Анатолий Гусев
Дела давно минувших дней

Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой.

А.С. Пушкин

Поход в Бьярмаланд

«Разве не постыдно свободным ярлам подчиняться конунгу?» – так думал, сидя в своём имении на острове Бьяркей, ярл (князь у скандинавов) Торгнир Ульф.

Недавно конунг Харальд Серая Шкура наложил на ярла вергельд (денежная компенсация) в десять марок золотом за убийство Карли Эйнарсена. Убил его Торгнир, мстя за своего племянника Асбьёрна Хунда. Мать убитого племянника, вдова его родного старшего брата, попросила об этом. Брат умер несколько лет тому назад от какой-то болезни. Он, Торгнир, стал старшим мужчиной в роду. Не выполнить просьбу вдовы брата – это значит навечно покрыть себя позором.

Карли убил его племянника просто так, из зависти, метнул в Асбьёрна неожиданно копьё. Вот этим копьём Торгнир и убил Карли. Да, не в честном поединке, но Карли двадцать лет, а ему уже тридцать пять, разница есть и существенная. Торгнир просто позвал Карли и, когда тот подошёл к нему, пронзил его копьём с криком: «Узнай теперь, Карли, жителя острова Бьяркей! Надеюсь, ты узнал копьё». Карли умер, а конунг (король) назначил вергельд. Платить придётся, а иначе конунг пришлёт воинов, и они разорят гард (крепость, укреплённый посёлок) ярла. У конунга воинов больше.

Открылась дверь, и к ярлу вошёл хускарл (знатный дружинник, домоправитель) Кнуд Рыжий.

– Ярл, тут один из трэллов хочет говорить с тобой.

– Трэлл? – удивился Торгнир. – Как его звать?

– Финн.

– Финн? Ну, хорошо, впусти его.

Финнами норманны звали всех лесных жителей к востоку от Скандинавии.

Трэлл (раб) поклонился ярлу без страха, с некоторым достоинством. Он был широк в кости, высок и плечист, одет в длинную серую рубаху, какие носят рабы, на шее железный ошейник.

– В гарде ходят слухи, что ты, ярл, нуждаешься в деньгах.

– Это не слухи, это правда.

Ярл с интересом смотрел на трэлла.

– Я могу помочь. Я знаю, где взять деньги.

– И где же?

– В Бьярмаланде.

– Это и я знаю, хотя там и не был. Взять здесь товар, а там обменять его на меха. Но наберу ли десять марок? А ещё надо заплатить дружине. Или ты предлагаешь просто ограбить прибрежные селения?

– Нет, не селения, но ограбить.

– Не селения? А что?

– Меня зовут Туган, я – бьярм. У нас есть такой обычай: когда умирает или рождается человек, то землю, где он родился или умер, смешивают с монетами и приносят богине Юмале. Наша богиня сделана из чистого золота, она сидит на троне и прижимает к себе сына, а перед ней серебряная чаша, наполненная монетами, она всегда полная. Вот оттуда ты, ярл, можешь украсть монеты, только не трогай саму богиню и чашу.

– А если трону?

– Богиня разгневается, и ты умрёшь.

– Так, хорошо. И ты знаешь, где находиться эта ваша богиня?

– Знаю. На реке Виньё, недалеко от устья.

– Виньё, – задумчиво произнёс ярл, – Я слышал о ней. И что ты хочешь?

– Свободы, прямо сейчас, снять этот железный ошейник, – бьярм дотронулся до своей шеи, – и оставить меня там, в Бьярмаланде.

– То есть, довести тебя до дома? За это ты покажешь дорогу к деньгам? Я удивляюсь: как ты с такой статью и стал рабом? Я могу взять тебя к себе в дружину.

– Нет. Я хочу умереть на родине.

– Хорошо. Кнуд, прикажи снять с него ошейник.

Этот разговор произошёл зимой, а через месяц, когда утихли шторма, драккар (корабль викингов) ярла Торгнира Ульфа вышел в море с двадцатью воинами на борту, а ещё сам ярл, хускарл Кнуд, кормчий Сигурд и ещё двое приближённых ярла, Гудмунд и Хаук, – всего двадцать пять человек, бывший трэлл Туган не в счёт.

Корабль шёл по Гандвику (Северный Ледовитый океан) вдоль пустынных берегов Хогуланда (северная часть современной Норвегии и Кольский полуостров) на северо-восток, и только нищие селения лапландцев встречались на их пути. Гребли как в штиль, так и при попутном ветре, стремясь как можно быстрее попасть в Бьярмаланд, чтобы к осени уже вернуться домой. И вот берега Хогуланда свернули на юг, драккар вошёл в огромный залив Гандвика (Белое море), пересёк пролив и шёл вдоль восточного берега на юго-запад. Эта полоска берега с селениями норманны и прозвали «бьярма», то есть «кайма» между морем и лесом.

Солнце перестало заходить, а только красным шаром докатывалось до горизонта на севере и, тут же, поднималось вверх, чтобы возобновить своё путешествие по бело-серому небу.

Торгнир останавливался у каждого селения бьярмов. Он всё же взял товар для торговли, на всякий случай: похищение монет богини Юмале то ли удастся, то ли нет, а торговля уж точно состоится. Меняли на пушнину и моржовые клыки всякую железную хозяйственную мелочь – гвозди, скобы, молотки, топоры, лопаты и прочий инструмент. Особенно хорошо шли ткани. Даже некрашеная льняная ткань, из которой шили одежду для рабов, а уж о крашеной в яркие цвета ткани и говорить нечего.

Ярл уже считал поездку удачной: вергельд он отдаст и небольшая прибыль будет.

Вода в море становилась всё менее солёной, норманны приближались к большой реке Виньё (Северная Двина).

Драккар осторожно двигался между островов устья, придерживаясь главного течения, и ночное солнце освещало корму. Шли долго, и непонятно было, где находились. И справа, и слева песчаные жёлтые полосы то ли основного берега, то ли островов. На песках этих растут громадные сосны, вдали от берега – осины, ещё дальше чернели ели, на островах березняки. Ярл стал опасаться – не заведёт ли его бьярм в засаду. А с другой стороны: откуда бьярмы узнают, куда он идёт и зачем идёт?

– Долго ещё? – спросил Торгнир.

– Нет, – ответил Туган, – уже почти пришли. Вон за тем островом надо пристать.

Свернули направо за островом, покрытым полузатопленными тонкими берёзками, остановились.

– Рассказывай, – обратился к бьярму Торгнир.

– Я покажу дорогу.

– Не надо, мы сами найдём.

– Не доверяете?

– Ты нас считаешь глупцами?

На лице бьярма мелькнула растерянность. Мелькнула и пропала.

– Хорошо, слушайте, – сказал он.

– Гудмунд, – сказал ярл самому молодому из своих приближённых, – слушай внимательно, ты пойдёшь на разведку.

Лицо Тугана помрачнело, но он взял себя в руки и спокойно стал рассказывать:

– Вот за этим леском, будет большое поле, надо найти тропинку и идти по ней. За поляной густой еловый лес, пройдя его, выйдешь на поляну. На ней и находиться Зарни-ань, а за её спиной курган из земли и монет.

– Зарни-ань? – удивился ярл. – В гарде ты называл другое имя.

– Это так. Только не надо произносить её имя здесь. Бьярмы называют её Зарни-ань, что значит – «Золотая женщина».

Ярл усмехнулся:

– Женщины редко бывают золотыми. Если ты, бьярм, обманул нас, то я лично отрублю тебе голову. Ты же хотел умереть на родине? У тебя будет такая возможность. Ведь это твоя родина?

Торгнир описал рукой дугу. Туган ничего не ответил.

Драккар причалил как можно ближе к берегу, Гудмунд спрыгнул на берег налегке, только с мечом и ножом на поясе и шлемом на голове. Вернулся он быстро:

– Это остров.

– Обмануть хотел? – сказал ярл Тугану. – Я это ожидал.

– Нет, ярл, я давно не был в этих местах, мог и ошибиться, пройдём чуть дальше.

Гудмунду помогли взойти на драккар, и они прошли чуть дальше вверх по реке и причалили у какого-то мыса.

– Вот теперь точно тут, – сказал бьярм.

На этот раз Гудмунд отсутствовал гораздо дольше, вернулся радостно-возбуждённый:

– Нашёл.

Норманы кинулись к правому борту:

– Ты её видел?

– Да.

И тут раздался всплеск за левым бортом. Это бьярм спрыгнул в воду и поплыл к противоположному берегу.

– Я так и знал, – с досадой сказал Торгнир.

Хускарл молча схватил копьё и метнул его в пловца. Бьярм вскрикнул от боли и закружил на месте.

– Ты ему попал в ляжку, Кнуд, – сообщил ярл своему хускарлу.

Между тем Туган вытащил копьё из ноги и вместе с ним медленно поплыл к берегу.

– Эх, уплыло моё копьё, – покачал головой хускарл.

– Ладно, собираемся, – сказал ярл. – Пока этот бьярм доплывёт до берега, пока найдёт своих, пока они соберутся, пока дойдут, мы успеем обернуться.

Норманны оделись как на битву: влезли в кольчуги, надели шлемы, взяли мечи, топоры, копья, ножи и, естественно, мешки для добычи. К Юмале отправились четырнадцать человек, на драккаре остались только десять гребцов и кормчий Сигурд.

Норманны шли быстрым широким шагом, торопились, и за еловым лесом им открылась поляна. Посередине высится идол богини Юмалы, она сидит на чём-то, на коленях у неё человечек, на голове диск, полыхающий красным под лучами ночного солнца, а перед ней огромная чаша, наполненная монетами. За идолом возвышался курган, где вместе с землёй смешано золото и серебро.

– Берите столько, сколько можно унести, идя быстрым шагом, – приказал ярл Торгнир своим воинам. – Если не успеем уйти, то можем погибнуть, а мёртвым, как известно, добыча не нужна.

Всё было проделано быстро. Норманны набили свои мешки землёй с кургана вместе с монетами, а ярл и Кнуд опустошили чашу у ног богини Юмалы. Гудмунд предложил прихватить и чашу, так как она вроде как из серебра. Торгнир и Кнуд согласились, и чаша переместилась в мешок к Гудмунду.

И вот маленький отряд заспешил к берегу, к своему кораблю.

Норманны прошли уже половину большого поля, как справа затрубил рог и из леса высыпали бьярмы во главе с Туганом. Он прихрамывал на правую ногу и опирался на копьё Кнуда. Засвистели стрелы.

– О, моё копьё вернулось, – сказал Кнуд.

– Строимся «свиньёй», – приказал ярл.

Норманны быстро построились. Впереди плечом к плечу встали Гудмунд и Хаук, за ними ярл и по бокам от него Кнуд и ещё один воин, за ними ряд из четырёх воинов, потом ряд из трёх и из двух. Норманны загородились щитами, передние обнажили мечи, задние подняли копья.

Бьярмы бросились на врагов, но были с лёгкостью отбиты и отскочили, зажимая раны от мечей и копий.

– Нищие, эти бьярмы, – заметил Торгнир, – у них и оружия толком нет.

– Все финны – великие колдуны, – сказал воин слева от ярла, – как бы они нас не заколдовали, тем более что мы обидели их богиню.

– Финны колдуют только над трупами, – возразил Кнуд.

– Не всегда.

– Если кого из нас убьют, – сказал ярл, – то трупы забираем с собой, чтобы нас всех не заколдовали.

– Эй, бьярм, – закричал Кнуд, – кинь в меня моё копьё, я поймаю.

– Сейчас вы все получите, – пригрозил Туган.

Толпа бьярмов расступилась, и из неё вылетел с диким рёвом огромного роста человек с большой дубиной. Размахивая ею, он бросился на Гудмунда и Хаука. Они сделали по шагу в сторону, а ярл, чуть присев, уходя от удара, ткнул великана копьём в бок. Бьярм завопил, бросил дубину и скрылся в толпе.

Торгнир подхватил дубину и, вращая её, кинулся на бьярмов. Бьярмы шарахнулись в стороны. Ярл всё крутил и крутил дубину, наскакивая на толпу. Строй норманнов двинулся на бьярмов. Они не выдержали и побежали к лесу.

– Зря ты не сменил курс, – крикнул ярл Тугану, – и не пошёл ко мне в дружину. С нами весело.

– Мне и со своими неплохо, – огрызнулся Туган и заковылял к лесу.

Норманны, по возможности не ломая строй, поспешили к мысу, где их должен был ждать драккар. Но драккара там не оказалось.

– И что теперь делать? – спросил Кнуд.

– Их заколдовали местные финны-бьярмы, и они превратились в туман, смотрите, какой он густой.

– Да брось ты, Бьёрн.

– Заколдовали же лапландцы Торира Моржа, когда он бил моржей на их берегу, и он пропал со всей дружиной и драккаром.

– Всё может быть, – согласился ярл. – Поступок Сигурда можно толковать надвое. Или его захватили бьярмы, или он отошёл в безопасное место. Я думаю, что это легко проверить.

С этими словами Торгнир снял с себя кольчугу, положил оружие на землю, набрал веток и берёзовой коры, взял трут и огниво и полез на самую крайнюю сосну на мысу. Там он между ветвей разложил костёр и, когда огонь разгорелся, спустился вниз. Костёр сначала горел меж ветвей слабой точкой, а потом вдруг вспыхнула вся крона сосны, превращая дерево в гигантский факел. И вскоре из-за острова показался драккар, радости норманнов на берегу не было предела.

Только они погрузились на корабль, и хотели было отчалить, как на мысу показались бьярмы с Туганом во главе.

– Стойте, – закричал он.

– Что вы хотите? – ответил Торгнир.

– Мы бы хотели сделать с вами торг.

– И что вам надо?

– Мы хотим меха обменять на ваше оружие.

– Что ты, бьярм, мы мирные люди, мы оружием не торгуем. Зря ты не пошёл ко мне в дружину. Жить в богатой, но слабой стране опасно.

Дракар вышел на середину реки и пошёл вниз по течению. Река набухала приливом, и вода в ней стала горькой. Норманны торопились поскорей покинуть берег бьярмов, и вот, наконец, открытое море, драккар взял курс на север.

Спали норманны по очереди и гребли не переставая. На второй день Торгнир и все остальные проснулись от сильного грохота.

– Что это значит, Сигурд? – спросил Торгнир.

Сигурд не успел ответить, как раздался второй грохот, а за ним третий.

– Когда два ветра мчатся друг на друга, – сказал Сигурд, – при встрече образовывается такой грохот. Нам следует ждать плохой погоды.

С востока надвигалась тёмная туча.

– Вон! – Сигурд показал на небо.

– Вижу, – откликнулся ярл. – Убирайте парус.

– Это финны насылают на нас бурю, за то, что мы их ограбили.

Море потемнело, на гребнях волн стали появляться барашки пены. Волны становились всё выше и свирепо бились в борт драккара.

– Поворачиваем кормой к ветру! – закричал Торгнир.

Полил холодный дождь, сверкала молния, гремел гром. Вёсла втянули вовнутрь драккара и закрепили всё, что можно было закрепить. Сигурд и Торгнир вцепились в рулевое весло, стараясь направлять драккар строго по ветру. Корабль взлетал на волне и стремительно опускался вниз, потом ещё и ещё. Вода заливалась вовнутрь, и норманны вычерпывали её.

– Надо отдать Юмале всё, что мы у неё забрали, – прокричал ярлу Сигурд.

– Зачем же тогда мы сюда пришли? – возразил Торгнир.

– Мёртвым деньги не нужны, – прокричал Кнуд.

– Мы ещё живые, – ответил Торгнир. – Гудмунд! Выкинь в море чашу. Тот бьярм предупреждал, что чашу трогать нельзя, а мы её взяли.

Гудмунд кивнул, быстро развязал мешок и бросил чашу за борт. Чаша взлетела на гребень волны, потом пропала и опять показалась на гребне другой волны.

– Смотрите, – прокричал Бьёрн, – она плывёт в страну бьярмов.

Буря вроде как чуть стихла, а, может быть, так только показалось.

– О, Тор Громовержец! – закричал в небо Торгнир. – Неужели ты слабее финской богини Юмалы?

Сверкнула ослепительно молния, и прогрохотал раскат грома.

– Вот он, ответ Тора, – сказал Кнуд.

Буря стала стихать.

– Впереди справа остров!

Вытащили вёсла и погребли туда. Драккар кренился и черпал правым бортом воду, воду вычерпывали.

Корабль добрался до острова, заметили узкий залив, зашли в него и шли почти до конца и там причалили. Обессиленная команда драккара легла спать на мокрых лавках.

Утром тучи рассеялись, и выглянуло тёплое солнце.

– Всё-таки наш Тор сильней богини Юмале бьярмов, – сказал Кнуд.

– Конечно сильней, – согласился Торгнир, – и никакая она не золотая. Ты, видел, Кнуд, что она местами зелёная? Из меди она. Я же говорил, что женщины редко бывают золотыми. И всё-таки бьярмы меня удивляют. Зачем они приютили этого бывшего трэлла? Он неизвестно где бродил, привёл чужеземцев, которые осквернили святыню его народа. И они не убили этого предателя.

– Может быть, он знатный бьярм, – предположил Кнуд.

– Какая разница? Он показал дорогу к богине Юмале. Он достоин смерти только за одно это.

Через два дня, отдохнув, драккар норманнов пошёл на север к острову Бьяркей.

22 сентября 2020 г.

Рогнеда

Месяц висел над Лысой горой, красное солнце заходило за лес, и снег искрился под его лучами и отливал багровым цветом.

Княгиня Рогнеда уложила с нянями детей спать, последний, старший, девятилетний сын Изяслав никак не хотел засыпать, но уснул, убаюкала. Сидела на лавке и смотрела сквозь мутное слюдяное окошко в сумерки через речку на гору и на дальний лес. Тоска заползла в душу княгини. Старшего сынка отпустили к ней погостить на день. Сегодня все дети при ней – четыре мальчика и две девочки, радость неимоверная. Скучала по сыну.

Как же так получилось, что она, гордая полоцкая княжна, любимица отца и братьев, сидит одна на чужбине и смотрит на этот розовый снег? Не совсем одна, конечно, вот сыновья сладко спят, а в соседней горнице спят дочери. Но завтра старший сын уедет, остальные останутся, а всё равно она одна.

Как зачат был этот сын! Вспомнить страшно! А она помнит.

Рогнеде в том году исполнилось восемнадцать лет.

Князь киевский Ярополк прислал сватов. Он уже был женат. Когда-то давно его отец Святослав привёз ему в подарок девочку Юлию, которую в далёкой Болгарии хотели постричь в монахини. Но Святослав не позволил, увёз девочку в Киев. Вот она и стала женой Ярополка. Интересы княжества после несчастной и нелепой смерти князя Олега заставили Ярополка искать союзников в лице полоцких князей. И теперь он просит у неё руки. Князь полоцкий Рогволод долго думал, советовался с сыновьями и решил отдать дочь за киевского князя.

Владимир, прознав про это в далёком Новгороде, тоже прислал сватов: «Зачем твоей дочери быть второй у брата, пусть будет первой у меня!»

Князь киевский Ярополк – законный правитель, как старший в роду. Князь Владимир считался младшим князем, хотя и был по возрасту старше, но никаких законных прав на стол в Киеве не имел, так как был сыном наложницы. Год назад погиб князь Олег – родной брат Ярополка и брат по отцу Владимира – в братской ненужной междоусобице. И Владимир не без оснований опасался за свою жизнь. Если уж Ярополк пошёл войной на родного брата, что ж на кровного-то не пойти? Он бежал из Новгорода к варягам и вернулся через год с варяжской дружиной, мысля лучшей защитой нападение.

Рогволод посчитал, что больше сил и прав у Ярополка, и отказал Владимиру. «Моя дочь – природная княжна и за сына рабыни не пойдёт!» – последовал гордый ответ полоцкого князя. В ответ Владимир к своим варягам прибавил охочих людей из словен, чуди и кривичей – и пошёл на Киев, а по пути свернул в сторону, чтобы добыть себе жену и союзников у несговорчивого полоцкого князя.

Лес кудрявился молодой зеленью, когда челны Владимира из Двины свернули направо и вошли в реку Полота.

Битва состоялась в поле у стен Полоцка. Рогволод проиграл. Владимир обложил город.

Утром у Двинских ворот Полоцка затрубил рог. Внизу стояли двадцатилетний князь Владимир и его дядя по матери Добрыня – внук и сын древлянского князя Мала. Оба статные, широкоплечие, могучерукие, русоволосые, с волнистыми светлыми бородами, видно, что родня – дядя с племянником. Рогнеда тогда подумала, что зря отец отказал ему. Видный жених. Ну и что, что сын рабыни, рабыня-то княжеского рода.

За ними толпились предводители дружин: варягов, словен, чуди и кривичей.

– Эй, тестюшка, – весело закричал Владимир, обращаясь к Рогволоду. – Может, снизойдёшь до нас, несчастных калик перехожих, и отдашь дочь? А то сами возьмём!

– Никогда! – ответил Рогволод со стены. – Никогда моя дочь не будет снимать сапоги сыну рабыни!

– Ну, это мы ещё посмотрим. Воины Полоцка! Я здесь так, поджениться. А вообще я иду на Киев с родным братом повидаться. Давно не виделись. Тех из вас, кто останется в живых, после взятия города я с удовольствием возьму в свою дружину. Кривичи – хорошие воины. Это я знаю.

Кривичи были на стене, кривичи были и под стеной. Тем, кто был на стене, умирать за князя-варяга сразу как-то расхотелось. Захотелось с Владимиром на Киев. А что? У него только дед был варяжского племени, а бабка, княгиня Ольга, – из кривичей, мать – из древлян. Он почти славянин. Он свой. Да половина дружины полоцкой – сыновья или внуки рабынь.

Воины Владимира пошли на приступ. Воины Рогволода на стенах отбивались как-то вяло, но охотно сдавались в плен. Полоцк был взят без потерь с обеих сторон.

Грабежа Владимир не допустил.

– Я же на свадьбу приехал, – пояснил он. – Жениться.

Будущего тестя и шуринов заперли в подклети, Рогнеду и её мать развели по своим горницам, поставили караулы. Из княжеских амбаров тащили съестное, выкатывали бочки с мёдом, пивом и греческим вином, готовили свадебный пир.

Свадьбу Владимир решил сыграть честь по чести, согласно всем обычаям.

Рогнеду отвели в баню с подругами накануне вечера. А утром сняли подруги красную ленту с головы, расплели косу, заплели волосы в две косы, надели головной убор замужней женщины. Невесте полагалось плакать как можно больше во время всех этих действий, чтобы в замужестве плакать как можно меньше. Рогнеда плакала вполне искренне, много и горько.

Подъехал шумный поезд жениха. Все верхом. Невесту посадили в возок. Отца и братьев из подклети так и не выпустили, Рогнеду провожала мать, обливаясь слезами.

Отвезли на капище. Волхов свершил обряд. Всё! Полоцкая княжна Рогнеда стала женой князя Владимира. Правда, стола у князя Владимира ни в одном городе на Руси нет. В Новгороде он был всего лишь наместником киевского князя. И то, вернувшись с Варяжского моря в Новгород, стал вообще непонятно кем. Бродячий князь бродячей дружины.

Начался свадебный пир. Рогволода с сыновьями выпустили из подклети и усадили за стол на скамьи с завязанными сзади руками перед пустыми мисками. У матери руки не были связаны, но миска стояла пустая.

– Ешьте, пейте, дорогие тесть с тёщей! – кричал со своего места Владимир. – Не побрезгуйте угощением, шурины!

А руки связаны, а слуги с яствами обходили их стороной, а деревянные мисы пустые стояли перед ними. Стыд и срам! Но сидели князья полоцкие прямо, смотрели гордо.

Повели молодых почивать в светёлку, нарочно приготовленную для этого. Стояла кровать высокая, резьбой украшенная. На кровать уложили туго связанные снопы ржаной соломы, постелили сверху белоснежным льняным полотном, подушки положили пуховые, а одеяло соболиное.

Сопровождали молодых: дядя жениха Добрыня, предводители дружин и связанные по рукам отец Рогнеды и братья.

Молодые зашли в светёлку, дверь было прикрыли, но Владимир ударом каблука распахнул её настежь.

Князя Рогволода и братьев Рогнеды, усмехнувшись, Добрыня поставил так, чтобы было видно, что творится в светёлке.

Владимир сел на кровать. Зашуршали снопы под тяжестью его тела. С усмешкой глядя на Рогнеду, он протянул правую ногу. Что же делать? Она жена. Обычай есть обычай. Княгиня опустилась на колени и стала стягивать сапог с ноги мужа. Из портянки посыпались несколько медных и серебряных монет.

– Согласилась бы сразу, глядишь, и золотые бы были, – сказал Владимир, меняя ногу, и посмотрел победно в сторону полоцкого князя.

Рогволод отвёл глаза. Стыдно. Лица братьев Рогнеды горели от гнева и стыда.

Владимир кивнул Добрыне, тот прикрыл дверь, но не до конца, чтобы слышно было, что делается в светёлке.

По обычаю, сопровождающие молодых, должны были закрыть за ними плотно дверь и удалиться пировать дальше, чтобы через некоторое время прийти «будить» молодых битьём глиняных пустых горшков о дверь, на счастье. Сейчас всё было не так. Вожди дружин удалились. Остались братья, Рогволод с женой и Добрыня. И они слышали всё, что творилось в светёлке: и шуршание соломы в такт движениям, и стоны и крики Рогнеды, и пыхтение, и рычание Владимира.

Наконец всё стихло. Пытка для родни Рогнеды закончилась. Дверь распахнулась, вышли молодые. Владимир держал в руках заострённую палку с белоснежной сорочкой жены. На сорочке кровавое пятно. Палку с сорочкой передал Добрыне, и он с ней пошёл в зал, где продолжался пир, хвастать победой князя. Была бы свадьба по согласию и доброй воле, то этим можно было бы гордиться родителям невесты, а теперь это позор.

После свадьбы Владимир приказал раскатать город по брёвнышку. Дружине Рогволода сказал:

– Чем вы недовольны? Ваши пожитки и семьи в телегах нетронутые, а дома ваши в Киеве.

И двинулся большой поезд из телег по лесным дорогам, через земли дреговичей и древлян в сторону Киева. Договорились встретиться в Вышгороде.

Князю Рогволоду и его сыновьям Владимир приказал перерезать горло. Мать Рогнеды оставил жить.

– Зачем ты мне, стара́? Живи.

Полоцких князей с почестями похоронили, и основная дружина Владимира водой направилась к Вышгороду.

Заскрипели, прогнулись доски моста через Лыбедь. Весёлые всадники въехали в ворота усадьбы княгини Рогнеды.

Муж её, князь Владимир, решил не ехать в город, а заночевать здесь, у своей жены. До Киева версты три, он всегда так делал, когда охотился в тех местах.

На волокушах привезли разделанную ещё в лесу тушу тура.

Челядь Рогнеды забегала, готовя пир хозяину.

А хозяин был в прекрасном настроении – шутил, смеялся с охотниками. Рогнеду своим вниманием не удостоил.

Начался пир. Рогнеда пошла наверх, в свою горенку, спать.

Владимир заявился под утро, пьяный, тяжело дышал, когда раздевался. Тяжело стукнулись об пол меч и нож в ножнах. Вытащил плётку из правого сапога, бросил её сверху на одежду, стянул сапоги, а потом снял штаны. Полез в одной рубахе на кровать. Забрался под одеяло, притянул к себе жену, перевернул на спину, задрал ей сорочку до подмышек. Навалился на Рогнеду пьяный, мерзкий, мычал что-то непонятное, слюнявил лицо, шею. Рогнеда закусила нижнюю губу, тело её поддавалось на толчки мужа, ходило под ним взад-вперёд, а душа её летала где-то далеко, она отреклась от своего тела. За десять лет могла бы, и привыкнуть к такому. А не смогла. Князь закончил своё мужское дело, пробормотал что-то, отвернулся к стене и тут же заснул мёртвым сном.

Рогнеда лежала на спине и смотрела в темноту, слёзы наполняли глаза.

«Ах, зачем меня маменька любила, ах, зачем меня тятенька баловал?»

Злоба и ненависть ходили толчками в её теле, обида застилала разум. Убить и отмучиться. Всё лучше, чем терпеть такое. Мальчишки, достигнут семилетнего возраста – отнимут их, в Киев увезут, одного уже увезли. А её не пустят. Как собака бездомная княжна полоцкая.

Владимир во сне перевернулся на спину. Как же она его ненавидела. За отца, за братьев, за мать, за жизнь свою исковерканную. Убила бы.

Взгляд Рогнеды упал на охотничий нож мужа. Большой обоюдоострый нож. Им и медведя можно зарезать с одного удара, и на тура пойдёт. Его только направить, он сам в плоть войдёт. До чего острый.

Она выскочила из-под одеяла, оправила на себе сорочку, подошла к ножу. Вытащила его из ножен, он заблестел в предрассветных лучах. Рогнеда смотрела на него, примеряясь. Нож всё-таки мужской, а она женщина. Наконец она решилась, взяла нож двумя руками, остриём вниз. Влезла на кровать, встала на колени рядом с телом мужа, выпрямилась, подняла нож над головой, выискивая взглядом, куда ударить. И на выдохе с силой опустила нож, целя в сердце Владимира.

Нож не успел долететь до груди князя, как тот открыл глаза и резким движением перехватил руками её руки у запястья и сбросил её с кровати. Она отлетела к противоположной стене, ударилась головой о лавку, вскочила и с яростью дикой кошки с визгом бросилась на Владимира. Он уже поднялся и успел отклониться в сторону. Рогнеда споткнулась, упала на кровать. Он схватил её за сорочку у шеи и чуть пониже спины и опять отбросил на лавку.

Рогнеда поднялась, глаза горят, рот искривился в оскале, в руке тяжёлый нож. Она медленно двинулась на него.

Владимир отыскал глазами плеть, взял её и лениво хлестнул жену. Кожаный хвост плети ожёг ей спину. Она взвизгнула, крутанулась и отскочила. Но опять упрямо пошла на него.

Презрительная улыбка кривила губы князя. Он хлестнул по груди. Она согнулась от боли, в глазах страдание, но нож не выпустила и сделала ещё одну попытку достать ножом мужа. Князь со всей силой хлестнул её. Она прогнулась от боли, уронила нож, упала на пол у лавки и зарыдала, подвывая от обиды.

Владимир вытащил из ножен меч. Нехорошо, конечно, женской кровью меч осквернять, ну да ничего, у него ещё мечи есть, а этот перекуют.

Раздался шум в сенях, распахнулась дверь, и в горницу влетел княжич Изяслав, в одной рубашонке, босоногий, с мечом в руках, небольшим, детским, но как настоящий и хорошо заточенный.

– Это ты, тятя, мамку обижаешь?! – звонко крикнул.

Глаза горят, смотрит волчонком исподлобья, меч держит, как учили – остриём сердце прикрывает.

Владимир широко улыбнулся, сел на кровать, вложил меч в ножны:

– Сын, если уж ты берёшься за меч, то не забывай и о щите. Мечом ты наносишь удары, а щитом отбиваешь удары. А иначе тебя убьют.

– Я сам, кого хочешь, убью, – дерзко ответил мальчик.

– Конечно, но со щитом, это ты сделаешь наверняка.

Рогнеда с изумлением и страхом глядела на сына.

Владимир не спеша оделся, позвал слуг:

– Никого не выпускать отсюда, – приказал и – жене: – Жди. К вечеру решим твою участь.

Рогнеда услышала, как заплакали испуганно дети. Владимир, тяжело шагая, ушёл. Она проводила его взглядом, села на кровать, привлекла к себе Изяслава, из глаз её катились слёзы.

– Не плачь, мама, я тебя никому в обиду не дам.

– Я знаю, Изюшка, – сказала Рогнеда и заплакала ещё сильней.

В Киеве собрался небольшой совет только из ближних бояр. На счастье, Владимира, дней десять назад прибыл Добрыня, дядя Владимира по матери, сейчас наместник князя в Новгороде. К его мнению князь с детства привык прислушиваться. И ещё пять ближних бояр, включая Варяжко, непримиримого врага, старшего дружинника и друга покойного брата Ярополка. Лет восемь ратились Владимир с Варяжко и вот недавно примирились. И два ещё отцовых боярина, ходивших с ним в Болгарию, – боярин Василий и боярин Волк.

– Наказать их надо обязательно, но убивать не надо, – сказал Добрыня. – Понять её можно. В Полоцке-то обидели мы её знатно.

– Я тогда защищал честь своей матери и твоей сестры, – возразил князь.

– Да, – согласился Добрыня, – и твой сын и мой двоюродный внук Изяслав защищал свою мать. Тебе можно, а ему нельзя?

– Есть в кого быть таким, – сказали бояре. – От хорошего корня – хороший росток!

– Рогволод мной пренебрёг, – сказал Владимир. – Отказался от союза со мной.

– Как же ему не пренебречь? – удивился Добрыня. – Ты князь без княжества. Кем ты тогда был? Наместником великого князя в Новгороде. Как сейчас я. Боярин княжеских кровей.

– Как ты сейчас, дядя.

– Как я сейчас, – согласился с племянником Добрыня и продолжил. – Как же было отдать Рогволоду дочь за тебя? Ни кола, ни двора! А если бы Ярополк тебя победил? Дочь превратилась бы во вдову. Зачем это Рогволоду было надо?

– А оскорблять нас было зачем?

– Силу свою чувствовал, – сказал Добрыня. – Думал, что Ярополк к нему на помощь придёт.

– Ярополк стал великим князем по праву, – сказал Варяжко.

– Да. Но Ярополк убил Олега, – ответил Владимир.

– По наущению Сведельда, – упорствовал Варяжко.

– Это не важно. Следующий был бы я.

– Я так не думаю, но Святополк будет великим князем после тебя по праву старшинства.

– Да, как я и обещал тебе. Я считаю Святополка своим старшим сыном. Но я собрал вас не для этого. Кто будет великим князем после меня, обсудим в следующий раз.

– Княгине надо отдать землю её отца Рогволода, а князем в Полоцк посадить твоего сына Изяслава, – сказал молчавший до сих пор седовласый боярин Василий. – Это будет справедливо и по-христиански.

– Я не христианин, – возразил Владимир.

– Это не важно, – продолжил боярин. – Ятвяги и литва выползают из своих болот и нападают на земли полочан и дреговичей. У земли должен быть заступник. И это будет твой сын, внук Рогволода.

– Это мудро и справедливо, – согласились бояре.

– Что ж, пусть будет по-вашему, бояре, – сказал князь, – только княжить он будет не в Полоцке. Когда в последний раз отбивали набег ятвягов, я на реке Свислочь приметил место. Срубим там город, назовём Изяславль. Пусть там и княжит. А пока город строится, Рогнеда с сыном в деревеньке поживут.

– Я думаю, – сказал Добрыня, – это всё равно, где будет стол у князя полоцкого. Пусть будет так, как хочет великий князь.

– Пусть будет так, – согласились бояре.

– Но, – продолжил Добрыня, – две жены у тебя умерли, третья уезжает. Негоже князю без жены.

– Греки просят у нас помощи против Варды Фоки, – сказал боярин Василий. – Если им так нужна наша помощь, пусть царь отдаст за тебя свою сестру Анну.

– Не дадут, – возразил боярин Волк. – У греков свои законы. Царевну можно выдать замуж только за царя. А где его взять? Болгария перестала быть царством, а немецкое царство греки за царство не признают. Но, хотя, прошлый царь греков отдал за царя немцев свою сестру.

– Ну, вот, – сказал боярин Василий. – Отдал же! И нам отдадут. Хорошо попросим, и отдадут.

Владимир улыбался.

– Так у нас князь, а не царь, – сказал боярин Волк.

– Только наше княжество побольше немецкого царства будет, – сказал Добрыня.

– И посильней, – добавил Владимир. – За помощью греки не к немцам, а к нам обратились. Можно и посвататься.

– Царевне, правда, двадцать пять лет, – сказал боярин Волк, – старая.

– Ничего, – улыбнулся тридцатилетний великий князь. – Польза-то хоть будет от этой женитьбы?

– Это потом можно обсудить, – сказал Добрыня.

Солнечным утром Владимир провожал бывшую жену и сына.

– Сын, – сказал Владимир, – ты правильно поступил. И впредь всегда защищай свою мать, свою землю и всех, кто тебе дорог. И я буду гордиться тобой.

Рогнеда стояла гордая в соболиной шубе и шапке, из-под намётки выбилась прядь золотых волос, глаза большие васильковые, губы алые.

«Какая красивая у меня жена, оказывается, была, что ж я раньше-то не замечал?» – с запоздалой горечью подумал князь.

– Рогнеда, не держи зла. Замуж можешь выйти за любого своего боярина, кто по сердцу будет. Я возражать не буду.

Рогнеда смерила бывшего мужа презрительным взглядом:

– Я родилась в княжеской семье, жила княгиней и умру княгиней, а боярыней не буду никогда!

Развернулась, взяла Изяслава за руку и повела в возок. Усадила сына, уселась сама и накрыла его и себя медвежьей шкурой.

– Трогай! – махнул рукой князь, и поезд княгини Рогнеды, подымая снежную пыль, тронулся на северо-запад, на реку Свислочь, где будет воздвигнут город Изяславль.

Больше они не увидятся.

27 сентября 2018 г.

Невеста князя Владимира

Варда Склир в 987 году, уже глубокий старик, с арабским войском появился в пределах ромейской державы и объявил себя императором Второго Рима. Многие из знати восточных провинций империи присоединились к его войску. И это было не удивительно – Варда Склир в своё время был лучшим и удачливым полководцем империи, победителем вместе с василевсом Иоанном Цимисхием воинственных скифов Сфендослава.

Действующий император Василий, впоследствии прозванный Болгаробойцей, послал против него другого прославленного полководца и бывшего мятежника Варду Фоку.

Два войска встретились и объединились, договорившись по-честному поделить империю. Но вскоре, улучив момент, Варда Фока, схватил своего тёзку Склира и бросил в темницу и уже себя единолично объявил императором Второго Рима.

Василевс Василий был в ужасе. Полцарства в руках узурпатора, большая часть армии поддерживает Варду Фоку. Василевсу в срочном порядке требовалось войско. Вопрос: у кого попросить и что за это предложить? К болгарам не обратишься. Год назад, будущий Болгаробойца, проиграл болгарам битву у Трояновых ворот. И, к тому же, а если болгарам, воспользовавшись временными трудностями империи, взбредёт в голову отбить свои восточные земли, которые у них отобрал предыдущий император Иоанн Цимисхий? Это тоже надо учитывать после такого разгрома. Немцы, угры и печенеги тоже не подходят, остались скифы, которые сами себя называют росы. Росы считались умелыми воинами, свирепыми и храбрыми до безумия. Ну, а если Сфендославу, отцу нынешнего архонта скифов, на Дунае бока намяли? Так что ж? С кем не бывает? Расстались росы и ромеи если и не дружески, то вполне довольные собой. Иоанн Цимисхий получил победу и восточные болгарские земли, а Сфендослав – жизнь и немалую добычу. И кто намял бока росам? Склир! Есть прекрасная возможность отомстить. А то, что Варда Склир в темнице у Варды Фоки, об этом можно не упоминать. Какая разница этим варварам, какого Варду бить?

Решение было принято, и к холодным северным берегам Русского моря помчался дромон – быстроходный корабль с посольством на борту.

Русский князь Владимир и его бояре выслушали греков с сочувствием, но никакого желания помочь императору Василию не проявили.

Греки не теряли надежды, сулили богатую будущую добычу (больше сулить было нечего) и всё уговаривали и уговаривали. Соблазняли и местью. Говорили, что сыну за отца неплохо было бы и отомстить Варде Склиру. Но всё напрасно! Воинственные росы воевать не хотели.

И вот зимой русские вдруг согласились, выставив пустяковое, по их мнению, условие: отдать в жёны киевскому князю Анну – сестру императора Василия.

Но ромейских принцесс не выдавали замуж за варваров!

Это строго-настрого запретил Константин Багрянородный, дед василевса, и вообще это было не в обычаях греков. Да, были два исключения, но родственницы императоров не были багрянородными. А Анна родилась в Багряном (порфирном) зале императорского дворца. Её родители, Роман и Феофания, были в этот момент императорами, то есть уже являлись носителями божественной власти.

Подумав, хитроумные греки согласились, выдвинув своё условие: архонт росов Владимир должен принять крещение. Поэтому во второе посольство греков вошёл митрополит Севастий, который и должен был крестить князя.

Князь Владимир, к удивлению греков, согласился, тем более что он уже был один раз крещён своей бабкой, княгиней Ольгой. И зимой на помощь василевсу Василию из Киева были посланы шесть тысяч русских воинов и письмо, что князь крестился на Крещение, взял имя Василий в честь своего заочного крёстного отца, императора Василия, в чём митрополит Севастий свидетель. И он будет ждать свою невесту Анну летом у днепровских порогов.

Император Василий с помощью русской дружины разбил часть войск Варды Фоки у Хрисополя. Дальше он решил, что справится сам. Русская дружина, нагружённая добычей, отправилась домой. У днепровских порогов её встретил князь. Но невесты для князя с ними не оказалось. Не было и письма от василевса, объясняющее это странное явление.

Князь Владимир очень сильно огорчился и решил, не мешкая, отправиться в Таврию, в ромейскую провинцию Климаты, в город Херсонес, в русском произношении – Корсунь. Благо, что дружину собирать не надо – она уже собрана, и находиться на полпути от Херсонеса.

Русское войско двинулось через печенежские степи. Печенегам была обещана часть добычи на обратном пути. То же самое было обещано и княжеству го́тов Феодоро, что находилось в горах в непосредственной близости от Корсуни.

Осенью город был взят в осаду и ближе к следующему лету, после того, как было обнаружено его слабое место, а точнее – водопровод, попал в руки удачливого киевского князя. О чём радостный князь Владимир не преминул сообщить своему заочному крёстному отцу, василевсу Василию.

В письме сообщалось, что он, князь Владимир, он же Василий, с пониманием относится к греческому обычаю – не отдавать замуж порфирородных принцесс, таким, как он, варварам. Но свои провинции ромеи отдают тем же варварам довольно-таки часто, что, наверное, уже вошло в обычай. И русы ничуть не хуже арабов или немцев, и поэтому, он забирает провинцию Климаты себе, если, конечно, император не передумает и не отдаст свою сестру за него замуж.

– Да он над нами издевается! – вскричал василевс Василий.

В малом тронном зале собрались только свои: собственно, василевс, его младший брат Константин, их мать Феофания и паракимомен – глава правительства империи.

– Но мы же согласились, что он возьмёт себе в жёны нашу сестру, – сказал Константин, – если поможет нам и примет нашу веру. Архонт скифов крестился, воинов прислал.

– Да, мы согласились. Но у нас не было выхода! – воскликнул Василий.

– А теперь архонт скифов требует своё, – продолжил Константин. – Он в своём праве.

– В каком ещё своём праве? Он должен же понимать! Кто он? Архонт какой-то варварской страны! – Василий кипел от злости. – И мы! Порфирородные правители! И сестра наша тоже порфирородная! Кстати, мать, всегда хотел спросить. А кто отец нашей сестры? Твой второй муж Никифор Фока или всё же наш отец Роман?

– И ты такие вопросы задаёшь матери? – вскипела Феофания.

– А что тут такого? – удивился василевс. – Сестра наша рыжая, как и сестра василевса Никифора Фоки. Упокой, Господи, его душу. Отца я не помню. Никифора помню смутно, он был черноволосый. Но Яниса Цимисхия я помню хорошо, как и его мать, сестру Никифора. А она была рыжая, как и сам Янис. Фокиды в большинстве своём рыжие, в отличие от Куркуасов, которые чёрные, как и большинство армян.

– Вот видишь, сын. Всё в руках Господа, – ответила Феофания. – Янис Цимисхий из Куркуасов был рыжим, хотя все в его армянском роду чёрные, а Никифор Фока, наоборот, чёрный, хотя все в его роду рыжие. К тому же он стал моим мужем уже после рождения Анны.

– Это ничего не значит, мать, – усмехнулся василевс.

– Не сметь так говорить о матери! – вскричала бывшая василиса.

Она вскочила, и сквозь мафорий и прочие христианские одеяния явственно проступила разгневанная спартанская царица.

– И даже думать! – жёлтые рысьи глаза сорока восьмилетней василисы горели былым огнём.

– Ладно, мать, прости, – примирительно сказал василевс. – Ты, наверное, действительно происходишь от спартанских царей, – он улыбнулся. – Ты же из Спарты.

– Да, это так, – сказала Феофания, успокаиваясь. – Из Спарты.

– Дочь нашей матери в любые случаи нам сестра, – вставил Константин.

– И даже если её отец Никифор Фока, – подал голос паракимомен, – то всё равно он был императором. И родилась Анна в Багряном зале.

Василий посмотрел хмуро на собравшихся. Во взгляде тридцатилетнего василевса чувствовалась будущая грозная сила. Все невольно примолкли. Он встал с трона и подошёл к окну, вдохнул морской воздух с Пропонтиды. Вздохнул и вернулся назад.

– И всё же надо что-то решить, – сказал он. – Или отдать сестру за варвара, или всё тому же варвару отдать нашу провинцию Климаты.

Ответом было молчание. Понятно, что василевс думает, размышляет вслух.

– Сил драться с варваром, у нас нет. С мятежом мы ещё не покончили. Союзников против росов в Таврике у нас нет. Кто посмеет поднять руку на архонта этого дикого и сильного народа? Готы слишком слабы. Да и зачем это им? Печенеги? Десять лет назад Варяжко, дружинник и друг архонта Руси Ярополка, старшего сына Сфендислава, поднял печенегов на борьбу с узурпатором Владимиром. И печенеги его поддержали, считая справедливым, если Русью будет править, если не старший сын Сфендислава, то хотя бы его старший внук. И мы, Второй Рим, поддержали их в этом благородном деле. И вот они помирились. Архонт Владимир пообещал, что после него будет править усыновлённый им сын Ярополка, Святополк. Жаль, – Василий сделал паузу. – Сейчас бы нам эта вражда очень бы пригодилась. Как не вовремя случился этот мир. Придётся отдать сестру. Но породнившись со скифами, мы приобретаем союзников. Грозных союзников! Одного их имени страшатся даже арабы. Не говоря уж о болгарах, которых бил и отец, и дед нынешнего архонта росов. А это немало.

– Так легко сдаваться, выполняя требования варвара, мне кажется, нельзя, – сказал паракимомен, – надо с них что-нибудь потребовать, кроме освобождения Херсонеса.

– Это правильно, – одобрил паракимомена василевс.

– Пусть крестится вся земля росов, – подсказал Константин.

– Хорошая идея, брат мой, – сказал Василий. – А если он откажется, то и от нашей сестры ему придётся отказаться. Но Херсонес ему надо будет вернуть.

И опять помчался дромон к суровым северным берегам Таврики.

А через десять дней пришёл гордый ответ:

«Я не хитрый грек, а русский князь. Моё слово, как и мой меч, – прямое и твёрдое. Если я пообещаю – я сделаю. Я обещаю отдать вам Херсонес и крестить мою землю, если вы отдадите за меня вашу сестру».

Опять василевс Василий собрал тот же малый совет в том же зале.

– И что? Поверим ему на слово?

– Варвары наивны и простодушны, цезарь, – сказал паракимомен, – если они обещают, то они действительно делают.

– Что ж, мать, – вздохнул Василий, – порадуй сестру. Она выходит замуж.

– А если она откажется? – засомневалась Феофания. – Анна – богобоязненная девушка, и стать женой варвара для неё будет невыносимо.

– Что значит – «откажется»? – Василий нахмурил брови. – Мы решили, а значит, так тому и быть. Она дочь императора Второго Рима. И должна понимать всю ответственность. К тому же он уже крещён. А сделать его хорошим христианином – задача ей вполне по силам.

– А если не послушается? – настаивала Феофания. – Тогда что же? Её в ковёр заматывать и на корабль нести?

– Если надо будет – так и сделаем. Но лучше, всё-таки, чтобы пошла добровольно.

Феофания вздохнула, поклонилась сыну-василевсу и направилась на женскую половину Большого Дворца к дочери.

Она шла и думала о своей судьбе. Дочь трактирщика, по имени Анастасия, ставшая василисой и взявшая имя Феофания, дважды василисой, какое-то время управлявшая империей, но отвергнутая сначала первым мужем, василевсом Романом, а затем вторым, василевсом Никифором Фокой, и преданная своим любовником Иоанном Цимисхием, которого она своей глупостью возвела на трон, удалённая им в ссылку в дальнюю провинцию, в горы Армении, вместе с дочерью. Но, слава Господу, после смерти Цимисхия, сын вернул их. И все эти годы единственной радостью, единственной отрадой была её доченька, рождённая ей за два дня до смерти Романа. И вот она идёт уговаривать дочь, выйти замуж за дикого северного варвара, в связи с государственной необходимостью. Дочь уплывёт за море, и она её никогда больше не увидит. Слёзы наполняли глаза Феофании. И зачем жить?

А какие были мечты! А как представлялось будущее, в каком прекрасном свете! А жизнь, в общем-то, не удалась.

На Романа она не обижалась. Он вытащил её из трактира, женился на ней к ужасу своего отца Константина Багрянородного, а после его смерти сделал её василисой. После рождения двух сыновей Роман охладел к ней и опять увлёкся вином и легкодоступными женщинами. И, изнурив свою плоть богомерзкими поступками, умер в двадцать четыре года. Эту смерть приписывали ей. Но она же не глупая женщина. Зачем ей это надо? Она управляла империей вместе с евнухом Иосифом Врингой, бывшим тогда паракимоменом. И её всё устраивало. Роман гулял, она правила, он ей изменял, она ему тоже, взаимной ревности не было. Зачем что-то менять?

Но Роман умер. Хорошо, что она это предусмотрела и за год до этого присмотрела ему замену. Это был великий полководец империи, храбрец и красавец, пятидесятилетний вдовец Никифор Фока. А ей тогда было двадцать три года. Как она в него влюбилась! И он тоже ей увлёкся. Несколько месяцев безумной страсти. А потом Никифор Фока сбежал на войну в Азию. Вернулся через год, стал василевсом, и они поженились. Опять два месяца страсти! И всё! Они стали жить как брат с сестрой.

Никифор Фока всегда тяготел к Богу и монашеской жизни. А после нелепой гибели сына и последовавшей за ней смертью жены, он уверовал, что Господь наказывает его за неверно выбранный жизненный путь. Никифор надел железные вериги и стал вести полумонашеский образ жизни, управляя государством. Его друг и наставник, которого он, честно говоря, побаивался, монах Афанасий Афонский уверял, что Никифор – святой человек. Если это так, то получается, что она прелюбодействовала со святым. Впрочем, Никифор Фока действительно много сделал для церкви вообще и для Афонского монастыря в частности. В отличие от Иоанна Цимисхия, который, внося пожертвования в монастырь на Афоне, просто замаливал грехи – убийство своего дяди василевса Никифора и клевету на неё, Феофанию.

Дочь Анна сидела у окна и вышивала на льняном холсте шёлковыми нитями Богоматерь. Говорят, что эта мода на вышивание началась ещё со времён легендарной Феодоры. Она из проститутки превратилась сначала в белошвейку, а затем в василису. Хотя на самом деле, Феодора больше занималась своей внешностью, чтобы удержать возле себя своего Юстиниана. Вот и она, Феофания, зачем искала своего Юстиниана? Правила бы страной одна до совершеннолетия Василия. И сейчас бы ещё, наверное, какой-то вес при дворе имела. Нет! Ей любовь была нужна!

Анна воткнула иголку в холст, встала навстречу к матери.

– Привет тебе, мамочка.

– И тебе привет, доченька.

– На тебе лица нет, мама. Что случилось?

– Радость, – со слезами в голосе сказала Феофания. – Ты выходишь замуж.

– Замуж? За кого? Я готовилась уйти в монастырь. А к замужеству я не готовилась.

– К замужеству, доченька, любая девушка всегда готова. К монастырю не каждая, а к замужеству – каждая.

– Я так не думаю.

– Но это так.

– И за кого?

– За архонта скифов Владимира, сына Сфендослава.

– За варвара и язычника?

– Он крестился и обещал крестить всю свою землю, если ты станешь его женой. Это богоугодное дело.

– Богоугодное? Это ТЫ так говоришь?

– А кто тебе должен так сказать? Афанасий Афонский?

– Да. Без его благословения – даже и не думайте. Я лучше в Босфоре утоплюсь.

– Да что ты такое говоришь, доченька? Хорошо, я пошлю на Афон к игумену Афанасию.

– Это не обязательно. Игумен в Городе. У него Божий дар не только умиления, но и предвидения. Он благословит – пойду.

А сама надеялась на обратное, что Афанасий категорически запретит.

Послали за Афанасием Афонским.

– Помнишь, мама, ты в детстве, там, в Армении, рассказывала мне сказку о жене пса? Как Господь одну принцессу вёл, вёл по пустыне,

пока не привёл к хижине, где жил пёс. Она его полюбила, и он превратился в прекрасного царевича?

– Конечно, помню, – сказала Феофания.

– Ты думаешь, что варвар, приняв Христову веру, превратится в прекрасного царевича?

– Я на это надеюсь, доченька.

– Но это сказка.

– Надо верить, дочь.

Афонский игумен вошёл в развивающихся чёрных одеждах, поднял Анну с колен. Она приложилась к руке Афанасия.

– Батюшка …

– Всё знаю, доченька, – промолвил игумен.

По доброму лицу его текли слёзы, а на устах блуждала улыбка радости.

– Смирись, доченька. Крест на тебе такой. Смотрю я на тебя, и такое берёт меня умиление. И не нарадуюсь за тебя, и печалюсь о тебе. Благословенна ты в жёнах и благословенны плоды чрева твоего.

Анна посмотрела на игумена Афонского с изумлением.

– Да, дочь моя, тебе предстоит подвиг Богоматери.

– Ох, не хочу я этого. Господь, да избавит меня от этого.

– И Христос молил отца своего небесного: «Да минет меня чаша сия». Но то стезя твоя, доченька, и крест твой.

– Я в монастырь уйду, отец, я молиться буду. Не хочу я замуж за варвара тёмного, страшного. Зачем я столько книг прочитала?

– Затем и прочитала. Кто зажигает светильник и ставит его под кровать? Но зажжённый на горе его видят все! Придёт время, и уйдёшь ты в затвор. Но сейчас, доченька, крест твой – это нести свет веры христовой в северную страну, и засияет он в веках истиной Христовой до облаков и выше. Я это ещё Никифору предрекал.

– Так Никифор Фока мой отец?

– Да. Только об этом никому знать не надо. Согрешил Никифор с твоей матерью. В беззакониях зачата ты, и в грехах родила тебя мать твоя, пусть и в Багряном зале.

Он посмотрел на Феофанию, та смутилась и покраснела.

– Никифор будет святым, ибо принял смерть мученическую, а ты и твоя мать никогда. И это тоже надо принять со смирением.

– Я принимаю.

Анна стала грустная. Она посмотрела в окно на голубой Босфор.

– Киев… Это где-то далеко на севере. Оттуда прилетает холодный ветер. Там, наверное, холодно и всегда лежит снег.

– Всё в руках Божьих, доченька. Господь всё управит. Понадейся на него и не впадай в уныние. Всё будет хорошо. Благословляю тебя на брак сей.

Афанасий улыбался, а по лицу его текли слёзы. Анна заплакала, и, глядя на неё, заплакала Феофания.

Катерга выходила из гавани Софии в Пропонтиду, разворачиваясь на север, в Босфор. Феофания смотрела ей вслед. Она уже не плакала. Ей почему-то вспомнился день коронации Никифора, когда он пришёл к ней уже василевсом, и она сообщила ему, что Анна – его дочь. Какое тогда у него было удивлённое лицо. Феофания улыбнулась. Чему он удивлялся? Если мужчина спит с женщиной, у той могут появиться дети. И бегство в Азию на войну не поможет. А теперь катерга уносит эту дочь навсегда от неё. Господи! Убереги её от всех напастей! И пошли мне, Господи, утешение.

Феофания горько разрыдалась.

Солнце весело сияло в голубом небе и растекалось по зелёно-синим волнам моря. В Херсонесе звонницы звонили радостно.

Катерга махала вёслами, как крыльями, маневрировала, подбираясь к причалу Херсонеса в золотой ауре.

Князь Владимир наблюдал за ней и думал: «Какая она, царевна греческая?»

Впрочем, это было не важно. Пусть она будет горбатая, кривая на один глаз и хромоногая. Всё равно он на ней женится. Вся Европа задохнётся от зависти! Никому греки не выдают замуж своих порфирородных принцесс! А за него отдали! Попросил хорошо, и – отдали.

И с верой надо всё одно было что-то решать. Единая вера сплачивает землю. Пробовал он всех богов всех племён свезти на одно капище в Киеве. Не помогло. Каждый молился своему богу, чужому не хотел. А вера должна быть общая.

И какую веру надо было принять? Понятно, что не иудейскую. Отец разбил хазар. А принимать веру побеждённого врага как-то не хотелось. Видел он и веру арабов на берегах Итиля у булгар. Заходил к ним в мечеть. Ему не понравилось. Им тоже. Там надо обувь снимать при входе, а он зашёл, как был, в сапогах к молящимся. Смотрели на него недовольно, если не сказать враждебно. У булгар вон какие сапоги широкие, снимаются легко. А у русов сапоги другие, узкие, их так легко не снимешь. Да и вино их бог запрещает пить. А почему? После удачного похода (а после неудачного – тем более) или после хорошо сделанной работы, почему бы не выпить чарку мёда или греческого вина? Не каждый день, конечно, как это делают некоторые греки (тот же отец Анны – василевс Роман) или некоторые там, на Западе, опиваются пивом, а так, иногда. Труженик он не пьёт, он пирует. Не грех и на свадьбе выпить, и на похоронах. А тут полный запрет. Тогда лучше Христос. Только вот не понятно. У греков и немцев вроде как один Бог, а служат ему чуть по-разному. К службе немцев как-то душа не лежит. А вот служба Богу у греков как-то теплее. Может быть, потому, что они южане? И лучше, когда тебя просят принять их веру, а не когда ты сам набиваешься. А ещё у греков самая могучая страна. Глупо с ними рядом не встать.

Анна вглядывалась в толпу на берегу, пытаясь угадать своего будущего мужа. Да вот же он! В красной шапке, в красном плаще, сильный, уверенный в себе мужчина, привыкший побеждать. Видно, что воин, хотя никакого оружия при нём не было. Интересно, а какого цвета у него глаза. У Анны сладко защемило сердце. Похоже, она в него влюбится. Он так похож на брата Василия, только у брата борода чёрная, а у архонта росов светло-русая.

Владимир тоже угадал госпожу среди служанок. Издалека вроде ничего. По крайней мере, не хромая и не горбатая.

Катерга причалила к берегу. С борта скинули сходни, постелили на них ковры. Греческая принцесса в сопровождении служанок и воинов охраны сошла на землю Херсонеса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.