Найо Марш, Стелла Даффи
Тайна старого морга

Серия «Золотой век английского детектива»

Ngaio Marsh and Stella Duffy

MONEY IN THE MORGUE

Серийное оформление и дизайн обложки В. Половцева

Перевод с английского А. Воронцова, О. Мышаковой

Печатается с разрешения издательства HarperCollins Publishers Ltd.

© Stella Duffy and the Estate of Ngaio Marsh, 2018

© Перевод. А. Воронцов, наследники, 2024

© Перевод. О. Мышакова, 2024

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

Действующие лица

Джонти Глоссоп – клерк, выдающий жалованье.

Изабель Эшдаун – главная сестра больницы Маунт-Сигер.

Гертруда Камфот – медицинская сестра.

Отец О’Салливан – местный викарий.

Сара Уорн – водитель больничного автобуса.

Сидни Браун – внук старого мистера Брауна.

Розамунда Фаркуарсон – служащая регистратуры.

Рядовой Боб Поусетт – выздоравливающий.

Капрал Катберт Брейлинг – выздоравливающий.

Рядовой Морис Сандерс – выздоравливающий.

Доктор Люк Хьюз – лечащий врач в больнице Маунт-Сигер.

Родерик Аллейн – старший детективный инспектор Скотленд-Ярда.

Старый мистер Браун – умирающий.

Уилл Келли – ночной вахтер.

Бикс – сержант Новозеландской армии.

Дункан Блейки – местный фермер.

Пациенты – выздоравливающие военные и гражданские.

Ночные сиделки и санитары.

Глава 1

Стоял безмятежно тихий вечер середины лета. Около восьми часов мистер Глоссоп позвонил из транспортного отдела больницы Маунт-Сигер в головное отделение своего банка, расположенное в двадцати милях. Он раздраженно тыкал толстым указательным пальцем в наборный диск, и ответное слабое дребезжание старого аппарата послужило предвестником череды событий, которым предстояло произойти этой летней ночью, за короткий промежуток времени между закатом и рассветом. Если воспринимать эти события как импровизированную пьесу, то явление мистера Глоссопа вполне можно считать увертюрой.

Госпиталь уже почти приготовился отойти ко сну – звуки повседневной суеты стали более приглушенными, в открытых окнах зажегся свет. Со двора, разделяющего палаты и кабинеты, было видно фигуры дежурных ночных медсестер, тихо скользящих по своим делам. К щелканью телефонного диска примешивались отдаленные спокойные голоса, от новых армейских построек в конце двора изредка долетала музыка – там работал радиоприемник.

Окно регистратуры располагалось напротив второй и третьей палат, теперь переименованных во вторую гражданскую и третью гражданскую, поскольку военные заграбастали себе палаты с четвертой по шестую и объявили их военными – первой, второй и третьей. Те, кто лежал в третьей военной, находились в очень тяжелом состоянии. В первой – выздоравливающие и пребывающие на карантине мучились от невыносимой скуки. В каждой палате имелось крыльцо с навесом и короткая веранда в задней части, соединяющая ее с соседней палатой. Вдоль каждой веранды рос плотный барьер из переплетенных розовых кустов. Новозеландские сумерки, обычно короткие, еще не совсем сгустились, но пьянящий розовый аромат уже достиг вечернего апогея.

В целом обстановка выглядела весьма романтичной. Мистер Глоссоп, впрочем, не ощущал никакого очарования. Он говорил по телефону сердито и с тревогой, в его голосе слышались даже нотки негодования.

– Это Глоссоп! – объявил он в трубку. – Да, я все еще в Маунт-Сигер! Я уже сто раз говорил, что пора бы что-то сделать с этим фургоном!

Трубка что-то старательно пропищала в ответ. Искаженный голос доносился из маленького городка, лежащего в двадцати милях отсюда.

– Да понимаю я, понимаю! – недовольно фыркнул мистер Глоссоп. – И моему желудку пришлось с этим смириться. Бог знает, сколько мне еще сидеть здесь с кассой, и мне это не нравится. Я говорю – мне это не по нраву! Хорошо, идите и скажите ему. Передайте всему чертову правлению! Я хочу знать, что мне делать.

По асфальту во дворе простучали каблуки – твердо и уверенно. Через секунду скрипнуло старое крыльцо, и на пороге появилась невысокая плотная дама в белом халате, с чепцом на голове и алой накидкой на плечах. Мистер Глоссоп беспокойно задергал коленом и тут же сменил тон. Он озабоченно улыбнулся вошедшей и с фальшивой сердечностью продолжил в трубку:

– Да, конечно. И все же мы не должны жаловаться. Э-э… главная сестра предлагает такой вариант – меня отбуксируют обратно утренним автобусом. Местный водитель. Нет-нет! – Мистер Глоссоп сглотнул. – Это женщина.

Трубка в ответ пищала довольно долго.

– Что ж, будем надеяться! – сказал мистер Глоссоп с нервным смешком.

– Вам совершенно не о чем беспокоиться, мистер Глоссоп! – заверила дама в дверях. – Мисс Уорн – опытный водитель.

Мистер Глоссоп кивнул и криво усмехнулся.

– Она хороший водитель, – повторил он в трубку. – Главная сестра говорит – опытный.

– А что там с кассой? – прозвенел в трубке металлический голос.

Мистер Глоссоп заговорил тише.

– Здесь я все выплатил. – Но больше нигде. К этому часу я уже планировал все закончить. Придется стеречь всю ночь.

– Скажите ему, – спокойно сообщила главная сестра, – что я запру деньги в своем сейфе. – Она вошла в кабинет и уселась за один из двух письменных столов – коренастая женщина с внимательным взглядом и сочувственно поджатыми губами.

Мистер Глоссоп торопливо закончил разговор, повесил трубку и поднялся с места. Он неуклюже топтался напротив главной сестры, нависая над столом. Утерев ладонью пот со лба, он взглянул на руку и вытащил носовой платок.

– Жарко сегодня, – заметил он.

– Да, очень, – согласилась главная сестра. – Сестра!

– Да, мэм? – Маленькая фигурка в голубой униформе и белой шапочке поднялась из-за второго стола, где честно старалась не подслушивать телефонный разговор мистера Глоссопа.

– Мисс Фаркуарсон еще не вернулась?

– Нет, мэм.

– Тогда, боюсь, вам придется остаться на дежурстве, пока не появится она или мисс Уорн. Мне придется побеседовать с мисс Фаркуарсон, когда она придет.

– Да, мэм, – ответила миниатюрная медсестра очень тихим голосом.

– Меня очень раздражает ее поведение. А вас я прошу позвонить внуку мистера Брауна – мистеру Сидни Брауну. Номер вон там, на столе. Мистер Браун опять спрашивал о нем. Он мог бы выехать ближайшим автобусом, но будет быстрее, если он воспользуется своей машиной. А возможно, и безопаснее: судя по всем признакам, еще до ночи разыграется буря. Дайте ему понять как можно яснее – что его дедушка очень настойчиво хочет с ним увидеться и что время не на его стороне. Собственно, я думаю, что молодому мистеру Брауну следовало навестить деда намного раньше.

– Да, мэм.

– Кто-то из пациентов совсем плох? – спросил мистер Глоссоп, изобразив сострадательную гримасу.

– Отходит. Надо сказать, этот джентльмен при смерти уже несколько недель, но раз от разу приходит в себя. Однако бесконечно так продолжаться не может, а для старика очень важно увидеть внука, – твердо заявила главная сестра. Затем вновь повернулась к медсестре и добавила: – Отец О’Салливан хочет посидеть со старым мистером Брауном, когда закончит объезжать на велосипеде местных прихожан. Скажите ему, чтобы он нашел меня, когда появится, хорошо? Он договорился об этом посещении еще несколько дней назад, но я сперва хотела бы сообщить ему о состоянии старого джентльмена. Идемте со мной, мистер Глоссоп, нам лучше поскорее запереть ваши деньги. Там много?

– Да почти нетронутая сумма, – ответил тот, поднимая с пола большой блестящий кейс. – Сейчас ему уже следовало бы опустеть, как вы понимаете. После вас мне нужно было выдать зарплату еще в четырех местах. А теперь здесь…

– Вас беспокоят из больницы Маунт-Сигер, – произнесла в трубку маленькая сестричка. – У меня сообщение для мистера Сидни Брауна, вы не могли бы ему передать?

– …Около тысячи фунтов! – закончил мистер Глоссоп, прикрыв рот ладонью.

– Боже правый! Конечно, я понимаю, что вы развозите деньги сразу по нескольким предприятиям, но это огромная ответственность! – покачала головой главная медсестра.

– Именно это я всегда пытаюсь вдолбить центральному офису, – ответил мистер Глоссоп, радуясь, что встретил такое понимание.

Они вышли на крыльцо. Голос маленькой сестры продолжал доноситься из кабинета:

– Да, боюсь, что так. Главная медсестра говорит, осталось недолго. Да, он опять спрашивал о вас…

– Здесь недалеко, – сказала главная медсестра.

Мистер Глоссоп последовал за ней по двору, который представлял собой широкую аллею. С одной стороны ее подпирали офисы – каждый со своим опознавательным символом, а с другой – череда палат, расположенных через равные промежутки выгоревшей на солнце травы. Их утилитарный вид компенсировался великолепием розовых кустов – бутоны отважно проникали сквозь изгородь из колючей проволоки перед объединенными верандами. На крыльце каждой палаты горел фонарь – теплый рассеянный свет заливал асфальтовую аллею.

В этот душный вечер обычный привкус горного воздуха почти не ощущался, а слабый запах больничных дезинфицирующих средств показался чувствительному носу Глоссопа невыносимым.

Когда они поравнялись с первой военной палатой, дверь на крыльцо внезапно распахнулась, и через мгновение во двор выскочила грузная дама в форме медсестры. Грубые голоса орали ей вслед:

– И чтобы больше такого не повторялось!

Медсестра осторожно приблизилась к мистеру Глоссопу и главной сестре. Ее лицо оставалось в тени, но очки сверкали отраженным светом. Грудь под униформой вздымалась, бейджик покосился, чепец сбился набекрень. Она сделала два-три коротких шага и остановилась, сцепив руки за спиной.

Хриплые голоса в палате продолжали глумиться, выводя фальцетом, передразнивая:

– «Температура в норме! Пульс в норме! Кишечник работает великолепно! Ну разве нам не повезло?»

– Мэм! – взволнованным шепотом начала дородная медсестра. – Можно с вами поговорить?

– Да, сестра Камфот, что случилось?

– Эти мужчины, там, – бесстыдники! Вся эта затея – предоставить выздоравливающим полную свободу…

– Это хорошо проверенный метод, ускоряющий восстановление. Сон и тишина – устаревший способ. Мужчинам гораздо полезней, когда мы даем им темы для размышлений, никак не связанные с их ранением или возвращением на войну. Отвлечение – лучший союзник сиделки. Впрочем, я согласна – они чересчур расшумелись, – кивнула главная сестра. – Простите, мистер Глоссоп, можно мы с сотрудницей поговорим с глазу на глаз?

Мистер Глоссоп отошел в сторону.

– Ну, что там стряслось? – спросила главная медсестра.

– Они бесстыдники, – брюзгливо повторила сестра Камфот. – Со мной никогда в жизни так не обращались! Наглецы!

– Что они учудили?

– «Температура в норме! Пульс в норме! Кишечник работает великолепно! Ну разве нам не повезло?» Просто потому, что я так приговариваю, когда обхожу палату. – Сестра Камфот перевела дыхание. – Они кривляются и превращают все, что я говорю, в непристойности – другого слова и не подберешь. Я рта не могу открыть, чтобы они не начали кричать мне вслед, как попугаи. И еще кое-что: трое из них до сих пор не вернулись.

– Кто именно, сестра?

– Сандерс, Поусетт и Брейлинг, само собой. Они получили разрешение прогуляться до скамейки у главных ворот. – Голос сестры Камфот затих на нервной нотке. Последовало короткое молчание, которое нарушила главная медсестра:

– Мне казалось, я ясно дала понять – все должны быть в постели к семи! Днем развлечения, ночью отдых – вы знаете правила.

– Но я ничего не могу поделать. Они меня не слушаются! – пожаловалась сестра Камфот.

– Они выздоравливают. – Главная медсестра пожала плечами. – И им скучно.

– Но как же мне поддерживать порядок? Почти девяносто солдат, а опытных медсестер не хватает. На санитарок надежды нет, им нельзя доверять. Я знаю, о чем говорю. Я видела, что происходит, – это отвратительно! «Сестричка! Подойди, возьми меня за руку…» Да так жалобно еще стонут! И девочки подходят и делают, что их просят. И не только это… Та девица Фаркуарсон из регистратуры… Тьфу! «Нянечка, нянечка, мне становится хуже. Дай руку!»

– А что же сержант Бикс? – спросила главная медсестра.

– Несколько человек должны выписать в ближайшие выходные, и ему нужно оформить кучу бумаг. В любом случае от него мало толку, мэм: по-моему, он слишком лояльно относится к мужчинам. Это худшие пациенты, которые когда-либо у нас были. Никогда в жизни со мной так не разговаривали!

– «Я доложу о вас главной медсестре!» – пропищал отдельный фальцет. – «И вы считаете себя джентльменами? Ну-ну».

– Вот, слышали? – возмутилась сестра Камфот. – Слышали?

– Слышала, – мрачно кивнула главная медсестра.

Хор возобновился с новой силой. Уперев руки в бока, главная сестра с невозмутимым видом шагнула на крыльцо и дальше – в палату. Хор затих через три секунды. Одинокий голос прокричал последнюю фразу и замер на ноте крайнего смущения. Мистер Глоссоп, который топтался туда-сюда возле двери в кабинет главной сестры, подошел к сестре Камфот.

– Она их угомонила, – с удивлением произнес он. – Железная женщина! – Не дождавшись ответа, он добавил с лукавым видом: – Удивительно, что она не осчастливила какого-нибудь везунчика…

Резким движением сестра Камфот повернула голову. Свет из кабинета главной медсестры упал ей на лицо. Мистер Глоссоп непроизвольно отступил назад, а затем встряхнулся, словно удивляясь самому себе.

– В чем дело? – грубо спросила сестра Камфот.

– Ни в чем, разумеется, – пробормотал мистер Глоссоп. – Все в порядке. Вы показались мне слегка бледной, только и всего.

– Я очень устала. Работа в этом отделении убивает. Это всё из-за отсутствия дисциплины! К ним нужно приставить военную полицию!

– Главная медсестра устроила им взбучку, вам будет с ними полегче, – улыбнулся мистер Глоссоп и, оправившись от какого-то пережитого только что эффекта, добавил елейным тоном: – Да, и красивая ведь женщина. Но – не ценят.

– Я ее ценю, – громко сказала сестра Камфот. – Мы очень дружны, если хотите знать. Конечно, на людях мы должны соблюдать субординацию – начальница и подчиненная и все такое, но за пределами больницы она совсем другая. Совсем.

– Она оказала вам честь, выбрав вас в подруги, – пробормотал мистер Глоссоп и закашлялся.

– Что ж, думаю, так и есть, – согласилась сестра Камфот, сменив тон на более любезный.

Возвратившись, главная медсестра коротко кивнула мистеру Глоссопу, приглашая следовать за ней в кабинет. Оставшись в одиночестве, сестра Камфот некоторое время стояла посреди двора неподвижно, опустив голову, будто прислушиваясь к какому-то отдаленному, на грани восприятия звуку. Вскоре, однако, она вернулась к первой военной палате, но дальше крыльца не пошла; просто остановилась там в темном уголке и смотрела наискосок через двор на регистратуру.

Несколько секунд спустя из палаты выбежала сиделка. Впоследствии она рассказывала, что испытала «адский шок», когда увидела вытянутое лицо сестры Камфот с тяжелой челюстью, смотрящее на нее из темноты.

«Она что-то вынюхивала, вот зачем она торчала там, старая вонючка, – говорила санитарка. – Нашла, откуда следить. Хотя у нее голова как пустое ведро. Ну и наплевать, – добавляла она самодовольно. – Мой-то ухажер служит в ВВС!»

Глава 2

Вытащив из кармана ключ, главная медсестра открыла сейф. Мистер Глоссоп продолжал нерешительно переминаться рядом, и она взглянула на него.

– В чем дело?

– Вы абсолютно уверены, что у вас здесь не найдется для меня никакой запаски?

– Вы уже дважды спрашивали, мистер Глоссоп, и оба раза я вам сказала, что нет. Есть пара запасных камер для нашего автобуса, вот и все. Вы не хуже меня знаете, что автобус намного больше вашего фургона – они просто не подойдут. Нам всем пришлось пойти на жертвы во время войны – это все, что осталось на складе.

– Ну ладно, – пробормотал мистер Глоссоп.

Главная медсестра оценивающим взглядом окинула его чемодан.

– Боюсь, он может сюда не поместиться, – сказала она. – Попробуйте.

Мистер Глоссоп поднес лакированный кейс к дверце. Он оказался по меньшей мере на три дюйма длиннее, чем нужно.

– О боже! – выдохнул кассир. – Весь день везет как утопленнику.

– Нам нужно куда-нибудь переложить деньги, вот и все.

– Ладно, все нормально. Я глаз с него не спущу, мэм, можете не сомневаться.

– Вы не сможете следить за ним, когда уснете, мистер Глоссоп.

– Я не буду спать!

Главная сестра покачала головой.

– Нет, мистер Глоссоп, это не дело. Мы вас устроим в приемной, перед хирургией. Не думаю, что вас побеспокоят, но запереть дверь мы не можем: там хранятся наши лекарства, и я не могу гарантировать, что ночью что-нибудь не понадобится. Деньги у вас уже разложены в определенном порядке, верно?

– Да, это так. У меня есть своя система. Стандартные ставки оплаты, понимаете ли. Я могу с закрытыми глазами вытащить жалованье любого сотрудника. Каждая стопка купюр в отдельном конверте. Моя система.

– В таком случае, – бодро сказала главная медсестра, – большая холщовая сумка прекрасно подойдет! – Она достала аккуратно сложенную сумку из глубины сейфа. – Вот, пожалуйста! Кладите сюда, и вам лучше посмотреть, как я их запру.

Мистер Глоссоп с видом угрюмой покорности принялся опустошать одно за другим отделения своего лакированного чемодана, обматывая каждую стопку конвертов резинкой, прежде чем положить в сумку. Главная сестра наблюдала за ним, сдерживая нетерпение – очевидно, вызванное медленными неуклюжими движениями его рук. В последнем и самом большом отделении лежала пачка фунтовых купюр, скрепленная металлическим зажимом.

– Эти я еще не разложил, – пояснил мистер Глоссоп. – Конверты закончились.

– Вам лучше их пересчитать, верно?

– Здесь сотня, мэм, и еще пять фунтов монетами. – Лизнув большой палец, он быстро пролистал купюры.

– Фу, они же грязные! – неожиданно сказала главная сестра.

– А по мне, и такие хороши! – возразил мистер Глоссоп, издав неловкий смешок. Он вновь скрепил банкноты, бросил их в сумку и следом высыпал монеты.

Главная медсестра завязала горловину сумки куском бечевки, нашедшимся у нее на столе.

– Теперь еще кое-что, – сказала она. – Там в верхнем правом ящике лежит кусочек сургуча. Можете мне подать?

– Вы весьма щепетильны, – вздохнул мистер Глоссоп.

– Я предпочитаю все делать как положено. У вас есть спички?

Передав ей коробок, мистер Глоссоп насвистывал сквозь зубы, пока она растапливала сургуч и опечатывала узел.

– Ну вот! – сказала главная медсестра. – А теперь можете убрать это в сейф.

Мистер Глоссоп неловко присел на корточки перед сейфом. Свет офисной лампы отражался от его набриолиненных волос, подчеркивая жировые складки на затылке и мощные очертания плеч и рук. Запихивая сумку на нижнюю полку, он выглядел как служитель какого-то денежного божества. С тихим кряхтением он захлопнул дверцу. Главная медсестра резкими птичьими движениями заперла сейф и убрала ключ в карман. Мистер Глоссоп с трудом поднялся на ноги.

– Теперь нам можно не волноваться! – сказала главная сестра. Она уже повернулась, чтобы выйти, и тут в дверях кабинета показалась та маленькая медсестра из регистратуры. – Да? Вы ко мне?

– Приехал отец О’Салливан, мэм.

За спиной маленькой сестры стоял викарий с гладко выбритым розовым лицом и зачесанными назад седыми волосами. В руках он держал небольшой чемоданчик и, похоже, хотел поскорее поговорить с главной медсестрой.

– Прошу прощения, мистер Глоссоп. Дело весьма срочное, как вы знаете. Вас проводят, – сказала главная сестра и вышла во двор, оставив мистера Глоссопа утирать пот со лба после перенесенного физического напряжения.

Он слышал голоса, удаляющиеся в направлении личной палаты мистера Брауна:

– …осталось недолго…

– …ах… такое время… как он?..

– …очень. Быстро теряет сознание, но затем приходит в себя. Конечно, вечно так продолжаться не может. Я не из тех, кто верит в чудеса, хотя с этой бурей…

В регистратуре зазвонил телефон, и маленькая медсестра поспешила туда, чтобы ответить. Мистер Глоссоп услышал ее приглушенный голос:

– Состояние мистера Брауна очень тяжелое. Да, боюсь, что так… Стремительно ухудшается.

Мистер Глоссоп кинул через двор рассеянный взгляд на первую военную палату. Его внимание привлекло что-то белое на крыльце. Оно шевелилось. Мистер Глоссоп подошел ближе, а затем – поскольку был любопытен и чрезвычайно близорук – еще на несколько шагов. И с глубоким смущением обнаружил, что смотрит прямо в круглые очки сестры Камфот.

– Прошу прощения! – забормотал он. – Я не понял, что это вы… Уже довольно темно, верно?

– Вовсе нет, – сказала сестра Камфот. – Я видела вас совершенно отчетливо. Спокойной ночи!

Спустившись с крыльца, она зашагала по двору – несомненно, чтобы отчитать очередного припозднившегося солдата, а мистер Глоссоп со слоновьим изяществом развернулся в обратную сторону. «И что же, черт возьми, – думал он, – делала тут эта старая корова?»

* * *

Пока главная медсестра провожала отца О’Салливана к умирающему, мистер Глоссоп битых двадцать минут беспокойно ерзал в ее кабинете. Сперва он уселся на стул перед столом главной сестры – более низкий, чем ее собственный, идеально подходящий для строгих бесед с потерявшими голову санитарками и солдатами-обольстителями. Мистер Глоссоп еще больше ослабил узел галстука и закатал рукава своей помятой рубашки. «Чертовски душно», – думал он, надеясь, что главная медсестра права и гроза, которая обещала разразиться вот уже несколько дней, наконец-то пройдет над горами сегодня ночью, наполнив воздух свежестью. «Лишь бы без сильного дождя, – добавил он к своим пожеланиям. – Этот чертов мост и без того выглядит ненадежным, а если еще и река поднимется…»

Стул заскрипел под его весом. Мистер Глоссоп тяжело поднялся на ноги и прошелся туда-сюда по кабинету. С усилием наклонился и подергал ручку сейфа, убеждая себя, что тот надежен. Затем снова выглянул на улицу, окинул взором ряд палат и ряд офисов – в надежде, что главная сестра уже возвращается. Он мечтал, чтобы кто-нибудь уже выдал ему раскладушку на ночь; хотелось немного поспать, но больше всего он желал поскорей отправиться в путь вместе с деньгами: при нем слишком много наличных, черт возьми, чтобы сидеть здесь, и неважно, заперты они в сейфе или нет. Утирая пот со лба и бормоча страшные проклятия в адрес погоды, головного офиса, состояния дорог и общего бардака в стране в военное время, он вновь сел – на этот раз в кресло главной сестры. Ее стол был завален бумагами, и он рассеянно перебрал их, смешав тщательно сложенные в определенном порядке машинописные счета и заметки, сделанные от руки. Он вздрогнул, когда понял, что натворил, – меньше всего ему хотелось попасть в черный список главной сестры, и он аккуратно сложил бумаги как было, ворча себе под нос:

– Если я не уберусь отсюда ни свет ни заря, будет чертовски трудный день. Деньги необходимо выдать еще в четырех местах, и всюду нужно успеть до Рождества, поскольку магазины скоро закроются, а индейки, фарш и еще всякая всячина сами себя не купят. Чертовски трудно. И тут от меня ничего не зависит, абсолютно. Я говорил им, что эта старая колымага свое отъездила. Сказал один раз, повторил еще дюжину. Мне нужен новый фургон, и теперь не самый дешевый. Надеюсь, они поняли, что скупой платит дважды.

Возвратившись в кабинет, главная сестра первым делом взглянула на свои настольные часы. Прекрасные серебряные часы на элегантной подставке. Их подарил юноша, которого она знала когда-то давным-давно. Он смущенно вручил их ей перед тем, как отправиться на прошлую войну – ту, которая, как им обещали, положит конец всем войнам. Обещания оказались пустыми, и молодой человек не вернулся. Не проходило и дня, чтобы она не вспоминала о нем, причем в самом серьезном смысле – призналась она себе, стоя в дверях кабинета и глядя на раздражающий фактор: мистера Глоссопа, дремлющего в ее собственном кресле. Внезапно она заметила, что ее бумаги перепутаны; не пытаясь вести себя тихо из-за спящего незваного гостя, она шагнула к столу и вновь разложила их как надо, нарочито прихлопнув ладонью.

– Ага, вы вернулись… – Глоссоп вздрогнул и проснулся, притворившись, что закрывал глаза лишь на пару минут. – А как дела у того… ну, вы знаете. У пациента, который…

– Умирает?

– Да-да… ну и что там викарий?

– Отец О’Салливан сейчас с ним.

– Ясно, – неодобрительно хмыкнул мистер Глоссоп. – Все эти католические обряды сейчас в разгаре: благовония, колокольчики и тому подобное, верно?

– Вовсе нет, отец О’Салливан – англиканский священник, – ответила главная сестра, пытаясь подавить его любопытство взглядом, от которого вздрагивали молоденькие санитарки. Однако, к своему огорчению, лишь поощрила этим мистера Глоссопа к дальнейшей беседе.

– Простите, надеюсь, вы и впредь дадите мне понять, если я перейду границы дозволенного. Мне нравятся женщины, которые знают свое дело.

Главная сестра не стала развивать тему:

– Сейчас половина девятого, внук мистера Брауна приезжает девятичасовым автобусом. Надеюсь, он успеет вовремя. А теперь прошу меня извинить, мистер Глоссоп, у меня еще много работы.

Глоссоп посмотрел на стол перед собой и сообразил, что бумаги, с которыми он возился, убраны от него подальше, а сам он сидит в кресле главной сестры.

– Да-да, конечно. Не хотите заняться этим вместе? Вам кто-нибудь помогает разобраться со всеми этими счетами? Сложная штука – цифры, а у меня глаз наметанный, поэтому я и получил свою работу. У вас должен быть надежный человек для таких дел.

– Благодарю, но нет, – оборвала она его. – Если вы пройдете в регистратуру – это соседняя дверь, – молодая медсестра о вас позаботится. Она знает, где взять раскладушку и где устроить вас на ночь. И скажу даже так – с великой радостью покажет вам кухню. Только вам придется самому себя обслужить, имейте в виду: наш кухонный персонал работает только днем, и они уже уехали в город последним автобусом. Спокойной ночи, мистер Глоссоп.

Осознав, что его выпроваживают, Глоссоп неохотно покинул кабинет и вышел в сгущающуюся темноту. И все равно еще было чертовски жарко.

Глава 3

В девять часов водитель Красного Креста Сара Уорн вывела больничный автобус на последний участок маршрута, известный в округе как Длинный перегон, – прямой отрезок дороги длиной пятнадцать миль от Голдс-Корнер и до моста, ведущий через равнины к предгорьям. До введения режима светомаскировки Сара могла видеть больничные огни на протяжении всего пути, но с тех пор, как Япония вступила в войну, наружные окна плотно занавешивались. В синих сумерках Сара едва могла различить темную массу госпитальных построек у подножия величественных гор, за которыми тянулся главный хребет – с покрытыми вечным снегом пиками, сверкающими на фоне неба в ожидании ночи. Солнце уже скрылось за горизонтом, но вершина Маунт-Сигер еще сохраняла волшебно-розовый оттенок. Эта обширная панорама за лобовым стеклом разворачивалась далеко впереди – словно пример природного ландшафта, совершенно незатронутого человеческой деятельностью.

Дорога была грунтовая, и вылетавшие из-под колес куски щебня колотили в днище автобуса. Сара знала, где расположены самые ужасные выбоины, но не всегда успевала их объезжать. Каждый раз, когда автобус подбрасывало на колдобине или заносило на рыхлом участке, санитарки восторженно взвизгивали – хотя и не так громко, как обычно, стесняясь молодого человека, который сидел впереди рядом с Сарой. Это был мистер Сидни Браун, и все знали, что он едет в больницу, поскольку его дед спрашивал о нем в течение нескольких недель. Теперь же старику осталось недолго. Сара пыталась раз-другой заговорить с молодым мистером Брауном, но независимо от ее фраз его реплики были предсказуемо односложными. «Да, согласен. Не могу сказать. Это верно», – отвечал он, стараясь скрыть раздражение. Сара подумала, что он, в отличие от нее, еще не видел смерть собственными глазами, и пожалела его.

Горы тем временем приобрели невероятно насыщенный синий оттенок, предгорья стали темно-пурпурными. Четкие края пиков слабо светились в контражуре. Равнины по обе стороны дороги посерели – казалось, с наступлением ночи они не погружаются в темноту, а теряют цвет, превращаясь в потусторонний черно-белый пейзаж.

Сара следила за дорогой, посматривая иногда на указатель уровня бензина. Одной частью сознания она сосредоточилась на работе, другой отдавала должное природным красотам, а третьей раздумывала, что бы такое сказать мистеру Сидни Брауну или крикнуть санитаркам. А еще где-то в глубине души гадала: заглянет ли доктор Люк Хьюз в транспортный отдел сегодня вечером, чтобы забрать свои письма – когда она рассортирует почту, которую везет вместе с пассажирами. Эта последняя мысль постепенно возобладала над прочими, и, когда мистер Сидни Браун неожиданно произнес что-то не связанное с ее вопросами, прошла секунда или две, прежде чем она поняла, что он вступил в беседу с санитарками.

– Лордли Страйд, – сказал Сидни Браун.

– Простите, что? – переспросила Сара.

– Лордли Страйд пришел первым и сорвал рекордный приз, – продолжил Сидни. – Я слышал это по радио, когда ждал автобус. Рядовой аутсайдер, кто бы мог подумать.

В салоне мгновенно поднялся шум:

– У нее получилось! Это лошадка Фаркуарсон. Точно говорю, это ее лошадь! – А затем неминуемое резюме к большинству разговоров санитарок, слегка смягченное: – Вот зараза!

– Да о чем вы все говорите? – потребовала объяснений Сара.

Ей наперебой принялись отвечать все восемь пассажирок:

– Розамунда Фаркуарсон, которая работает у нас в регистратуре! Она обычно дежурит днем, но поменялась сменами и поехала на скачки. Она отправилась в город утренним автобусом и сказала всем, что собирается поставить на Лордли Страйд в последнем забеге! Мы ей все говорили, что она сумасшедшая!

Правда же заключалась в том, что Розамунда Фаркуарсон очутилась в затруднительном положении и очень сильно нуждалась в деньгах. То, что ее коллеги считали глупым риском, казалось ей спасательным кругом; она делала ставку, скрестив пальцы и насвистывая на удачу.

– Экие вы сплетницы, – пожурила их Сара.

– Это не сплетни! – воскликнула одна из санитарок. – Она сама всем разболтала. Ей все равно, кто что знает. И про то платье, которое она купила специально для скачек, да-да! Она сама сказала, что остался единственный магазин, где ей отпустят в кредит.

– Она сумасшедшая, – убежденно заявила маленькая медсестра, – вот что я вам скажу.

– А вы слышали о ней и старушке Камфот? – осведомился одинокий голос.

– О-о-о, да-а-а! – хором грянули остальные.

– Нет. Что именно? – спросила медсестра.

– Камфот застукала Рози целующейся с одним из парней, когда принесла им почту.

– Она разозлилась.

– Камфот или Рози?

– Обе.

– Надо думать!

– Но Рози сглупила, только себе хуже сделала.

– Думаю, не надо объяснять, кто из парней это был!

Сидни Браун звучно откашлялся. Голоса начали затихать и вскоре совсем потерялись за шелестом шин по гравию, дребезжанием кузова и рычанием двигателя.

Сара встревоженно задумалась о предмете всеобщего обсуждения. Она с удивлением поймала себя на том, что эти сплетни о Розамунде Фаркуарсон ей глубоко отвратительны. С удивлением – поскольку их приятельские отношения были случайными, основанными скорее на сходстве жизненного опыта, чем на общности интересов. Как следует они познакомились в регистратуре. Каждая из них вернулась в Новую Зеландию после долгого пребывания в Англии. Но в то время как мисс Фаркуарсон страдала по утраченным радостям своей восхитительной жизни в лондонской художественной школе и галереях, Сара всеми силами старалась избегать подобных причитаний. После начала войны она тоже страдала от болезненной ностальгии по прежним временам. Розамунда тогда еще только посещала художественную школу, а Сара уже имела за плечами три года в Оксфорде и один в театральном училище, не считая двух лет, проведенных в бесплодных попытках найти работу в различных компаниях. Розамунда постоянно витала в облаках, предаваясь воспоминаниям о былых увлечениях, воспоминания же Сары были более приземленными и прозаичными. После изнурительных месяцев гастролей в самых отдаленных уголках страны, которую поколение ее родителей-новозеландцев продолжало называть «домом», Сара наконец случайно попала на сцену театра «Вест-Энд», и это стало самым значимым из всех ее воспоминаний о Лондоне. Ее вызвали обратно в Новую Зеландию по семейным обстоятельствам – заболела младшая сестра. Ожидалось, что она поправится, но после ее шокирующе внезапной смерти Сара не смогла бросить их вдовствующую мать одну в Новой Зеландии. Охваченная тревогой, она осталась. А потом грянула война – и Сара застряла здесь.

– Вам повезло, что вы вырвались. От старушки Англии сейчас лучше держаться подальше, – заметил как-то дневной дежурный. И Сара прониклась чрезвычайно теплыми чувствами к Розамунде Фаркуарсон, когда эта обычно циничная и расчетливая блондинка горячо ему ответила:

– Тебе приятно отсиживаться в стороне, когда твои лучшие друзья воюют? Думаю, нет. И нам тоже.

Вот так, возможно несколько скоропалительно, они и заключили дружеский союз. Их вкусы и стремления мало совпадали. Розамунда провела два года в лондонской художественной школе благодаря щедрости своей английской тетушки. Как оказалось, в Новую Зеландию ей пришлось вернуться после объективной характеристики, выданной той же тетушкой ее родителям. Интересы Розамунды так яро сосредотачивались на молодых мужчинах, что она производила впечатление своего рода специалиста в этом вопросе. Когда она, выросшая в маленьком новозеландском городке в семье скромного школьного учителя, вдруг дорвалась до художественных вечеринок в Блумсбери, в эмоциональном смысле это подействовало на нее подобно гормональной буре. Сперва с недоумением, затем с воодушевлением и, наконец, с живейшим энтузиазмом Розамунда слушала постоянные беседы об эротике – в то время модной теме среди студентов-искусствоведов. Она быстро усвоила их странный жаргон и некоторые поверхностно-физиологические подробности, которые, словно какая-то реинкарнация старого боцмана, оказалась совершенно неспособна держать при себе. Розамунда так и сыпала непристойностями на каждом шагу, а ее любимым развлечением был процесс, который она называла «взбаламутить местное болото». Поначалу у Сары сложилось впечатление, что большинство разгульных поступков Розамунды осталось в том ярком периоде ее жизни, о котором она рассказывала; но с появлением рядового Мориса Сандерса среди выздоравливающих первой военной палаты ей пришлось изменить свое мнение.

«Боюсь, на этот раз, – со вздохом подумала Сара, – она развязала бессмысленную войну. Да еще и этот рядовой Сандерс! Как она могла?»

Она включила фары. Ярдов через двести Длинный перегон заканчивался – равнина резко обрывалась. В миле или двух к западу с гор вытекала большая река. Берега ее были такими отвесными, словно их края срезали гигантским ножом. Сара сбросила скорость. Дорога здесь ныряла вниз с крутого обрыва и упиралась в старый мост. Колеса загрохотали по дереву. В свете фар замелькали выкрашенные в белый цвет перила и неровное покрытие, расшатанные доски зловеще прогибались под весом автобуса. Сара слышала, как одна санитарка сказала другой:

– Бр-р-р, терпеть не могу этот участок дороги! Такое впечатление, что мост едва держится!

– Эти перила и собаку не удержат, не говоря уж об автобусе! – согласилась с ней приятельница.

Обе нервно захихикали. Сара вновь переключила передачу, и в ту долю секунды, когда шестеренки расцепились, послышался раскатистый шум реки – вода бурлила среди валунов под мостом.

Когда автобус выехал на берег с другой стороны, слева на фоне крутого холма показались смутные очертания деревьев и крыши.

– Паб Джонсона в темноте почти не видать! – заметила веселая санитарка.

– Какое неудобство для рядового Сандерса! – подхватила маленькая медсестра.

Послышался приглушенный смех.

– Думаю, он способен найти туда дорогу с завязанными глазами.

– Ой, молчи уж. Тебе-то что до этого?

– Бедняжка Фаркуарсон!

Резким движением Сара ткнула в клаксон. Санитарки хором взвизгнули.

– Что случилось? Мы кого-то задавили?

– Проехались по чужой репутации, – проворчала Сара.

Миновав последний крутой подъем, она аккуратно въехала на подъездную дорожку больницы и припарковалась, напомнив санитаркам, что по указанию главной сестры все пациенты к этому времени должны спать в своих кроватях и их не следует беспокоить. Затем вновь уделила внимание молодому Сидни Брауну. С внезапным всплеском сочувствия она увидела больницу его глазами. Сама она знала и ценила это скопление ветхих зданий как тихое убежище для пострадавших гражданских и сорванных с места службы военных. Но для Сидни Брауна запах карболки и тишина – теперь, когда они оказались здесь, между бурлящей рекой и огромным горным массивом впереди, – вероятно, означали дурное предчувствие, мрачное тревожное место, где умирал его дед. Сара ласково улыбнулась, надеясь, что посетитель увидит это в свете фар, отражающемся от задней стены склада и котельной – облупившаяся краска на них сейчас была еще более заметна, чем днем.

– Я провожу вас к главной сестре, мистер Браун, не возражаете? Мы сможем угостить вас чашечкой чая, а потом вы пойдете повидаться с дедушкой. Я знаю, что обещал приехать отец О’Салливан, так что… – Ее голос прервался. Что тут еще скажешь?

– Я не хочу чаю. Я сразу повидаюсь со стариком. – Сидни Браун вскочил со своего места, спустился по ступенькам и ждал.

Сара взяла фонарик, выключила фары и кивнула, убирая ключи в карман:

– Да, конечно, пойдемте.

* * *

Медленной тяжелой поступью мистер Глоссоп начал удаляться по асфальтированному двору, но не успел уйти далеко, когда лязг и скрип со стороны парковки возвестили о прибытии девятичасового автобуса. Санитаркам обычно требовалось несколько минут, чтобы настроиться на рабочий лад после поездки. Сара Уорн имела репутацию девушки серьезной, из тех немногих, на кого можно положиться. Она пока за главную, а это значит, что главной медсестре хватит времени собраться с мыслями, прежде чем провести инструктаж ночной смены во главе с сестрой Камфот.

Взяв бумаги, поспешно отодвинутые подальше от мистера Глоссопа, главная сестра просмотрела их. Надо надеяться, он не стал бы копаться в ее личной переписке? Она сдвинула брови, поскольку именно подобного любопытства и ожидала от этого раздражающего мужчины. Но даже если так, у него не было времени вчитаться внимательно. Главная медсестра подъехала в кресле плотнее к столу и разложила бумаги перед собой. Здесь, в Маунт-Сигер, она проработала почти двадцать пять лет. И хотя порой приходилось нелегко – в частности, во время эпидемии гриппа после прошлой войны, когда ее только назначили рядовой медсестрой и персонал был перегружен сверх всякой меры, как уходом, так и лечением, – раньше до такого никогда не доходило. Счет за ремонт крыши хирургического блока просрочен на два месяца. После ужасно сырой зимы они просто не могли больше рисковать, оставив старую крышу из гофрированного железа. От протечек жди беды и в любом другом отделении, но в операционной они представляют особую опасность для пациентов. А вот третье письмо из местной пекарни – с краткой припиской лично от Элси Покок, женщины, которую она знает всю жизнь. Главная сестра поймала себя на том, что, заметив ее в городе, всякий раз переходит на другую сторону улицы, чтобы избежать разговора. Еще два гневных требования оплаты: одно от фермера, который поставлял говядину – «по себестоимости!», как он напоминал в письме, – другое с молочной фабрики. Множество дополнительных коек; реквизированные военными палаты, из которых обычных больных со скарлатиной и полиомиелитом отправили по домам; серьезные осложнения после ожогов и ампутаций – бедные парни теперь навсегда останутся калеками – все это означало лишнюю нагрузку для постоянно сокращающегося персонала, поскольку все больше народу уходило санитарами в войска. Каждый день приходилось кормить новых пациентов, счета из прачечной росли из-за проржавевшей крыши, а ответственные лица в Веллингтоне, похоже, не имели ни малейшего понятия, как их планы влияют на жизнь простых людей по всей стране. Сперва кредиторы проявляли терпение – в военное время всем приходилось трудиться больше, а получать меньше, – но сроки уже поджимали. У главной сестры будет передышка на рождественские каникулы, когда все, кроме фермеров, прекращают работу на несколько дней, однако в январе придется заплатить и что-то отдать.

Главная медсестра взяла ручку и бумагу и принялась составлять письмо, продолжая размышлять.

Будь она такой же легкомысленной, как Розамунда Фаркуарсон – глупая девчонка, решившая поразвлечься с Сандерсом, – она поставила бы деньги в одном из тех «стопроцентно верных» пари, которыми так увлекались мужчины из первой военной палаты. Но Изабель Эшдаун никогда в жизни не делала ставок – даже молоденькой медсестрой, когда все ее коллеги-стажерки поставили по пенни на то, кто первой заполучит мужа-врача. Тогда она решила, что делать ставки на мужчин глупо, а на лошадей и подавно, и ничто в последующие годы не доказало ей, что она ошибалась.

Впрочем, около месяца назад она убедилась, что доктор Люк Хьюз умеет включать необходимое обаяние, и это можно применять в определенных целях. Она прониклась симпатией к молодому человеку, как только он появился. Несколько раз они с удовольствием беседовали допоздна, и главная сестра сочла его подход к работе современным и полезным тонизирующим средством для больницы. Рождественские вечеринки с хересом часто приводят к неожиданным новогодним поступлениям в больничный фонд пожертвований, особенно если убедить красивого молодого врача использовать свое мужское волшебство. Но в последнее время доктор Хьюз держался рассеянно, пару раз был даже слегка резок, и она сомневалась в его способности выманить щедрые пожертвования от сухих пожилых дам.

Главная медсестра сложила бумаги в аккуратную стопку и в который раз пожалела, что не может сложить свои опасения так же плотно и убрать в ящик, как больничное белье, – умение, которое она постигла быстрее остальных медсестер и которым до сих пор гордилась, спустя десятилетия.

Ее беспокойные мысли прервал раскат грома где-то высоко в горах, а затем еще один – на этот раз гораздо ближе. Закончив письмо, главная медсестра поставила подпись и немного подождала, пока высохнут чернила. Она уже собиралась положить его в конверт, когда в голову ей пришла еще одна мысль, и она добавила постскриптум, завершив его витиеватым росчерком. Затем сунула письмо в общую стопку, чтобы рассортировать позже. Поднявшись с кресла – старые половицы жалобно заскрипели, – протянула руку и достала приткнутое сбоку от сейфа ржавое жестяное ведерко. Главная медсестра аккуратно поставила его под самую большую прореху в старой крыше, столько лет служившей единственной защитой ее кабинета от непогоды. Долгие годы удушливой жары летом и промерзания до костей зимой, долгие годы борьбы с чужим разгильдяйством… Нужно сообщить ночной смене, чтобы держали наготове свои ведра и швабры. Она сомневалась, что даже последний раскат грома послужит для санитарок достаточным предупреждением: у них сейчас на уме только предстоящие рождественские празднества. Многие желали хорошей грозы, чтобы стало посвежее, но для главной сестры гроза означала лишь то, что вскроются все хозяйственные проблемы ее больницы. Она проверила, на месте ли ключ от сейфа, – тот лежал в кармане, нагретый теплом ее тела. Выключила настольную лампу – в другом кармане лежал фонарик, а оставлять провод под напряжением в дождь было рискованно. И вышла в ночь – сквозь быстро сгущающиеся тучи еще виднелись редкие звезды. По-прежнему стояла невыносимая жара, но цикады наконец замолчали. Вскоре на них обрушится ливень.

Глава 4

Розамунде Фаркуарсон было приказано вернуться на службу не позднее семи вечера. Она уже опаздывала на два часа, а еще даже не добралась до моста. «Автобус, вероятно, уже подъезжает к больнице», – подумала она. Ну и ладно, семь бед – один ответ. Эти рейсы все равно скоро отменят, когда не останется запасов бензина. Битком набитая сумочка на коленях давала восхитительное чувство независимости. Сотня фунтов! Розамунда видела, с каким выражением смотрит на нее из окошка кассир тотализатора. «Вы можете получить свой выигрыш завтра в Жокейском клубе, если желаете». Еще чего! Ей не терпелось поскорее ощутить банкноты в сумочке.

Она прикинула, что двадцать фунтов придется отдать людям, у которых она купила машину. И двадцать пять – магазину одежды. А еще пятерку – Морису. Хорошо, что наконец появилась возможность вернуть ему эти пять фунтов. Наверное, нужно держаться как можно более официально. «Это было очень любезно с твоей стороны. Мне не следовало этого позволять, и я очень переживала по этому поводу. Большое тебе спасибо». Или это будет выглядеть так, словно она заметила в нем перемену? Может, лучше вести себя по-дружески непринужденно? «А, кстати, Морис – вот твоя пятерка. Я теперь купаюсь в деньгах, слыхал? Провела в городе чудесный день». Пускай видит, что она умеет веселиться и без него. Надо намекнуть на интересное знакомство на ипподроме. Как только приедет, она сразу пойдет к нему в палату, прямо в этом платье. В нем она чувствует себя особенной, и он должен это заметить.

Сестра Камфот будет торчать там на дежурстве, но Розамунда придумает какой-нибудь предлог. Можно сказать, что она поставила за него несколько шиллингов на скачках. Или он решит, что она навязывается? Ее охватило чувство глубокого отчаяния. Она испытывала почти физическую боль от осознания, что к прошлому возврата нет, что бы она ни делала. И копалась в этой эмоциональной боли, словно трогая языком оголенный нерв больного зуба. Морис одолжил ей пятерку, потому что чувствовал себя неловко из-за нее. Та вертихвостка Джонсон из паба в «Бридж-отеле» хотела указать ей на дверь. Он совсем потерял голову от Сьюки Джонсон, куда сильнее, чем когда-то от самой Розамунды – потому что Сьюки могла предложить ему гораздо больше, чем Розамунда при всем желании. Их роман с Розамундой случился лишь потому, что он был пациентом, а она – работницей больницы. «А теперь он переключился с меня на нее», – думала она с нарастающей болью. Достигнув пика страданий, когда уже не осталось сил терпеть эти самоистязания, Розамунда стала искать противоядие. Она сможет вернуть Мориса! Сегодня вечером он увидит ее в этом прелестном платье. Будет впечатлен ее выигрышем и порадуется вместе с ней. Меньше чем через две недели его выпишут и отправят в тренировочный лагерь – осваивать новейшую тактику и все такое. Это произойдет достаточно скоро, но до этого она успеет убедиться, что важна для него. Она снимет студию и устроит для него чудесную вечеринку, одновременно прощальную и приветственную, – «С возвращением ко мне, Морис!».

Розамунда строила эти планы, заглушая боль мечтами о примирении и новом счастье. Ближе к концу Длинного перегона противоядие подействовало, и она даже ощутила некое подобие веселья – почти такое же яркое, как ее красивое желтое платье.

Уже совсем стемнело, когда она доехала до моста. Ее маленькая машинка бодро проскакала по дребезжащим неровным доскам. С другой стороны дорога раздваивалась. Одна ветка резко ныряла налево через участок, поросший густым местным кустарником, и под тупым углом переходила в тропу, ведущую вверх по холму к «Бридж-отелю». А другая продолжалась прямо и вела к больнице Маунт-Сигер.

Когда Розамунда проехала чуть дальше по больничной дороге, в ближнем свете фар неожиданно мелькнули шесть белых пятен. Они двигались вдоль обочины, затем резко остановились и метнулись назад. Ударив по тормозам, Розамунда переключила свет на дальний. Белые пятна оказались ногами, обтянутыми пижамными штанами. Снизу они заканчивались носками и ботинками, а сверху – армейскими шинелями. Бедолаги, должно быть, изнывали в них от жары. Розамунда высунулась из водительского окна.

– И что же вы такое затеяли, черт побери? – любезно осведомилась она.

– Все в порядке, мисс, – раздался в ответ робкий голос. – Не обращайте на нас внимания.

– Да выключите вы свет, ради всего святого! – выкрикнул другой голос.

Розамунда выключила фары и достала фонарик, который направила на обладателя робкого голоса – и высветила вытянутое землисто-желтое лицо с настороженными глазами.

– Рядовой Поусетт, как я погляжу.

– Как поживаешь, Рози? Ты нас не видела, хорошо?

– Ну не знаю, не знаю, – протянула Розамунда. – Ты выбрался на свой страх и риск. Это уже в третий раз. Теперь ты попал.

– Да ладно, Рози. Войди в положение!

– Посмотрим. Кто тут с тобой?

Круг света сместился на второе лицо, смуглее первого, с умными блестящими глазами, нервно моргающими.

– Вот это да! – воскликнула Розамунда. – Гордость первой военной палаты собственной персоной! В самоволке? И что же это нашло на нашего капрала Брейлинга? Обычно ты не одобряешь такие выходки товарищей, Кат!

Брейлинг нетвердой рукой провел по лицу.

– Он пьян в стельку, – пояснил рядовой Поусетт. – Бедный старина Кат сегодня перебрал. Послушай, его жена беременна, а его не отпускают повидаться с ней. Он чувствует себя из-за этого так паршиво, что был вынужден напиться. Верно, Кат?

– Я бы к ней даже не притронулся, – промычал капрал Брейлинг. – Я сказал им, что не буду с ней фи… физически кон-так-тировать, я хотел просто кое-что передать на словах с расстояния. Я не хочу ее заражать. И в любом случае я уже здоров, никто из нас не заразен и нас скоро выпишут. Эх, что за невезение!

– Бывает, – беспечно сказала Розамунда.

– И мы утащили его с собой выпить, – виновато вздохнул рядовой Поусетт. – Ему это было нужно.

– «Мы»? – повторила Розамунда. – Хорошо, что напомнил. Тут был третий джентльмен, что-то я его не вижу.

Луч света слегка отклонился, на мгновение осветив берег, поросший диким тимьяном, и темные кусты, прежде чем наткнулся на темноволосый затылок третьего, стоящего спиной.

– Повернись, – выдохнула Розамунда.

Солдат медленно повернулся.

Воцарившееся молчание нарушил капрал Брейлинг, ткнув рядового Поусетта под ребра:

– Пойдем, Боб, думаю, нам стоит поторопиться.

– Ты прав, приятель. Ладно, Рози, пока!

– Увидимся, Рози!

Они двинулись прочь, хрустя тяжелыми ботинками по рыхлой щебенке.

– Хорошо провела день, Роуз? – спросил Морис Сандерс.

Рядовой Поусетт и капрал Брейлинг прибавили шагу, торопясь удалиться от места объяснения их товарища с Рози Фаркуарсон. Бесспорно, все при ней, и лицо и фигура, но Сандерс порой не мог не испытывать судьбу.

– Ему следует быть с ней помягче, нельзя морочить голову такой девушке и в конце концов не остаться в дураках, – сказал капрал Брейлинг.

– Можно подумать, ты разбираешься в таких вещах, – хихикнул рядовой Поусетт.

– Мне это и не требуется, верно? У меня есть моя Нейра и ребенок, который скоро родится. Я не такой, как вы, парни.

– Да уж, конечно.

– Я не такой! – настойчиво повторил Брейлинг, замедлив шаг и угрожающе понизив голос.

Поусетт ехидно рассмеялся – лишняя пинта, которую он выпил перед выходом из бара, мешала ему заметить изменения в тоне Брейлинга.

– Хочешь сказать, ее папаша утащил бы тебя обратно в племя и разобрался с тобой по маорийским традициям, если бы ты обманул его дочурку?

Брейлинг остановился как вкопанный, и Поусетт сообразил, что зашел слишком далеко. В слабом свете с крыльца первой гражданской палаты крепкий и сильный маори выглядел таким свирепым, как никогда ранее. Поусетт хлопнул себя по лбу – мать всегда говорила, что язык когда-нибудь доведет его до виселицы.

– Извини, приятель, – пробормотал он. – Я не то хотел сказать. Но ты должен признать, что папаша твоей Нейры чертовски…

– Любит командовать? Строит из себя вождя? Да, он такой, – ответил Катберт Брейлинг сам себе. – И его племя и мое имеют давнюю историю, вплоть до возвращения к самым истокам, если хочешь знать. Я бы никогда не стал связываться с такими девицами, с какими якшаетесь вы. Моя Нейра – королева, она значит для меня все.

– Кат, приятель, иди-ка ты… – Поусетт вовремя прикусил язык. – Шагай побыстрее!

Их голоса стихли в темноте. Они служили вместе почти два года, бок о бок со своим легкомысленным приятелем Сандерсом, доверяя друг другу свою жизнь, как товарищи и братья, и только после возвращения в Новую Зеландию различия между ними стали ощущаться сильнее, чем узы, выкованные в бою. Оба испытали облегчение, оказавшись рядом с больничными офисами: это означало, что пора замолчать и действовать сообща. Если они чему-то и научились в армии, так это тому, как работать в команде.

Брейлинг согнулся пополам и принялся стонать. Поусетт поддерживал его, пока они, спотыкаясь, двигались к дверям первой военной палаты, стараясь производить как можно больше шума, не пробираясь тайком, не подавая виду, что они дурачатся.

Когда они переступили порог, Поусетт крикнул:

– Эй, сестра, нянечка! Кат опять начал ходить во сне! Мы тебе рассказывали, как намучились с ним в Африке. Помоги нам, девочка, хорошо?

Маленькая сестра вздрогнула и поспешила к двери, шикнув на них по пути.

Поусетт продолжал свои громкие объяснения, прекрасно понимая, что никто из парней в палате еще не спит и им понравится спектакль, который он собирался устроить.

– Проблема в том, сестра, что вы все требуете, чтобы мы каждый день рано ложились спать, а как тут уснешь, когда мы должны следить за Катом? Честно говоря, за этим лунатиком нужен глаз да глаз. Да еще и Сандерс бог весть куда запропастился. Он беспокоился, что Кат пойдет к реке. Боялся, что нас затопит в ту же минуту, как разразится буря. Или еще хуже – что он провалится в один из тех подземных тоннелей. Это место просто кишит ими. Будь умничкой и помоги нам.

Сандерс тем временем сиял перед Розамундой своей лучшей самодовольной улыбкой. Вновь оказавшись лицом к лицу с этим жизнерадостным красавцем – большие блестящие глаза, непослушный темный локон, постоянно падающий на левую бровь, сколько ни зачесывай его назад, не говоря уж об этой понимающей улыбке, которую Розамунда старалась игнорировать, – она чувствовала, что ее решимость тает. Жесткий панцирь девушки, которой наплевать на его очарование и которую так же легко могут увлечь другие молодые люди, как Сандерса – Сьюки Джонсон, слишком быстро растворился в прежнем желании. Это желание стало еще более болезненным, поскольку она знала, что Морис провел час своей самовольной отлучки в пабе, болтая со Сьюки за стойкой – в надежде, что ее муженек такой же простак, каким кажется. Тем не менее Розамунда заранее отрепетировала свои реплики и знала, что в новом желтом платье чертовски хороша, поэтому выступила достойно:

– А, это ты, Морис. Я могла бы догадаться, что ты отправишься выпивать с ребятами.

Сандерс залихватски ухмыльнулся:

– Тебе следовало пойти со мной, Рози! В пабе полно простых парней, и красотке вроде тебя не составило бы труда склеить кавалера – особенно в этом платье, показывающем товар лицом!

Его слова задели, но Розамунда не растерялась.

– Чтобы огрести еще больше проблем, чем уже имею, когда опоздала на два часа, а сестра Камфот на тропе войны? Нет уж. Кроме того, «Бридж-отель» в последнее время утратил значительную часть своего шарма.

– Черт побери! «Шарма»? Кажется, я когда-то слышал такое словечко. Подцепила его в Лондоне, не так ли? Пожалуй, ты права. Думаю, эта захолустная рыгаловка не для таких, как ты. Но напоминаю: пиво там гораздо дешевле, чем в городе, а у некоторых из нас… – он шагнул ближе, слишком близко, но Розамунда не отступила, – у некоторых из нас не такие тугие карманы, как хотелось бы, верно, дорогуша?

Розамунда улыбнулась и медленно подтянула повыше свою сумочку. Затем сунула руку внутрь, щелкнула застежкой красного кожаного бумажника, доставшегося от матери, и аккуратно вытащила пятифунтовую банкноту – из той пачки, что потолще. На лице капитана Кука с внешней стороны пачки она запечатлела долгий поцелуй, оставив след ярко-красной помады, прежде чем надежно спрятать деньги обратно в бумажник. Она ощутила некоторое злорадство, когда при виде купюр улыбка исчезла с лица Мориса – пускай и на мгновение.

– Разве ты еще не слышал? – спросила она беспечным тоном.

– О чем?

– Просто я думала, что это уже облетело весь Маунт-Сигер. Не могу представить, что девчонки в вечернем автобусе стали бы говорить о чем-то другом. Ты же знаешь, как они любят посплетничать.

– Что это значит? Откуда все эти деньги, Роуз? Кого ты ограбила?

– Просто моя лошадь пришла первой. Так что вот твоя пятерка, и благодарю тебя за одолжение. И наверное, на этом мы с тобой расстанемся, как считаешь?

– Ох, Роуз, дорогая, не надо трудных разговоров. Меня со дня на день выпишут как полностью здорового, и, как только мы окажемся в лагере, думаю, нас постараются поскорее снова отправить на фронт. Ты ведь не винишь меня за то, что я воспользовался выпавшим мне шансом?

Розамунда была близка к тому, чтобы ответить честно. Сказать, что, конечно, она его не винит. Что представляет, как ужасно лежать здесь, в больнице, ненавидеть себя за немощь, а потом еще больше тревожиться, когда идешь на поправку, – зная, что это означает возвращение на войну, конца которой так и не видно, а положение ухудшается с каждой неделей, если судить по новостям из Англии. Парни срывали раздражение друг на друге и на медсестрах, но, прежде чем Морис обратил свою обворожительную улыбку к миссис Джонсон через стойку паба в «Бридж-отеле», он успел поделиться с Розамундой некоторыми страхами. Он опасался, что из-за этого будет выглядеть слюнтяем в ее глазах, но это только сильнее расположило ее к нему.

Теперь она была уже почти готова сдаться – выключить фонарик и сделать шаг ему навстречу, когда их обоих озарил гораздо более яркий свет, и злобное шипение сестры Камфот спасло Розамунду от самой себя:

– Мисс Фаркуарсон! Поговорим в кабинете главной сестры через пять минут! Что же касается вас, рядовой Сандерс, то вы уже получали последнее предупреждение. Я доложу об этом сержанту Биксу, можете не сомневаться.

Розамунда встряхнулась и отступила назад, почти радуясь выволочке.

Морис Сандерс смотрел, как она отдаляется от него в свете фонаря сестры Камфот. Оценив фигуру в облегающем желтом платье, он уже поджал губы, чтобы присвистнуть вслед, но тут же себя одернул. «Не будь идиотом, – подумал он. – Ты и так достаточно поморочил голову бедной девочке. Оставь ее в покое».

Глава 5

Сара Уорн сидела в транспортном отделе за своим столом и пыталась распределить смены на следующие две недели. Двое ее коллег-водителей уже сказались больными на Рождество и на День подарков. Сара их не винила: она и сама могла бы выкинуть подобный фокус, если бы не была ответственной за расписание и не знала точно, что доктор Люк Хьюз тоже будет дежурить все рождественские праздники. Она нахмурилась: Люк в последнее время стал каким-то отстраненным – нехарактерное для него состояние. Что-то происходило, и Сара преисполнилась решимости докопаться до сути.

Сара и Люк познакомились, когда она служила в театре «Вест-Энд», а он проходил второй год хирургической практики в больнице Святого Фомы на другом берегу реки. Сара понимала, как ей повезло попасть в основной актерский состав. Главных ролей ей пока не давали, и, по правде говоря, Сара иногда задумывалась: из тех ли она актрис, что для них созданы? Она сомневалась, что для главной роли ей хватит темперамента. Но и на амплуа инженю она тоже определенно не годилась, хотя и подходила по возрасту. Она имела серьезный, ровный характер, подходящий для глубоких, основательных персонажей – тех, на ком держится действие, но не тех, к кому приковано внимание зрителей. Ее взяли в труппу, поскольку она знала свою работу и выполняла ее хорошо; она всегда была спокойной и работоспособной, в то время как другие могли парить на крыльях вдохновения или нырять в глубины отчаяния в зависимости от замечаний режиссера на репетиции. Такая надежная актриса играла не самую яркую, но жизненно важную роль в труппе, и Сара достаточно хорошо разбиралась в театре, чтобы понимать: она продержится на работе намного дольше, чем некоторые более блестящие девушки из театрального училища и дежурных еженедельных постановок.

Их с Люком представили друг другу на вечеринке после очередного нового шоу; праздновать начали в гримерке за кулисами, затем плавно переместились в ближайший паб, а далее – в «Кафе де Пари». Сара вспомнила, что они с коллегами-актерами приехали туда весьма разгоряченными успехом вечернего спектакля и несколькими бокалами спиртного, которыми отмечали это событие. Люк уже уходил, когда бравый молодой исполнитель главной роли заметил его, заключил в объятия и представил всем как давнего дорогого школьного друга.

Поначалу Сара подумала, что Люк слишком застенчив и не привык к шуму и суете компании актеров, хлопкам по плечу и поцелуям – потребовалось как минимум два коктейля, чтобы он хоть как-то влился в общую беседу. Оставшись с ним наедине на несколько минут, Сара попыталась завязать разговор, но он отвечал настолько неохотно и односложно, что она передумала и сочла его явным невежей. Отчасти она его простила, когда он взглянул на часы, увидел, что уже больше двух ночи, объявил, что устал, поскольку весь день ассистировал в операционной, и, невзирая на протесты новых приятелей – актеров, сказал, что вынужден оставить их предаваться дальнейшим удовольствиям без него.

Еще больше она его простила, когда он, наклонившись к ее уху, прошептал извинения и пригласил ее на ужин, чтобы загладить свои ужасные манеры в этот вечер: «Сразу же, как только сдам эти чертовы выпускные экзамены». Сара порадовалась, что ее коллеги слишком заняты, чтобы подслушивать, – они пытались перещеголять друг друга рассказами об ужасах, которые им довелось испытать во время провинциальных турне. Если бы они слышали предложение Люка, это вызвало бы среди них такое количество подмигиваний, свиста и тычков локтями, что симпатичный доктор выскочил бы наружу со всех ног, теряя тапки.

Две недели спустя Сара и Люк встретились за ужином. Оба имели довольно необычный график работы, оба знали, как сильно зависит от них остальная команда, хотя Сара понимала, что не решает вопросов жизни и смерти в отличие от Люка – и наплевать, каким отчаянно-важным делом по мнению ее коллег-актеров является театр.

Между ними завязалась искренняя дружба, которая определенно начинала переходить в романтические отношения, как вдруг однажды вечером Сара открыла дверь своей маленькой квартирки и увидела на полу телеграмму, извещающую о внезапной болезни сестры и о том, что вдовствующей матери нужна помощь. Долгое путешествие домой перенесло Сару из мягкого лондонского лета в промозглую новозеландскую зиму. Далее последовала смерть сестры, а вскоре после этого – то ужасное, неотвратимое утро ранней весны[1]. Утро начала войны. Миссис Уорн порадовалась, что Сара теперь дома – вдали от ужасов, с которыми, несомненно, столкнется Лондон, хотя самой Саре ничего не хотелось так сильно, как внести свой вклад в оборону города, который она обожала.

Сара и Люк продолжили общаться на расстоянии – обмениваясь длинными откровенными письмами, полными дружеского тепла и крепнущего взаимопонимания. В переписке Люк оказался гораздо более открытым человеком, чем при личных беседах.

В течение следующего года от Люка пришла лишь пара открыток – он служил в военном госпитале недалеко от линии фронта, и Сара сильно за него беспокоилась, поскольку месяцы тянулись, а новости с каждой неделей становились все мрачнее. Наконец появился проблеск надежды, и Сара, естественно, очень обрадовалась, когда командование сочло, что британский врач, несущий службу в Северной Африке, будет полезнее при сопровождении контингента раненых новозеландских военнослужащих, чем при переводе в Англию. Прибыв на место, он должен отработать шестимесячный срок в больнице, которая занимается пострадавшими на войне. И этой больницей из всех возможных оказалась именно та, где работала Сара!

Первые несколько недель в Маунт-Сигер показались Люку чрезвычайно трудными. Его не пугали рабочая нагрузка, устаревшее оборудование, ветхие корпуса или протекающие крыши, которые преследовали главную медсестру в ночных кошмарах, – все это выглядело пустяками по сравнению с палатками полевого госпиталя, в которых он работал последние месяцы. Он расстраивался из-за того, что не до конца исполнил свой долг. Множество его институтских друзей работали в полевых условиях, большинство коллег-медиков выхаживали раненых солдат на поле боя или оперировали в ужасной обстановке Лондона, Бирмингема, Глазго, когда после ночных налетов пострадавших привозили волна за волной. Люку хотелось быть в гуще событий и приносить пользу. Свой первый месяц в Новой Зеландии он провел в полнейшем унынии, пока Розамунда Фаркуарсон его не встряхнула:

– Прекратите занудствовать, доктор Хьюз!

Люк как раз просматривал свои записи перед обходом палаты и не сразу сообразил, что проворчал что-то вслух насчет «этого проклятого захолустья». Он никак не ожидал подобной реплики от работницы регистратуры – независимо от того, насколько интересной штучкой воображала себя мисс Фаркуарсон.

Никогда не умеющая себя сдерживать, если ей было что сказать, Розамунда поделилась с ним своим мнением по этому поводу:

– Мы все хотим внести свой вклад, но не у каждого получается стать героем просто потому, что он об этом мечтает. Даже у таких, как вы, с вашим чистым белым халатом и лондонским дипломом. Да, вы, вероятно, могли бы приложить руки и где-нибудь в другом месте, но неужели вы думаете, что ваши друзья там, которые выкладываются по полной, осудили бы вас за то, что вы получили передышку? Какими бы они тогда были друзьями? Это не по-товарищески. Забота о раненых бойцах – здесь или где-то еще – это часть общего дела. И кстати, – добавила она, вскинув четко очерченные брови и улыбнувшись тщательно накрашенными губами, – мы, новозеландцы, можем ворчать из-за того, что торчим в этой дыре, когда повсюду полыхает война, но вы скоро поймете, что нам не слишком-то нравится, когда помми[2] делают то же самое. Некоторые из тех парней в военных палатах сходят с ума от безделья, их так и тянет начистить кому-нибудь морду. На вашем месте я была бы поосторожнее.

Развернувшись на каблуках, совершенно точно не соответствующих уставу, Розамунда продефилировала через больничный двор в такой манере, что несколько выздоравливающих солдат, вышедших подышать на крыльцо первой военной палаты, чрезвычайно оживились. Даже доктору Хьюзу пришлось признать, что этот выговор от мисс Фаркуарсон весьма забавен, особенно с учетом того, как она произнесла слово «помми»: после нескольких лет, проведенных в Лондоне, она решительно нарочито округляла гласные, стараясь избавиться от новозеландского акцента. Более того, приходилось признать, что в ее словах есть рациональное зерно.

Люк принял это к сведению, взял себя в руки и, осознавая, что он теперь главный врач в Маунт-Сигер, отдался работе с упоением, которое чрезвычайно понравилось главной сестре, а сестре Камфот – еще сильнее.

Хотя Сара и не ожидала, что в воюющей Новой Зеландии их отношения будут такими же, как в довоенном Лондоне, она надеялась, что они с Люком продолжат с того места, на котором остановились в письмах. Вспоминая прошлое, она с трудом могла представить их прежнюю беззаботность – несмотря на постоянный стресс Люка из-за учебы. Теперь она иногда задумывалась: не были ли они намеренно слепы, старательно игнорируя растущую напряженность на континенте. Смерть сестры, всепоглощающее горе матери, ужасные новости, которые приходили ежедневно, сломленные солдаты, с которыми она общалась на работе, – молодые люди, крайне редко снимающие маску бравады, – все это больше не позволяло Саре игнорировать очевидное: Люк изменился. Он что-то скрывает от нее, и это вбивает между ними клин.

В приемной хирургического отделения, где его устроили на ночь, мистер Глоссоп озабоченно ерзал на раскладушке – слишком нагретой и слишком неудобной, чтобы уснуть. Да, он видел, как главная сестра, эта в высшей степени благоразумная женщина, положила ключ к себе в карман. Он доверяет этой достойной даме. Но чего стоят подобные меры безопасности в таких ветхих зданиях, как эти: крыши из гофрированного железа дребезжат на ветру, санитарки привычно расставляют ведра, готовясь к надвигающейся буре. В общем, он оставил чертову прорву наличных в сейфе, в надежность которого не верил. По крайней мере, верил недостаточно, чтобы выбросить это из головы. И явно не сможет выбросить до самого утра, ворочаясь без сна на этой раскаленной койке. Он знал, что здесь, в Маунт-Сигер, есть несколько отдельных палат – его двоюродная бабка потребовала себе такую несколько лет назад. Она лежала здесь с какими-то женскими проблемами и подняла адский шум из-за того, что оказалась в одной палате с пожилой женщиной-маори. Бабка вела себя как варвар, вынося мозг и сестрам, и докторам. Но тут молниеносно появилась главная сестра, протараторила свои распоряжения – и что бы вы думали? Отдельную палату выделили почтенной аборигенке, а вовсе не его бабке. После этого старая карга заткнулась и вела себя пристойно. Тем не менее можно было бы рассчитывать, что ему предоставят на ночь отдельную палату. Не то чтобы он один из буйных пациентов-солдат, но просто немного по-свински оставлять его на раскладушке в убогой приемной. И черт побери, здесь слишком жарко! Проклятые жестяные крыши, не годятся ни для людей, ни для скота.

Мистер Глоссоп помнил совершенно правильно. В Маунт-Сигер имелись отдельные боксы – по одному в каждой общей палате, сразу у входа. Чтобы предоставить старому мистеру Брауну необходимое уединение, главная сестра перевела умирающего в отдельный бокс третьей гражданской палаты две недели назад. Теперь она стояла за дверью этого бокса, тихо и торопливо переговариваясь с отцом О’Салливаном. Молодой Сидни Браун последние пятнадцать минут провел внутри, закрывшись наедине с дедом. Главная медсестра уже собиралась постучать в дверь, когда та открылась, и показался Сидни с пепельно-серым лицом.

– С тобой все в порядке, сынок? – участливо спросил отец О’Салливан.

Юноша покачал головой, лицо его выражало страх и замешательство.

– Ох, не знаю, он городит какую-то чушь, я думаю, мне нужно…

Главная сестра взяла инициативу в свои руки:

– Ступайте к мистеру Брауну, отец О’Салливан, а я пока приведу Сидни в чувство. Чашечку чая – или добавить туда немного виски, а, Сидни? В медицинских целях? Пойдемте, я провожу вас на кухню и найду кого-нибудь, кто за вами присмотрит. – Твердой рукой главная медсестра обняла молодого человека за плечи и повела прочь. Задержавшись на крыльце, она обернулась к отцу О’Салливану: – Потом заглянете ко мне, викарий? Сообщите, как дела у мистера Брауна.

Священник и главная сестра обменялись взглядами.

– Да, конечно, мэм.

Когда главная медсестра вернулась в свой кабинет, она обнаружила там ожидающих ее Розамунду Фаркуарсон и сестру Камфот. Лицо мисс Фаркуарсон почти не выражало раскаяния, несмотря на то что она опоздала на смену более чем на два часа, а сестра Камфот выглядела еще более насупленной, чем обычно.

Обе женщины заговорили одновременно:

– Мэм, я требую, чтобы вы немедленно побеседовали с мисс Фаркуарсон!

– Сестра, но дайте же мне объяснить! Я выиграла на скачках, мэм, мне по-настоящему повезло, и я не смогла уйти сразу: пришлось ждать, пока выплатят выигрыш. Я хотела сперва заехать домой и оставить деньги: сто фунтов чертовски много, чтобы таскать с собой всю ночь, – но тогда я опоздала бы еще больше, а мне не хотелось вас подвести, поэтому я сразу…

– Подвести нас? – фыркнула сестра Камфот. – Поздновато же вы задумались о том, как бы нас не подвести!

– Прекратите, обе! – жестом остановила спорщиц главная медсестра. – Сестра Камфот, я была бы очень признательна, если бы вы позаботились о молодом мистере Брауне. Я оставила его на кухне и обещала вернуться, чтобы с ним посидеть, он совершенно потрясен. Приготовьте ему чашку чая, ладно? И вот, – она наклонилась к нижнему ящику стола, – добавьте туда немного этого. Он в шоке.

Глаза Розамунды расширились при виде бутылки виски, которую, как оказалось, главная медсестра держит в своем столе. Сестра Камфот возмутилась, что не входит в число кухонных работниц, которых можно отправить заваривать чай. Это означало, что главная медсестра сердится на нее сильнее, чем на Розамунду, еле сдерживавшую ликование.

Выказав свое недовольство, сестра Камфот зашагала по двору к кухонному блоку. А главная сестра повернулась к Розамунде:

– Сколько вы выиграли, мисс Фаркуарсон?

Удивленная неожиданным вопросом, Розамунда выпалила:

– О, целую сотню, мэм. Сто фунтов. Правда, часть придется отдать людям, у которых я… которые меня выручали, но я все равно на седьмом небе от счастья. Я прошу прощения, что так опоздала и вывела сестру Камфот из себя. Я никого не хотела раздражать, правда. Наверное, я просто еще не привыкла к такой, ну… рутинной работе.

Главная сестра вздохнула.

– Могу себе представить, что для такой молодой женщины, как вы, спасать жизни и поддерживать работоспособность больницы в военное время чрезвычайно скучно. Я предлагаю вам оставить ваш выигрыш здесь. Я спрячу деньги в сейф, и вы сможете их забрать, когда закончится ваша смена. Кроме тех, разумеется, на которые я вас оштрафую за сегодняшнее опоздание и за несколько предыдущих. Как вы считаете, десять фунтов – справедливая цена за сохранение работы?

Большие зеленые глаза Розамунды расширились еще сильнее – неужели начальница действительно угрожает уволить ее, если она не отдаст десятку? Главная сестра ждала, протянув одну руку за деньгами и с ключом от сейфа в другой.

– Я… ну, я… – запинаясь, пробормотала Розамунда.

– Найти сейчас новое место очень трудно, мисс Фаркуарсон, тем паче без рекомендаций. Впрочем, я уверена, где-нибудь на фабриках работа есть. Или в поле – в наши дни многие молодые женщины работают стригалями овец, учитывая нехватку мужских рук.

– Вы не сможете так поступить… – Взволнованное лицо Розамунды стало почти таким же красным, как ее губная помада. – Я думала…

– Думали, что из меня можно вить веревки просто потому, что я не такая скандальная, как Камфот? Тогда вам придется кое-что переосмыслить, юная леди. Давайте начистоту. – Главная медсестра выпрямилась и развернулась к Розамунде. – Вы вели себя отвратительно с самого первого дня, как прибыли к нам. Вы выставили себя круглой дурой в интрижке с Сандерсом. И не делайте такое лицо – я не могла не заметить, что о вас сплетничают все санитарки. И бог весть, что о вас говорят солдаты первой военной палаты, когда остаются одни, если они и на публике не стесняются в выражениях. А сегодня здесь умирает человек. Одинокий, если не считать внука – который, как я теперь выяснила, едва с ним знаком и не хотел навещать его до сегодняшнего вечера, несмотря на несколько просьб. Думаете, у меня есть время на долгие беседы с вами? У вас есть возможность искупить свою вину, принять последствия своих действий и начать все с чистого листа. Я даю вам последний шанс.

Главная медсестра говорила ровно и спокойно, но слова ее ранили гораздо глубже, чем выкрики сестры Камфот. Розамунда попыталась ответить, но, открыв рот, поняла, что у нее нет слов, чтобы выразить свое потрясение. Главная сестра удовлетворенно кивнула.

– Оставьте выигрыш у меня, я запру деньги в сейфе, а утром, когда закончится ваша смена, вы сможете забрать свои девяносто фунтов. – Начальница сделала ударение на слове «девяносто», чтобы Розамунда не сомневалась – она выполнит свою угрозу.

Розамунда щелчком открыла бумажник, бросила пачку банкнот на стол главной сестры и пулей выскочила из кабинета. Будь она в состоянии хлопнуть за собой дверью – она бы хлопнула, но налетевший теплый ветер сделал это за нее, сотрясая весь офис своей силой.

Опустившись в кресло, главная медсестра уставилась на свои записи, на ключ в руке и на аккуратную стопку неоплаченных счетов на столе. Маленький кабинет вновь содрогнулся, когда следующий порыв ветра ударил по тонким дощатым стенам. Вспышка молнии на мгновение осветила небо за окном без штор, за ней последовал сильнейший раскат грома, и наконец хлынул ливень. Главная сестра откинулась на спинку потертого кожаного кресла и кивнула своим мыслям. По крайней мере, дождь на какое-то время избавит ее от посетителей.

Глава 6

У обитателя отдельного бокса в первой военной палате тоже выдался трудный вечер. Он уже некоторое время пытался сесть за письмо, которое следовало бы написать давно, но, хоть убей, не мог заставить себя взяться за перо. В предыдущие вечера это ему тоже не удавалось. Возможно, сегодня его сбивала яростная дробь дождя по железной крыше и ступеням крыльца, но он боялся, что такая неспособность выразить себя на бумаге – симптом более глубокого недомогания. Возможно, это от тоски по дому.

«Моя дражайшая Трой», – начал он вновь.

Взглянул на страницу, зачеркнул эти три слова и взял чистый лист бумаги.

«Дорогая Трой!»

Покачав головой, положил перед собой третий лист и попытался еще раз:

«Моя дорогая!»

И опять запнулся.

– Ты полный болван, Аллейн! – прошептал он сам себе, осознавая, что всего в нескольких футах от него палата, полная людей. Лишь тонкая перегородка отделяет ее от маленького бокса, предоставленного ему в качестве «штаба операции». – Трой далеко не дура, – продолжал он. – Она прекрасно понимает, что с твоей работой многое вообще нельзя рассказывать – это помимо того, что ты затрудняешься сказать лично, не говоря уж о бумаге. Бог знает, когда письмо вообще дойдет до нее. Просто напиши эти слова, тупой идиот!

Он не мог. Мешал то ли непрекращающийся дождь, убивающий всякую возможность сосредоточиться, то ли ощущение присутствия нескольких десятков человек за тонкой стенкой – мало кто из них спал, всех терзали свои заботы, все тосковали по своим близким. Аллейн понял, что ничего не получится.

Он отошел от маленького столика, служившего конторкой, и потянулся. Затем взял трубку и раскурил, на мгновение зажав спичку в длинных тонких пальцах. При свете спички и прикрученной настольной лампы инспектор увидел свое отражение в окне – высокий мужчина с приподнятой бровью, который тут же нахмурился. Он почесал нос, вздохнул и приоткрыл окно пошире, смещая отражение в сторону и впуская аромат мокрых роз, которыми была усыпана вся больница. Розы хотя бы радовались дождю. Впрочем, по большому счету, радовался и сам Аллейн: из-за невыносимой жары он отвратительно спал на прошлой неделе, а секретность его задания в Маунт-Сигер подразумевала, что сидеть в закрытом боксе в ожидании указаний от начальства придется почти все время с тех пор, как он прибыл сюда под покровом темноты неделю назад.

Причина его приезда была известна здесь только троим: самому Аллейну, председателю больничного правления – старому надежному другу самого главного человека в новозеландской полиции, – и единственному контактному лицу в больнице. Главная сестра, похоже, купилась на историю о том, что Аллейн – английский кузен председателя, писатель, собирающий местный фольклор, отрезанный от дома войной и страдающий от редкого нервного расстройства, которому подвержены только самые современные люди искусства, да и то лишь те, которые имеют независимый постоянный доход. Ей было сказано, что ему необходим отдых и покой, – их он и получил, в той мере, в которой позволяло присутствие под боком солдат из первой военной палаты. Он провел здесь всю прошлую неделю, прислушиваясь к разговорам за перегородкой, отмечая движение снаружи через боковое окно и окошко поменьше, которое выходило на крыльцо и позволяло наблюдать за двором, а также изучая заметки и наблюдения, переданные ему доверенным человеком. Пока не наблюдалось никакого развития ситуации, о котором стоило бы доложить начальству; да и Трой, в общем-то, писать было не о чем.

Аллейн взглянул на дорожный будильник на столике – почти четверть одиннадцатого. Бормотание и приглушенный хохот солдат за стенкой скоро стихнут. Он вновь сел за стол, взял чистый лист бумаги и попробовал еще раз:

«Дорогой Фокс!

Как ты уже, вероятно, догадался, мой проницательный друг, я благополучно прибыл в Новую Зеландию. И приступил к работе в Окленде, где меня весьма тепло встретили сотрудники полиции этого прекрасного города. Думаю, ты поймешь, если я признаюсь, что обрадовался, вскоре оказавшись вдали от их чрезмерного энтузиазма: когда дело раскрыли (более подробно об этом в другой раз), меня почти сразу же перевели из вышеуказанного города в совершенно другую часть этой удивительной страны. Разумеется, я не могу разглашать, куда именно, но достаточно сказать, что, если бы мне дали возможность хорошенько осмотреться, я вернулся бы к вам с историями о великолепных пейзажах и грандиозных ландшафтах. Местные, естественно, обеспокоены обстановкой за океаном. Надо признать, в Лондоне мы привыкли думать, что этим землям на краю света ничто не угрожает, но, хотя их города и не затронуты войной, люди – совсем другое дело. Великое множество сыновей отправились исполнять свой долг перед королем и Родиной, и слишком многие не вернулись. А состояние возвратившихся зачастую совсем не то, в котором они уходили. В обществе царит некая смесь тревоги за «дом», как многие до сих пор называют Англию, понятной озабоченности судьбой местных молодых мужчин и ощутимого страха, что Япония с каждым днем подбирается все ближе.

Должен сказать, похоже, их опасения верны: как выяснилось, мое начальство придерживается той же точки зрения, и не без оснований. Поэтому мне придется проторчать здесь еще какое-то время. Остается надеяться, что Трой проявит такое же понимание, как и наш милейший Скотленд-Ярд.

Помимо личных переживаний из-за столь долгой оторванности от дома, признаюсь, мысль встретить еще одно Рождество в разгар лета кажется мне довольно абсурдной, какие бы необыкновенные пейзажи меня здесь ни окружали. Боюсь, мне никогда не свыкнуться с образом старого доброго святого Ника в белом крикетном костюме. Но такие уж настали времена, братец Лис: вся планета сошла с ума.

Не буду подробно описывать нынешнюю обитель, скажу лишь, что благодаря своим легендарным навыкам быстро определил, что как минимум двое солдат крутят с сотрудницами романы – которые, в общем-то, протекают не слишком гладко. Я также отметил известную степень скуки и недовольства со стороны крепких парней, очутившихся в палате вместо привычной казармы. У здешней главной сестры весьма современный подход к выздоравливающим: им предоставляются широкие возможности бродить по территории, играть в карты и настольные игры, читать сколько угодно – здесь неплохая библиотека. Она утверждает, что таким образом, не думая о травмах и болезнях, они восстановятся гораздо быстрее, чем при обычном постельном режиме.

Вполне возможно, что она права: в конце концов, эти парни очень молоды, а юные головы легко переносят удары судьбы. Многие из них добровольцы, которые сразу же записались в армию, – фанатичные и готовые принять худшее из всего, что может обрушить на них Гитлер. Самым юным из них пришлось ускоренно взрослеть – несомненно, они повидали многие ужасы сродни тем, которые мы с тобой никогда не сможем забыть. Товарищеские узы между ними крепки настолько, насколько это возможно. Однако здесь, в тылу, они ведут себя так, словно самая большая их проблема – это чрезмерно строгий режим, чересчур высокая стоимость пинты пива или слишком строптивая подружка. Будто все, что они пережили, было всего лишь сном. Что за несгибаемое существо – человек, а, Фокс?

Итак, я заканчиваю свое послание тем, с чего начал, не имея права сообщить тебе ни свое точное местоположение, ни причину, по которой я здесь, ни то, перед кем я отчитываюсь. Надеюсь, к тому времени, когда ты его получишь, зимние ночи станут короче, а вечера – длиннее. В каком бы мире мы ни оказались, когда эта война наконец завершится, я не сомневаюсь, что длинная рука закона потребуется всегда и мы всегда будем при деле».

Поставив подпись, Аллейн аккуратным почерком вывел адрес на конверте. Раз уж он не способен начать то письмо, которое давно пора написать, то, по крайней мере, чертовски хорошо поработал над этим.

Взглянув на будильник в третий раз за час, Аллейн отметил, что время бежит не быстрее, чем вчера вечером или позавчера, и достал папку с заметками из портфеля с кодовым замком. Нашел страницы, которые заставили его задуматься, когда он впервые получил материалы, и перечитал их еще раз.

В начале сентября местные службы, контролирующие радиоэфир, перехватили искаженное сообщение. Сперва показалось, что оно не зашифровано – просто отправлено в пустоту, возможно, юным радиолюбителем, в надежде, что кто-нибудь откликнется. Только когда сообщение было перехвачено во второй раз, а затем и в третий – каждый раз на другой частоте, – об этом по цепочке доложили начальству. Когда информация дошла до контрразведки, там быстро связали время отправления сообщений с краткими появлениями японской подводной лодки близ восточного побережья. Вражеская субмарина была замечена дважды – в первый раз с достоверным подтверждением, во второй с меньшей уверенностью, но когда стало ясно, что наблюдения совпадают с отправкой второго и третьего сообщений, даже неподтвержденное появление лодки восприняли всерьез. С этого момента потребовалось совсем немного времени, чтобы разгадать шифр. Сама информация в сообщениях не имела большого значения, поскольку там говорилось о присутствии военных в больнице Маунт-Сигер, что не являлось военной тайной, а подводная лодка уже скрылась среди волн. Однако сочетание сообщений и двух наблюдений высокопоставленные лица в Веллингтоне сочли достаточно серьезным основанием, чтобы отправить инспектора Аллейна в Маунт-Сигер – собирать всю возможную информацию как от местных жителей, так и от пациентов.

И Аллейн, и его начальство вполне понимали, что, возможно, ищут ветра в поле: подводную лодку не видели уже более пяти недель, никаких закодированных сообщений больше не перехватывали, а то место, где засел инспектор, – простая сельская больница с набором армейских офисов, и, помимо вечных человеческих драм, к которым склонна любая группа людей, докладывать пока было не о чем. До вчерашнего дня – когда доверенное лицо Аллейна в больнице доставило последнюю опечатанную папку.

Перехватили новое сообщение, закодированное по-другому. Не все удалось расшифровать, но теперь предполагалось, что речь идет о серии координат, которые должны передать под утро в ночь летнего солнцестояния. Не было ни информации о том, к чему могут относиться эти координаты, ни четкого представления о возможном получателе сообщений, как и прежде, но из-за обозначенного времени Аллейн весь вчерашний день и большую часть прошлого вечера провел в состоянии боевой готовности, а когда наступила ночь летнего солнцестояния, он ни на шаг не приблизился к пониманию, кого или что он ищет. Все это чрезвычайно обескураживало.

– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам[3]… – пробормотал Аллейн себе под нос. Конец фразы утонул в оглушительном раскате грома с одновременной вспышкой молнии, осветившей двор за окном, а затем ливень хлынул еще сильнее. Грохот по крыше стал совсем невыносимым. Аллейн счел, что сейчас не способен к рациональному мышлению, и забрался в постель. Если уж приходится изображать больного, то нужно достоверно играть роль. Заснуть при таком шуме не получится, но он хотя бы сможет полежать и почитать.

Через двадцать минут старший детектив-инспектор Родерик Аллейн из Скотленд-Ярда радостно бродил по окаянной вересковой пустоши вместе с королем Лиром, а ветер, дождь и гром снаружи создавали замечательную убаюкивающую атмосферу.

Глава 7

В отдельном боксе третьей гражданской палаты тем временем разыгрывалась другая драма, которая подходила к своему финалу. Молодой Сидни Браун достаточно взял себя в руки, чтобы вернуться к постели деда, и маленькая дежурная медсестра благоразумно удалилась, предоставив им должное уединение.

Сорок пять минут спустя, когда сестра Камфот пришла проведать Сидни, она обнаружила его вцепившимся в подушку, прижатую к груди, – молодой человек в ужасе смотрел на неподвижного старика, уже остывающего в своей постели. Отец О’Салливан тихо молился рядом, а дежурная медсестра молча ожидала распоряжений сестры Камфот. Сидни старательно силился не показать отвращения от того, что впервые в жизни сидит рядом с мертвым телом, но ему это не удавалось.

Доктор Хьюз хорошо знал, что у медсестер свое понимание, как действовать в таких случаях, поэтому тоже молча ждал, пока пожилая сестра заговорит. По истечении минуты молчания, количество секунд в которой за долгие годы было выверено сестрой Камфот до совершенства, та начала распоряжаться, не пытаясь понизить голос или смягчить свой обычный резкий тон:

– Доктор Хьюз, подождите здесь, я возьму необходимые документы и скоро вернусь к вам. Заодно по пути в регистратуру загляну к главной сестре и сообщу о случившемся.

Доктор Хьюз вызвался лично сходить за документами, но его опередил отец О’Салливан, вскочивший с жесткого деревянного стула у изголовья:

– Зачем же отвлекаться, я сам предупрежу главную сестру. У вас полно дел. Я зайду к ней прямо сейчас.

Он вышел из тесной одноместной палаты, прежде чем сестра Камфот успела возразить, что для нее более привычно сообщать такого рода вести и викарию лучше остаться со скорбящим внуком. Ее следующие слова, обращенные к Сидни, были еще более резкими – под стать ее хмурому взгляду:

– Мистер Браун, если вы не против пойти с дежурной медсестрой, она найдет вам место, где вы сможете отдохнуть до утра.

– Что? Отдохнуть? Нет-нет, спасибо, сестра, я не могу оставаться… – Он покачал головой. – Я имею в виду – мне нужно идти, у меня дела.

Голос Сидни Брауна звучал так, словно он в любой момент мог броситься бежать, и сестра Камфот немедленно это пресекла:

– Боюсь, ничего не получится, мистер Браун. Следующий рейс автобуса только в шесть часов утра, да и то если позволит состояние дороги. Честно говоря, я очень удивлюсь, если кто-нибудь сможет завтра покинуть Маунт-Сигер. Бури вроде сегодняшней имеют дурную привычку вызывать сильные наводнения, когда пользоваться мостом слишком опасно. Это будет не первый раз, когда мы останемся отрезанными рекой, и я уверена, что не последний. Сестра, вы проводите мистера Брауна?

Потрясенный Сидни на нетвердых ногах поднялся со стула, теребя воротничок и манжеты, словно собирался вступить в спор. Но, увидев решимость в глазах сестры Камфот, последовал за дежурной, шаркая ногами по гладкому полу и продолжая обнимать подушку – словно ребенок плюшевого мишку.

Сестра Камфот хмуро смотрела ему вслед:

– Глупый парень, не понимает, что ему хотят сделать как лучше.

Доктора Хьюза давно уже не удивляла бесцеремонность сестры Камфот. На нее можно было положиться в любой ситуации – там, где сам он мямлил бы или уговаривал, она справлялась без лишней осторожности и дипломатии. В который раз он отметил, что такой подход на самом деле гораздо действеннее.

Маленькая медсестра, которая казалась такой же неопытной по отношению к смерти, как и Сидни Браун, приняв поручение, стала воплощением деловитости – как, несомненно, и рассчитывала сестра Камфот, в то время как отец О’Салливан удалился с нехарактерным для него видом подчеркнутого благочестия. Собственно, он гораздо больше напоминал себя обычного – человека, которого Розамунда Фаркуарсон однажды едко, но метко описала как «банковского клерка, каким-то образом оказавшегося в сутане священника и вынужденного читать проповеди».

Когда все разошлись, сестра Камфот повернулась к доктору Хьюзу:

– Я пришлю Уилла Келли прибрать тело и отвезти в морг. Нечего тянуть – в такой жаре оно долго не пролежит. – Она бесшумно развернулась и вышла.

Оставшись наедине с мертвецом, доктор Хьюз вздрогнул и повернулся к койке спиной. За последние два года он видел слишком много смертей, и теперь даже умерший от естественных причин старик его беспокоил. Доктор попытался выровнять дыхание, сжав кулаки, чтобы унять дрожь в руках, но это было бесполезно: вид мертвого человека вернул его в разгар битвы, в зловоние войны, к окровавленным и покалеченным парням, взывающим о помощи. Эти крики наполняли его сны, перемежаясь с ужасной тишиной смерти – тишиной, которая будила его всякий раз, когда он пытался заснуть. Доктор почти потерял сознание, у него сильно закружилась голова, и, вновь повернувшись к кровати, он схватился за поручень в изножье, чтобы не упасть. Он заставил себя открыть глаза. Вот он, в комнате старика. Да, здесь труп. Да, этот человек умер, но он был стар. С ним не случилось ничего ужасного, его жизнь не оборвалась в расцвете сил.

Стоя лицом к комнате, он огляделся по сторонам, цепляясь взглядом за облупившуюся краску на оконной раме, за ведро, в которое падали крупные капли дождя. Он знал, что новозеландцам приходится нелегко: отправка такого количества здоровых молодых мужчин сильно подорвала тыловое хозяйство. Еще только вступив в должность, он без задней мысли заметил, что театр военных действий находится далеко от этих мест, на что главная сестра отреагировала незамедлительно:

– Здесь, в Новой Зеландии, нам хватает всего, чтобы позаботиться о себе, и мы благодарны за это. Но нам больно, когда наши парни уходят, а мы провожаем лучших. То же самое мы чувствовали во время Первой мировой. Каждый может напрягать все силы еще долго, прежде чем сломается.

Доктор Хьюз отдавал себе отчет, что целое поколение мужчин, не вернувшихся с прошлой войны, и нынешняя потеря сильных молодых людей сказались на духе нации, а также на ее экономике. Он сам испытывал проблемы с деньгами и понимал, насколько изнурительной может быть необходимость считать каждый пенни. Он вырос в самой обыкновенной семье и все время, пока учился в медицинском институте, жил на стипендию.

Тем не менее денежные затруднения выглядели пустяком по сравнению с кошмарами, которые теперь мучили его регулярно. Он брал ночные смены в попытках избежать снов, но они бывали еще более страшными, когда приходили при свете дня, а единственного человека, которому он доверился, эти кошмары напугали едва ли не сильнее, чем его самого. Когда Люк попытался объяснить Саре, почему он боится спать, опасаясь того, что может увидеть, он заметил беспокойство, даже шок в ее глазах, сбивчиво рассказывая о ходячих раненых в своих снах. Слова, которые она в конце концов произнесла, должны были его утешить, она пыталась понять, но он не сомневался, что сказал слишком много. Он испугался, что теперь она сочтет его трусом, и в результате вовсе закрылся от нее. Люк понимал, что она, вероятно, расстроена тем, что он ее избегает. Сара – милая девушка, заслуживающая кого-то лучшего, чем он, и следовало бы сказать ей об этом. Он застонал про себя, слишком хорошо зная, что снаружи жизнь некоторых людей может казаться благополучной, но внутри у них царят смятение и расстройство.

Взять, к примеру, молодого Сидни Брауна. Всего двадцать один год, он вот-вот унаследует ферму своего деда – всю до последнего гвоздя. И что-то не выглядит от этого счастливым. Похоже, его не слишком-то расстроило бы, если бы все хозяйство перешло к посторонним людям.

– Дело в том, что я не горю желанием быть фермером, вот какая штука, – пояснил Сидни шепотом поверх кровати старика, когда Люк зашел проведать мистера Брауна. – Я хочу стать инженером, чтобы в моей жизни происходило хоть что-то интересное. Я вообще никогда не хотел иметь ферму и не собираюсь торчать здесь в глуши. Продам ее как можно быстрее и уеду.

Эти размышления Люка о непредсказуемости судьбы наконец были прерваны долгожданным появлением Уилла Келли, ночного дежурного санитара. В «Бридж-отеле» Келли славился способностью поглощать бесчисленные галлоны лимонного пива шанди, своего любимого напитка, без всякого видимого эффекта. Но стоило добавить туда хоть капельку виски, рома или бренди – Келли не отличался привередливостью, – он в мгновение ока напивался как сапожник и становился в два раза глупее.

– А, молодой доктор, вы тут собственной персоной? Вам тоже доброго вечера.

Келли с грохотом ввалился в отдельный бокс и затормозил шумным, но эффективным способом – с размаху подкатив свою древнюю тележку вплотную к койке. Он тут же принялся за работу, откинув покрывало со старого мистера Брауна и расправляя мешок, куда собирался поместить покойного. Работая, он тихо напевал:

– «Отец твой спит на дне морском, кораллом стали кости в нем…» – Прервавшись, Келли взглянул на ошеломленное лицо Люка: – Да вы не волнуйтесь. Вы не виноваты в смерти этого старика. Всему причиной время. Вы ничего не смогли бы сделать, чтобы его спасти, не терзайте себя.

– Я понимаю это, конечно, понимаю. Просто пришло его время. Тут был его внук, старик хотел увидеться с Сидни, – сообщил доктор. – Просто мы все думали, что ради парня он уцепится за жизнь.

– Что ж, так бывает с умирающими: цепляются, когда ждешь, что они уйдут, и отбрасывают тапки, когда должны цепляться. Никогда не знаешь наверняка. Хитрые они, эти умирающие. Парню еще повезло находиться здесь, когда его дед отошел к праотцам. Чаще всего родственники околачиваются возле койки часами или днями, ожидая последних слов, последнего вздоха. А как только выходят выпить чашечку чая – вот оно, пожалуйста, человек покидает этот бренный мир. Я думаю, они предпочитают уходить в одиночестве. Да, так что этот Сидни еще везунчик. Ладно, старина, давай-ка займемся тобой. – Келли вернулся к трупу и стал запихивать его в мешок.

Люк нахмурился и отступил на несколько шагов, стремясь поскорее избавиться от этого зрелища.

– Мне пора идти, главная медсестра подготовила все документы, надо их подписать.

– Со смертью и налогами всегда так. Приходишь к ним в офис, они суют тебе бумаги и говорят: подписывай! Всегда хотят, чтобы у смерти было имя, а твое имя ничуть не хуже любого другого, когда ты ставишь внизу свои завитушки.

На этом Уилл Келли наконец закончил борьбу с телом старого мистера Брауна, застегнул мешок, перекатил упакованный труп на тележку и вытолкал из комнаты. Люк слышал, как он катит ее по двору в направлении морга, притаившегося поодаль от ряда палат, и горланит песню:

– «Два перла там, где взор сиял, он не исчез и не пропал, но пышно, чудно превращен в сокровища морские он…»[4]

Приходилось признать, что у Келли бархатный баритон и интересный репертуар.

Выходя из отдельного бокса, Люк выключил верхний свет, отметив, каким особенно пустым кажется помещение после того, как отсюда убрали мертвеца, – будто смерть присутствует здесь сама по себе. Доктор сделал глубокий вдох и заставил себя вернуться к реальности. Он больше не в полевом госпитале, его не окружают жара, грязь и мухи! Он здесь, в Маунт-Сигер. Когда ужасные образы исчезли из его сознания, он взглянул через двор на транспортный отдел. Там горел приглушенный свет. Очень хорошо. Он подпишет бумаги старого мистера Брауна, а затем отправится к Саре и поговорит с ней.

Он еще раз глубоко вздохнул, расправил плечи и пересек двор.

Глава 8

Мистер Глоссоп, неловко ворочаясь на койке в приемной, наконец решил, что с него хватит. Сейчас ему следовало бы уже быть дома, в своем уютном маленьком коттедже, и слушать дробь дождя за окном – яблони и большой грецкий орех в саду наслаждаются живительной влагой, впереди крепкий ночной сон с осознанием, что работа выполнена и выполнена хорошо. Но нет, не сегодня. Он чувствовал: что-то не так. Не только из-за дождя, и не из-за жары, по-прежнему сильной, несмотря на потоки воды с неба. Он желал убедиться, что деньги в сохранности. Если потребуется, он перетащит эту чертову раскладушку, чтобы спать рядом с сейфом. Никто не сможет сказать, что Джонти Глоссоп недобросовестно относится к своим обязанностям.

Он не участвовал в прошлой войне, поскольку был слишком молод, и, хотя теперь формально еще не слишком состарился, его отправили домой, когда он заявился с документами записываться в армию, – сказали, что ему нужно привести себя в форму. Возмутительно – он в расцвете лет, а они утверждают, что он не годится для службы! Это задевало даже сейчас, но Джонти не из тех, кто таит обиду. Он нашел высокооплачиваемую работу, погрузился в нее с головой и доказал, что может выполнять ее хорошо, несмотря на все проблемы с фургоном, еженедельную спешку, чтобы успеть объехать всех, и постоянные задержки в одном из пунктов назначения, – как будто другим не нужны деньги! Что ж, завтра он постарается выдать оставшуюся зарплату и, без сомнения, падет замертво от трудов.

Рубашка мистера Глоссопа промокла от пота, когда ему наконец удалось свернуть громоздкую раскладушку до переносимого состояния. Прежде чем покинуть приемную, он постарался стереть пот хотя бы с лица, чтобы предстать перед главной сестрой в лучшем виде, – возможно, она чересчур строга, но, несомненно, милая женщина. Она на несколько лет старше его, но ему всегда нравились женщины постарше, никто из этих взбалмошных юных девиц его не привлекал: слишком много умничают и только и думают, как бы поскорей выскочить замуж.

Стоя на крыльце хирургического отделения, он оглядел двор. Дождь лил как из ведра, однако, если не принимать во внимание сильный ветер с гор, снаружи было не так шумно, как под крышей из гофрированного железа, – капли мягко барабанили по асфальту, от которого исходил влажный жар и приторный запах мокрого теплого гудрона. Мистер Глоссоп уже собирался спуститься по ступенькам и выйти из-под прикрытия двери, когда возле второй военной палаты в темноте мелькнуло белое пятно. Радуясь, что погасил свет в приемной, он вгляделся вперед. Ночью и под дождем было трудно судить, но ему показалось, что он различил крупную фигуру в белой униформе и с развевающейся вуалью, торопливо шагающую к кабинету главной сестры. Она остановилась у двери, подождала несколько секунд, а затем поспешила скрыться с дождя в первой военной палате. Ну и хорошо – он не имел ничего против того, чтобы объяснить свое беспокойство главной сестре, но ему вовсе не хотелось убеждать эту старую ведьму Камфот, что она здесь не единственная, кто серьезно относится к своей работе. Сделав несколько шагов во двор, он увидел, что на крыльце третьей гражданской палаты вспыхнул свет, и тут же нырнул в дверной проем хирургии. Осторожно выглянув наружу, он вновь увидел фигуру – предположительно, викария, судя по темной одежде. Тот тоже направлялся к кабинету главной сестры. Короткая вспышка света – и он исчез внутри. Значит, главная определенно на месте. Возможно, она выйдет вместе с викарием, подумал мистер Глоссоп: нужно исполнить все формальности, если старик умер. Вскоре после этого он заметил силуэт еще одного человека, появившегося возле двери кабинета, а затем, после короткой паузы, зашагавшего прочь. Наверное, это тот туповатый ночной санитар – главная сестра поступила мудро, не открыв ему дверь. Глоссоп нахмурился: ему оставалось либо вернуться в приемную, либо подождать еще немного на ступеньках в надежде, что ситуация прояснится. Он сосредоточенно задумался об интересующей его женщине. Главная сестра – человек занятой, она не станет долго сидеть в кабинете с викарием, у нее много дел. Затем он заметил еще одну фигуру, вышедшую во двор из палаты, – без сомнения, молодого врача.

Все эти хождения туда-сюда под дождем наверняка означают, что старик приказал долго жить, рассудил мистер Глоссоп, шмыгнув своим картофелеобразным носом, с которого стекали крупные капли. Он позволил себе мимолетную улыбку, когда из двери главной сестры вновь упал свет и вышел викарий – ну точно, они с главной сестрой идут разбираться с телом старика. В этот момент раздался оглушительный раскат грома, прямо над больницей сверкнула молния, и Джонти Глоссоп, который ни единой живой душе и даже самому себе не признался бы, что страх перед грозой – это одна из причин, по которой ему не нравится спать одному в приемной, кинулся обратно в хирургический блок, зажал уши руками и крепко зажмурился. Он открыл глаза лишь после того, как раздался еще один продолжительный раскат грома и полыхнула очередная молния – яркий свет пробился даже сквозь сомкнутые веки.

Когда он вновь оглядел двор, там больше никого не было. Главная сестра, видимо, вернулась в третью гражданскую палату с викарием и доктором, оформлять документы на старика – у смерти свой регламент. Хорошо, это даст ему время устроиться перед сейфом, возможно, даже притвориться опоссумом и сделать вид, что спит, когда главная сестра вернется. Не отправит же она его под дождем в ту ужасную приемную, если услышит, как он храпит!

Так низко опустив голову, что капли дождя стекали по сальным кудрям на его морщинистый лоб, мистер Глоссоп пересек темный двор. Подойдя к офису главной сестры, он вежливо постучал в дверь. Возможно, они передумали выходить под ливень, когда он зажмурился. Ему не хотелось показаться невоспитанным. Он постучал еще раз и, убедившись, что в кабинете никого нет, дернул за ручку. К его безмерной радости, дверь открылась. Мистер Глоссоп смешно встряхнул плечами – со своим огромным животом и длинными кудрями он чрезвычайно напоминал мокрого бульдога, который зачем-то обзавелся прической пуделя, – затем втащил громоздкую раскладушку и свое грузное тело внутрь и закрыл за собой дверь. Он улыбался, разговаривая сам с собой, как привык делать во время долгих поездок по равнинам в перерывах между выдачей жалованья:

– Ну что, Джонти Глоссоп, пора приступать к делу. Устанавливай эту раскладушку и постарайся произвести на хозяйку впечатление Спящей Красавицы к ее возвращению. Когда она покончит с бумагами старика и отделается от викария и этого тупого как пробка санитара, не говоря уж о промокшем докторишке-помми, – возможно, она даже разбудит тебя поцелуем в щеку от радости, что в ее кабинете завелся хоть кто-то с толикой здравого смысла.

Глоссоп все еще возился с раскладушкой, когда сквозь шум дождя услышал женский голос. Он застыл как вкопанный, испугавшись, что это вернулась главная сестра, а он не успел залечь в постель. Хотя голос звучал по-другому: тоньше, моложе и определенно более взволнованно, чем можно ожидать от этой царственной особы. Глоссоп не назвал бы себя любителем подслушивать, но признанным фактом было то, что общество дам он предпочитал компании своих собратьев-мужчин. Это являлось одной из причин, по которым он с удовольствием взялся за развоз заработной платы, добровольно став кассиром на колесах, когда молодые, спортивные парни, более подходящие для такой работы, ушли на фронт. Похоже, правительство, которое объявило его негодным к действительной службе, ничуть не возражало против того, чтобы он стал мишенью для грабителей с большой дороги. Коллеги по бухгалтерии считали его одновременно и храбрым, и слегка сумасшедшим, раз он отказался от уютной работы с девяти до пяти и персонального письменного стола, но никто из них не предполагал, что он доставляет деньги сразу в четыре больницы, три школы и на два секретных военных завода. Во всех этих учреждениях, кроме одного, имелась либо молодая дама, хорошо разбирающаяся в цифрах – будто это самое интересное в женщине, – либо пожилая, охотно слушающая его дорожные истории. Когда кто-нибудь из них предлагал Глоссопу чашечку чая после долгой дороги, он не отказывался и от свежей булочки и приятной беседы в придачу, прежде чем вновь отправиться в путь в одиночестве.

Несмотря на желание поскорей прилечь, Глоссоп не удержался и наклонился ближе к тонкой дощатой стене, вслушиваясь в женский голос. Из-за ветра и дождя точный смысл слов ускользал, но молодая дама явно была расстроена и перешла на повышенный тон. Глоссоп напрягся, желая понять, что именно она говорит и кому, однако поднявшийся в центре двора вихрь закружился над офисом с такой силой, что он не мог разобрать – доносятся голоса из транспортного отдела или регистратуры, мимо которой он шел сюда. Он уловил отрывистые окончания фраз, которые звучали так, будто эта девушка одна из тех, которые побывали в Лондоне или Париже и, вернувшись домой в Новую Зеландию, решили: все должны знать, что она путешественница, а не просто очередная деревенская девчонка, ищущая счастья с милым на участке в четверть акра, и ничего более. С такими девушками Глоссоп предпочитал не иметь никаких дел. Закрепляя последнюю ножку раскладушки, он кивал сам себе – пусть ему иногда становится одиноко, но у одиночества есть свои плюсы.

То ли от осознания этих плюсов, то ли из-за того, что час стоял уже поздний – больше одиннадцати, а мистер Глоссоп привык рано вставать и рано ложиться даже летними вечерами, его толстые пальцы проявили неожиданную ловкость. Щелк-щелк – и вот раскладушка уже стоит собранная.

Наконец-то он сможет улечься на старый брезент – сырость его больше не волновала. Мистер Глоссоп с удовольствием отдался в объятия силы тяжести, ткань под ним натянулась, задрожала, но выдержала. Спорящие голоса стихли, даже дождь, казалось, слегка унялся – а возможно, Глоссоп так привык к его шуму, что больше не замечал. Он почувствовал, что расслабился впервые после того проклятого прокола колеса сегодня днем.

Он понимал, что может вызвать гнев хозяйки, когда та вернется, но надеялся, что она и викарий провозятся там еще какое-то время. Он прекрасно сможет выспаться и здесь, расположившись между дверью и сейфом. Все, что ему нужно, – сорок раз моргнуть. Так же просто, как дождь.

Глоссоп усмехнулся этой абсурдной поговорке – учитывая погоду и жестяное ведро, в которое менее чем в двух футах от его носа падали тяжелые капли. Он протянул руку к сейфу и попробовал пошатнуть, чтобы убедиться – это и есть тот надежный страж, который так необходим в данный момент. К его замешательству, сейф слегка подался под рукой. Он вновь поднял и опустил руку, и сейф вновь качнулся. Мистер Глоссоп открыл глаза. Раскладушка заскрипела, когда он приподнялся на локтях и уставился на сейф. На этот раз мистер Глоссоп ударил мясистой ладонью по боковой стороне тяжелого железного ящика. Словно подтверждая его худшие опасения, раздался тихий щелчок. Дверца сейфа распахнулась.

Там было пусто. Несомненно и ужасающе пусто.

Глоссопа бросило одновременно и в жар, и в холод. Он издал сдавленный хрип, переходящий в горловой рев, скатился с койки и на коленях пополз к выходу. Сорвав дверь с петель, он заорал на весь двор, сквозь дождь и ветер:

– Воры!! Грабеж! Сейф! Воры! Караул! Воры! Не-е-ет!

В первой и второй военных палатах загорелся свет. Гражданским потребовалось немного больше времени. Дверь в транспортный отдел распахнулась, и оттуда выскочила Сара Уорн, за которой сразу же выбежал доктор Хьюз. С другой стороны от офиса главной медсестры открылась дверь регистратуры, и на порог выбежала Розамунда Фаркуарсон, тщательно оберегая от дождя новое платье и красивую прическу и зорко следя, не видит ли кто, как из-за ее спины крадучись выбежал Морис Сандерс, торопясь в палату. Его товарищи высыпали наружу и ошеломленно смотрели на дородного краснолицего мужчину, стоящего на коленях возле двери в кабинет главной сестры и орущего что-то о разбойниках с большой дороги.

Глава 9

– Мистер Глоссоп! – Сестре Камфот удалось добиться впечатляющего результата всего парой слов, произнесенных почти шепотом, леденящим и властным.

Мистер Глоссоп поумерил тон своих воплей о «ворюгах» и «ограблении», но не прекратил их совсем. Покачав головой, сестра пересекла двор, не обращая внимания на дождь, и под одобрительные возгласы пациентов, к этому времени столпившихся уже возле каждой палаты, на верандах, крылечках и у окон, подняла Глоссопа с колен, крепко схватив за плечи.

– Возьмите себя в руки, вы же мужчина! – прошипела она. – Посмотрите на себя и не устраивайте сцен! Здесь множество тяжело больных людей, один джентльмен только что умер, а вы воете перед кабинетом главной медсестры, как нечистая сила! Что случилось, черт побери?

При упоминании главной сестры Глоссоп, казалось, чуть пришел в себя. На нетвердых ногах он попятился обратно в кабинет, увлекая сестру Камфот за собой – чтобы продемонстрировать ей зияющую пасть пустого сейфа. Ее крепкая фигура заслонила дверной проем – персоналу и пациентам пришлось вытягивать шеи, чтобы разглядеть, что там происходит, но они видели лишь мелькающие белые рукава жестикулирующего Глоссопа.

Розамунда Фаркуарсон уже стояла на ступеньках кабинета, пытаясь заглянуть сестре Камфот через плечо.

– Мой выигрыш! В сейфе был весь мой выигрыш – чертова куча наличных! – Даже в припадке отчаяния она не стала упоминать ни о том, что главная сестра обещала оштрафовать ее на десять фунтов, ни о пятерке, которая ушла рядовому Сандерсу. Пускай Розамунда и расстроилась из-за потери денег, но разум она не потеряла – лишь куда-то подевалось ее красивое английское произношение.

Стоя на крыльце первой военной палаты, Морис Сандерс наблюдал, как Розамунда пытается протиснуться мимо сестры Камфот. Он все еще питал к Рози некоторые чувства и не хотел видеть, как она выставляет себя дурой перед толпой. И в то же время понимал, что сам сделал больше чем достаточно для того, чтобы запятнать среди персонала как ее имя, так и свое – санитарки умели сплетничать очень злобно, и осознание этого удерживало его от того, чтобы броситься через двор к ней на помощь.

– Ну вот и славно, – прошептал он мгновение спустя, когда Сара Уорн шагнула к Розамунде, избавив его от необходимости проявлять рыцарство – качество, которого ни он сам, ни его товарищи в нем не замечали.

Сара положила руку Розамунде на плечо – ее голос звучал спокойно, но взгляд был очень выразителен:

– Обойдемся без лишнего шума. – Она придвинулась ближе и перешла на шепот: – Неужели ты не понимаешь, что все только получают от этого удовольствие? Не нужно постоянно давать им поводы для сплетен, Рози.

Розамунда обернулась и взглянула на собравшуюся толпу пациентов, медсестер, ночных сиделок – всем не терпелось увидеть, что будет дальше, все желали посмотреть спектакль.

– Ты права, – процедила она сквозь зубы. – Но я бы с радостью устроила шумную сцену, которую они так жаждут. Ладно, Сара, я буду паинькой. Ведите, леди Макдуфф!

Протянув Саре руку, она смиренно позволила отвести себя в кабинет главной сестры. Но едва они переступили порог, укрывшись от слабеющего дождя, как кто-то из мужчин крикнул с крыльца первой военной палаты:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Третье сентября 1939 г. – в южном полушарии весна.

Вернуться

2

Помми – ироническое прозвище англичан в Новой Зеландии и Австралии.

Вернуться

3

Шекспир У. Гамлет. Пер. Н. Полевого.

Вернуться

4

Шекспир У. Зимняя сказка. Пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник.

Вернуться