Геннадий Бордюгов
История как конъюнктура

© Бордюгов Г. А., 2024

© АИРО-XXI, 2024

© «Пробел-2000», 2024

Дмитрий Андреев
Завершение спора? Предисловие от историка

Вот уже более 20 лет я не просто знаком с Геннадием Бордюговым, но дружу с ним, считаю его близким для себя человеком, с радостью участвую практически во всех организуемых им проектах. Я услышал о нем еще раньше, в начале 1990-х, когда вышла книга «История и конъюнктура. Субъективные заметки об истории советского общества», написанная им в соавторстве с Владимиром Козловым. Помнится, книга эта меня тогда очень поразила. Авторы – как это следовало из названия их работы – считали, что некой подлинной истории в нашей стране всегда (ну, или, по крайней мере, в советское время) противостояла ситуативная конъюнктура, которая постоянно корежила эту самую подлинную историю в угоду своим сиюминутным политическим интересам. Я абсолютно соглашался с тем, что конъюнктура действительно перманентно форматирует представления о прошлом, но у меня и в мыслях не было, что существует какая-то единственная правда, которую якобы можно и нужно вызволять из-под гнета тех или иных конформистских представлений.

Мое тогдашнее неприятие основополагающего посыла этой книги впоследствии лишь укрепилось, и сейчас я еще больше убежден в том, что множественность интерпретаций прошлого – в зависимости от исходной точки зрения, от ракурса взгляда, от нюансов ценностномотивационной установки интерпретатора – это совершенно естественно, что у красных и белых, либералов и консерваторов, радикалов и соглашателей всегда были, есть и будут разные герои и злодеи, разные правда прошлого и его кривда, разные виноватые за провалы и причастные к успехам. А поэтому для каждой конъюнктуры – своя история. Это не релятивизм, поскольку данная позиция предполагает ярко выраженную субъективность, в отличие от бесцветных и отстраненных западных obviously и perhaps.

И когда я познакомился с Геннадием Аркадьевичем и потом довольно быстро с ним сдружился, я искренне недоумевал, как такой грамотный и знающий историк может придерживаться позиции, характерной по своему гносеологическому фундаментализму для давно уже ушедшего в прошлое XIX века, когда казалось, что знание, в том числе гуманитарное, всесильно. Оказывается – может! Подобный взгляд на историю всегда был очень притягательным, потому что он представлял собой не просто познавательную практику, но ценностную установку типа «на том стоим», которая своей твердостью неизменно вызывает восторг даже у оппонентов. Да, я уважал его мнение, но при этом все эти годы спорил с ним. Эти наши споры развивались по одной и той же схеме: я ему – некое однозначное истолкование, а он мне в ответ – это прегрешение против исторической правды со всеми вытекающими отсюда оценочными суждениями, и тут же проговаривались извечные «с одной стороны» и «с другой стороны», в то время как у меня сторона всегда была одна-единственная. Да откуда ж нам знать эту историческую правду? До сих пор никак со Сталиным даже не можем определиться, злодей он или все-таки гений, а как в таком случае очистить зерна исторической правды от плевел конъюнктуры текущего момента?

Каково же было мое удивление, когда я увидел еще в рукописи этот сборник бесед и интервью, на титульном листе которого стоял заголовок «История как конъюнктура». Понятно, что смысл такого заголовка прочитывался однозначно: прошлое воспринимается через настоящее, через истолкования, порождаемые особенностями текущего момента. То есть конъюнктура все-таки первична? Именно от нее зависит прочитывание и понимание нами минувшего? И действительно, каждое из собранных в сборнике интервью, расположенных в хронологической последовательности, – это продукт своего времени, который до конца понятен только лишь в рамках той эпохи, в которую он появился. Ну в самом деле, разве пафос бесед, привязанных к отмечаниям круглых дат в нашей недавней истории, не воспринимается сейчас, на дистанции, как нечто безвозвратно оставшееся в том времени, когда та или иная конъюнктура вызывала на соответствующие размышления? Выходит, наш спор завершился, скажем так, подтверждением правоты именно моего взгляда?

Наверное, накануне юбилея моего друга такое прямолинейное понимание нашего многолетнего спора было бы явным заблуждением. Геннадий слишком, чересчур, избыточно состоявший профессионал, знаток истории, ее виртуозный исследователь и рассказчик, чтобы можно было утверждать, что в нашем с ним споре он вдруг отказался от своей исходной установки. Это – своего рода ирония мастера. И мне очень льстит, что эта ирония спровоцирована в какой-то степени в том числе и моими усилиями.

С юбилеем, дорогой друг!

Дмитрий АНДРЕЕВ, доктор исторических наук, заместитель декана исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова

Надежда Ажгихина
Без ретуши. Предисловие от журналиста

С Геннадием Бордюговым меня познакомили мои давние друзья, еще со времен «Огонька» периода перестройки, профессор Стивен Коэн и его супруга Катрина ванден Хювел. Произошло это в Музее истории ГУЛАГа, еще в старом здании на Петровке, на выставке «Комиссар исчезает» Дэвида Кинга. Знаменитая выставка, обошедшая многие города и страны – освобожденные от ретуши фотографии первых советских десятилетий. На них рядом с Лениным и Сталиным те, кто скоро погибнет, о ком долгие десятилетия старались стереть память. Тогда же я узнала об Ассоциации исследователей российского общества, с которой сотрудничал Стив, о ее проектах, посвященных «пространству прошлого», взаимодействию власти и духовной элиты, высокой и массовой культуре и др. Кажется, в тот же самый день я предложила встретиться и обсудить подготовку диалога историков и журналистов. Так началось наше сотрудничество, продолжающееся уже более пятнадцати лет.

Геннадий и его соратники по АИРО-XXI стали частыми гостями в Центральном доме журналиста, принимали участие во Всероссийских фестивалях прессы в Дагомысе, в семинарах и конференциях журналистов в Москве и других городах. Практически всегда разговор выливался не только в публикации, радио- и телепередачи, но и в продолжение исследования затронутых тем. Прежде всего потому, что выбранные сюжеты – будь то память о войне, «большом терроре», Революции или СССР – требовали подробного обсуждения, которого всегда недоставало. Проекты Ассоциации «Победа-70», «Победа-75», «Революция-100», «СССР-100» и другие – это, бесспорно, не только исследовательская новация, но и бесценный материал, подспорье для каждого журналиста, интересующегося историей нашей страны и ее современным самочувствием. Еще одна очевидная причина взаимного интереса – талант рассказчика самого Геннадия Бордюгова, в котором соединился высочайший профессионализм, азарт и бесстрашие исследователя, стремление поделиться новым знанием и редкое умение увлекательно и одновременно понятно рассказать о сложном. Такой собеседник – настоящая находка для журналиста. Очень редко крупный ученый может терпеливо и просто рассказать о своей работе и открытиях. Совершенно закономерно, что он стал заметной медийной фигурой, чьи лекции и интервью привлекают внимание самой широкой публики вот уже два десятилетия. Более того, перечитывая интервью давних лет, удивляешься, насколько глаз историка заметил нарождающиеся новые мотивы и тренды, сформулировал темы, которые заявили о себе только позднее.

Сборник бесед и интервью Геннадия Бордюгова – уникальная возможность познакомиться с основными сюжетами отечественной истории и острыми темами современной дискуссии с позиции исторической науки. Своего рода навигатор, определяющий вектор движение дискурса, четко определяющий границу между научным знанием, идеологией, мифом и политическим интересом. «История как конъюнктура» – это анализ отношения общества и власти к актам и событиям прошлого и настоящего. Анализ, скальпелем снимающий ретушь, мишуру и штукатурку. Необходимый сегодня, когда растерянное сознание современника мечется между разнородными фрагментами информации и символических знаков, эмоциональных заклинаний и штампов массовой культуры. Мы живем не в мире идеологии, мы давно существуем в пространстве попсы и пиара, наши реакции моделирует нейролингвистическое программирование, спастись поможет, как и всегда, только точное знание и свободное обсуждение.

Диалоги с Бордюговым – это одновременно и попытка его собеседников, а вместе с ними и нашего общества, осмыслить себя в потоке истории и в информационном шуме. Первая же беседа, датированная 2000 годом, с руководителем Ивановского ТВ о значении мифа и важности его изучения, сегодня звучит особенно актуально. Принципиальные диалоги с коллегами Дмитрием Андреевым и Сергеем Антоненко раскрывают основные тезисы направления «пространственного подхода к истории», осмысления логики революций и феномена власти в России. Серия бесед с Валерием Выжутовичем в «Российской газете» разных лет поднимают «проклятые вопросы» советского и постсоветского общественного сознания. Самое удивительное – при всей остроте тем и сюжетов, драм и трагедий, о которых идет речь в диалогах, – не отпускающее читателя ощущение веры в то, что современники справятся с мороком мифологии и комплексами неполноценности / превосходства, которые взращивают и продуцируют информационный поток и поп-культура. Если, конечно, смотреть на историю без гнева и пристрастия. Именно как на историю. Куда переместятся из коллективной мифологизированной памяти и современного дискурса цари и тираны, герои и праведники? Важно увидеть их без ретуши. Тогда и на ту историю, которая творится каждый день нами и вокруг нас, появится более реалистический взгляд.

Надежда АЖГИХИНА, секретарь Союза журналистов России в 2003–2017, литератор, общественный деятель, участник проектов АИРО-XXI

Политический миф: возрождение в новой российской реальности

Интервью Владимиру Кашаеву, председателю Ивановского областного комитета по телевидению и радиовещанию[1]

– Ровно год назад ваша Ассоциация исследователей российского общества (АИРО-XX) провела в нашей области, в городе Шуя Международный научный семинар «Мифы и мифология в современной России» и по ее итогам издали сборник материалов форума. В этой связи первый вопрос: почему вы избрали не областной центр, а Шую?

– Не думаю, что надо подробно рассказывать вашим зрителям о том, что это город древний, связанный с такими историческими фигурами, как Василий Шуйский, Иван Грозный, Пётр I, Евдокия Лопухина и др., с такими деятелями культуры, как Константин Бальмонт и Иван Цветаев. Готовясь к семинару, мы начали сотрудничать с Музеем М. В. Фрунзе и ее замечательным директором Любовью Королевой, Шуйским университетом. Для нас было важно, что, как и многие провинциальные города, Шуя живет сказаниями и легендами, значение которых даже усилилось. Мне кажется, чем чаще для научных мероприятий будут избираться такие места, тем скорее исчезнет центрально-периферийная пространственная организация жизни, когда столица задает тон, являясь инициатором всех перемен, а провинция подхватывает инициативы и пытается их копировать.

– Теперь позвольте второй вопрос: а почему профессионалы в последнее время стали обращаться к изучению мифов?

– Вообще-то, их изучают уже два с лишним столетия. И ученые признали за мифом статус реальности. Мифы стали рассматриваться как важная часть культуры, они, как и идеология, тоже имеют регулирующие функции. Более того, сегодня в российском обществе мифы потеснили идеологию, а идеология, в свою очередь, стала эксплуатировать мифическое. Однако если научные теории можно проверить через опыт, то мифы повторяют канонические объяснения. Теория стремится к формулировке закона, который всегда под вопросом и может быть в любой момент опровергнут. Миф не дает такой возможности.

– Если это так, возможно ли уравновесить мифы и научные теории?

– Крайне сложно. Преобладание мифов создает опасную ситуацию – при доминировании иррационального, а именно иррациональные доказательства использует миф, легче манипулировать сознанием, а следовательно, и поступками людей.

– Но ведь известно, что мифы, как и религия, способны смягчать удары судьбы, кризисов. Поэтому критика мифа (о Сталине, СССР), которая звучала на вашем форуме, может восприниматься многими как личная трагедия, как утрата идеалов и смысла жизни.

– Согласен. Но как быть с тем, когда мифы используются для достижения определенных целей, для установления власти над другими людьми? Поэтому мы заострили внимание на политических мифах, мифах власти и мифах о ней. Достаточно вспомнить, как в качестве господствующего мифа избирались «власть сильной руки», или как государственная идеология разыгрывала мифическую карту «Москва – Третий Рим». В отличие от мифов традиционных, эти мифы рукотворны.

– Советская идеология ведь тоже превратилась в нечто религиозно-мифическое? Я внимательно читал сталинский «краткий курс» истории КПСС.

– Значит, помните, что Октябрьская революция представала как акт творения нового мира, что дальнейшая история была борьбой за чистоту с демонами, внутренними и внешними («продолжение классовой борьбы»), с «эпохой битв» (Великая Отечественная война). Сталин в этой советской идеологии не просто продолжатель Ленина, а как бы его перевоплощение: «Сталин – это Ленин сегодня».

– Сегодня власть тоже использует мифическое?

В древних традициях правитель, приходящий к власти, должен был продемонстрировать свою воинскую и мужскую состоятельность.

– И политтехнологи не могут это не учитывать. Поэтому президент В. В. Путин в новогоднюю ночь летит в Чечню в сопровождении представителей трех религий: иерея, муллы и буддийского ламы. Так он заручается благословением трех существующих в России исторических религиозных традиций. Сакрально-мифологическое значение имели и такие действия, как инаугурация, демонстрирующая вписанность в контекст Кремля, особенно Соборной площади – сакрального центра Русского государства. Принятие нового гимна РФ – символический обряд примирения с прошлым, в том числе с коммунистическим прошлым. Назову несколько интерпретаций действий Путина, которые сегодня доминируют. Одни аналитики ждут и верят в нестандартные решения президента, в проявление воли и рационализма. Другие по-прежнему настаивают на использовании готовых, заемных у Запада установок и моделей управления. Но вот самый интересный третий вариант. Многие сватают нового президента на роль «Отца большой семьи».

– То есть он опирается на народ, нацию. Кстати, при Ельцине коммунисты не растворялись в нации, в народе, а сразу объявлялись чужеродным элементом. В новой интерпретации мы этого не встречаем.

– В этой связи могу сослаться на показатели исследования ВЦИОМ о восприятии Владимира Путина спустя полгода после вступления во власть. Дополнительные «очки» были набраны президентом не в конкретных, ощутимых областях политики – Чечня, налоги, пенсионная реформа и др., а по таким параметрам, как «это человек, который обеспечивает стабильность в стране», «это внешне симпатичный человек», «он знает жизнь, он понимает нужды простых людей». Само понятие «Президент Российской Федерации» (по методу Ролана Барта) сразу же обретает связь с целым – с историей России, с ее прошлым, настоящим и будущим.

День Победы: праздник и политика

Беседа с ведущими радиостанции «Эхо Москвы» Виталием Дымарским[2] и Дмитрием Захаровым[3]

Д. ЗАХАРОВ: Первый вопрос, может быть, прозвучит достаточно парадоксально. Скажите, а когда у нас официально начали праздновать 9 мая?

– Официально с 1965 года, когда партию и государство возглавил Леонид Ильич Брежнев, который наметил свой сценарий организации этого праздника, в том числе для легитимации собственной персоны, нового режима, который устанавливался с уходом Хрущёва.

В. ДЫМАРСКИЙ: То есть вы хотите сказать, что после Победы в течение 20 лет, с 1945 года до 1965 года, праздника Дня Победы официально не было?

– Он праздновался в других формах. Когда я изучал эту проблему юбилеев Победы, то каждой дате я пытался найти какое-то точное определение. Май 1945 года связан с началом подчинения памяти о войне, т. е. Сталин сразу же стал организовывать это пространство под себя и формировал его со своим профилем. Неслучайно все последующие дни 9 мая, начиная с 1946 года все центральные газеты, включая, конечно, «Правду» выходили с большим портретом вождя.

В. Д.: А у вас есть объяснение, почему?

– Просто Сталин видел память о Победе в том русле, которое соответствовало его представлениям о результатах войны, которое позволяло обойти сложные вопросы, возникавшие после ее окончания.

Д. З.: В частности, колоссальных потерь.

– Цены Победы… И эта тема либо догматизировалась, либо всячески обходилась. Так же, как обходилась и тема: а кого мы, собственно, победили? На попытки понять побежденного врага, уже не как тупого гунна и изверга, был наложен запрет. Известный запрет (потом, конечно, его не удавалось удержать) касался и этнического фактора Победы, который мог вызвать прилив чувств самоценности у нерусских народов.

Д. З.: То есть?

– Речь шла о том, что в годы войны были подняты национальные паруса, а затем ставка делалась исключительно на великий русский народ, как руководящий. Это закреплялось в известных сталинских тостах в мае-июне 1945 года.

Д. З.: Так сказать, в пантеоне победителей.

– В пантеоне победителей, и, естественно, это не могло не вызывать конфликты и напряжение.

Д. З.: А зачем он так поступил?

– Думаю, он искал опору своему режиму власти не только в партии и рабочем классе, а в самом многочисленном, самом большом народе – русском. Вскоре великорусская идея захлестнет общество, культуру и науку.

В. Д.: А можно сказать, что вот эта новая установка пришла на смену классовому видению тогдашнего мира?

– Безусловно. Но уклон в сторону национальногосударственной идеологии, новая стратегия в этнополитической сфере наметились ещё в середине 1930-х годов, когда Сталин почувствовал, что на одном стержне интернационализма устойчивость своему режиму власти не создать, социальную опору не расширить.

Д. З.: На фоне этого, насколько я понимаю, он одновременно проводил ослабление армии. Ведь после победы он ее, скажем так, достаточно сильно побаивался.

– Поколение победителей он действительно хотел поставить на место, указать «правильное место» и маршалам, и генералам, и, прежде всего, офицерскому корпусу, поскольку у них после заграничных походов мог вызревать иной взгляд на ситуацию. И это происходило довольно своеобразно. С одной стороны, «дело авиаторов», опала Жукова, а с другой, приглашение победителей в политическую элиту, скажем, на уровне областей, краев. Протестная энергия новейших «декабристов» была локализована.

В. Д.: А можно ли сказать, что вот это нежелание Сталина отмечать День Победы связано еще и с тем, что ему не хотелось ворошить всю историю войны, особенно ее начала, периода страшных поражений?

– Отсюда и вопросы, а когда, собственно, начинается сама Отечественная война – сразу же, с 22 июня, или все-таки после того, когда были осознаны просчеты, ошибки, и, самое главное, когда была понята несостоятельность и неэффективность мер чрезвычайщины, которые возникли как ответ власти на начавшуюся войну? Вы посмотрите, как все начинается. Режим пытается взять под контроль ситуацию преимущественно репрессивными мерами. Возникает шпиономания, подозрительность, принимается приказ № 270 – власть делает семьи сдавшихся или попавших в плен заложниками. Отступление Красной Армии сопровождается массовыми расстрелами в лагерях, восстанавливается институт военных комиссаров – недоверие фронту, возникают политотделы в колхозах и совхозах – недоверие тылу.

В. Д.: Заградотряды – недоверие рядовым.

– Это уже 1942 год, другой этап войны. Словом, чрезвычайщина – самый кратчайший путь к краху системы. Поэтому и растет понимание, что такими методами, с таким инструментарием длительную войну вести нельзя.

В. Д.: Поскольку вы заговорили о периодизации Отечественной войны, провокационный вопрос: у меня всегда возникало не то чтобы сомнение, но во всяком случае вопрос, почему вообще появилось такое понятие – Великая Отечественная война?

– Понятие «Отечественная война» возникает уже в 1941 году, возникает в устах власти. Снизу же оно формируется по мере осознания того, что война касается каждого, каждый должен включиться в нее, забыв классовые обиды и прочее. А если учесть, какими усилиями и ценой досталась нам победа в сражении с гитлеровской армией, за которой стояло свыше двух десятков европейских стран, то война стала действительно Великой.

Д. З.: И вот когда это все произошло?

– Думаю, по мере преодоления чрезвычайщины, репрессивных методов ведения войны, по мере включения других рычагов управления, соединения усилий и воль всех советских людей, энергии всего народа и открытой опоры на него. Этот момент наступает, скорее, к концу 1941 – началу 1942 года.

Д. З.: Но репрессивные механизмы-то не отменялись до конца войны.

– Не отменялись. Но давайте не забывать о том, что, к примеру, в июле 1941 года, несмотря на все репрессии, из лагерей было освобождено свыше 600 тысяч заключенных, из них 175 тысяч были мобилизованы в армию. Поэтому, как раз наоборот, надо фиксировать случаи отхода от этих репрессивных методов, потому что, опять-таки, ими вести долгую войну невозможно.

Д. З.: Но при всем при том заградотряды появились в 1942 году.

– Верно, произошла еще одна вспышка чрезвычайщины – приказ № 227, известный как «Ни шагу назад» – вершина старого арсенала средств, ответ на летние поражения Красной Армии, но после этого происходит еще более глубокий поворот к иным способам ведения войны и укрепления армии – ставка на офицерский корпус, возвращение гвардии, ликвидация «двуначалия» (института военных комиссаров). И, конечно же, опора на людей самостоятельных, способных принимать самостоятельные решения без оглядки наверх. Ведь та элита, которая была воспитана в духе политической благонадежности, оказалась парализованной.

Д. З.: Ну да, это была элита исполнителей.

Г. БОРДЮГОВ: Исполнителей, перестраховщиков, соглядатаев и доносчиков. С такой элитой войну не выиграть. Поэтому идет обращение к совершенно другой породе командующих и руководителей, делается ставка на людей, готовых принимать независимые решения, отвечать за них, отвечать за ошибки. Но, естественно, потом они будут отодвинуты, вернутся на прежние, не ключевые места.

В. Д.: Более того, там ведь, по-моему, после Победы был призыв Сталина подвергнуть победителей критике, чтобы не зазнавались.

– И оставались скромными. Причастность к Победе, по Сталину, не давала права на какой-то исключительный статус.

Д. З.: Ну да, Жигарев командовал авиацией до войны, командующим авиацией во время войны стал Александр Александрович Новиков, который по сути сделал ту авиацию, которая сумела немало сделать для Победы. А кто становится командующим авиацией после войны? Товарищ Жигарев.

В. Д.: У меня еще такой вопрос, если вернуться к празднованию дня войны в первый послевоенный период. Ну хорошо, политическая воля не желала широкомасштабного праздника, а сами победители, сам народ?

– Конечно, праздновал. Это не запрещалось, но это был домашний праздник, праздник семьи, встреч однополчан. И, конечно, так происходило приобщение молодого поколения к памяти о войне и Победе. Через рассказы, воспоминания, песни военных лет.

Д. З.: Хорошо, Сталин как бы обустраивал историю так, чтобы чудовищные потери отошли на задний план, чтобы история выписывалась под него, и в этом контексте он не хотел ни усиления роли армии-освободительницы, чтобы все это сводилось к его роли. Но потом же пришел Хрущев.

– У Хрущева был свой сценарий.

В. Д.: Я как раз хотел перейти к 1955 году, десятилетию Победы. Опять же оно не отмечается, но уже по другим причинам.

– Отмечается, но своеобразно. 8 мая прошло торжественное заседание партийно-государственной верхушки в Большом театре, на котором с докладом выступил маршал Иван Конев, не Жуков. Говорилось исключительно о военных аспектах войны и таким образом локализовывались память о Победе и сам праздник.

Д. З.: Реабилитация армии…

В. Д.: Десакрализация Сталина, хотя до XX съезда почти год.

– У Конева в речи только один раз прозвучит имя Сталина, да и только после подчеркивания заслуг действующих руководителей – Ворошилова, Кагановича, Булганина, ну и Хрущёва. Сталин был назван председателем ГКО и Верховным Главнокомандующим, но назначенным Центральным комитетом и Советским правительством.

Д. З.: Так почему же Хрущев все-таки не сделал праздник национальным, государственным?

В. Д.: Видимо, потому что трудно было отойти от Сталина?

– Да, Хрущёв уже готовился к XX съезду, готовился к обличительному докладу. Для перевода праздника в общегосударственный разряд требовалось объяснение роли и значения Сталина.

Д. З.: И куда делся Сталин?

– Его торопились «сбросить» в зону антипамяти.

Д. З.: Понятно. И не хотели после XX съезда. Почему?

– Потому что нужно было объяснять, почему мы выиграли войну. И если война выиграна, у этой войны есть народ-победитель, но есть и главнокомандующий. С ошибками, просчетами, но принимающим ключевые решения. Поэтому Сталин все же присутствовал в ауре юбилея – хотя бы даже в качестве фигуры умолчания.

В. Д.: А может Никите Сергеевичу нечего было предъявить о своей роли в годы войны?

– Как это не мог предъявить? Если вы возьмете шеститомную «Историю Великой Отечественной войны», которая была написана при Хрущеве, то вы можете обнаружить, что его имя там упоминается 126 раз, а опальный Жуков только 16.

В. Д.: А когда вышел шеститомник?

– Шестой заключительный том вышел как раз в 1965 году после смещения Хрущева. Поэтому в этом томе вы не найдете именного указателя, чтобы не возникло контраста.

В. Д.: То есть Хрущев создавал как бы свою «малую землю».

– Конечно, со ставкой на Сталинград, с выпячиванием своей собственной роли. Брежнев мог поучиться у него, как создавать миф о «великом полководце».

Д. З.: И по-прежнему продолжалась история ухода от истинных цифр потерь. Когда первый раз появилась цифра 20 миллионов? При Хрущеве?

– Да, но это количество людских потерь официально называлось с 1961 года только устно. Главное управление по охране военных и государственных тайн в печати не давало разрешения на опубликование этих данных в 6-ом томе. Санкция была дана в 1965 году лишь после вмешательства ЦК.

Д. З.: До этого, насколько я помню, фигурировала цифра порядка 7 миллионов.

В. Д.: Это еще сталинские времена. А Брежнев выстраивает новый сценарий праздника Победы.

– Который выходит в пространство самой жизни. Объявляется 9 мая как выходной день, появляется памятная юбилейная медаль, посвященная Победе, выпускается новая рублёвая монета, проводятся массовые гуляния, возникают специальные ритуалы возложения цветов к солдатским могилам, проводится Парад Победы и объявляется Минута Молчания.

В. Д.: Тогда же родилась идея присвоения звания города-героя?

– Да, именно на двадцатилетие Победы утверждается почётное звание «города-героя» и произведены первые его присвоения Москве, Ленинграду, Волгограду, Киеву, Севастополю, Одессе, а также Брестской крепости.

В. Д.: Вообще-то, немного странная по сути своей награда – награждать город. Кого или что награждали? Администрацию города, население города? Но одновременно возникает фигура Сталина.

– Когда мы говорим о пространстве памяти, очень важно видеть, как актуализируется прошлое, кто стоит за прожектором и направляет свет в ту или иную сторону. Так создается проект памяти. Однако здесь появляются свои ловушки, потому что когда вы начинаете высвечивать нужные вам фигуры, они находятся в определенном окружении, конкурирует с другими идеями, тенденциями. Многое может не совпадать со сценарием вашего проекта, а главное, неудобным образом возвращаться к тому, кто управляет прожектором. Поэтому брежневская Малая земля вступает в конкуренцию с великими победами под Москвой, Сталинградом, Курском, чего в исторической действительности не было. Поэтому стоящий за прожектором и направляющий луч освещения может столкнуться с весьма неожиданной реакцией.

Д. З.: Ну да, он её и получил.

– Другой момент. При Брежневе, потом это повторится в 1995-98 годах при Ельцине, юбилею Победы стали придаваться черты помпезности, театрализации. Есть у памяти официальная, парадная сторона, но никуда не денется память подлинная, народная. Историки начинают уходить от освещения только хода военных операций и массовых сражений, обращаются к темам, которые раньше были втуне, либо под запретом – тяжести войны, предательство, измены, коллаборационизм, военные преступления.

В. Д.: Интересная деталь. 1985 год, казалось бы, перестройка, Горбачев – молодой, современный, желающий перемен политик. Он приходит к власти в марте, а затем накануне 9 мая в его докладе под продолжительные аплодисменты произносится имя Сталина.

– Для меня ничего в этом удивительного нет, потому что когда мы говорим о Победе, мы должны говорить и о верховном главнокомандующем, этого вы никуда не денете. К тому же, о Горбачеве пошла молва как о сильном политике, не побоявшемся после длительного замалчивания назвать имя Сталина.

Д. З.: Ну, не знаю, возьмите ту же самую Германию, где была проведена денацификация и духовную опору нация-то и не потеряла. Они, по-моему, прекрасно себя чувствуют без Гитлера.

– Но сначала они были побеждены, разгромлены, Третий рейх исчез с лица Земли. Проблема преодоления прошлого решена немцами гораздо серьезнее, чем у нас.

В. Д. Как-то на «Эхе Москвы» Герхард Шредер, еще будучи канцлером, давал интервью и когда слушатели начали задавать ему вопросы кто-то спросил его про национальную идею в Германии. Его всего перевернуло, перекорежило. Он сказал, что нет-нет, не надо нам ничего такого, с национальной идеей мы уже пожили.

– Поэтому нельзя допустить каталогизации 9 мая. Никто не должен и не имеет права присваивать этот праздник, приватизировать его. Праздник Победы – решающий фактор для конструктивного национального согласия, в котором нуждаются и власть, и общество. А память о Победе – это не только бронза и гранит, но простое, негромкое человеческое слово, сказанное о тех, кто сражался и погибал.

Образы будущей России: миражи и маски XX века

Беседа с ведущим FM Александром Неклессой[4]

– …Говорить мы сегодня будем об образах будущей России, о тех образах, которые возникали, конкурировали на протяжении XX века, потому что и Россия, и мир на протяжении всего XX века переживали какой-то грандиозный перелом, который, в общем-то, продолжается и даже приобретает ещё большую грандиозность. Если бы меня спросили, как охарактеризовать XX век, я бы сказал, что это век перманентного транзита от одной переломной стоянки к другой. И здесь возникает проблема: какие же всё-таки концепции развития оказывались конкурентоспособными, почему те концепции развития, которые обретали реальность, становились доминантными? А маски… Маски потому, что, ну вот, уж не знаю, это особенность, которая в России была ярко выражена. Всегда был персональный носитель той или иной концепции: Ленин, Троцкий, Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Горбачев. Все эти люди – не просто политические лидеры, они выражали какую-то новую ступень, новую грань, новый аспект в движении России. Как вы считаете, в Российской империи, которая потерпела крах прямо в начале XX века, существовала какая-то картина будущего, какой-то свой смысл развития, или его просто не было, и в силу этого крах и произошёл?

– Конечно, вы сами знаете, что на рубеже веков всегда возникают различные сценарии будущего. И, конечно, не явился исключением рубеж XIX–XX века, когда Россия развивалась стремительно – высокая социальная мобильность, миграция из деревни в города, половина населения – люди до 20 лет.

– В общем, то, что Ортега-и-Гассет называл «революцией масс». Возникала из аграрной страны страна новая, или по-другому скажем – страна городской культуры.

– И, конечно, модернизации экономики. Любопытно, в какие оболочки облекается этот объективный процесс, какой диалог или какая конкуренция за смыслы возникает между властью и интеллигенцией – куда идёт страна и как её вести? Власть, скорее, следует консерватизму, победоносцевской или рождённым при Александре III идеологическим концепциям.

– Может быть, из-за этого и произошёл крах страны? Потому что попытка удержания настоящего, она как бы всегда проблематична. Если мы немного расширим фокус, то действительно увидим, что эти процессы – революция масс, изменение аграрного общества, переход к индустриальной культуре – это было состояние не одной России. Буквально по всей планете происходил этот процесс. Мексику можем вспомнить, монархические государства Европы, ту же Германию. Нечто схожее переживали Турция, Япония, Китай. То есть это был процесс универсальный, он шёл по всей планете.

– Но опять-таки, улавливала вот эти новые токи власть? Скорее всего, нет. А параллельно бурно растут политические партии и движения, их насчитывалось свыше ста. И у всех своя программа, свое видение будущего. Социал-демократы верят в управление будущим, в рациональные и четкие чертежи развития. Конституционные демократы предлагают радикально изменить избирательное право, отменить имущественный ценз, ценз оседлости, отменить военные ограничения. А авторы сборника «Проблемы идеализма» (1902), наоборот, выступают против прагматизма и рационализма, выдвигают на первый план не технологические расклады, а моральные ограничения, воссоединение «правды-истины» и «правдой-справедливостью». Смута 1905–1907 годов продолжает ломать, казалось бы, незыблемые мировоззренческие установки, порождает сокрушительную критику и приговор интеллигенции в сборнике «Вехи» (1909).

– Тогда давайте сделаем следующий шаг и поговорим о проектах будущего на уровне 1917 года, прежде всего у большевиков. Ведь у Ленина и Троцкого были разные подходы к образу будущего.

– Но их объединял идеал будущего – коммунизм. Ленин подходит к революции с обоснованием государства-коммуны, где не будет ни армии, ни полиции. И только в период Гражданской войны наступает определенное отрезвление, связанное с удержанием власти.

– Мобилизационное управление.

– Которое потом станет частью их представления о будущем, вот в чём была опасность Гражданский войны. Из нее вырастала тоталитарная система управления, военный тоталитаризм. Если же говорить о Троцком, то в 1920 году он верил в трудовые армии, а еще в то, что в коммунизме родится сверхчеловек, т. е. можно будет человека перевести на другую стадию биологического и социального развития. Вспомним Маяковского, Татлина с его башней «III Интернационал», или Малевича, который писал, что отомрёт зелёный мир, и вместо этого будет железный мир.

– И «Чёрный квадрат» – часть композиции оперы «Гибель солнца», где чёрный квадрат как искусственное, но искусственное в смысле технологического построения, конкурировал с образом круглого жёлтого солнца естественного.

– А еще Чаянов и его знаменитое «Путешествие моего брата Алексея в утопический рай», в котором крестьянский мир – республика равных собственников. Но одновременно заявил о себе Михаил Булгаков, который в 1919-м году по поводу будущего написал малозаметную статью «Грядущие перспективы»: никакого будущего нет и не будет, потому что после страшной революции наступает момент расплаты и нужно расплатиться за то, что была совершена чудовищная катастрофа. Писатель смотрел на революцию как на акт, который прервал возможность двигаться к будущему. И теперь надо трудом и нравственным очищением искупить безумство. Но современники не увидят светлые дни созидания. Возможно, только дети или внуки. Вот какая перед нами сложная, многосоставная картина разных проектов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Иваново-ТВ. 2000, 21 сентября.

Вернуться

2

В 2023 г. признан иноагентом.

Вернуться

3

Эхо Москвы. Программа «Цена Победы». 2006, 1 мая.

Вернуться

4

Финам. FM. Программа «Будущее где-то рядом». 2009, 21 августа.

Вернуться