Эмили Дикинсон
Я счастье получила в дар

© Перевод. В. Маркова, наследники, 2025

© Перевод. Г. Кружков, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

В. Маркова. Предисловие

Эмили Дикинсон (1830–1886) ныне причтена к созвездию замечательных американских поэтов девятнадцатого столетия.

Есть одно, что роднит между собой Эдгара По, Уолта Уитмена, Эмили Дикинсон при всем несходстве их творческих индивидуальностей. Перед каждым из них стояла глухая стена непонимания. Эдгар По был признан в Европе раньше, чем у себя на родине. Уолт Уитмен подвергся яростной травле американских филистеров.

Еще трагичнее сложилась литературная судьба Эмили Дикинсон. Америка долго не знала, какой большой поэт творит в полной безвестности. При жизни Дикинсон были напечатаны всего четыре ее стихотворения. Посмертные издания долго являли собой печальный пример произвола наследников и редакторов.

В двадцатом столетии, наконец, к Эмили Дикинсон пришла слава, нарастая с каждой новой, все более полной публикацией ее стихов и писем, слава американская, с широким резонансом в Европе.

С. Пероза, итальянский знаток творчества Эмили Дикинсон, писал в предисловии к вышедшему в 1964 году в Милане сборнику переводов ее лирики:

«Бывает так, что волшебство поэзии продолжает жить по ту сторону пространственных границ, за рубежом эпохи. В саду возле дома или замкнувшись у себя в комнате, Дикинсон совсем одна совершила чудо: подарила Америке свой голос истинно лирического поэта, открыла новые горизонты для поэзии и языка, оставила драгоценное наследие. Современнейший поэт даже среди поэтов нашего века, она уловила точку пересечения, если хотите, вневременного с временем».

Лирика Эмили Дикинсон до сих пор сохранила первозданную свежесть и оригинальность, но, порожденная своей эпохой, она кровно и органически с ней связана. В любом стихотворении Дикинсон, даже самом сокровенном или самом философски углубленном, можно найти «точку пересечения с временем», не сиюминутным, а историческим, выпестованным в ходе долгого развития.

Эмили Дикинсон остро ощущала подземные толчки и сдвиги: трещина проходит сквозь сердце поэта. Она была свидетельницей того, как рушатся старые идеалы, как «машинный век» теснит патриархальные сельские общины. Заколебалась даже стойкая вера пуритан – наследие первопоселенцев, ее предков. Не только в Бостоне, культурном центре Новой Англии, но даже в отсталом Амхерсте, городке, в котором Дикинсон провела всю свою жизнь, общество менялось и перестраивалось на ее глазах. Но именно время перемен, время поисков, сомнений и катастроф нередко способствует рождению великой поэзии.

В своих стихах Эмили Дикинсон уподобляет поэзию «молнийным ударам» грозы, высветляющим окружающий мир. Тем самым подлинный поэт берет на себя титаническую задачу, которая требует безмерного напряжения сил. Он как бы сам становится «электрическим эмбрионом». Поэтическая мысль Дикинсон пульсирует яркими вспышками, непрерывно расширяя до космических пределов границы мира, познанного и неизведанного.

Встает вопрос, как могла девушка, почти не покидавшая свой родной дом, накопить такой богатый душевный и жизненный опыт? «Биография – главным образом – говорит о том – как ускользает биографируемый», – некогда заметила в одном из своих писем Эмили Дикинсон.

Про нее говорили, что всю историю ее жизни можно суммировать в трех фразах: «Родилась в Амхерсте. Жила в Амхерсте. Умерла в Амхерсте». Реконструкция ее жизни как будто проста, но в то же время ставит перед исследователем ряд парадоксальных загадок.

Предки Эмили Дикинсон были пуритане, некогда бежавшие из Англии, где они подвергались религиозным гонениям. В середине девятнадцатого века пуританский уклад жизни – уже анахронизм, респектабельная традиция, но в семье Дикинсон он еще держался прочно, что называется, въелся в плоть и кровь.

Дикинсоны принадлежали к верхушке местного общества. На главной улице стоял их каменный дом с садом, а позади расстилался принадлежавший им луг. В поэзии Эмили живут прекрасные тихие пейзажи, внезапно взрываемые бурями и ураганами.

Ортодоксальный кальвинизм учил, что человек изначально греховен и все радости жизни для него запретны. Запрещались танцы, посещение театра. Эмили Дикинсон лишь на фотографии могла увидеть великого артиста Сальвини. Но Амхерст был все же культурным городком. Образование в нем ценилось: нужны были адвокаты, медики, миссионеры. Дед Эмили Дикинсон содействовал созданию колледжа, отец был крупным законоведом, энергичным общественным и политическим деятелем. Сенатор штата и член конгресса, он собирал у себя в доме выдающихся людей своего времени. Суховатый и жесткий ригорист, Дикинсон даже свои отношения к богу оформил вполне официально. После его внезапной смерти в кармане нашли расписку: «Настоящим вручаю себя господу богу». Эмили сказала о нем: «Его сердце было чистым и ужасным – я думаю – что второго такого не существует».

Сухой педантизм отца сковывал молодое поколение: Эмили, ее сестру Лавинию и брата. Ни одному из них не удалось обрести подлинную свободу. «Меня заперли в прозе», – сказала Эмили. В поэзии ее бытуют мотивы бессильного мятежа, неудачных попыток к бегству.

Как вспоминают знавшие ее, Эмили Дикинсон была в юности общительной, веселой, остроумной. Она сыпала шутками, меткими эпиграммами, даже в легком разговоре сквозил острый ум. Училась Эмили в женском колледже, где преподавали языки, литературу, естественные науки. К ее услугам была большая библиотека отца. Она любила Шекспира, Китса, увлекалась новой английской и американской литературой. Ее интересовало творчество женщин: Жорж Санд, сестер Бронте – Шарлотты и «гигантской» Эмили, Элизабет Баррет Браунинг, Джордж Элиот.

В Бостоне уже в тридцатых годах началось брожение умов, но в Амхерст либеральные идеи пришли с большим опозданием. «Вольнодумные книги» в доме Дикинсонов молодежь прятала под крышкой рояля.

Прогрессивные для того времени американские философы и просветители восстали против окостенелых догм мрачного кальвинизма. Наиболее знаменит среди них был философ, поэт и блестящий оратор Ралф Уолдо Эмерсон (1803–1882). Он выступал во многих городах, в том числе и в Амхерсте, со своими красноречивыми лекциями и всюду имел большой успех.

Эмерсон призывал к интуитивному познанию мира, вне церковных стен, на лоне прекрасной, дикой природы. Красота мира как бы вновь открывалась глазам людей, удивляя их, и это удивление становилось первой ступенью познания.

Эмерсон преподавал также этический урок жизни, утверждая самостоятельную ценность человеческой личности, «самостояние человека», если пользоваться пушкинским термином. Он выступал также против стремительно растущего промышленного капитализма с его культом доллара и делячества, против урбанизации Америки. Однако возврат к патриархальным устоям был уже невозможен. Время для идиллических утопий прошло. В городах противостояли друг другу два враждебных полюса: неслыханная нищета и «позолоченная» роскошь.

Эмили Дикинсон восприняла многие идеи Эмерсона, они носились в воздухе, подсказанные самой историей, но пошла гораздо дальше в своем смелом и разрушительном анализе.

В 1854 году семья Дикинсон посетила Вашингтон и Филадельфию. Во время этой поездки Эмили встретила и полюбила человека, с которым не могла связать свою судьбу. Сильное чувство стало источником поэтического вдохновения. Любовь в ее стихах вырастает до космических размеров, образ возлюбленного соперничает с богом и порой подменяет его. Любовная лирика сливается с философской. Мощно и напряженно звучат темы разлуки, отречения от любви.

Но было бы неверно замкнуть творчество Эмили Дикинсон только в сфере личных переживаний, для этого диапазон ее поэзии слишком широк.

В своих письмах Эмили Дикинсон иной раз полушутливо декларировала равнодушие к политике, вероятно, порожденное отвращением к политиканству и оппортунистической демагогии. Но не случайно творчество Дикинсон достигло расцвета в начале шестидесятых годов девятнадцатого века: это было время больших потрясений для Америки. Именно тогда происходила война между Северными и Южными штатами, и даже в глухом углу провинции, где жила поэтесса, люди хоронили своих сыновей.

В 1860–1862 годах стихи льются потоком, никогда больше Эмили не будет творить так интенсивно. Очень быстро произошло становление в высшей степени своеобразного поэтического стиля, не имевшего аналогий в американской литературе того времени.

Наследие Дикинсон – словно поэтическая лаборатория, остановленная в ходе непрерывного эксперимента. Даже близкие люди не представляли себе, какому напряженному подвижническому труду предавалась Эмили урывками, в часы, свободные от домашней работы. Девушки в пуританской семье не проводили время в изящном безделье, как английские мисс. «Время кажется коротким и тесным – как платье – из которого выросли», – говорит она о своем дне, полном хозяйственных забот.

После ее смерти Лавиния нашла в ящиках бюро Эмили ворох бумаг. Посреди груды счетов, записок, писем, всевозможных хозяйственных мелочей, во множестве лежали тоненькие тетрадки со стихами, переписанными набело. Тут же хранились и черновые наброски, как бы эскизы, на самых разных стадиях завершения.

Творчество Эмили Дикинсон воспринимается как живой динамический процесс, в непрерывном развитии и восхождении.

«Не то что сотворили звезды – но то – что они еще сотворят – вот чем держится небо», – сказала Дикинсон в одном из своих писем.

Даже в беловых рукописях к тому или иному эпитету нередко добавлен столбиком внизу страницы ряд вариантов – свидетельство неутомимых поисков: «Я не знаю, какое слово выбрать – потому что могу взять лишь немногие – и каждое должно быть главным».

Иногда стихи существуют в нескольких версиях. Процесс работы обнажен, открыт для анализа, но конечный результат остается тайной. Что Эмили Дикинсон отбросила бы, что оставила? Мы этого не знаем. Вечная загадка для текстологов, когда перед ними рукописи, которые сам автор не подготовил к печати.

Эмили Дикинсон сделала несколько попыток ознакомить «литературных знатоков» со своими стихами. Но знатоки эти, привыкшие к устойчивым шаблонам, сочли ее стихи негодными для печати без коренной переработки.

В американской поэзии середины девятнадцатого века задавали тон опытные версификаторы, эпигоны английских романтиков. «Элегические куку» (пользуясь словами Пушкина) вполне отвечали вкусам публики. Поэзия в популярных журналах носила вторичный, «колониальный» характер. Америка словно бы еще находилась на задворках Европы.

Известный в Новой Англии писатель, публицист и критик Томас Уэнтворт Хиггинсон в 1862 году обратился к молодым американцам с просьбой смелее посылать свои сочинения в редакции журналов. Он ратовал за создание американской национальной литературы. Эмили Дикинсон послала ему на суд несколько стихотворений. Впоследствии они вошли в антологии американской поэзии как жемчужины лирики. Хиггинсон ответил в снисходительном тоне, порекомендовав писать «по правилам», а пока не печататься. Но именно благодаря переписке с Эмили Дикинсон имя его осталось в истории американской литературы.

«Я улыбаюсь – когда вы советуете мне повременить с публикацией, – эта мысль мне чужда – как небосвод плавнику рыбы.

Если слава – мое достояние, я не смогу избежать ее – если же нет, самый долгий день обгонит меня – пока я буду ее преследовать – и моя Собака откажет мне в своем доверии, вот почему – мой Босоногий ранг лучше».

Ответное письмо Эмили Дикинсон полно спокойного достоинства. Пойти на компромисс в погоне за популярностью она была неспособна и приняла решение раз и навсегда: не отдавать свои стихи в печать. Вот почему не существует прижизненных изданий лирики Эмили Дикинсон.

Посвятив себя своему призванию, Эмили стала постепенно отдаляться от общества. Она носит только белые платья и все реже появляется на людях. Постепенно «девушка в белом» стала легендой Амхерста.

И опять парадокс – круг знакомств Эмили расширяется, она ведет большую переписку: «Письмо всегда казалось мне вечностью, потому что оно – мысль сама по себе, без своего телесного друга. Наша речь зависит от жеста или ударения – а письмо – словно спектральная сила мысли – движется в одиночестве».

В середине семидесятых годов затворничество становится абсолютным. Встреча – слишком большое впечатление. Эмили не находит в себе душевных сил, чтобы видеться с самыми близкими друзьями, они слышат только ее голос из соседней комнаты. Разговор ведется через полуоткрытую дверь.

На склоне лет Эмили вновь пережила большую любовь, на этот раз счастливую и разделенную, но любящие уже не молоды, жизнь переделывать поздно.

Смерть наведывается все чаще и чаще, унося одного за другим самых дорогих и близких друзей. Потеря маленького племянника – последний удар, Эмили угасает.

В мае 1886 года набросана последняя записка: «Отозвана назад. Эмили».

Первый сборник стихов Дикинсон вышел в 1890 году с предисловием Хиггинсона, в котором он назвал ее поэзию странной, необычной, несовершенной, но, впрочем, полной счастливых находок. Успех превзошел все ожидания, и лишь тогда Хиггинсон написал Лавинии: «У меня такое чувство, будто мы поднялись на облако и за ним нашли и открыли новую звезду».

Вскоре скандальный процесс о литературном наследстве приостановил дальнейшие публикации. Рукописи надолго попали под замок и лишь в пятидесятых годах двадцатого появились научные, по возможности полные издания стихов и писем.

Творческое наследие Эмили Дикинсон включает в себя около двух тысяч стихотворений и замечательные письма. Эти письма – проза поэта. Сжатые до предела мысли, неожиданные и смелые метафоры стремятся войти в грани стиха, словно из насыщенного раствора выпадают кристаллы.

Первые стихи Эмили, шуточные, из студенческого репертуара, были хорошо зарифмованы и не нарушали общепринятых в ее время правил просодии. Но рамки эти были тесны для Эмили Дикинсон, и она начала искать средства новой выразительности, свой собственный поэтический язык: «Я сама смешиваю свои краски».

Исследователь ее творчества Ч.-Р. Андерсон говорит: «Эмили Дикинсон экспериментировала с языком как открыватель новых земель. Язык давал ей возможность пережить увлекательные приключения. Он помогал ей открыть с удивлением, всегда новым, то, чего никто не видел ранее. Она обращалась со словами так, словно первая нашла их, с радостью и благоговением, которые английская поэзия потеряла после Возрождения. А также со свободой творца: создавая новые слова, смело оперируя с доставшимся ей по наследству словарем, опрокидывая синтаксис, перекашивая рифму».

Эмили Дикинсон взяла за основу размер и строфы знакомых ей с детства протестантских гимнов, но их монотонные размеры прошиты изысканными модуляциями ритма. Стих пульсирует, как живой.

Необычен способ записи стихов. Паузы размечены при помощи тире, пунктуация почти отброшена. Группы слов выделены ритмически и по смыслу, между ними лежит почти ощутимое пространство.

Поэтический язык Эмили Дикинсон очень смел для того времени. Она вводила в него неологизмы, научные термины, бытовые «домашние слова», добывая ароматы «из самых ординарных слов – замусоривших двор». Латинские и греческие слова она сталкивала с англосаксонскими. Недаром толковый словарь Уэбстера был ее любимым чтением. Своеобразен ее синтаксис с неожиданными причудливыми инверсиями. Привычные грамматические связи нередко летят за борт, как балласт.

Рифмы, часто неточные, «бедные», возникают и исчезают, как эхо, но ткань стиха изобилует аллитерациями, как в поэзии Шекспира. Дикинсон любит консонансы, иногда рифма – один лишь последний согласный звук, как щелканье ключа.

Ранняя лирика Дикинсон (пятидесятые годы, отчасти начало шестидесятых) во многом описательна, красочно нарядна. Поэтесса пробует свои силы иногда не без некоторого кокетства: кто еще может в нескольких строках создать такую феерию красок и звуков?

Но в зрелом периоде творчества она расходует свои поэтические средства очень экономно и умеет даже короткое четверостишие сделать необычайно емким по смыслу. Дикинсон пишет многие нарицательные слова с заглавной буквы, как в англосаксонской или немецкой поэзии, и тем их персонифицирует. Даже отвлеченные понятия начинают играть, как актеры, в великой драме жизни. Драма эта разыгрывается «при пустом партере», глубоко в сердце человека. Человек – Гамлет или Ромео «сам для себя», подмостки – обычный день. И это не просто акт лицедейства: Дикинсон стремится к предельной искренности, хотя бы это давалось тяжелой ценой.

Лишь так родится настоящая поэзия: «Неизвестен ни один случай – чтобы роза обманула свою пчелу – хотя аромат в особых случаях был получен путем Багрового опыта» – говорит она в письме.

Поэзия Дикинсон нелегка для понимания. Иные слова она употребляет как символы. Так Голубой или Таинственный полуостров, экзотические страны (например, Бразилия) – обозначают нечто недостижимое, быть может, запредельное. Символичны цвета: лазурь или пурпур; она рисует не просто картины природы, но «ландшафты души».

Многие стихи Эмили Дикинсон по форме напоминают загадку, но мысль ее точна и неожиданные метафоры стремятся схватить и сконденсировать самую суть поэтической мысли. Про нее можно сказать, что она «мыслит стихом».

Напряженность чувства нарастает до белого накала в борении Жизни со Смертью, Веры и Сомнения, Радости и Отчаяния, Любви и Отречения от любви. Дикинсон спорит с самим богом. Она то вверяется ему, как ребенок, то восстает против него, потому что не доискаться, не достучаться, и диалог обрывается в пустоте: «Бог отвечает “нет” или совсем не отвечает». Так же труден диалог с природой, которая остается в конечном счете непостижимой. Но именно непознанное манит.

Бездна времени, беспредельность пространства для Дикинсон не абстракция. Говорят, что человек не может смотреть на смерть, как не может смотреть на солнце, но Эмили Дикинсон не нуждалась в дымчатых стеклах. Смерть в ее разных аспектах одна из основных тем творчества поэтессы. Смерти противостоит упоение жизнью.

«Я нахожу в жизни счастье – доходящее до экстаза». «Жизнь сама по себе так удивительна – что оставляет мало места для других занятий».

Каждое чувство концентрируется в фокусе наблюдения и переживания так остро, что даже радость превращается в источник боли. Дикинсон любит предощущение, «момент предисловия». Высший момент подъема – это одновременно и момент спада.

Вот почему в театре ее души иногда центральные роли играют Возможность, Невероятное, Недостижимое.

Эмили Дикинсон остро ощущала трагизм эпохи и собственного бытия, по у нее было средство защиты: ирония. Она способна смотреть как бы со стороны, с иронией, даже на своего лирического героя – себя самое.

Для ненавистных ей дельцов и политиканов, мещан и филистеров у нее наготове едкий сарказм или своеобразный американский юмор. Сатирические стрелы беспощадно бьют в цель: «Зверинец для меня // Моих соседей круг».

Эмили Дикинсон писала в уединении, но стихи ее не монолог, им свойственны разговорные интонации, словно она обращается к кому-то и ждет ответа. Охотно применяет она и подлинно ораторские приемы, спорит и убеждает.

Нередко стихотворение начинается с чеканного афоризма и далее следуют один-два примера, подтверждающие философскую мысль или житейское наблюдение. В немногих строфах рассказана жизнь человека, повесть о чьей-то гибели или небывалой стойкости. Некоторые ее стихотворения, в сущности, трагические новеллы.

Но порой звучит «простая песенка». С высот философских созерцаний Эмили спускается к житейскому, доброму, ведь и она тоже «одна из малых сих». Любовь – движущая сила ее жизни и поэзии. Жизнь уже оправдана, если удастся согреть хоть одну замерзающую малиновку.

Лирика Эмили Дикинсон ныне драгоценное достояние американской и мировой литературы.

Картин первоискатель —
Зоркости урок, —

сказала Дикинсон о подлинном поэте, а тем самым и о себе самой.

Стихотворения
в переводе В. Марковой

1858–1859

* * *

Утром мягче холодок —

Орех – литая бронза —

Круглее щеки ягоды

И в отъезде роза.

На ветках клена алый шарф —

Каймой на поле брошен.

Чтоб от моды не отстать —

И я надену брошь.

* * *

Сон? В чем его суть?

Трезвый ум не смущен ничуть —

Только глаза сомкнуть.

Сон – это высший сан.

По обе руки – потрясен —

Стоит свидетелей сонм.

Утро? Мудреного нет —

Вот здравомыслов ответ.

Это же просто рассвет.

Где видели вы рассвет?

Аврора должна взойти

К востоку от вечности.

Ликующих флагов полет —

Праздничный пурпур высот —

Так – Утро встает!

* * *

Вот все – что я тебе принесла!

Это – и сердце мое.

Это – и сердце мое – все поля —

Летних лугов разлет.

А если хочешь сумму узнать —

Пересчитай подряд

Это – и сердце мое – всех Пчел —

Что в Клевере гудят.

* * *

Я ограбила Лес —

Простодушный Лес.

С доверчивых ветвей

Сокровища их срывала

По прихоти своей.

Там высмотрю мох —

Здесь колючий каштан —

Схвачу – унесу домой.

Что скажут мне строгие Сосны?

Что скажет Дуб вековой?

* * *

День! Здравствуй – День очередной!

Означь свой малый срок.

Случайный выстрел иногда —

К виктории пролог!

Пошел вперед простой солдат —

И крепость в прах легла.

Скрепись – душа! Быть может – бой

Решит твоя стрела!

* * *

Сердце! Забудем оба —

Был он – или нет!

Ты позабудешь его тепло —

Я позабуду свет.

Кончишь работу – скажи —

Я начну в свой черед.

Скорей! Минуту промедлишь —

Память о нем всплывет.

* * *

Я все потеряла дважды.

С землей – короткий расчет.

Дважды я подаянья просила

У господних ворот.

Дважды ангелы с неба

Возместили потерю мою.

Взломщик! Банкир! Отец мой!

Снова я нищей стою.

* * *

Пусть я умру —

Ты будешь жить —

И суждено опять

Заре – блеснуть,

Полудню – жечь,

И времени – журчать.

И будут пчелы черпать сок —

Не стихнет стая птиц.

Могу я смело взять расчет —

Курс акций устоит.

В кругу цветов – в молчанье трав —

Спокойно встречу смерть я —

Ведь проторей не понесут

Биржа и коммерция.

Душа – прощаясь – не взгрустнет —

Приятной сцене рада —

Какие прыткие дельцы

Здесь во главе парада!

* * *

Чтоб свято чтить обычные дни —

Надо лишь помнить:

От вас – от меня —

Могут взять они – малость —

Дар бытия.

Чтоб жизнь наделить величьем —

Надо лишь помнить —

Что желудь здесь —

Зародыш лесов

В верховьях небес.

* * *

Успех всего заманчивей

На самом дне беды.

Поймешь – как сладостен нектар —

Когда – ни капли воды.

Никто в пурпурном воинстве —

Сломившем все на пути —

Не смог бы верней и проще

Слова для Победы найти —

Чем побежденный – поверженный…

Сквозь смертной муки заслон

Он слышит так ясно – так ясно —

Триумфа ликующий стон.

* * *

Ликование Свободы —

Это к морю – путь души —

Мимо мельниц —

Мимо пастбищ —

Сквозь ряды крутых вершин.

Мы росли в кольце долины.

Разве моряки поймут

Упоенье первой мили —

Первых Вечности минут?

* * *

Когда я слышу про побег —

Забьется кровь сильней —

Внезапная надежда —

Крылья за спиной.

Когда я слышу – что тюрьму

Снес натиск мятежа —

По-детски тереблю затвор —

И вновь – не убежать.

* * *

Наша жизнь – Швейцария —

Тишь – холодок —

Но в один нечаянный день

Альпы раздвинут Полог

И приоткроют Даль.

Италия по ту сторону —

Но разве перебежишь!

Альпы – стражи —

Альпы – сирены —

Вечно хранят рубежи!

* * *

Полет их неудержим —

Шмель – Час – Дым.

С элегией повременим.

Останутся – не догорят —

Вечность – Го́ре – Гора.

О них не говорю.

Иной – упокоясь – взлетит.

Найдет ли неба зенит?

Как тихо загадка спит.

* * *

Сердце – полегче моего —

Вечернюю тишь возмутив —

Прошло под моим окном —

Насвистывая мотив —

Так – уличную песенку —

С невнятицей пополам —

Но для израненных ушей

Самый целебный бальзам.

Как будто пролетный Бо́болинк

Заглянул в мой уголок —

Спел песню радости – и вдали

Медленно умолк.

Как будто вдоль пыльной дороги

Щебечущий ручей

На стертых в кровь – дрожащих ногах —

Сплясал – нельзя веселей.

Снова ночь возвратится —

Вернется боль – как знать.

О звонкий Рог! Под моим окном —

Прошу – пройди опять.

* * *

Новые ноги топчут мой сад —

Новые пальцы холят росток.

На ветке вяза бродячий Певец

Одиночество гонит прочь.

Новые дети шумят на лугу.

Новые кости легли на ночлег —

И снова – задумчивая весна —

И вновь – пунктуальный снег.

* * *

Склонить – подчеркнуто – голову

И под конец узнать —

Что позы такой не приемлет

Бессмертный разум наш!

Родится злая догадка —

И вы – в этой хмари – все —

Колеблетесь —

Паутинки

На зыбкой Кисее.

* * *

Такой – крошечный – крошечный – Челнок

В тихой заводи семенил.

Такой – вкрадчивый – вкрадчивый – Океан

Посулом его заманил.

Такой – жадный – жадный – Бурун

Сглотнул его целиком —

И не заметил царственный флот —

Челнок мой на дне морском.

* * *

В краю – где я не была никогда —

Альпы высятся гордо —

Их Шапки касаются небосвода —

Их Сандалии – го́рода —

Играют у их вековечных ног

Мириады маргариток юных —

Сэр – кто из них вы —

Кто из них я —

В это утро июня?

* * *

Есть что-то в долгом Летнем дне —

В ленивом факельном огне —

Торжественный настрой.

И что-то в летний полдень вдруг —

Отзвук – аромат – Лазурь —

Глубинней – чем восторг.

А летней ночью – меж тенет —

Мерцая что-то проблеснет —

Махну рукой в ответ —

Вуаль спускаю убоясь —

А вдруг от слишком жадных глаз

Все убежит – но нет —

Волшебных пальцев не уймешь —

И в тесных ребрах невтерпеж

Пурпурному ручью.

Янтарный флаг восточных стран —

Багряных красок Караван —

Утеса на краю.

Спеши же – Утро – и опять

Мир в чудеса одень —

Иду встречать я – сквозь росу —

Новый Летний день!

* * *

Подруга поэтов – Осень прошла.

Проза вбивает клин

Между последней дымкой

И первым снегом долин.

Зори острые – словно ланцеты —

Дни – аскетически скупы.

Пропали мистера Брайанта астры —

Мистера Томсона снопы.

Запечатаны пряные устья.

Унялась толчея в ручьях.

Месмерические пальцы трогают

Веки Эльфов – жестом врача.

Может – белка меня не покинет?

Я сердце ей отворю.

Пошли мне – Боже – солнечный дух —

Нести ветровую волю твою!

* * *

Как изменился каждый холм!

Тирийский свет наполнил дол.

Все шире зори поутру —

Все глубже сумрак ввечеру.

Ноги пунцовой легкий след —

Пурпурный палец на холме —

Плясунья-муха за стеклом —

Паук за старым ремеслом —

Победный Шантеклера зов —

Повсюду в гости ждут цветов —

И в роще посвист топора —

И пахнет травами тропа.

Не перечислить всех примет —

Так каждый год она на свет

Родится снова – и твоим

Конец сомненьям – Никодим!

* * *

Она терпела. Только жилы

Чертили синие штрихи.

Вокруг спокойных глаз молили

Пурпурные карандаши.

Расцвел и облетел нарцисс —

Тогда терпенье вдруг ушло —

И на скамью среди святых

Она присела тяжело.

Усталый шаг ее – не мерит

Селенье из конца в конец —

В вечерний час не забелеет

Ее застенчивый чепец.

Мы тихо шепчемся о ней —

А там – венчанья торжество —

Там – робкая – она царит —

Стыдясь бессмертья своего.

* * *

Воде учит ссохшийся рот —

Земле – пустой горизонт —

Счастью – тоска —

Миру – сражений гром —

Любви – запечатанный гроб —

Птицам учат Снега.

1860–1861

* * *

Дарят мне песни пчел

Волшебный произвол —

Но как – и в чем секрет —

Мне легче умереть —

Чем дать ответ.

Холм огненной каймой

Сжигает разум мой.

Смеешься? Берегись!

Сам бог сошел к нам вниз —

Вот мой ответ.

Восход – и я лечу —

Но как и почему —

В чем сила этих крыл?

Тот – кто меня лепил —

Найдет ответ.

* * *

Раненый Олень – говорят —

Прядает в высоту —

Это всего лишь смерти Экстаз

И – затихли кусты!

Фонтан Скалы – под киркою!

Под пятой – Пружины прыжок!

Празднично яркий Багрянец

Обожженных Чахоткой щек!

Веселость – Кольчуга отчаянья —

Самый надежный покров —

Чтоб – высмотрев – не спросили —

«Вам больно? Кажется – кровь?»

* * *

Какой восторг! Какой восторг!

А проиграю – кончен торг!

Но ведь иной бедняк

Ребром последний ставил грош —

И выиграл! Как била дрожь —

От счастья лишь на шаг.

Жизнь – только Жизнь. Смерть – только Смерть.

Свет – только Свет. Смерч – только Смерч.

Пусть карты их рассудят.

Ты побежден? Но мысль сладка:

Решилось все – наверняка —

И худшего не будет!

А если… О – всех пушек рев —

О – перезвон колоколов —

Подайте весть вполсилы!

Ведь так несхожи – Рай мечты —

И тот – где вдруг проснешься ты —

Меня бы оглушило!

* * *

Если меня не застанет

Мой красногрудый гость —

Насыпьте на подоконник

Поминальных крошек горсть.

Если я не скажу спасибо —

Из глубокой темноты —

Знайте – что силюсь вымолвить

Губами гранитной плиты.

* * *

Вера – прекрасное изобретение

Для «зрящих незримое», господа.

Но осторожность велит – тем не менее —

И в микроскоп заглянуть иногда.

* * *

Небеса не умеют хранить секрет.

Скажут на ухо горным высям —

Горы – холмам – а холмы – садам —

Сады – полевым нарциссам.

Пролетная птица на пути

Подслушала случайно.

Что – если птицу мне подкупить?

Я б разгадала тайну.

Но только сто́ит ли?

Отче – Храни свои «отчего́»!

Если Весна – аксиома —

То в чем снегов колдовство?

И – право – зачем досконально знать —

Как дважды два – четыре —

Что́ творят сапфирные эти юнцы —

В новом – с иголочки – мире.

* * *

Я узна́ю – зачем? – когда кончится Время —

И я перестану гадать – зачем.

В школе неба пойму – Учителю внемля —

Каждой муки причину и зачин.

Он расскажет – как Петр обещанье нарушил —

И – когда услышу скорбный рассказ —

Забуду я каплю кипящей Печали —

Что сейчас меня жжет – обжигает сейчас.

* * *

Под легким флёром мысль ясней —

Видней ее вершины —

Так пена скажет: «Здесь прибой» —

Туман: «Здесь Апеннины».

* * *

Я пью из жемчужных кружек

Летнего дня огонь.

Так не пьянит – не кружит

Всех рейнских вин алкоголь!

Я – дебошир воздуха —

У меня от росы – запой

В салунах расплавленной синевы —

На каждом углу другой.

Когда «Хозяин» вышибет вон

Из наперстянки Пчелу —

Когда уснет хмельной Мотылек —

Я пуще пущусь в разгул!

Снежной шапкой взмахнет Серафим —

Святой к окну припадет —

«Вот маленькая пьянчужка

Из Мансанильи идет!»

* * *

Укрыта в покоях из алебастра —

Утро не тронет —

День не слепит —

Лежит Воскресения мирная паства —

Стропила – атла́с —

Крыша – гранит.

Эры шествуют Полумесяцем млечным —

Миры выгнут арки —

Катятся сферы —

Диадемы – падают —

Дожи – сдаются —

Бесшумно – как точки

На Диске из снега.

* * *

Она метет многоцветной метлой —

Но мусора не подберет.

О Хозяйка вечерней зари —

Вернись – обмети пруд!

Ты обронила янтарную нить —

Обронила пурпурный клубок —

А теперь засыпала весь Восток

Изумрудами лоскутов.

А она все машет пятнистой метлой —

А передник ее все летит.

Метла померкнет – россыпью звезд —

Время – домой идти.

* * *

Вспыхнет золотом —

Погаснет багрянцем —

Леопардом прыгнет на небосвод —

Потом – к ногам Старика Горизонта

Склонив пятнистую морду – умрет.

Пригнется – в окошко к Бобру заглянет —

Коснется крыш —

Расцветит амбар —

Колпачок свой снимет – прощаясь с поляной —

Миг – и откланялся День-Жонглер.

* * *

Держа в руке бесценный камень —

Заснула без забот.

Болтливый ветер – жаркий полдень —

Казалось – время ждет.

Что пальцы честные корить мне?

Пропал! По чьей вине?

Лишь аметистовая память —

Одна – осталась мне.

* * *

У света есть один наклон.

Припав к снегам устало —

Он давит – словно тяжкий Груз

Соборного Хорала.

Небесной Раной наградит —

Но ни рубца – ни крови —

И только сдвинется шкала

Значений и условий.

Отчаяньем запечатлен —

Кому он подневолен?

Он – словно царственная скорбь —

Которой воздух болен.

Придет —

И слушает Ландшафт —

И тень дохнуть не смеет.

Уйдет – как бы Пространством

Отгородилась Смерть.

* * *

Милый – прочти – как другие

Мужались – чтобы нам выстоять —

Чем поступились они —

Чтоб мы одолели страх —

Сколько раз – на смерть

Шли свидетели Истины —

Чтобы слабым помочь

В самых дальних веках!

Прочти – как сияла вера —

Над вязанками хвороста —

Как река не могла утопить

Песнопения звук величавый —

Когда имена мужчин

И женщин – избранниц небес —

Со страниц старательной хроники

Уходили в летопись славы!

* * *

Это Желтого моря заводи —

Побережье огненных стай.

Где родина моря – куда оно прядает —

Знает только Закат.

Это – тайна тайн.

Груз доставлен:

Пурпур и золото —

Опаловые тюки – горой.

Паруса разгорятся на горизонте —

И – опалясь – нырнут с головой.

* * *

Я – Никто. А ты – ты кто?

Может быть – тоже – Никто?

Тогда нас двое. Молчок!

Чего доброго – выдворят нас за порог.

Как уныло – быть кем-нибудь —

И – весь июнь напролет —

Лягушкой имя свое выкликать —

К восторгу местных болот.

* * *

Друзей тенистых в знойный день

Найти немудрено —

Но кто несет тебе тепло

В час Мысли ледяной?

Кисейная душа дрожит —

Чуть пробежит струя —

Но если твердое Сукно

Прочней – чем Кисея —

Кого винить? Прядильщика?

О – пряжи трудный жгут!

Ковры для райского села

Так неприметно ткут.

* * *

Это – как Свет —

Радость всех времен —

Как пчелиный напев —

Модой не заклеймен.

Это – как лесам —

По секрету – Ветер —

Слова ни одного —

Но как бьется ветвь!

Это – как Восход —

Лучшее – после.

Вечности часы

Прозвенят Полдень.

* * *

Одной мне не быть ни на миг —

Круг гостей так велик —

Но кто и откуда проник —

Загадка зашла в тупик.

Ни мантий у них – ни имен —

Ни титулов – ни знамен —

Без адреса – где-то дом —

Словно гнездится гном.

Приход их легко узнать —

В душе подается Знак —

Но уход не слышен никак —

Их никогда не прогнать.

1862

* * *

Допустим – Земля коротка —

Всем верховодит тоска —

И многие – в тисках —

Но что из того?

Допустим – каждый умрет —

Крепок Жизни заряд —

Еще сильнее – Распад —

Но что из того?

Допустим – в райских селеньях

Все разрешит сомненья

Новое уравненье —

Но что из того?

* * *

Душа изберет сама свое Общество —

И замкнет затвор.

В ее божественное Содружество —

Не войти с этих пор.

Напрасно – будут ждать колесницы —

У тесных ворот.

Напрасно – на голых досках – колени

Преклонит король.

Порою она всей пространной нации —

Одного предпочтет —

И закроет – все клапаны вниманья —

Словно гранит.

* * *

Отличие Отчаянья

От Страха – как разлом —

За миг до катастрофы —

И через миг – потом.

Не колыхнется Разум —

Спокоен будто Глаз

Гипсового слепка —

Он знает – что незряч.

* * *

Два Заката

Послала я —

День меня перегнать не смог —

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.