 лет. Это худощавая молодая женщина среднего роста, малогрудая и долгоногая. Она брюнетка, прямые волосы до плеч, резкие, но приятные черты овального лица.

Закончив с бритьём, графиня смазала подмышки оливковым маслом и выправила бритву (английскую, разумеется) на кожаном ремне. Препоясавшись полотенцем, она вышла в гостиную, где Джон, смазливый белокурый парень с бритой бородой, накрывал на стол к завтраку.

– Good morning ma'am, – он весьма сносно, даже хорошо говорил по-английски.

– Hello, Johnny.

Одного взгляда на полуголую барыню хватило, чтобы его штаны встопорщились – что не осталось ею незамеченным. Графиня усмехнулась, с готовностью скинула с себя полотенце и легла грудью на стол, выпятив маленький зад. Лакей, поспешно спустив штаны до колен, овладел ею сзади.

В гостиную вошёл Виктор Сергеевич.

– Ух, уже приступили к утренней гимнастике! – весело сказал он по-английски. Подобные развлечения со слугами были у супругов обыкновенны. – Какие молодцы!

Минут через десять Джон закончил, и граф подменил его.

На завтрак были тосты с маслом и малиновым джемом, овсянка на молоке и чай со сливками.

– Сегодня, похоже, опять будет невыносимо жарко, – заметила Марла Андреевна, промокнув салфеткой губы и прикурив пахитосу.

– Похоже на то, – отозвался Виктор Сергеевич, также закуривая.

– Тем не менее, мы же поедем завтра на боксёрский турнир? Да, Вик?

– Разумеется. Здесь слишком мало развлечений, чтобы пропускать подобное зрелище из-за жары.

– Говорят, будет участвовать сам князь Понуров, – сказала графиня.

– Да, это обещает быть интересным, – сказал граф.

– Может быть, потом пригласить его к нам? В прошлый раз мне весьма понравилось – он красивый мужчина и исключительный любовник, хоть уже и не молод.

– Но ещё и вовсе не стар, – заметил Виктор Сергеевич, затягиваясь. – Давай пригласим, почему бы и нет?

Случай в деревне

Случай лисы

Молодая лиса без всякой надобности и намерений прогуливалась по опушке леса, невдалеке от просёлочной дороги. Она завидела почти совсем голого человека, неспешно вышагивающего по дороге. «Пойду-как пообщаюсь, – подумала лиса, – всё равно делать нечего». Но человек повёл себя странно: орал не своим голосом, потом снял тапок с ноги и стал им размахивать. Когда он начал подбирать с дороги камушки и швыряться ими, лиса отбежала, недоумённо оглядываясь. «Ебанутый какой-то человек попался, – подумала она, – Бешеный, наверное». И побежала восвояси.

Случай человека

Молодой человек без всякой цели прогуливался по пыльной просёлочной дороге. Ввиду адской жары на нём были лишь бриджи на голое тело. Боковым зрением он заметил кого-то в траве на обочине дороги. «Собака, наверное», подумал человек. Но это оказалась не собака, а маленькая лиса. «Фу! Уйди! Фу!» – заорал он. Снял тапок и попытался отогнать им животное. Потом додумался кидать в лису камнями, и та убежала в кусты. «Ну слава богам, – подумал он, – отбился от бешеной лисы!» И побрёл домой.

Поездка в Джемете

Машка с Мишкой только-только поженились. Денег было впритык (к тому же Мишка был детдомовский), и свадьбу сыграли весьма скромную, в дешёвом кафе, которое даже не удалось снять целиком.

На подобие «медового месяца» решили отправиться под Анапу – Турция, Бали или Египет исключались по финансовым соображениям, в Крым ехать опасались. Поскольку большую часть денег на отдых выделила из своего скромного бюджета Машкина мама, то поехала и она сама, с молодым сожителем Варфоломеем, младше её на десять лет.

Алле Викторовне недавно исполнилось 37, она была в самом соку и прекрасно, моложаво выглядела (только груди фатально обвисли, но она постоянно носила закрытый бюстгальтер, который не снимала даже на ночь и во время секса). Гражданский муж её, Варфоломей, был молодым, смазливым и не очень умным мужчиной с внушительным пенисом. Он не работал и находился на содержании любушки, но Алла Викторовна любила его – за большой член и то, что он никогда ей не изменял (по крайней мере, так она думала и так он утверждал).

Машка была красивенькой девушкой с завидным интеллектуальным потенциалом. В прошлом году она окончила школу, но для поступления в ВУЗ не сдала на ЕГЭ обществознание, предмет, будто специально созданный для того, чтобы ломать будущность талантливых отроков. Машка пошла работать в «Магнит-косметик». Машкин новоиспечённый супруг, высокий и некрасивый, но с изюминкой юноша, окончил технический колледж и собирался поступать в институт с военной кафедрой.

В Джемете прибыли в пять утра. По свежей и непривычно пахнувшей морем прохладе неспешно дошли до Пионерского проспекта. Заселились, позавтракали в открытом кафе и оставшийся день провели на пляже. Машка слегка обгорела.

Вечером затарились местным порошковым винишком и разливным пивом, купили чипсов и сухариков. Расположились за пластмассовым квадратным столиком во дворике рядом с номерами. Журчал маленький искусственный водопад, рядом с которым лежал пушистый кот, толстый, сивый и каких-то непостижимых размеров, скорее подходящих для рыси.

Мать с дочкой пили белое вино, Мишка красное, а Варфаломей предпочёл «пивчанское» – он был великим поклонником этого напитка. Лёгкий алкоголь, пусть и далеко не лучшего качества, пошёл на ура, и когда Джемете накрыли тёплые сумерки, все четверо порядком набрались и раскрепостились.

– Ты ни разу и словом не обмолвился, Мишаня, как тебе твоя благоприобретённая молодая тёща? – откровенно кокетливо обратилась Алла Викторовна к зятю.

При этом её сожитель громко усмехнулся с каким-то неуместным самодовольством, но Варфоломей вообще был с громадным самомнением, в разы превышающем размеры его пениса, и не в меру мудаковат.

– Вы словно роза зимой в парнике, Алла Викторовна! – с жаром высказался зять и украдкой взглянул на юную супругу, которая после его фразы пьяно прыснула со смеху, веером брызнув вином на стол.

– Пипец, Майк, ты кавалер! – сказала Машка, отдышавшись. И снова расхохоталась.

Тёща же оказалась весьма польщена – ей никогда в жизни не делали таких необычных комплиментов.

– Говори мне «ты», Миша, сколько раз тебя просила! – молвила моложавая тёща с укоризной.

– Не могу! – горячо отозвался зять. – Я всегда говорю «вы» людям старше себя!

– Но Варьке-то тыкаешь! – опровергла тёща.

– Он мужик и старше меня всего на пять лет! – не сдавался зять.

– На шесть! – надменно поправил Варфоломей и глотнул пивчанского.

– Чёрт с тобой, зятёк! – шутливо обиделась Алла Викторовна.

Всё произошло очень обыденно и как бы само собой – зять пошёл в номер с тёщей, самодовольный отчим – с пасербой. Член зятя оказался внушительнее Варькиного и не в пример манёвреннее. Машке с формальным батюшкой тоже понравилось больше, чем с новоиспечённым мужем.

Вернувшись в Москву новобрачные незамедлительно развелись по обоюдному согласию. Машка расписалась с Варфоломеем, Мишка переехал к Алле Викторовне и стал говорить ей «ты». Все были счастливы – насколько это возможно, и уж совершенно точно – довольны.

Чапаев в бане

– Блять! – сказал Чапаев досадливо. – Блять, блять, блять, ёб твою мать! Блять!

– ПоштО ругаисьсси, Василь Иваныч? – жизнерадостно раздался из сеней молодой «окающий» голос. – Да так ОдноОбразнО!

– Блядские ткачи крестьян грабют! – в сердцах вскричал комдив. – Ёб их мать!

В избу вошёл его ординарец Петька, в крестьянских шароварах и белой, не очень чистой рубахе навыпуск.

– Давай пару тел расстреляем, хули, – деловито сказал Петька, подбоченясь.

– Жалко, блять! – отозвался Чапаев с досадой. – Товарищи наши, всё-таки!

– Какие они нам, нахуй, тОварищи, – разумно рассудил Петька. Он был родом из Новгорода и безбожно «окал». – Мудачьё гОляцкое, а не тОварищи!

– Ты, блять, Петька, очень умный, я гляжу? – с интересом спросил Чапаев, иронично глядя на ординарца прищуренными мутно-карими глазами. – Расстреляем, а если што вдруг, кого потом под трибунал? Тебя, што ли? А?

Петька убавил спеси и отвёл взгляд, остановившийся на двух мутных бутылях из-под самогона, выпитых накануне в бане.

– Нет, блять, меня! – сказал комдив. – Меня под трибунал!

– Не серчай, Василь Иваныч, хуйню смОрозил, – молвил Петька сконфуженно. Немного подумал и добавил: – А мож хуй с ними, с ткачами-тО? Грабют и грабют, хули!

– Нет, Петька! Не за то мы кровь проливаем, чтобы самим крестьян да рабочий люд дербанить! Коммунизьм такого не предусматривает!

– Хуй с ними, командир, серьёзно те говорю! – сказал Петька беспечно. – Пойдём лучше Аньку выебем!

Он произнёс это таким беззаботным тоном, что комдив невольно задумался, огладив обвисшие усы. Сегодня Чапай был в плохом настроении и поэтому не нафабрил их и не задрал кончики вверх, как обыкновенно поступал утром после бритья; сегодня он даже не брился.

– А и пойдём, хули! – воскликнул Чапаев, повеселев и даже подхватив любимое Петькино междометие. – Приходи с нею в баню, а я пойду посру покамест.

Довольный Петька с шумом потёр ладони и шустряком побежал в импровизированную казарму, под которую оборудовали старый просторный амбар с полусгнившей крышей, покрытой дранкой.

Аньке Сбруневой, по прозвищу Пулемётчица, ещё не исполнилось и двадцати. Свежая, белокурая, синеокая, ладная, сисечки высокие, упругие – огонь девка! О ней грезила вся дивизия, но давала она только командиру и его ординарцу.

– Пошли-ко, Анна Ивановна, Чапай зовёт!

Та понимающе усмехнулась и отложила портянку, которую штопала.

Все трое по очереди подмылись, зачерпывая ковшом воду из большого чана. Пока Чапаев драл в парной Аньку – а делал он это обстоятельно, добротно, по-командирски капитально – ординарец накрыл в предбаннике скромную поляну: варёная картошка в чугуне, несколько луковиц, свежие огурцы и зелёный лук, краюха серого хлеба и штоф деревенского самогона.

После того как попотел с Анькой в парной и Петька, сели за стол. Разливал, как всегда, Василий Иванович – себе и ординарцу по полному стакану, Аньке, как барышне, половину.

– Ну што, бойцы! – провозгласил Чапаев. – За победу мировой революции!

Звонко, с размаху чокнулись и выпили – и понеслась Красная Армия!

Наутро комдив отдал приказ расстрелять трёх самых несознательных ткачей за мародёрство.

Ушедшее

Светлане Битюцких

It was many and many a year ago,

In a kingdom by the sea,

That a maiden there lived whom you may know

By the name of Annabel Lee <…>

She was a child and I was a child,

In this kingdom by the sea,

But we loved with a love that was more than love —

I and my Annabel Lee…

Edgar A. Poe¹

Ей было шесть лет, мне только-только исполнилось семь. Два небольших дачных домика, которые её и мои родители снимали на лето, стояли по соседству. Родители наши не ладили, – но мы с Дашей были неразлучны весь тот скоротечный август. Нам всегда было весело и хорошо вдвоём, что бы мы ни делали – попеременку играли то в девчачьи, то в мальчишечьи игры, ходили в лес, на речку или просто бродили по посёлку. Я очень привязался к ней – засыпал, представляя её, просыпался с мыслью о ней, и даже во сне, почти каждую ночь видел Дашу.

Однажды мне не спалось; глядя в окно, я думал о ней – о том, что она удивительная девочка, такая, какой больше нет и не может быть на всём белом свете. И вдруг, всё моё существо наполнило необычное чувство – так призрачно-чёткий свет величавой луны наполнял тесную комнатушку, где я лежал на кровати и чувствовал себя по-настоящему, совершенно счастливым – в первый, и, пожалуй, последний раз в жизни.

На следующий день мы пошли купаться на речку. Было очень жарко, и мы долго барахтались в ледяной проточной воде. Когда наконец вылезли на берег, уставшие и довольные, я объяснился ей в любви – просто сказал:

– Я люблю тебя, Даша.

Она немного помолчала, ласково и одновременно строго на меня глядя, и так же просто ответила:

– Я тоже тебя люблю.

Я подумал, что нужно поцеловать Дашу; нагнулся к её лицу, почувствовав терпкий запах загорелой кожи и свежей воды – и у меня сладко закружилась голова. Губы у Даши были пухленькие, яркие, густо-красные, словно от сока спелой малины; зажмурив глаза, я прикоснулся своими губами к её, малиновым.

– Ну вот, теперь мы должны пожениться, – деловито произнесла Даша.

И хотя я был с ней полностью согласен, мне стало смешно – мы, такие маленькие, а теперь должны пожениться; но я сдержал смех, открыл глаза и серьёзно подтвердил:

– Конечно.

И, под стремительное журчание быстрой речушки, мы бесконечно долго обсуждали, как поженимся, будем жить дружно и никогда не ссориться, как подружатся наши родители и мы станем одной большой семьёй.

А потом Даша уехала. Видимо, родители неожиданно решили вернуться в Москву, и по какой-то причине не отпустили её попрощаться со мной. А я не знал её телефона, где она живёт, не знал даже её фамилии.

Мне казалось, что жизнь моя кончена. Я ушёл на речку, на то место, где мы объяснились друг другу в любви, лёг на землю, уткнулся лицом в траву – и зарыдал. Рыдал и рыдал, рыдал безудержно, безутешно. Потом встал, с решимостью подошёл к самой воде… но мне сделалось страшно. Кинуться в проворный поток, навсегда скрыться под этой ледяной водой – я понял, что не могу этого сделать. Вытер слёзы и побрёл домой.

А первого сентября я пошёл в школу. Громада новых впечатлений постепенно заслонила собою образ Даши. Я стал забывать её, и через какое-то время забыл совершенно. Я окончил школу, отслужил в армии, отучился пять лет в театральном институте; полтора года проработал в захолустном провинциальном театришке, разочаровался в искусстве, вернулся в Москву и стал зарабатывать деньги, случайно устроившись в довольно крупную торговую фирму.

И вот однажды, безуспешно пытаясь разогнать скуку в средней руки московском клубе, у стойки бара я увидел её. Не знаю, как я смог узнать её; но сразу понял – это она. И мгновенно, ярко и живо, будто это было совсем недавно – вспомнился тот двадцатилетней давности август.

Я подошёл; она была в мини-юбке и откровенно-открытой блузке; перед нею рюмка – наверное, водки – и пачка «Петра».

– Даша, – неуверенно, то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал я.

Она быстро повернулась ко мне. Она сильно изменилась – до неузнаваемости. Худа, поджара; черты лица мелкие и резкие; губы – когда-то пухлые и малиново-красные – стали тонкими и поджатыми. В выражении слегка осунувшегося лица – она много курила, и, видимо, пила – и во взгляде маленьких, сильно накрашенных глаз появилась какая-то озлобленность, стервозность; и всё же это была она, и она была – пусть не красива, но привлекательна – привлекательна, может быть, именно этой стервозностью.

Непонимающе-пристально смотрели на меня маленькие, агрессивно-накрашенные глаза. Она меня не узнала; и когда я сбивчиво, коротко напомнил ей, что было тогда, двадцать лет назад – хоть и сделала вид, но не вспомнила меня. И всё-таки поехала со мной.

У меня на кухне, почти не разговаривая, мы выпили две бутылки плохого грузинского вина; потом я робко, так же, как тогда, поцеловал Дашу. Её тонкий язык – мне показалось холодный, змеиный – остро скользнул мне в рот.

Всё получилось быстро, судорожно и холодно. Когда я проснулся, она уже ушла.

Больше мы никогда не виделись.

Неожиданность

– Исполнилось вам восемнадцать-то, мадам? – спросил он.

– Коли уж интересуетесь, тогда уж скорее «мадмуазель», – заметила она.

– О! Милль пардон! Вы совершеннолетняя, мадмуазель?

– С какой стороны посмотреть.

– О! Юна, красива, стройна – ещё и остроумна!

– А вы думали-с, – улыбнулась она тонко и загадочно.

– Однако ж если посмотреть со стороны даты рождения – есть вам восемнадцать?

– Возраст согласия в России – шестнадцать лет. Что вы так напряглись? – сказала она с лёгкой иронией. – Или я и на шестнадцать не выгляжу?

– На шестнадцать выглядите, уж не сочтите за дерзость.

– Не сочту.

– Вы бы знали, мадмуазель, как вы мне… – он прервался, подыскивая нужное слово, – как вы меня очаровали!

– Вы мне тоже очень понравились.

– Может быть, я тороплю события… но к вам или ко мне?

– Ко мне, – ответила она с готовностью.

Девушка приняла душ и вернулась в комнату в длиннополом махровом халате. Мужчина присел перед ней на корточки, развязал пояс халата и трепетно, осторожно раздвинул его полы. В следующий момент он в ужасе отшатнулся.

– Ты… вы… вы не мадмуазель!!!

– Это почему же? – молвила она невозмутимо. – Самая настоящая мадмуазель!

Ни слова больше не говоря, он поспешно ретировался. Девушка запахнула халат, закрыла на замок входную дверь.

– Блять!.. – сказала она с досадой.

Старость

Когда я смотрю на немощных стариц, сморщенных и согбенных, меня переполняет невыразимо горькое и неизбывно тоскливое чувство, остро щемящее сердце. Ведь когда-то они были юны, стройны, красивы и беспечны; они влюблялись, и в них влюблялись, они целовались, неистово ебались и в упоении отсасывали… Короток, жесток и бессмыслен путь человеческий!..

По привычке

– Понравилось? – спросил Антип, всё ещё лёжа на Нине Петровне.

– Какое понравилось, ты о чём вообще? – равнодушно ответила та. – Мне 73 года, какое там понравилось!

– Так, с этого момента поподробнее, пожалуйста!

Антип сел на край кровати, взял с тумбочки вейп и активно запыхтел.

– С какого конкретно?

Нина Петровна накрылась одеялом по грудь.

– Во-первых, я думал, что вам 75…

– Младше бабок не трахаешь? – язвительно усмехнулась Нина Петровна.

– Да не об этом речь! – с досадой воскликнул Антип.

– А о чём?

– Мы выпили, поговорили. Мне показалось, что я вам понравился.

– Так и есть. Потому и дала. И что?

– Как что?.. – удивился Антип. – А теперь вы заявляете, что вам 75… то есть 73 года и от секса вы удовольствие не получаете.

– Я этого не говорила.

– Как не говорили?.. Это во мне дело? Я вас не удовлетворил?

– Это сложный вопрос.

Антип подумал, что ничего сложного тут нет, но предпочёл промолчать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Это было давно, очень, очень давно,

В королевстве у края земли,

Где любимая мною дева жила, —

По имени Эннабел Ли…

Я был дитя, дитя и она,

В королевстве у края земли,

Но любовь была больше, чем просто любовь —

Для меня и для Эннабел Ли…

Эдгар Аллан По

Вернуться