# Воспоминания из неволи

Tem Noor

Жизнь главного героя, выходца из Казахстана, переворачивается, когда его арестовывают в Сан-Франциско по ордеру Интерпола за махинации, причинившие многомиллионный ущерб. Он оказывается в иммиграционной тюрьме США, а затем его отправляют на родину, где его ждёт жестокая реальность: изоляторы и исправительная колония. Герой сталкивается с криминальными группировками, унижениями и суровыми порядками, но сохраняет свои принципы и внутреннюю стойкость. Это история о человеке, который, несмотря на испытания, сумел сохранить своё достоинство и остаться верным себе в условиях, где каждый день – борьба за выживание.

## Глава 1

Я открываю глаза и смотрю на окно в своей маленькой квартире. Из него виден один из главных проспектов города. Машины снуют туда и обратно, а вереницы пешеходов непрерывно движутся по тротуарам. Сквозь непрекращающийся транспортный шум доносятся звуки из детской музыкальной школы неподалёку: неуклюжее перебирание клавиш, юные голоса, наивные и трогательные. Эти звуки проникают в меня, заставляют почувствовать жизнь каждой клеткой. Иногда их заглушает громкая музыка из проезжающих автомобилей или рёв мотоциклов, и даже мой скромный домашний сервиз отзывается на это мелодичным звоном.

Я люблю эту городскую суету. Даже пасмурная погода, нависающая над улицами серым пологом, лишь подчёркивает особую магию города. Это именно то, о чём я мечтал, находясь в неволе. Иногда всё это кажется чем-то сказочным, почти нереальным.

С того дня, как я покинул лагерь на юге Казахстана, прошло несколько лет. Но стоит мне закрыть глаза, как я вновь оказываюсь в том осеннем дне 2019 года, когда впервые решил вести дневник.

____________________________________________________________________________________

Солнечный свет пробивался сквозь мутное окно барака, ослепляя даже сквозь закрытые веки. Я поморщился, повернулся на живот и попытался снова уснуть. Однако, несмотря на холод осени, свет был настолько ярким, что создавал иллюзию летнего дня. Но стоило оглядеться, как реальность возвращала меня в настоящее – ватные бушлаты, самодельные обогреватели, заклеенные окна. Всё вокруг говорило о приближающихся морозах.

Яркий свет действовал обнадёживающе. На несколько мгновений я позволил себе поверить, что мир за стенами барака всё ещё существует. Но это ощущение быстро угасало, когда мой взгляд снова падал на обшарпанные стены, торчащие провода и потрескавшиеся горшки с сухой землёй. Цветов в них я так и не увидел.

Часы показывали 10 утра. До обеда было ещё несколько часов. В нескольких метрах от меня сидели ребята из моей бригады. Громко смеясь, они снова и снова бросали игральные кости, а рядом с ними стояла пластиковая миска с горячим чифирём.

– Да брось ты, – крикнул один из них, ёжась от холода. – Срок не резиновый, когда-нибудь закончится. Зато по-мужски отсидишь – от звонка до звонка. Давай в нарды, чего лежишь?

– Выпей чифиря, легче станет, – поддержал другой с широкой ухмылкой. Я тяжело вздохнул и промолчал – мне было не до шуток.

Сегодня был редкий день – нас отпустили в барак из-за комиссии. На работе у нас не было ни выходных, ни отпусков, поэтому парни радовались неожиданному отдыху.

Перевернувшись на спину, я потянулся к тумбе и достал из неё тетрадь. В тетради лежали письма от дочери. Они спасали меня в самые тяжёлые моменты в американской тюрьме. Просматривая старые строки, я неожиданно вспомнил свои три месяца в иммиграционной тюрьме. Тот страх неизвестности, который преследовал меня тогда, казался мне таким отчётливым, будто это было вчера. Но уже прошло два года. Теперь хотя бы понятно, куда ведёт мой путь.

Я взял чистый лист и начал писать.

«Мои дорогие дети!

Я никогда не думал, что стану писать. Желание писать возникло, как способ общения с вами. Мне просто надо излить душу, поделиться с вами. Ведь лагерь обрекает на тотальное одиночество. Мне всегда хотелось, чтобы вы узнали о том, что со мной произошло и, возможно, объяснить, почему жизнь разделила нас.

Вероятно, когда-нибудь, всё написанное вызовет у вас улыбку или слёзы, не буду гадать и отложу мои домыслы в дальний ящик! Сейчас важно перенести на бумагу всё, что со мной произошло за последнее десятилетие.

Сегодня мне особенно тяжело. Суд отказал мне в условно-досрочном освобождении, и эти два года ожидания оказались напрасными. Сейчас сложно смириться с этим, но я должен продолжать. Ради вас, ради семьи, ради себя.

Самое сложное – не сам отказ, а осознание того, что моя надежда на свободу рухнула. Смириться с этим – самое тяжёлое испытание. Внутри меня всё кричит, ломит от бессилия. Как выдержать ещё три года? Где найти силы?

Я сильный, но жизнь в лагере – это бесконечная борьба. Каждый день здесь – это выживание. Скудное питание, беспричинная людская жестокость, насилие. Сегодня я устал как никогда, но буду бороться дальше. Я должен.

Когда вы прочтёте это, я хочу, чтобы вы знали: даже в самые тяжёлые моменты вы были моей опорой. Вы дарили мне силы и надежду. Вы помогли мне не сломаться».

Тогда дневник помог мне пережить изоляцию. Я снова посмотрел на окно – городская суета, тот же серый полог неба. Мир за окном живёт своей жизнью, не замечая ни моих переживаний, ни временной тюрьмы, в которой я оказался. Но если я всё ещё могу писать, значит, я всё-таки живу.

## Глава 2

> На самом деле радостные и разнообразные возможности по-настоящему открываются человеку как раз после жестокой катастрофы.

> – Томас Манн, «Признания авантюриста Феликса Круля»

«Сэр, вы задержаны по обвинению в нарушении иммиграционных законов Соединенных Штатов Америки!” – скороговоркой выпалил рыжеволосый незнакомец в синих джинсах и чёрной кожаной куртке. Он ловко развернул меня к стене и застегнул стальные наручники на мои запястья. Агент продолжал что-то говорить, но я его уже не слышал.

Удар был сокрушительным. Сознание помутилось, перед глазами вс ё поплыло. «За что?» – мысленно вскрикнул я, пытаясь осознать происходящее. Арест, задержание, наручники. Это не должно было случиться. Я ощущал, будто через меня прошёл разряд тока или умер заживо. Как теперь жить? Как не свихнуться?

На том же этаже, в нескольких кабинетах от меня, сидели моя ничего не подозревающая жена и дочь, беспечно играющая в ожидании. "Как они доберутся домой? Ключи у меня, а бумажник… Надо было оставить его ей. Родители… как им сообщить?"

«Сэр, вы меня слышите? Я повторяю …» – металлический голос рыжеволосого агента вернул меня к реальности. – Сэр? Я повторяю, все ваши личные вещи мы передадим вашей супруге, окей? – чеканя каждое слово, он держал передо мной прозрачный пакет с ключами от машины, обручальным кольцом, бумажником, даже шнурками от кроссовок и кожаным ремнём. Зачем забрали ремень и шнурки, чтобы я не смог покончить с собой?

Агент продолжал свою речь: – Вы будете водворены под стражу …. пройдут слушания …. в здании иммиграционной службы …. у вас есть право на адвоката. Моё сознание ловило обрывки фраз, словно сквозь вату. Спецагент не унимался, настойчиво следуя своему профессиональному долгу, хоть и понимал, что я больше не воспринимаю его слов. Всё вокруг стало чужим и далеким.

Тот день, когда меня задержали федеральные агенты, навсегда запомнился мне. Даже сейчас, когда я вывожу эти строки на экране компьютера, перед глазами стоит всё та же сцена: пожилая сотрудница с добрым взглядом, молчаливый рыжеволосый агент, излишняя возня с ненавистными наручниками. Мне было достаточно слов, зачем так жестоко?

Я находился в международном розыске по линии Интерпола уже несколько месяцев, поэтому повиновение было неизбежным. Но задержание в здании, куда я пришёл добровольно? Это был удар ниже пояса. «Вы соблюдаете все законы, не представляете опасности, и ваше задержание маловероятно», – велеречиво уверяли меня адвокаты, нанятые в одной из самых престижных юридических фирм на западном побережье.

Чёрт бы их побрал! Ведь это было наивно полностью полагаться на их слова.… Если бы я только знал!

Мысли мелькали в моём обессилевшем размякшем сознании. Вдруг вспомнился наш семейный отдых: ленивое валяние на пляже недалеко от пирса, морские львы на доках, гамбургеры в “Betty’s Burgers”, радостные довольные лица людей, мороженое в “Marianne’s Ice Cream”. Эти моменты неожиданно стали настолько далёкими, будто они случились в другой жизни.

Всю ту встречу веснушчатый агент сидел молча и терпеливо наблюдал. Седовласая женщина-офицер в годах с типичной американской внешностью объясняла премудрости иммиграционного законодательства, послужившие предпосылками к отказу. Я, устроившись на стуле напротив, внимал ей хоть и наизусть знал всё, что она скажет.

Пустые белые стены, офисная мебель, груда папок с бумагами – всё это было привычно и никак не предвещало беды. Но вот резкий поворот судьбы – и меня уже ведут по бесконечным коридорам. Люди, проходящие мимо, отводили глаза, словно я был прокажённым.

Наконец, мы оказались в грузовом лифте, спустились на подземную парковку, где нас ждал чёрный фургон, резко выделяющийся среди остальных машин. Дверь открывается, а внутри деловито ожидают ещё двое агентов. Ещё несколько секунд – и на мне защёлкнулись дополнительные наручники на ногах. «Вы что, серьёзно? Я что, наркобарон?»

Спустя лишь несколько мгновений машина уже неслась по узким извилистым улицам Сан-Франциско. Этот город, примечательный своей кривизной и угловатостью, всегда казался мне живым существом. Через широкие панорамные окна фургона я вглядывался в завораживающий городской ландшафт – волнующий спектакль бурлящей человеческой жизни, в котором каждый был героем своей собственной истории. Однако город не замечал моей беды, его суета была полна равнодушия к моим страданиям.

И тут, словно пробудившись от долгого забвения, я почувствовал себя частью этого многоликого мира. Так захотелось жить! Пронзительное сожаление овладело мной от осознания красоты этого мегаполиса, которая пронизывала своим неповторимым очарованием.

Проносясь мимо музеев современного искусства и африканской диаспоры, величественных зданий являвшихся своеобразной данью этническому многообразию, мы, наконец, подъехали к Маркет-стрит и застыли на светофоре. Время замерло.

Я вдруг вспомнил, как недавно на этой улице пил кофе, погрузившись в свои мысли, словно эмоциональный инвалид, не замечая ничего вокруг. Жадно впитывая каждую деталь городского пейзажа, моё дыхание становилось всё прерывистее под напором наваждения грусти. Внезапно всплывшее шестое чувство предательски намекало, что следующая встреча с морским воздухом, пропитанным ароматами кофе и городской суеты, будет отложена на очень долгий срок.

## Глава 3

Маленький городок, который мы облюбовали в Калифорнии, находился всего в получасе езды от Силиконовой долины и в нескольких километрах от побережья Тихого океана. Пляжи Санта-Круза с бархатистым песком, просторная бесплатная парковка, пешие тропы среди вековых секвой и многое другое делали это место идеальным для семей с детьми.

С момента нашего переезда из Казахстана прошло уже несколько лет. В последние дни перед задержанием меня снова одолела хроническая бессонница. Бесконечная судебная волокита, страх перед будущим, туманные перспективы и сложности в отношениях с родными не давали мне покоя. Мир вокруг становился всё более отдалённым. Еда потеряла вкус, будни сливались в серую бесконечность, а прожитая жизнь казалась пустой и напрасной. Я даже не пытался что-то изменить, погружаясь в ночные просмотры фильмов, нередко дожидаясь первых птичьих трелей за окном.

В тот роковой день будильник несколько раз раздражающе трезвонил с самого утра. В полусне я уловил, как шуршат перелистываемые страницы – это проснулась дочь. Устав от книжек, она быстро направилась к сладко спящему брату. Не прошло и секунды, как тот, распахнув глаза, начал капризно хныкать, чем разбудил жену. «Зачем ты его разбудила, хулиганка?» – ласково, но строго сказала она, улыбнувшись и нежно потрепав дочь по щеке. С появлением детей жене больше не нужен был будильник – теперь её сон был редким и беспокойным, но она не жаловалась.

Дочь вскоре добралась и до меня. Я почувствовал, как её тонкие, холодные пальчики пытаются раскрыть мои глаза. «Не трогай папу!» – донёсся голос жены из ванной, застигнув маленькую проказницу врасплох. Виновато, но решительно, дочь обняла меня за шею, как только могла, крепко для четырёхлетней девочки, и, морщась, оставила на моей щетинистой щеке что-то среднее между поцелуем и влажным прикосновением её детских губ.

Слышу шаги по лестнице – сначала торопливые, громкие, затем мягкие, почти неслышные. Следом доносятся радостные голоса родителей, которые уже ждут в столовой, где на столе заботливо накрыт завтрак. А я снова погружаюсь в полусон, убаюканный домашней суетой: включённый телевизор в гостиной, голос дочери, звон упавших ложек. Мне снится, как мы все сидим за семейным столом, но сон внезапно прерывает голос жены: «Просыпайся, пора! Опоздаем!»

Нехотя приоткрываю глаза, взглянув на часы, понимаю – надо спешить, впереди долгий путь. Вскочив с постели и спотыкаясь, иду в душ – только вода способна вернуть мне ясность мысли. Накинув одежду наспех, спускаюсь вниз и открываю дверь в гараж. Слышится голос матери, зовущей к столу, но задерживаться некогда, да и аппетит меня покинул. Я сажусь в машину, и мы выезжаем, направляясь к шоссе № 17, сделав короткую остановку у кофейни. «Большой американо с собой, пожалуйста!» – мой ритуал перед дорогой, почти священный.

Чтобы поскорее добраться до здания Иммиграционной службы в Сан-Франциско, нам нужно проехать по извилистому шоссе № 17, которое петляет среди живописных пейзажей зелёных холмов и лесов. Проезжаем через уютный городок Лос-Гатос, где располагается легендарная «Netflix». Затем наш путь лежит через Сан-Хосе – город с белыми зданиями, напоминающими секретные базы. На них видны узнаваемые названия: «Google», «Tesla», «Facebook», словно напоминание о том, что мы в самом сердце Силиконовой долины. Дальше шоссе № 17 сменяется на 101-ое, и, скользя вдоль Залива Сан-Франциско, мы наконец-то приближаемся к деловому центру города.

## Глава 4

От муниципальной парковки, где мы оставили машину, до здания Иммиграционной службы оставалось всего несколько сотен метров. Мы были здесь уже во второй раз за это лето – на прошлой встрече у нас было собеседование. Сегодня у входа нас встретил высокий афроамериканец в униформе, который с сдержанной учтивостью попросил сдать телефоны перед тем, как пройти через металлоискатель. Сопроводив нас на лифте до восьмого этажа, он не смог устоять перед проказами нашей дочери и, с искренней улыбкой, указал на знакомое окошко, за которым сидела полная латиноамериканка средних лет – та самая, которая в прошлый раз выдавала нам талоны.

Мы уселись неподалеку от детской площадки – дочь сразу же захотела туда пойти. Я с волнением стал наблюдать за происходящим вокруг. Остальные посетители в зале, казалось, находились в ожидании важного решения: продлят ли им право на законное пребывание в стране или откажут?

На большом экране по очереди загорались номера, и люди один за другим подходили к окошку. Латиноамериканка, с почти механическими, отточенными движениями, находила нужный конверт и передавала его в руки заявителей, одновременно отвечая на вопросы на английском и испанском языках. Её работа напоминала бесстрастный ритуал, почти не оставляющий места для эмоций.

В конце этой формальной процедуры, она задавала последний вопрос: «Всё ли вам понятно? Есть ли ещё вопросы?» – её слова звучали, как контрольный выстрел, возвращая растерянных людей в реальность. Вопрос этот, казалось, окончательно закреплял факт завершения их короткой аудиенции.

Мой номер прозвучал, когда зал уже почти опустел. Напряжение росло, и моя жена не выдержала, прошептав: «А зачем она унесла твой паспорт? Разве не должна была просто выдать конверт с решением?» Я сам начал нервничать, когда женщина с моим паспортом ушла через заднюю дверь кабинета с зелёной надписью “Exit”. Я старался не придавать этому значения, убеждая себя, что всё в порядке. Но как я мог тогда знать, что всего через несколько минут моя жизнь изменится навсегда? Что впереди меня ждёт разлука с семьёй на долгие годы, а эта дверь окажется началом кошмара, который невозможно было предсказать.

Она вернулась не одна – рядом с ней стояла миловидная американка преклонных лет в очках с прозрачной оправой. Её тёплая улыбка, обнажившая ровные, неестественно белые зубы, вселила в нас надежду. «Ваша супруга и дочь могут подождать вас здесь», – сказала она, кивая в сторону дочери, беззаботно играющей на детской площадке, и уже более спокойной, хотя всё ещё встревоженной жены. «А вы, пожалуйста, следуйте за мной», – добавила она, помахав мне рукой, прежде чем скрыться за дверью.

Мы пересекали лабиринт бесконечных коридоров с множеством дверей, пока, наконец, не оказались в том самом кабинете, где меня уже ждал рыжеволосый мужчина. Женщина беззвучно присела рядом с ним, аккуратно поправив очки и раскрыла папку. Её голос был мягок, но слова звучали с неумолимой точностью, как по сценарию: «Мистер Н., вам отказано… Вы имеете право подать апелляцию в течение тридцати дней с даты…»

Я знал этот текст наизусть – месяцы подготовки с адвокатами научили меня всем юридическим формулировкам, которые теперь она озвучивала. Мне оставалось лишь молча слушать, как она, строго следуя протоколу, повторяла знакомые слова. Спустя несколько минут, выждав паузу, чтобы дать мне осознать услышанное, она задала вопрос, который казался завершающим: «Всё ли вам понятно? Если у вас нет дополнительных вопросов, пожалуйста, распишитесь в местах, отмеченных галочками. Ваша подпись подтвердит, что вы были официально уведомлены о решении…»

Я взял ручку, мысли метались: «Счета арестованы, денег нет… ещё и отказ. Как же быть дальше?» Механически поставив подпись в отмеченных местах, я поднял голову. И в этот момент, словно по заранее написанному сценарию, последовал арест.

## Глава 5

Чёрный тонированный фургон остановился у выдвижных боллардов перед металлическими воротами. На въезде в парковку многоэтажного здания крупными белыми буквами было написано: «Посторонним транспортным средствам въезд запрещён». Прошло несколько секунд, ворота медленно раздвинулись, и машина, как хищник, юркнула вниз, растворяясь в темноте подземной парковки.

Внутри помещения, где стояли компьютер, фотоаппарат и стол, заваленный бумагами, агенты с профессиональным любопытством задавали вопросы, фиксируя мои данные. Затем меня отвели в так называемый распределительный пункт – небольшую камеру с металлическими скамейками, рукомойником и туалетом в углу. Там уже сидели около двадцати латиноамериканцев, которые не обратили ни малейшего внимания на моё появление. Некоторые из них были в застиранной форме красного цвета с белой надписью «арестант» на спине – их привезли из тюрьмы. Остальные, как и я, были в гражданской одежде, задержанные в тот же день, и теперь ждали отправки в одну из тюрем штата.

От накопившегося шока и монотонного гула испанской речи меня стало клонить в сон. Но не успел я закрыть глаза, как дверь распахнулась, и человек в униформе скомандовал построиться в ряд. Нам надели наручники, прикрепив их к цепи вокруг поясницы, а на ноги – стальные браслеты, стягивающие так, что ни пошевелиться, ни дотянуться до колен было невозможно. Маленькими, короткими шагами нас вывели на улицу, где ждал большой автобус. Этот транспорт должен был отвезти нас в окружную тюрьму города Юба. На руки каждому выдали брошюры, но никто не удосужился их даже открыть.

Дорога из Сан-Франциско в Юбу, что к северу от столицы штата, Сакраменто, составляет около 200 километров. Калифорния – штат, созданный для неспешных автомобильных поездок: ветерок в открытое окно, по радио джаз или мексиканская фольклорная музыка, за окном сменяются бескрайние природные пейзажи.

Но это путешествие было другим. Сидеть закованным в наручники, прикованным к цепи, казалось сущим наказанием. Спать не хотелось, на душе скребли кошки, а в голове роились тревожные мысли. Единственным отвлечением оказалась брошюра, которую мне выдали при посадке. «Вы едете в окружную тюрьму города Юба – права и обязанности задержанного иммигранта», – гласила она на двух языках: испанском и английском.

Эта крошечная книжечка содержала целый тюремный альманах: информация о правах и обязанностях, количество калорий в еде, различия в цветах формы и что они означают, сколько раз в неделю будет стирка, а также бесплатные номера телефонов организаций, куда можно обратиться с жалобами или за помощью.

## Глава 6

Спустя четыре долгих часа мы стали приближаться к небольшому захолустному городку, чьё спокойствие резко контрастировало с напряжением, которое я ощущал внутри. Здание окружной тюрьмы было видно издалека: высокие бетонированные заборы, маленькие окна, лишённые признаков жизни. За несколько лет в Америке я привык к другому – здесь заборы обычно носили чисто декоративный характер, символизируя больше уют и дружелюбие, чем угрозу.

Автоматические ворота у торца тюремного здания открылись, впуская нас внутрь огромного, похожего на гараж, пространства, способного вместить сразу несколько машин. Как только ворота закрылись за нами, завыла сирена, и откуда-то появились офицеры в форме – началась стандартная процедура приёма.

Тюрьма была небольшой, рассчитанной всего на 500 человек, но каждый квадратный метр использовался здесь с максимальной эффективностью. Помещение приёмного пункта выглядело как нечто среднее между спортивной площадкой и учебным центром – пол был расчерчен линиями разных цветов. Красная линия предназначалась для подсчёта заключённых, жёлтая – для обыска, синяя – для разделения на группы из четырёх человек. Каждая деталь была выверена, словно жизнь здесь управлялась по строгому расписанию.

Посреди помещения стояли длинные скамейки, на которых уже сидела разношёрстная публика. Накачанные азиаты с татуировками драконов, что извивались по их мускулистым телам, угрюмые афроамериканцы в мешковатой одежде, пара белых американцев. Один из них явно был под воздействием наркотиков – он крепко вцепился в ручки стула, время от времени тихо бормоча что-то себе под нос. Звуки сирен, строгие команды охранников, холодные мерцающие лампы, всё это разнообразие судеб и лиц выглядело чуждо, почти нереально – как будто я попал в какой-то мрачный фильм.

Тюрьма гудела шумом – болтовня моих товарищей по несчастью смешивалась с гулом телевизора, который висел в углу, и агрессивными выкриками белого наркомана, что, казалось, разговаривал с невидимыми созданиями. Однако сильнее всех выделялся звук из маленькой камеры. Там бородатый мужчина в ковбойской рубашке и потрёпанных джинсах яростно стучал в дверь, изрыгая проклятия на надзирателей. Его длинные до плеч волосы развевались, когда он со всей силы колошматил дверь, тщетно пытаясь разбить стеклянные вставки. Разбив кулаки в кровь, он пинал белые стены, оставляя на них следы и полностью игнорируя команды охранников успокоиться.

Офицеры стояли за стойкой регистрации, защищённые встроенной системой безопасности. На полу и потолке были установлены стальные пластины с острыми краями, чтобы не допустить нападений. Хоть здание тюрьмы и было старым, оно отличалось удивительной чистотой. Можно было спокойно сесть прямо на пол, что я и сделал, дожидаясь своей очереди на телефон.

У телефона стоял крепкий азиат с тщательно уложенными волосами, татуировками, покрывавшими руки, и футболкой без рукавов. Он бросил на меня взгляд и кивнул: «Здесь разговоры бесплатные, говори, сколько хочешь». Этот жест, хоть и небольшой, вселил в меня уверенность.

Как только я услышал знакомые голоса родных, напряжение начало спадать. Они сильно переживали, и я успокаивал каждого по отдельности, уверяя, что всё в порядке. После пятнадцати минут разговора я уступил телефон следующему – это было негласное правило, принятое среди всех. Но когда другие завершили свои разговоры, я снова набрал жену. На этот раз продиктовал ей коды банковских карт, доступ к электронной почте – всё то, что может пригодиться в ближайшие дни. Мы говорили до тех пор, пока она не сказала, что пора укладывать детей спать.

## Глава 7

Сквозь сон я услышал, как женский голос за стойкой пытался произнести моё имя. Пульсирующая боль сдавливала голову, ноги затекли от неудобного положения. С трудом поднявшись, я поплёлся к офицеру.

Она быстро выполнила необходимые формальности: сняла отпечатки пальцев, сделала фото в профиль и анфас с табличкой. «Сэр, вот пластиковый пакет и красная форма. Переоденьтесь и положите все личные вещи в этот пакет». На запястье щёлкнула металлическая бирка с номером – теперь я был арестантом №110425.

Офицер, узнав о моём происхождении и языках, которыми я владею, улыбнулась: «Вам повезло! В блоке “С”, куда вас направляют, есть парень по имени Антон, он тоже русский».

И нет, меня не поливали холодной водой, не заставляли раздеваться или брить голову. Это был просто переход в новую реальность. Лифт, спустившийся на два уровня ниже, привёз нас в гигантский коридор. Блоки «С» и «В» располагались по обе стороны. Мы остановились у зелёной металлической двери, которая по команде офицера на вышке открылась и сразу закрылась за мной.

Блок «С» оказался двухуровневым просторным помещением, рассчитанным на 50 человек. Это показалось роскошью по сравнению с казахстанскими тюрьмами. Все арестанты носили красную форму – в отличие от заключённых в оранжевой униформе в других блоках, где содержались граждане США, нарушившие закон.

Первый этаж был занят 25 двухъярусными койками. Половину пространства занимали кровати, и хотя света здесь не было – только неоновые лампы, отключаемые ночью – я чувствовал слабые приступы клаустрофобии, не вынося этой части блока. Остальная половина первого этажа была открытым пространством: напротив коек висел большой телевизор с плоским экраном, который все могли смотреть прямо с кроватей. В центре стоял металлический стол без острых углов, наглухо прикрученный к полу. Рядом с ним, чуть поодаль, была лестница, ведущая на второй этаж, а под ней находилась огороженная зона с душевыми и туалетами.

Когда я взглянул на верхушки зелёных деревьев, видневшихся из маленьких окон у самого потолка, мне стало ясно, что второй этаж блока был на одном уровне с улицей. Здесь, в отличие от нижнего этажа, было легче дышать, и пространство казалось более свободным. На втором уровне стояли только пять металлических столов, расположенных на значительном расстоянии друг от друга. Во всём блоке не было камер – за всем наблюдал дежурный офицер на стеклянной вышке, откуда он мог следить за большей частью помещения.

При входе меня встретила группа латиноамериканцев, которые, казалось, неодобрительно смотрели в мою сторону. У всех были прилизанные волосы, и они напоминали мафиози, но с латиноамериканской внешностью. Один из них, лысый мужчина с татуировкой дьявола и трёх шестерок на руках, начал громко говорить на испанском, энергично жестикулируя. У меня невольно возник вопрос: «Куда это я попал?»

Я быстро направился к рядам коек и занял единственное свободное место на втором этаже, рядом с толстым бородатым индусом, сидевшим в позе лотоса. Пока я стелил постель, краем глаза заметил, как один из латиноамериканцев отделился от группы и двинулся в мою сторону. Внутренне напрягшись, я подумал: «Только не это. Не хватало ещё неприятностей!»

Подошедший мужчина выглядел на сорок лет. Он обратился ко мне с дружелюбной улыбкой: «Ола, амиго, комо эстас? Не бойся, здесь тебя никто не тронет! Меня зовут Рамон». В его английской речи чувствовался сильный акцент, характерный для мексиканских иммигрантов.

Рамон быстро завоевал моё доверие. Он предложил показать мне тюрьму, объяснил внутренние правила и указал на угол, где арестанты оставляли неиспользованные предметы гигиены – шампунь, одноразовые лезвия для бритья, запечатанные расчёски. «Можешь брать, амиго, это для новеньких, у которых ничего с собой нет», – пояснил он. Узнав, что у меня есть дети, он проявил искреннее сочувствие – сам он был отцом двоих несовершеннолетних.

Рамон был дружелюбен и на прощание похлопал меня по плечу, как будто уверяя, что здесь всё в порядке. Посоветовав мне хорошенько выспаться после его импровизированной экскурсии, он удалился, оставив меня с чувством хоть какой-то уверенности.

## Глава 8

Яркий свет от лампы ослепил меня сквозь сомкнутые веки. Я зажмурился и прикрыл лицо руками, пытаясь закрыться от назойливого света. Неудивительно, что моя койка пустовала – лампа висела прямо над моей койкой.

– Шесть утра! Подъём, всем подъём! – раздался скрипучий голос из динамиков, нарушив тишину и покой. Немного полежав, я с неохотой поднялся и, едва спустившись с кровати, чуть не сбил с ног моего соседа – индуса. Возле входа в блок уже раздавали подносы с завтраком. Вяло переступая с ноги на ногу, я присоединился к сонной очереди.

Мне не терпелось познакомиться с русским, но, пока я дождался своей очереди, за столом, где он сидел, уже не осталось свободных мест. Утро за завтраком в тюрьме всегда проходило в угрюмой тишине – слышно было лишь, как пьют молоко, хрустят хлопьями, да вскрывают упаковки с арахисовым маслом. Закончив трапезу, заключённые один за другим возвращались на свои койки и вновь погружались в сон, который продолжался до одиннадцати часов дня – до следующего приёма пищи. Многие считали, что так время идёт быстрее.

После первого тюремного завтрака мне не хотелось спать, но и найти себе занятие было непросто. Я стал бродить по второму этажу, стараясь как можно дольше оставаться в солнечных пятнах, пробивавшихся сквозь окна. Тишина в тюрьме была столь густой, что с первого этажа доносился целый оркестр храпящих заключённых. На сердце было тягостно, и мысли раз за разом возвращались к событиям вчерашнего дня, словно бесконечная круговерть. Час прошёл в бессмысленной ходьбе и тяжёлых размышлениях, и, наконец, я вернулся на свою койку. Измождённый душевной тревогой, я незаметно уснул.

Несколько часов пролетели, словно миг. Во второй раз за день я пробудился от громкого звучания испанской речи, доносящейся с телевизора. Обеды и ужины, в отличие от утренней трапезы, проходили оживлённее – за столами не умолкали смех, шутки и грубые возгласы арестантов, наполнявшие помещение какофонией звуков.

Мы ели скромный обед: консервированный суп, курица с овощами, хлеб и десерт. В разгар трапезы голос из динамиков объявил о прогулке на крыше, и тут началось что-то невообразимое. Крики, смех, радостные вопли – арестанты восприняли известие с детской радостью.

Через несколько минут стало понятно, чему они так ликовали. Нас вывели на крышу тюрьмы, и я сразу ощутил, как лицо обжигает яркое калифорнийское солнце. В воздухе витали запахи жареного барбекю, зелени и цветов, а где-то вдалеке, будто из другого мира, доносился гул проезжающих машин.

Крыша представляла собой бетонированное пространство, чуть меньше стандартной баскетбольной площадки. Арестанты с громкими криками делились на команды для «тюремного футбола», в котором не было ни правил, ни безопасных ходов, зато всегда присутствовала угроза травм. В центре возвышалось баскетбольное кольцо – желающих поиграть в баскетбол было меньше. В дальнем углу располагалась массивная конструкция – гибрид турника, брусьев и тренажёра для пресса, нечто, что при желании можно было назвать спортзалом.

## Глава 9

После обеда ко мне подошёл кудрявый блондин и, улыбнувшись, протянул руку:

– Здорово! Мне сказали, что ты из Казахстана! Я Антон, давай знакомиться!

Русская речь? Мог ли я надеяться, попав в эти стены, что услышу её? Моей радости не было предела, как, впрочем, и его. Антон владел английским так же свободно, как и русским, но за три года, проведённые в четырёх разных тюрьмах штата, ни один из языков не был ему нужен. Он словно провёл эти годы в одиночестве, остро чувствуя недостаток общения: иммигрантов, владеющих английским, здесь было немного, а русскую речь он за всё это время услышал лишь однажды.

Антон обладал яркой внешностью и харизмой. Он принадлежал к числу тех людей, которым сама природа даровала гармоничную фигуру и врождённую грацию. Высокий, атлетического телосложения, с короткими кудрявыми волосами и разросшейся бородой, он напоминал Аполлона, сошедшего с Олимпа. Его борода, хотя и придавала лицу суровость, делала его образ ещё более романтичным. Даже тюремная одежда сидела на нём так, словно была сшита на заказ. А его речь, размеренная и глубокая, гармонировала с его внешним обликом, удивляя познаниями в самых разных, порой никак не связанных между собой сферах.

Ему было далеко за сорок. Антон был родом из Владивостока, но студенческие годы провёл в Австралии, где получил первый университетский диплом. В Америку он приехал пять лет назад после нескольких месяцев, проведённых в Сингапуре. Решение покинуть Россию было продиктовано обстоятельствами: высокопоставленные чиновники пытались отобрать его бизнес, и угроза возбуждения уголовного дела с обвинением в растрате четверти миллиарда долларов стала последней каплей. Не дожидаясь неизбежной кульминации, Антон и его партнёры решили покинуть страну, увезя с собой свои семьи.

Однако оставаться там было небезопасно: между Россией и Сингапуром существовало соглашение об экстрадиции, и, стоило бы российским властям завести дело, как их тут же выдали бы. Антон и его партнёры были словно под прицелом, и вскоре решили продолжить путь в США, надеясь на большую безопасность. Сперва они рассматривали эту страну как временное убежище, но вскоре поняли, что хотят остаться здесь навсегда.

Антон вспоминал с теплом свои первые дни в Америке. Преследование на родине, казалось, прекратилось, и он начал обустраивать свою жизнь на западном побережье. Купил уютную квартиру, устроил сына в престижную школу в Силиконовой долине, в самом центре Пало-Альто, округ Санта-Клара. Он искренне верил, что все беды остались позади, и жизнь, наконец, войдёт в спокойное, размеренное русло.

Однажды, словно гром среди ясного неба, вопреки всем его ожиданиям, на парковке у квартиры Антона появился тот самый чёрный фургон с тонированными стёклами. Ничего не подозревая, его супруга открыла дверь двум незнакомцам в гражданской одежде, и события развернулись по давно знакомому сценарию: задержание, наручники и путь в тюрьму.

– Хорошо хоть сын был в школе и не видел этого безобразия, – с горечью вспоминал Антон.

Та же участь постигла и его партнёров. К несчастью, международный розыск, отсутствие связи между ними, возбуждённые уголовные дела и давление со стороны российских властей привели к неизбежному расколу в отношениях. Каждый из бывших соратников начал давать разные показания в калифорнийском суде, стараясь спасти себя.

Никто из них не хотел возвращаться в Россию, где каждому грозило не менее восьми лет лишения свободы. Единственным выходом было подать ходатайство о предоставлении статуса беженца, но это оказалось куда сложнее, чем обещали адвокаты. Первый суд вынес решение, что, несмотря на некоторые погрешности в российском уголовном деле, речи о присвоении статуса беженца быть не может.

Антон не собирался сдаваться и подал апелляцию, надеясь на пересмотр дела. Во время наших бесед он не раз признавался, что много раз пожалел об этом шаге: апелляция затянулась на три долгих года, которые не будут зачтены в срок, к которому его могли приговорить в России.

Мы с Антоном быстро сдружились. У него была внушительная коллекция книг, которую он аккуратно хранил под своим матрацем и регулярно пополнял новыми экземплярами, высылаемыми ему по почте супругой. Мы часто обсуждали книги и их авторов, политику и религию, играли в шахматы, а порой беседовали втроём с Тави, нашим соседом из Эстонии.

## Глава 10

Тави, голубоглазый шатен с открытым лбом, детским выражением лица, проницательным взглядом и тонкими губами, был на целую голову выше Антона. Большие тёмные круги под глазами придавали его облику болезненный вид, и от этого казалось, что его постоянно лихорадило. В отличие от стройного и подтянутого Антона, Тави казался горой мышц, и поначалу можно было подумать, что он неповоротлив. Однако это было обманчивым впечатлением – многолетние тренировки по тайскому боксу сделали его движения быстрыми и точными.

Тави был холериком с живым умом, неустанным читателем и обладателем редкой способности к изучению языков. Ему хватило нескольких месяцев, чтобы свободно говорить на испанском языке с латиноамериканскими заключёнными, что вызывало дружеские упрёки в адрес Антона, который за три года так и не смог овладеть этим языком.

Тави провёл в окружной тюрьме чуть больше шести месяцев, и за всё это время он вышел на прогулку на крышу лишь однажды – возможно, этим объяснялась его чрезмерная бледность. Всё своё время, за исключением обеда и ужина – завтраки он неизменно пропускал – Тави проводил лёжа на койке с раскрытой книгой или тетрадью. Лишь вечером, после ужина, когда по телевизору шли семичасовые новости, он на мгновение отрывался от своих занятий. Просмотрев новости, Тави оживлялся и втягивался в беседы на самые разные темы: от политики и религии до криптовалют, не забывая при этом сыпать юмором и делиться историями из своей жизни.

Тави был тем, кого можно назвать «рукастым» человеком. Ещё с юных лет, занимаясь изготовлением мебели, он благодаря удачным инвестициям и врождённому умению налаживать связи смог сколотить солидный капитал. Обосновавшись в престижном районе Таллина, он превратился в типичного кутилу и сибарита: тратил деньги на дорогие автомобили, употреблял кокаин и ухаживал за красивыми девушками. Позже, по совету друзей, он решил заняться ростовщичеством. Однако, столкнувшись с жёсткими требованиями к получению лицензии, Тави решил, что законы не для него, и продолжал работу нелегально. Его дерзость не осталась незамеченной: стремительный рост компании привлёк внимание государственных регуляторов, и за это ему пришлось расплачиваться.

Испугавшись последствий, Тави в одночасье обналичил около миллиона долларов клиентских средств со счетов своей компании. На большую часть этой суммы он приобрёл криптовалюту, а оставшиеся деньги вложил в покупку ворованных бриллиантов на чёрном рынке, которые, каким-то непостижимым образом, ему удалось переправить в США. По прибытии в Калифорнию, он быстро нашёл покупателей и продал бриллианты втрое дороже, чем заплатил за них.

Понимая, что рано или поздно эстонские правоохранительные органы до него доберутся, Тави продолжал вести беспорядочную, полную удовольствий жизнь в Сан-Франциско – лёгкие наркотики, вечеринки, случайные связи. Однако в какой-то момент он столкнулся с экзистенциальным кризисом, словно прозрел и резко изменил свою жизнь: отказался от алкоголя, курения и наркотиков. Он часто рассказывал нам о том, как его внезапно охватило непреодолимое желание вернуться к своим истокам – снова заняться строительным бизнесом. И удача вновь улыбнулась ему: едва он основал новую компанию, как дела сразу пошли в гору.

Однажды, во время одной из наших вечерних бесед втроём, напоминающих анекдоты из моего детства – «встретились как-то эстонец, русский и казах в тюрьме…» – Тави рассказал забавную историю, достойную научного труда по культурной антропологии. Он делился наблюдениями о различиях ведения бизнеса в постсоветских странах. В попытке получить подряд на строительство в одном из престижных районов Сан-Франциско, Тави предложил солидное вознаграждение своему знакомому, который возглавлял ассоциацию домовладельцев. Каково же было его удивление, когда знакомый отказался от денег, но, несмотря на это, выставил компанию Тави на голосование, уверив, что всё решат члены ассоциации.

Несмотря на сравнительно небольшой срок, который ему грозил в Эстонии, Тави часто признавался, что именно страх заставил его ходатайствовать в иммиграционном суде о предоставлении статуса беженца после задержания в США. Ведь однажды, в молодости, он уже успел побывать за решёткой в родной стране. Однако, всё обдумав, он решил отозвать своё ходатайство. Узнав его ближе, я убедился, что Тави был действительно необыкновенным человеком – у него всегда была внутренняя потребность испытать мир и свои способности. Я ни разу не замечал, чтобы он жалел о потерянных деньгах, времени или прежнем социальном статусе.

## Глава 11

В американской окружной тюрьме Тави умудрялся менять сильнодействующие антидепрессанты на деньги и кофе. Каждый вечер, после ужина, тюремный санитар раздавал таблетки, которые были прописаны заключённым врачами. Каждый из арестантов должен был принять лекарства, запить их водой и показать охране, что всё проглочено. Среди этих «больных» был и Тави. Когда я его спрашивал, для чего он принимает таблетки и что ему прописали, он лишь хитро улыбался, не раскрывая своих тайн.

История раскрылась только накануне его депортации. Оказалось, что ему назначили сильные антидепрессанты после того, как он, прибыв в тюрьму, откровенно поделился своим подавленным состоянием с тюремным врачом во время обязательного осмотра. Тави прописали серию консультаций и эти самые таблетки. Но вместо улучшения, лекарства, как он говорил, сделали только хуже: его всё время тянуло в сон. Несмотря на побочные эффекты, он не спешил отказываться от приёма. Вскоре Тави заметил, что на такие таблетки был немалый спрос среди других заключённых, и решил обменивать их на кофе или деньги. Каждый раз, когда подходило время для приёма, он умудрялся прятать таблетки под языком, а позже совершал обмен.

«Но будь осторожен, если захочешь провернуть такое же дельце!» – с заговорщицкой улыбкой предупредил он меня. «Если запишешься на приём к врачу, говори, что у тебя просто нет настроения, что ты подавлен, в депрессии. Главное – не переигрывай! И ни в коем случае не упоминай слово "суицид". Иначе отправят тебя в изолятор, наденут смирительную рубашку и будут кормить через трубочку, как они сделали с Хесусом!» – засмеялся Тави, бросив взгляд в сторону усатого мексиканца с бакенбардами, сидящего за соседним столом. «Эй, Хесус, как тебе понравилось в прошлый раз, когда они над тобой поиздевались?» – добавил он, с хохотом обращаясь к тому, кто уже, похоже, стал местной легендой в блоке.

Хесус только недовольно поморщился, не поддержав шутку.

– Puta madre! Я тебя когда-нибудь заколю, эстонский ублюдок! Это всё из-за тебя! – не отвлекаясь от телевизора, огрызнулся грузный мексиканец. Его голос прозвучал так злобно, что даже телевизор не смог заглушить ярость в его словах. Он продолжал бурчать себе под нос, проклиная эстонца, но Тави, как всегда, отреагировал с иронией.

«Этот идиот просто не умеет следовать простым инструкциям! Как они вообще выживают в таком мире?» – язвительно смеялся Тави, размахивая руками, словно иллюстрируя абсурдность происходящего. «Хесусу надо было просто держать язык за зубами, когда у него спросили про его состояние. А он ляпнул про суицидальные мысли, вот и оказался в смирительной рубашке на две недели» – продолжал смеяться Тави, подливая масла в огонь. Он всегда находил повод для шуток в подобных ситуациях.

Эти моменты веселья и сарказма между нами были своего рода отдушиной. В тюремных условиях даже такие незначительные вещи, как обсуждение таблеток и нелепых ошибок Хесуса, превращались в остроумные эпизоды, разрушающие однообразие дней. Для Тави это был способ сбежать от давления реальности – он всегда умел направить разговор в сторону шутки или легкой иронии. Но за этой бравадой пряталась и его собственная борьба с системой, с внутренними страхами и неуверенностью в будущем.

Когда Тави был депортирован в Эстонию, это оставило в нашей компании пустоту. Его отсутствие заставляло меня чаще задумываться о будущем. Вместе с Антоном мы всё больше уходили в серьёзные обсуждения – о судах, иммиграционной политике, о том, что нас ждёт впереди.

Антон был в таком же раздумье, как и я. Его уверенность постепенно начала таять после отправки Тави. Мы вместе пересматривали документы, строили стратегии, но он всё чаще погружался в собственные сомнения – вернуться ли в Россию и попробовать урегулировать всё там или всё же продолжить борьбу в суде. Иногда я замечал, как его взгляд становился отсутствующим, словно он искал ответ где-то глубоко внутри себя.

С уходом Тави нам не хватало не только его шуток, но и той энергии, которую он привносил в наши посиделки. Наши разговоры теперь стали более тягучими, тревожными. Но, несмотря на это, у нас осталось одно общее – это наше прошлое. Иногда, в моменты сильного уныния, мы с Антоном вспоминали наши детские годы в постсоветских странах. Именно в эти минуты наше дружеское общение снова оживало, пусть и ненадолго.

## Глава 12

Как и у Антона, моё детство в маленьком городке на юге моей необъятной родины было пропитано духом перемен, которые сопровождались трудностями. После распада Советского Союза моя страна обрела независимость, но вместе с этим пришли нестабильность и неопределённость. Наш регион, как и многие другие, ощутил это особенно остро. Постоянные отключения электричества и отсутствие горячей воды, пропановые баллоны и шкаф, полный свечей, – это были реалии нашего быта. Воспоминания о детстве связаны с этими трудностями, но они никогда не заслоняли теплоту и уют, который мои родители старались сохранять, несмотря на все сложности.

Оглядываясь назад, я понимаю, насколько трудно было моим родителям. Каждый день они возвращались с работы, не имея уверенности в завтрашнем дне, но нас, их детей, всегда ждала еда, забота и тепло. Это чувство защищённости и стабильности, которое они создавали, стало одной из самых ярких черт моих детских воспоминаний.

Однако 90-е годы были не только временем экономических и социальных трудностей, но и разгулом преступности. В моём городе в те годы действовало несколько организованных преступных группировок, и их влияние простиралось даже до школьных стен. Среди моих ровесников было модно делиться на "районные" группировки, устраивать драки и следовать криминальным "понятиям". Сбор денег для заключённых и подражание бандитам стало повседневностью для многих, но, к счастью, эта криминальная романтика меня не коснулась. Я не был уличным «пацаном», и понятия воровской идеологии не привлекали меня.

Моя жизнь шла своим чередом. Благодаря родительской поддержке, я был успешен в учёбе и с лёгкостью усваивал знания, особенно языки. В школе учителя ко мне относились с уважением, считая меня способным учеником. Но, как это бывает, в подростковом возрасте моя успеваемость немного ухудшилась – я, как и многие, начал отвлекаться на новые увлечения, интерес к противоположному полу, и это замедлило мой академический прогресс. Однако даже тогда я ощущал внутри стремление преуспеть, желание чего-то большего. Мне всегда казалось, что за пределами школьных стен и дворовых тусовок есть мир, который ждёт меня, и я жаждал найти своё место в этом мире.

Поворотным моментом стало моё участие в программе обмена школьников, благодаря которой в 16 лет я впервые оказался в Америке, в штате Луизиана. Целый год, который я провёл в этой стране, изменил мой взгляд на мир. Я жил в самой глубине американского Юга, среди людей, чья культура и образ жизни сильно отличались от того, что я знал. Я быстро освоил местный акцент, стал говорить на молодёжный манер, что раньше бы мне и в голову не пришло – учителя в моей стране не простили бы мне съедания окончаний слов. Но наряду с языком я познал и другую сторону жизни в Америке – жизнь простых американцев, с их повседневными заботами и проблемами, о которых редко говорят за пределами США.

Этот опыт стал для меня важным уроком – за фасадом успешной и благополучной жизни скрывались сложные социальные и экономические реалии. Многое в жизни среднестатистической американской семьи оказалось не таким, как мне представлялось.

Моя первая принимающая семья жила в городе Шривпорт, третьем по численности городе штата Луизиана. Здесь я оказался в семье, к которой с первых дней привык. Однако судьба вскоре внесла свои коррективы. Моя американская мать потеряла работу, и это событие стало переломным для всей семьи. Я видел, как постепенно менялся её настрой, как в доме воцарилась тревога и неопределенность. Финансовые трудности, которые последовали за увольнением, стали тем грузом, что лег на плечи всех нас. Вскоре встал вопрос о моём переезде: содержать меня дальше стало невозможно.

Не могу скрыть, что меня это огорчило. Я привязался к своим новым "родителям", к беззаботной атмосфере в компании младшей сестры и её друзей. Особенно мне не хотелось уезжать из-за одной из её подруг, чье внимание ко мне пробуждало во мне первые юношеские чувства и эротические фантазии. Но всему этому не суждено было сбыться. Решение было принято: я должен был покинуть этот дом и переехать к другой семье.

Новым моим домом стал маленький городок Ойл Сити, расположенный в четырёх часах езды от Шривпорта. Меня приняли пожилые супруги – Джек и Джойс. Джек страдал сахарным диабетом, что практически приковало его к дому; большую часть своего времени он проводил перед телевизором, бесконечно просматривая ток-шоу. Джойс же, несмотря на свою травму, всё ещё сохраняла тепло и жизненную энергию. Когда-то, в прошлом, она была водителем школьного автобуса, но однажды её настигла беда – в ходе драки двух подростков она получила травму, что заставило покинуть работу и погрузиться в жизнь домохозяйки. Она обожала своих четырёх чихуахуа, любила их как родных детей, но с моим появлением уделяла внимание и мне. Её дети давно покинули отчий дом, а внуки, ровесники мне, ходили в ту же школу.

Жизнь в этом маленьком городке, где основное население состояло из пожилых людей, на первый взгляд могла бы показаться скучной. Но Джек и Джойс, видя мою молодость и жажду к жизни, предоставили мне полную свободу. Я был на вечеринках, пробовал алкоголь, курил сигареты Джойс, и, порой, даже ездил на её машине – всё это было запрещено, но они закрывали глаза. В их доме я чувствовал себя вольной птицей, хотя прекрасно понимал, что любой из моих поступков мог закончиться исключением из программы.

Учеба, увы, осталась на втором плане. В обеих школах, как в Шривпорте, так и в новом городе, я не прилагал особых усилий к занятиям. Моё внимание приковывали шумные вечеринки, атмосфера которых напоминала мне юношеские фильмы, популярные в моей родной стране в нулевые годы. Там я легко находил своё место, привлекая к себе внимание как "экзотическая редкость" – «не то японец, не то мексиканец», говорящий на русском языке. Со временем моя популярность среди школьников возросла: я стал постоянным гостем всех тусовок.

Под конец учебного года я всё же решился сделать шаг к будущему и разослал заявки в несколько американских и европейских университетов. Признаюсь, к тестам я готовился плохо, надеясь на удачу. Но фортуна отвернулась от меня: я провалил вступительные экзамены и, не поступив никуда, был вынужден вернуться на родину с чувством поражения и сожаления.

## Глава 13

Участие в программе, а также поддержка семьи, сыграли свою важную роль в моём будущем. Я поступил в хороший университет, где получил степень бакалавра. Это стало отправной точкой для продолжения моего образования: я отправился в Европу, где получил степень магистра. По окончании магистратуры я вернулся в Казахстан, ещё теша слабую надежду на продолжение академической карьеры и возможность попробовать себя на докторской программе. Но, как это часто бывает, жизнь внесла свои коррективы – поработав некоторое время, я понял, что мой энтузиазм угас, и мысль о социальных науках постепенно исчезла на задворках сознания.

Я не стал исключением среди молодёжи, полной амбиций и желания материального успеха. Как и многие в моём возрасте, я начал стремиться к вполне земным вещам – своему жилью, автомобилю и стабильному высокому доходу. В 22 года я уже работал в крупной международной корпорации, получая достойную зарплату и полный социальный пакет, но и этого казалось мало. Внутренний голос, движимый юношеским максимализмом, продолжал подстегивать меня, и мечта о быстром обогащении не давала покоя.

Эзотерики, возможно, сказали бы, что Вселенная услышала мои бессознательные желания и решила откликнуться. Однажды, завязав знакомство с сотрудником банка, я получил шанс примкнуть к его небольшому второстепенному бизнесу. Поработав с ним некоторое время, я предложил расширить его дело, открыв новые направления. Несмотря на отсутствие опыта и молодость, мне удалось привлечь первого клиента, заключить контракт и довести проект до конца, хотя и не без трудностей: бессонные ночи, задержки в сроках, внутренние сомнения и разногласия с партнёром, которые в итоге привели к нашему расставанию.

После этого напряжённого периода я решил взять небольшую передышку, однако вкус первого успеха и заработанные деньги лишь подогрели моё желание двигаться дальше. Судьба или случай, а может, просто роковая случайность, но вскоре я увидел новые возможности внутри той самой международной корпорации, где работал. Поддавшись соблазну, я рискнул воспользоваться этими лазейками, что в итоге обернулось для меня необратимой катастрофой.

Вскоре моя жизнь разделилась на две параллельные реальности. В одной я был обыкновенным клерком, просиживал рабочие часы с девяти до шести, с перерывом на обед, оплачиваемый компанией. Иногда меня отправляли в деловые поездки за границу, раз в квартал, и я присутствовал на роскошных корпоративных вечеринках, где за компанию пили дорогие напитки и обсуждали очередные успехи. В другой же жизни я был теневым владельцем нескольких подставных компаний, через которые постепенно выводил деньги из корпорации, в которой работал.

Помню, как ликовал, когда впервые заработал свои первые десятки тысяч долларов. Казалось, сбывается самая заветная, пусть и дурная, мечта! "Красивые женщины, спортивные машины, ночные клубы, шампанское и элитный алкоголь – жизнь заиграла яркими красками!" – возможно, вы ждёте таких слов, дорогие читатели, но, увы, это не так. Моя радость была тиха и сдержанна: лёгкая улыбка, едва заметная пружинистость в походке. И эта мимолётная радость быстро сошла на нет.

Прошёл всего год, и мои накопления уже выросли с десятков тысяч до сотен. Уверенность во мне крепла, и я начал вкладываться в недвижимость – квартиры, офисные помещения – всё шло как будто по плану. Но это не приносило мне удовлетворения. Деньги не опьяняли меня, я сохранял холодный рассудок, думая только о том, как не потерять и приумножить то, что уже имел.

С 2012 по 2015 год я провернул серию махинаций, которые нанесли корпорации ущерб в несколько миллионов долларов. Проверки следовали одна за другой, бесконечные комиссии и аудиты, десятки нанятых специалистов, элегантно одетых в дорогие костюмы. Сотни часов стандартных интервью, в которых принимали участие и топ-менеджеры, и простые стажёры. Но, несмотря на все усилия, моя схема оставалась нераскрытой. До поры до времени…

В мире естественных наук это явление называют "эффектом бабочки". Непредсказуемое падение цен на нефть, скачки валютного рынка – и вот уже грянула девальвация, ударившая по множеству компаний. Моё направление в корпорации сократили, и я остался без работы, получив трёхмесячную компенсацию в обмен на заявление об увольнении по собственному желанию.

На первый взгляд, казалось, что всё идет, так как надо. Миллионы долларов спокойно лежали на иностранных счетах, и я готовился к новому этапу жизни. Уже через несколько месяцев у меня был билет на западное побережье, где я собирался приобрести дом недалеко от океана.

Но судьба распорядилась иначе. Именно тогда начались мои настоящие приключения…

## Глава 14

Но вернусь к американской тюрьме. Пожалуй, самым тяжёлым испытанием для меня там стали суды. Хотя заседания начинались в девять утра в Сакраменто, нас поднимали среди ночи. «Сэр, просыпайтесь! Сэр, вы едете на суд!» – тормошили ночью надзиратели, направляя в лицо луч фонарика.

По прибытии в Сакраменто нас помещали в маленькую, ярко освещённую комнату без окон, где приходилось проводить часы в ожидании суда. Мы сидели на холодном бетонном полу, прислонившись к стенам, вцепившись в себя, чтобы хоть как-то согреться. Усталость постепенно превращалась в мучительное чувство ломоты, начинался насморк. Суд же проходил в комнате, больше напоминавшей операционную: стул, стол, микрофон и камера, через которую я видел судью, государственного обвинителя и своего адвоката, находившихся в зале суда.

Многие иммигранты не выдерживали этих изматывающих судебных процессов. Они теряли самообладание: начинали кричать, ломать технику, биться о стены. Это только усугубляло их положение, но я не осуждал их. Психологическое напряжение, накопленное за долгие дни в тюрьме, когда твой мир сводится к пустым коридорам, редким прогулкам на крышу и бесконечному просмотру мексиканских сериалов, разрывалось на куски в один миг. По возвращении из суда мне самому требовалось несколько дней, чтобы прийти в себя – моральное и физическое истощение казалось непосильной ношей. Стальные жернова иммиграционной судебной системы буквально раздавливали нас, вытаскивая из привычной пустоты и вновь погружая в бесконечное ожидание.

Был только один день, когда я возвращался с суда в приподнятом настроении незадолго до депортации моего товарища Тави – день, когда судья одобрил моё ходатайство о добровольном возврате на родину. Изначально, оказавшись в окружной тюрьме, я был настроен бороться до конца – ходатайствовать об освобождении под залог, обжаловать все решения, вплоть до самого Верховного суда. Я не хотел возвращаться на родину и был готов пройти через любые испытания. Но Тави, узнав о моих намерениях, постарался убедить меня в обратном. Он предупреждал, что я только зря потрачу время и проведу долгие месяцы, если не годы, в различных иммиграционных тюрьмах по всему штату, как это случилось с нашим общим знакомым Антоном.

Тави знал, о чём говорил. У нас троих – у меня, Тави и Антона – был один и тот же судья и государственный обвинитель. Как предсказывал Тави, ходатайство о внесении залога я проиграл. Впереди стоял выбор: продолжать судебное разбирательство или отказаться от него. Отказ сулил возможность попросить судью о добровольном возврате на родину, что могло смягчить последствия и облегчить будущее возвращение в США. В противном случае, меня ждала депортация с запретом на въезд в страну на срок от десяти до двадцати лет.

Решение отказаться от дальнейшего рассмотрения далось нелегко, но оно стало неизбежным. Продолжение судебной борьбы означало бы возложение тяжкого финансового бремени на мою семью, а наши ресурсы и так уже были на исходе. Гражданский суд, предшествовавший моему аресту, и огромные затраты на адвокатов – около четверти миллиона долларов – исчерпали все наши сбережения. Поэтому, когда мне объявили дату слушания, я уже был готов к тому, что скажу и какое решение приму.

По счастливой случайности, дело передали другой судье – женщине, известной своими гуманистическими взглядами. В день слушания мои адвокаты пытались убедить меня не отказываться. Но я твёрдо решил следовать своему плану и на суде озвучил своё решение. Я отказался от дальнейшего разбирательства, но попросил судью удовлетворить моё ходатайство о добровольном возвращении на родину. К счастью, судья пошла мне навстречу и одобрила мою просьбу.

Это было непростое, но единственно верное решение, которое я мог принять в той ситуации.

## Глава 15

Прошло более трёх месяцев в окружной тюрьме. Чтобы не дать себе утонуть в апатии и отчаянии, я придерживался строгого режима. Каждый день был наполнен физическими упражнениями, чтением, попытками изучения новых языков. Это была постоянная борьба за внутреннее равновесие, за сохранение хоть какой-то нормальности в условиях. Именно тогда я впервые глубоко осознал, насколько тесно связаны тело и душа, как они влияют друг на друга, подобно сообщающимся сосудам.

Но бывали и такие дни, когда вся моя решимость рушилась под тяжестью депрессии. Я чувствовал, как боль распространяется по всему телу, и не мог найти в себе сил подняться с койки. Эти дни превращались в бесконечный круговорот мыслей – я вновь и вновь прокручивал в голове всё, что произошло со мной за последние месяцы. «Думай о другом! Сфокусируйся на чем-то ином!» – мысленно приказывал я себе, но это было невероятно трудно, особенно находясь в изоляции.

Несмотря на физические нагрузки, я почти не мог спать. А когда удавалось на короткое время заснуть, мне снился один и тот же сон. Я видел себя на пляже, лежащим у самой кромки воды, и рядом беззаботно играли мои дети. Прохладные волны нежно касались моих ног, омывая их своей свежестью, пока я, ослабленный дремотой, засыпал под звуки детского смеха и плеск волн. Но каждый раз, когда большая волна неожиданно поднималась и захватывала нас, я слышал радостный визг сына и смех дочери. Именно в этот момент я всегда просыпался, наполненный горечью, потому что они были так близко, будто я мог дотянуться до них рукой, но наяву они были недостижимы.

Первой трещиной в моём хрупком тюремном мире стал день, когда нас покинул эстонец Тави. Незадолго до депортации он вернулся с очередного судебного заседания на редкость задумчивым и подавленным, что было для него нехарактерно. Ни я, ни Антон не решились расспрашивать его о причинах такого состояния, уважая его право на тишину. Однако после ужина он, наконец, открылся нам. Тави сообщил, что решил отозвать своё дело из апелляционного суда, понимая, что ему не избежать депортации. Он пытался добиться добровольного возврата, но ему отказали. В тот момент этот некогда несгибаемый человек казался сломленным.

Однако это состояние длилось недолго. Уже через несколько дней на его койке снова лежали учебники испанского языка, и вечерние разговоры вновь оживились его историями о безудержных годах, наполненных кутежом, кокаиновыми вечеринками и жизнью на широкую ногу. Его шутки снова возвращали смех в наши будни.

Ночь перед его депортацией была напряжённой. Даже после полуночи блок не спал – каждый хотел попрощаться с Тави, пожать ему руку и пожелать удачи. Его уважали за силу духа, щедрость и умение поддержать товарищей в самых трудных ситуациях. Перед отъездом он раздал свои личные вещи, оставил контакты и, несмотря на явную нервозность, пытался уверить нас, что всё будет хорошо. Через месяц я узнал от Антона, что Тави приговорили к полутора годам заключения в Эстонии, причём шесть месяцев, проведённых в окружной тюрьме, были зачтены в срок. В итоге ему оставалось провести ещё около года в тюрьме на родине.

Спустя несколько дней после его отправки, я тоже получил письменное уведомление. Вместе с этим возникло множество вопросов. Судебный документ был крайне скуден на информацию. Я не знал, как именно будет происходить мой возврат: полечу ли я один или под надзором агентов? Суждено ли мне вернуться на родину в кандалах или как свободному человеку? Ведь, по сути, я не был признан преступником – моя вина так и не была доказана в суде.

Я несколько раз пытался выяснить детали, но мои запросы оставались без ответа. Полная неизвестность была частью процесса – скорее всего, чтобы не допустить возможного побега.

## Глава 16

Улететь на родину с первой попытки у меня не получилось. В ночь перед отправлением вместо Сакраменто меня увезли в Сан-Франциско, где я провёл целые сутки в ожидании рейса из международного аэропорта. Никаких инструкций относительно перелёта не было, и, глядя на мексиканских иммигрантов, я по наивности предполагал, что меня сопроводят до самого самолёта. Далее я должен был сам, с пересадкой, долететь до Казахстана, где намеревался добровольно сдаться местным властям.

Поздно ночью в камеру вошёл двухметровый верзила с белоснежной улыбкой и необычной внешностью – то ли индус, то ли египтянин, то ли латиноамериканец. "Офицер Сандовал," – представился он, протянув мне руку, внушительную, как лопата, в которую могли бы уместиться три моих. Нацепив на меня наручники, он повёл вниз на парковку и, указывая на уже знакомый чёрный фургон с тонированными стёклами, велел садиться.

По дороге мы остановились у какого-то здания, где к нам присоединился ещё один агент. Разглядеть его я толком не смог – в машине было слишком темно, да и сосредоточиться на чужих лицах не было сил.

Наконец, мы прибыли к аэропорту. Машина остановилась у главного входа, и Сандовал, сидевший на переднем сиденье, обернулся ко мне. Его голос был необыкновенно спокоен, вежлив, словно он говорил не с разыскиваемым преступником, а учил сына житейским премудростям. "Слушай, ты кажешься нормальным парнем," – сказал он с характерной для американцев непринуждённостью. – "Сейчас я сниму с тебя наручники, но, если вдруг вздумаешь шутки шутить, не сомневайся: мы быстро примем меры. Наденем наручники снова, на руки и на ноги, как в окружной тюрьме. И нам будет всё равно, что вокруг люди."

Я, конечно, и не думал о побеге. С идиотской улыбкой на лице пробормотал, что буду только рад хоть ненадолго избавиться от этих железок.

Внутри огромного аэропорта у меня наконец появилась возможность рассмотреть второго агента. Он был ниже ростом, но значительно массивнее своего напарника. Оба они были выбриты наголо, однако второй агент, несмотря на свою внушительную комплекцию, больше напоминал мне звезду рэпа, нежели спецагента. «Офицер Санчес! Рад знакомству, чувак!» – бодро произнёс он, протягивая мне свою большую, волосатую руку. Его манера разговора и фамилия сразу дали понять, что он американец мексиканского происхождения, хотя в речи не было и следа акцента.

Агенты несли с собой дорожные рюкзаки, и с каждым шагом моя едва тлеющая надежда на самостоятельное путешествие медленно угасала. Казалось, не мне решать, как и куда я полечу. Но, несмотря на лёгкое разочарование, я ощутил неожиданную радость. Среди толпы пассажиров я, пусть и под присмотром агентов, впервые за долгое время почувствовал свободу. Я попытался насладиться моментом, оглядываясь на праздничную суету аэропорта. Он казался мне сказочным, почти нереальным: гирлянды, праздничные украшения, рождественские ёлки на каждом шагу. Даже реклама на огромных экранах напоминала о приближающемся празднике. Всё это создавало иллюзию благополучия и тепла.

Со стороны мы могли бы показаться закадычными друзьями, отправляющимися в дальние тёплые страны. Медленно шли вдоль людского потока, направляясь к своему выходу на посадку. Но на самом деле мои спутники не спускали с меня глаз ни на секунду. Оба агента держались на расстоянии не более метра, один слева, другой справа, словно пытаясь удержать меня в невидимом коридоре. Я лишь гадал, какими авиалиниями мы полетим. Когда мы подошли к стойке корейских авиалиний, стало ясно, что наш путь лежит через Сеул и знаменитый аэропорт Инчхон.

У стойки нас встретила милая девушка-кореянка, её лицо, аккуратное и безупречное, напоминало фарфоровую куклу. Сияя белоснежной улыбкой, она проверила паспорта моих спутников, сверив их фотографии с живыми лицами. Но когда её взгляд упал на мой паспорт, её идеальная маска слегка изменилась. Сандаловые брови едва заметно нахмурились, а во взгляде промелькнуло что-то вроде недоумения.

Девушка за стойкой вдруг заметно занервничала, начала что-то лихорадочно проверять в системе. Спустя несколько минут она вызвала по рации другого сотрудника – мужчину, который, видимо, был её куратором. Они вдвоём склонились над монитором, и, пока она показывала ему что-то на экране, он несколько раз бросал быстрые, настороженные взгляды в мою сторону, перебрасываясь с ней фразами на корейском. Офицер Сандовал, уловив перемену в их поведении, подошёл к стойке и тихо завёл с ними разговор. Санчез тем временем оставался чуть позади, но его внимательный взгляд неотступно следил за развитием ситуации. Я услышал, как Сандовал, внушительным голосом, пытается объяснить происходящее: «Сэр, у нас есть письмо от вашего генерального консульства, разрешающее перелёт под сопровождением специальных агентов…»

Час бесполезных переговоров по телефону с обеих сторон не принёс результатов. Тем временем посадка на рейс подходила к концу. Стало ясно, что отдел безопасности корейских авиалиний категорически отказывается дать разрешение на мой допуск на борт. Мой статус международно разыскиваемого преступника вызывал у них недовольство и тревогу – они беспокоились за безопасность других пассажиров.

Признаться, в тот момент я чувствовал себя словно персонаж из фильма. Как Ганнибал Лектер из "Молчания ягнят", я невольно становился центром внимания, объектом страха и недоверия. Каждый раз, когда я ловил взгляды сотрудников авиакомпании, в их глазах читались тревога и страх – точно такие же чувства я наблюдаю сегодня спустя много лет у новых знакомых, когда речь заходит о моём противоречивом прошлом.

Прошло два часа. На гигантском электронном табло рейс сменил статус на "посадка завершена". Офицер Сандовал резко выпрямился, словно принял окончательное решение, и скомандовал: «Окей, мы сделали всё, что могли! Возвращаемся!» Мы вышли к главному входу аэропорта, где долго ждать не пришлось: чёрный фургон уже стоял на месте, за рулём сидел тот же самый водитель. К сожалению, наручники снова защёлкнулись на моих руках, и, попрощавшись с агентами, я снова отправился в обратный путь – в окружную тюрьму города Юба.

## Глава 17

Я проснулся, когда машина уже въезжала на территорию окружной тюрьмы. Впервые я застал приёмное помещение погружённым в тишину. Скамейки пустовали, телевизор был отключён, а за стойкой скучали трое дежурных офицеров. Каждый из них держал большой термос с кофе, ведя полусонные разговоры вполголоса. Я, словно завзятый гангстер, плюхнулся на скамейку и, растянувшись во весь рост, погрузился в крепкий сон.

К шести часам утра меня разбудил один из охранников. В этот раз, не найдя свободного места в ставшем уже «родным» для меня блоке «С», они отвели меня в блок "D", который предназначался для иммигрантов, совершивших преступления на территории США. Там условия были куда строже, но мне пообещали, что как только освободится место, меня переведут обратно в мой блок.

Новый блок сразу не пришёлся мне по душе. Он находился в противоположной части здания, внешне мало чем отличался от блока «С», но обстановка была куда угрюмее. Здесь арестанты жили в двуместных камерах с туалетом, рукомойником и встроенными койками, и только дважды в день – утром и вечером – нам разрешали выходить на свободу на два часа.

Первый день я проспал до самого вечера. Когда камеры автоматически открылись, я решил всё же выйти и осмотреться, прикинуть, что за место мне предстоит обживать ближайшие дни до отправки. В отличие от блока «С», здесь была всего одна общая зона с несколькими столами, расположенная на цокольном этаже.

Моё внимание сразу привлёк арестант, сидевший у стола с книгой в руках. Высокий, худощавый мужчина с гладко выбритым черепом читал на английском книгу о буддизме. Он казался совершенно отстранённым от суеты окружающего мира, сидел ровно, как статуя, сложив руки. Если бы мне предложили нарисовать монаха, постигшего высшую степень душевного покоя, я бы нарисовал его.

Звали его Штефанус, и его рассказ буквально ошеломил меня. Он провёл 39 лет в американской федеральной тюрьме, куда попал сразу после окончания университета. Я не стал расспрашивать о том, за что его приговорили к такому огромному сроку, меня больше волновало, как ему удалось пережить столь долгие годы заключения и не потерять себя. Штефанусу одобрили условно-досрочное освобождение, но вместо вожделенной свободы его ожидал новый этап – перевод в окружную тюрьму Юба, где он должен был дожидаться депортации на родину.

Филиппинец оказался удивительно интересным собеседником. Всё своё свободное время в тюрьме он посвящал чтению, что позволяло ему сохранять ясность разума. Он рассказывал о жизни в федеральной тюрьме, которая по сравнению с окружной напоминала небольшой городок. Работа электриком, книги и спорт помогли ему не утратить себя и не пасть духом за долгие годы заключения. Я был настолько поглощён его рассказами, что не заметил, как пролетело время. Лишь звонок, возвещающий о возвращении в камеры, прервал наш разговор. Мне оставалось ещё множество вопросов, но я был вынужден вернуться в свою камеру.

После той беседы я ощутил, как мои собственные тревоги начали растворяться. Лежа на койке, я размышлял о предстоящем пути в Казахстан и неизбежном сроке в тюрьме. Но теперь страх перед грядущим не казался таким всепоглощающим. «Я справлюсь! Я найду в себе силы продержаться!» – мысленно повторял я эти слова снова и снова, ощущая, как на душе становится легче.

Тем временем мой сосед по камере – бывший торговец наркотиками – эмоционально бурчал что-то на испанском, переживая за исход бейсбольного матча, который транслировали по телевизору. «La puta madre loco no puedo creer lo que nos pasó!» – воскликнул он, что на русский можно перевести как: «Чёртова мать! Не могу поверить, что с нами произошло!» Его страстные возгласы лишь отдалённо касались меня, ведь мысли уже унесли меня в размышления о том, что ожидало меня впереди.

Не прошло и получаса, как в блоке отключили телевизор и погасили свет. Мой сосед, бросив последнюю ругань, улёгся на свою койку и быстро захрапел, утомившись за день. Он занимался тем, что мастерил маленькие крестики из пластиковых пакетов – занятие, в котором, казалось, находил своеобразное утешение.

И вот, в полной тишине блока, среди звуков чужого дыхания, я вдруг услышал женский голос по рупору. Он с трудом и запинками произнёс моё имя, прося собрать личные вещи. В этот момент я понял: меня переводят обратно, в мой родной блок «С». Радость и облегчение смешались во мне, а все сомнения и страхи окончательно исчезли.

## Глава 18

«Мистер Н., просыпайтесь, сэр! Пора ехать!» – мягко, но настойчиво тормошил меня агент Сандовал. Шёл конец ноября, и в распределительной камере в Сан-Франциско, где я ждал второй попытки отправки в Казахстан, было холодно. Весь день я провёл среди латиноамериканцев, которые не говорили ни слова по-английски. Их бесконечные, однообразные разговоры действовали на меня усыпляюще, и я благополучно проспал до самого вечера.

Проснувшись поздним вечером от холода, я с удивлением заметил, что камера опустела. Пытаясь согреться, я испробовал всё, что было в моём распоряжении: изучил каждую царапину и рисунок на металлических стенах – они напоминали древние петроглифы, – отжимался, ходил кругами по камере, стараясь определить этаж, на котором находился. Я вглядывался в силуэты небоскрёбов за окном, но мешала металлическая решётка, не давая мне дотянуться и закрыть окно. С наступлением ночи холод становился невыносимым. В конце концов, обмотавшись туалетной бумагой, я лёг на холодную металлическую скамью и снова уснул. Мне удалось проспать пять или шесть часов до того момента, когда появился Сандовал.

После возвращения в окружную тюрьму две недели пролетели незаметно. Не скрою, было приятно снова очутиться в блоке «С», погрузиться в рутину и хотя бы ненадолго отсрочить момент вылета. Но я прекрасно осознавал, что испытания неизбежны, как бы я их ни откладывал. Особенно рад моему возвращению был Антон – он тоже ждал депортации в Россию, отказавшись от попыток обжаловать своё дело в Верховном суде.

Вечера проходили в долгих партиях шахмат и разговорах. Мы с Антоном обсуждали тюрьмы в США и на постсоветском пространстве, делились своими представлениями о том, что нас ждёт на родине. Супруга Антона заботливо распечатала для нас статьи из интернета о тюрьмах в странах бывшего СССР. Изучив их, мы пришли к единодушному выводу: окружная тюрьма в городке Юба казалась настоящей пятизвёздочной гостиницей по сравнению с тем, что ожидало нас на родине.

Вторая попытка отправиться на родину прошла без сучка и без задоринки. До посадки оставалось полтора часа. Агент-весельчак Санчез, как и обещал, предложил перекусить, назвав гамбургеры и картошку фри "нормальной американской едой". Однако все закусочные оказались закрыты после полуночи, и, за неимением других вариантов, мы остановились на помпезном итальянском ресторане в транзитной зоне. Это меня только порадовало – я давно не ел что-то столь изысканное.

Смакуя каждый кусочек пасты и салата, я пытался завязать разговор с агентами, но беседа не клеилась. Санчез, всегда готовый поддержать шутку, старался что-то рассказать, однако его напарник, молчаливый и серьёзный Сандовал, бросал на него укоризненные взгляды и всё время смотрел на часы, явно торопясь. Когда я закончил свой поздний ужин, мы встали и направились к нашему шлюзу.

Агенты выбрали самое отдалённое место в зале ожидания, откуда удобно было наблюдать за бесконечным потоком людей. Мне запрещалось отходить более чем на пару метров и даже отлучаться в уборную без разрешения. Чтобы как-то скоротать время, я достал книгу, но слова не задерживались в голове. Моё внимание снова и снова возвращалось к фотографиям детей, которые я использовал как закладки.

На одном снимке мои сын и дочь, измазавшись, едят шоколадное мороженое руками. На другом – моя маленькая дочка позирует, смешно изогнувшись, держа одной рукой коляску, а другой упираясь в бок, с непокорным выражением на лице. Третья фотография – она стоит в коричневом платье, слегка смущённая, отведя взгляд в сторону и прикусив губу. Как же мне хотелось сейчас быть с ними, обнять, прижать к себе, почувствовать их тепло! Комок подступил к горлу, и я с трудом сдержал слёзы.

Голос из громкоговорителя вернул меня в реальность: «Уважаемые пассажиры, посадка на рейс №… объявляется открытой. Просим вас пройти к шлюзу…» Очередь начала выстраиваться, и моё внимание переключилось на пассажиров, спокойно готовящихся к своему полёту.

На борту самолёта мне не позволили сесть у прохода, так что пришлось оказаться в середине, зажатым между двумя гигантами-агентами. Санчез и Сандовал не давали мне и шанса уединиться. Тем не менее, я надел наушники и погрузился в просмотр фильмов и прослушивание музыки – впереди было более двадцати часов полёта, и я собирался провести их с максимальной пользой.

После прослушивания классической музыки я переключился на фильм, который всегда вызывал во мне восхищение. Это был «Амадей» (1984) Милоша Формана – кинолента, которая изменила моё отношение к кино в студенческие годы. Как только начался фильм, агенты начали дежурить по очереди, сменяя друг друга. Даже когда я уходил в туалет, не успевал провести там больше пяти минут, как в дверь стучал один из них – они явно переживали, что я могу навредить себе или совершить что-то необдуманное.