Ла Мюр Пьер
Мулен Руж

© Перевод, «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2025

* * *

Тебе, Долли, со всей моей бесконечной благодарностью и любовью

Занавес поднимается

Глава 1

– Мамочка, ну пожалуйста, не уходи! Я хочу нарисовать твой портрет.

– Что! Еще один?! Но, Анри, ты же вчера уже рисовал меня. – Адель, графиня де Тулуз-Лотрек опустила вышивку на колени, с улыбкой глядя на маленького мальчика, сидящего на траве у ее ног. – Ведь я ничуть не изменилась со вчерашнего дня, не так ли? У меня все тот же нос, рот, подбородок и…

Ее взгляд скользнул по растрепанным черным кудряшкам. Карие глаза, слишком большие и серьезные для детского личика, смотрели умоляюще, костюмчик-матроска был изрядно измят, а карандаш застыл над раскрытой страницей альбома для рисования. Рири, милый Рири! Самый близкий, самый дорогой человечек. Он был для нее всем, и ради него она готова безмолвно сносить любые невзгоды и разочарования.

– А может, лучше ты нарисуешь Рыжего? – предложила она.

– Я уже его рисовал. Целых два раза. – Мальчик мельком взглянул на рыжего сеттера, который дремал под столом, положив морду на лапы. – К тому же он спит, а когда он спит, то становится совсем безжизненным. Нет уж, лучше я нарисую тебя. Ты красивее.

Возразить было решительно нечего, так что ей пришлось повиноваться.

– Что ж, ладно. Но только пять минут, и ни секундой больше. – Грациозным жестом она сняла широкополую шляпу, открывая темно-каштановые волосы, уложенные в аккуратную прическу, – гладко расчесанные на прямой пробор и подхваченные шпильками пряди изящно спускались по обеим сторонам головы, словно сложенные птичьи крылья. – А то нам уже пора выезжать на прогулку. Жозеф будет здесь с минуты на минуту. Ну так куда мы сегодня поедем?

Он не ответил. Карандаш уже стремительно скользил по бумаге.

Они были одни в тишине залитого ослепительным солнечным светом сентябрьского дня осени 1872 года, среди старых привычных вещей, когда ничто не мешает наслаждаться одиночеством и ощущением безмятежного счастья. Вокруг зеленела трава просторной лужайки; ласково пригревало солнце, птицы весело перекликались в ветвях деревьев, то и дело перепархивая с ветки на ветку и стремительно отправляясь куда-то по неотложным птичьим делам. Сквозь желтеющую листву просвечивали очертания средневекового замка с островерхими башенками, зубчатыми стенами и узкими овальными окнами.

Незадолго до этого Старый Тома, кажущийся непомерно толстым и важным в нарядной темно-синей ливрее, убрал со стола чайный поднос и, напустив на себя высокомерно-презрительный вид, больше приличествующий мажордому королевского двора, неспешно удалился. По пятам следовал Доминик, кажущийся несмышленым мальчишкой на его фоне, – ему было пятьдесят восемь лет, и лишь двенадцать из них он провел в услужении. Затем тетушка Армандин – на самом деле тетушкой она никому не доводилась, эта чья-то дальняя родственница приехала в замок семь лет назад «погостить на недельку» – отложила газету, шумно вздохнула и чинно удалилась, чтобы «написать несколько писем», что означало, что она собирается вздремнуть перед ужином.

Вечером кучер Жозеф, как обычно, объявит, что экипаж госпожи графини готов к выезду. Как обычно, старенькие лакеи сервируют по всем правилам стол для скромного ужина в огромной комнате, где всегда царят прохлада и таинственный полумрак, а с развешанных по стенам потемневших от времени портретов сурово глядят предки в доспехах. После десерта юный граф, как обычно, устало поднимется по ступеням крутой каменной лестницы в свою спальню, а следом за ним войдет мать. И как обычно, она присядет на краешек его кровати и расскажет ему об Иисусе, о том, каким хорошим и послушным мальчиком Он был. И о Жанне д’Арк, о Первом крестовом походе и о том, как его пра-пра-пра-пра-пра-прадедушка Раймонд IV, граф де Тулуз, возглавил войско рыцарей-христиан и привел их в Иерусалим, чтобы освободить Гроб Господень из рук неверных. Потом поцелуй, последнее прикосновение прохладной руки ко лбу. И чуть слышное «Спокойной ночи, мамочка». Анри почувствует, как она заботливо поправляет сбившееся одеяло. Еще один нежный взгляд, и она скроется за дверью, ведущей в соседнюю комнату.

Один за другим погаснут огни в стрельчатых окнах. И опять, как и изо дня в день на протяжении нескольких веков, ночь раскинет черный плащ над древним замком графов де Тулуз.

– Ну так куда мы сегодня отправимся? – повторила графиня. – На старый черепичный заводик или в часовню Святой Анны?

Анри с готовностью закивал, и это означало, что ему, в общем-то, все равно.

Она погрустнела. Бедный Рири, он не подозревает, что эта прогулка станет последней. К нему еще не пришло осознание того, что жизнь – это не что иное, как череда встреч и расставаний и что завтра может оказаться совсем не таким, как сегодня. И тогда ему уже не придется забираться в высокий двухколесный экипаж, удобнее устраиваться на сиденье рядом с ней, в то время как она собирает поводья, болтать без умолку, пока экипаж катится по бесконечным проселочным дорогам, подтрунивать над расположившимся на запятках Жозефом, задавать тысячи вопросов, с любопытством глядя на все вокруг широко распахнутыми глазами. Первая в жизни несправедливость. Первая ниточка, вытащенная из любовно сотканного ковра доверительности между матерью и сыном. Со временем за первой ниточкой последуют и другие, и однажды в прочной материи появится брешь. И тогда, подобно всем мальчикам, он покинет ее…

Она вздохнула, и ее губы дрогнули.

– Ну, не шевелись! – возмутился он. – Я как раз рисую рот, а это труднее всего…

И снова ее взгляд остановился на маленькой фигурке: сдвинутые брови, сосредоточенно закушенная нижняя губа… Интересно, от кого он унаследовал эту неуемную страсть к рисованию? Это поражало ее, знавшую все его сокровенные мечты. Анри был упрям, ему хотелось, чтобы им восхищались, чтобы его любили, и это желание было так сильно, что даже в разгар даже самой увлекательной игры он мог броситься в объятия матери. Она знала о сыне все, в том числе то, что он никогда не отличался какими-то особыми художественными наклонностями. Ну да, конечно, со временем это пройдет, как было с его решением стать капитаном корабля…

– Кстати, помнишь, как ты вызвался нарисовать быка для монсеньора архиепископа?

– Того толстого старика, что приходит сюда на обед?

– Не «на обед», Анри, а «к обеду». – Тон ее голоса стал строгим. – И ты не должен называть монсеньора «толстым стариком».

– Но ведь он толстый, разве нет? – Анри поднял на мать удивленные, широко распахнутые глаза. – Он почти такой же огромный, как Старый Тома.

– Да. Но монсеньор служит Господу, и вообще, он очень уважаемый человек. Поэтому мы целуем его перстень и говорим: «Да, ваша милость. Нет, ваша милость».

– Но…

– В общем, – поспешила она положить конец нежелательной дискуссии, – когда крестили твоего братика Ришара…

– Братика? А я и не знал, что у меня есть брат. А где же он теперь?

– Твой братик вернулся на небеса. Он прожил всего несколько месяцев.

– А… – Его разочарование было очевидным, но недолгим. – А зачем его нужно было крестить?

– Потому что так надо. Только крещеные могут попасть на небеса.

– А я крещеный?

– Конечно.

Похоже, это удовлетворило его любопытство, и он вернулся к рисованию.

– Значит, когда умру, я тоже попаду на небеса, – рассудительно изрек он, словно подобная перспектива не выбила его из колеи.

– Может быть… Если будешь хорошо себя вести и возлюбишь Господа всем сердцем.

– Нет, – решительно заявил он. – Я не могу любить Его всем сердцем, потому что тебя все равно люблю больше.

– Анри, нельзя говорить такие вещи.

– А я буду, буду! – упрямо повторил он, поднимая на нее глаза. – Ведь я люблю тебя больше всех.

Адель смотрела на него, беспомощно уронив руки на колени. Ее сын никому не позволит себя переубедить. Хотя вряд ли можно требовать от ребенка любви к неведомому Богу, который никогда не обнимал его, не сажал к себе на колени, не укладывал к теплую постельку…

– Ну ладно, ладно. Я тоже очень люблю тебя, Анри, – проговорила она, чувствуя, что именно это он и надеется от нее услышать. – А теперь слушай и не перебивай, или я так никогда и не расскажу тебе про этого быка. В общем, этот случай произошел четыре года тому назад, ты был тогда совсем крошечным несмышленышем, тебе только-только исполнилось три года…

И тихим бархатным голосом, исполненным нежности, она продолжила увлекательный рассказ о крестинах его брата Ришара, которого он совершенно не помнил. После церемонии архиепископ предложил приглашенным пройти в ризницу, чтобы скрепить подписями приходскую метрическую книгу. Именно тогда Анри, который до того вел себя паинькой, заявил, что тоже хочет расписаться в «большой книге».

– Но, дитя мое, – попытался урезонить его прелат, – ты же не умеешь писать.

На что Анри с достоинством ответил:

– Ну, тогда я нарисую быка!

Теперь же он не проявил ни малейшего интереса к столь курьезной истории, с важным видом нанося на рисунок последние размашистые карандашные штрихи.

– Вот! – Он с гордостью протянул матери свое творение. – Видишь, не прошло и пяти минут.

Адель поспешила выразить бурное восхищение.

– Замечательно! Какая красота! Да ты у меня настоящий художник. – Полюбовавшись, она отложила альбом на садовую скамейку. – Иди сюда, Рири. Сядь рядом.

Он насторожился. Никто, кроме матери, не называл его Рири. Это был своего рода тайный пароль, который знали только двое, он и она, и который мог предвещать как высшую степень похвалы – например, если он примерно вел себя во время службы в церкви или, ни разу не сбившись, досчитал до ста, – так и весьма и весьма неприятное известие.

– Тебе уже семь лет, – начала она, когда сын устроился рядом с ней на скамейке, – ты уже совсем большой мальчик. Ты же хочешь стать капитаном большого корабля, не так ли? Обойти на нем вокруг света и рисовать львов, тигров и прочих диковинных зверей…

Анри неуверенно кивнул, и тогда мать обняла его за плечи, привлекая к себе, словно желая хоть немного смягчить удар.

– А раз так… тебе пора идти в школу.

– В школу? – эхом отозвался он, чувствуя смутную тревогу. – Но я не хочу ни в какую в школу.

– Я знаю, милый, но так надо. Все мальчики должны ходить в школу. – Ее пальцы перебирали темные вихры сына. В Париже есть большая школа, она называется «Фонтанэ». Все хорошие мальчики учатся там. Они вместе играют, веселятся. Ты даже представить себе не можешь, как там здорово!

– Но я не хочу в школу!

В глазах у него стояли слезы. Он плохо понимал, к чему весь этот разговор, но чувствовал, что привычный мир – прогулки в экипаже, уроки с матерью и тетушкой Армандин, поездки верхом на маленьком пони в сопровождении Жозефа, походы на конюшню, где он рисовал портреты конюхов, игра в прятки с Аннет в коридорах замка – начинает рушиться.

– Тсс! – Она коснулась его губ кончиком пальца. – Хороший мальчик никогда не капризничает и не говорит: «Я не хочу». И ты не должен плакать. В роду Тулуз-Лотреков никогда не было плакс.

Она принялась вытирать ему слезы, попутно объясняя, почему мальчик, носящий гордую фамилию Тулуз-Лотрек, никогда не должен хныкать, а всегда только улыбаться и быть храбрым, как пра-пра-пра-пра-пра-прадедушка Раймонд, вставший во главе Первого крестового похода.

– И к тому же, – добавила она, – Жозеф и Аннет тоже едут с нами.

– Правда?

Конечно, это было очень слабым, но все-таки утешением.

Аннет звали старую няню, которая растила еще его мать. Это была маленькая, сухонькая старушка с лукавым взглядом голубых глаз, слишком молодых для морщинистого личика. Зубов у нее совсем не осталось, отчего щеки и губы ввалились, и казалось, что рта у нее тоже нет. С раннего утра до позднего вечера Аннет деловито сновала по длинным коридорам, и оборки ее белой пелеринки развевались подобно крыльям. Когда она пряла у себя в комнате, то усаживала Анри на маленькую скамеечку и тоненьким, дребезжащим старушечьим голоском пела старинные прованские баллады. Мысль о присутствии Жозефа тоже вселяла некоторую уверенность. Он был такой же неотъемлемой частью жизни замка, как и Старый Тома, как сикоморы в саду и портреты на стене столовой. И хотя улыбался кучер нечасто, его можно было считать верным другом. К тому же писать с него портреты было одно удовольствие, ибо его наряд – форменная фуражка с кокардой, белые бриджи и синий кучерский сюртук – подходил для этого как нельзя лучше – И это еще не все! – продолжала мать. – В Париже тебя будет ждать… угадай кто? – Она немного помедлила с ответом, чтобы сынишка прочувствовал важность момента. – Тебя там будет ждать папа!

– Папа!

Что ж, это придавало делу совсем другой оборот! Он был без ума от отца. Всякий раз, когда граф приезжал в поместье, про уроки никто не вспоминал и все в доме шло по-другому. Жизнь била ключом, и казалось, даже сам старый замок пробуждался от его громкого, властного голоса, стремительных шагов, отдающихся множественным эхом от высоких каменных сводов. Отец и сын подолгу гуляли, граф звонко щелкал кнутом и рассказывал захватывающие истории про лошадей, а также говорил про охоту и войны.

– И мы будем жить все вместе в его замке? – Глаза Анри восторженно засверкали.

– В Париже нет замков. Там все живут в отелях или в прекрасных апартаментах с балконами, откуда видно все, что происходит на улице.

– Но мы же будем жить с ним? – настороженно уточнил мальчик.

– Да, по крайней мере какое-то время. Он покатает тебя по Булонскому лесу – это такой огромный лес с озером, которое зимой замерзает, и тогда люди катаются там на коньках. Ведь зимой в Париже выпадает снег. А еще он сводит тебя в цирк. А там живые клоуны, львы, слоны! В Париже столько всего интересного. Карусели, кукольный театр…

Анри завороженно слушал ее, забыв даже смахнуть слезинки, которые все еще дрожали на кончиках его ресниц.

На протяжении нескольких последующих дней в замке царили суета и неразбериха, и деловито сновавшие по дому люди походили на перепуганных кур. Теперь вместо того, чтобы играть с ним, мать о чем-то подолгу разговаривала со Старым Тома, Огюстом, старшим садовником и Симоном, в чьем подчинении находились конюшни. Повсюду в коридорах стояли открытые сундуки. И верховой ездой с ним тоже никто больше не занимался…

Минула еще неделя, и вот наступил волнующий день отъезда. Слова напутствий, рассеянные поцелуи в щечку, грохот железнодорожной станции с пыхтящим паровозом в огромных клубах пара – ну вылитый огнедышащий дракон, готовый в любой момент броситься в атаку. Первый восторг при виде купе с кожаными пружинистыми сиденьями, багажной сеткой и чудными окнами, рамы которых поднимаются и опускаются.

Три пронзительных свистка, громкий лязг железа по железу, – и вот уже многолюдный перрон за окном вздрагивает и медленно плывет назад.

А минуту спустя замелькали окрестности Альби, деревья, речушки, домики под черепичными крышами, которых он прежде никогда не видел.

– Смотри, мамочка! Смотри!

Но постепенно восторг пошел на убыль и глазеть в окно надоело.

Анри уснул.

А когда проснулся, поезд уже шел через предместья Парижа, и мальчик снова прильнул к стеклу.

– Мамочка, смотри! Дождь идет!

Высокие, некрасивые дома с закопченными стенами и покатыми крышами, натянутые между окон веревки с развешанным на них бельем. Дымящие фабричные трубы. Заросшие сорняками крошечные садики за покосившимися, местами сломанными заборами. Груды искореженного железа, ржавеющего под дождем. По грязным улицам, зябко кутаясь в пальто, муравьями снуют угрюмые мужчины и женщины. Вместо высокого голубого неба Альби – низкие грязно-серые тучи над головой. Какое все-таки неуютное место этот Париж…

* * *

Наконец, испустив протяжный вздох облегчения, паровоз остановился. Грубые мужчины в синих толстовках ввалились в купе, похватали чемоданы, словно это были их вещи, и выскочили вон. Мать натянула перчатки и поправила шляпку.

На перроне – море лиц, все кого-то ждут.

А совсем рядом возвышается над толпой и усмехается в аккуратно подстриженную бородку щеголь в сверкающем черном цилиндре. Под мышкой у него зажата трость с золотым набалдашником, а в петлице белеет гвоздика. Отец!

Когда у графа Альфонса де Тулуз-Лотрека выдавалось немного свободного времени, то есть когда ему не приходилось принимать гостей в охотничьем домике или же самому наносить визит в замок одного из многочисленных друзей, отправляться на охоту в Англию, посещать Лоншан, Эскот или дерби в Эпсоме, стрелять куропаток в Шотландии в обществе очередного сиятельного графа, выслеживать оленей в Орлеанском лесу, попивать шерри в «Кафе де ла Пэ» или «Пре-Кателан», шутливо щипать за щечку затянутую в пачку балерину в фойе Гранд-опера или прикладываться губами к ручке прелестной дамы, его можно было отыскать в апартаментах роскошного отеля «Перэ», что близ площади Мадлен. Там он жил на холостяцкий манер, отдыхая от бесконечных праздных развлечений в окружении охотничьих трофеев, слуг и любимых соколов, которые содержались в специальной затемненной комнате.

С приездом жены и ребенка привычный уклад жизни оказался нарушен, однако граф не роптал и стоически сносил все неудобства. Он сводил Анри в «Зимний цирк», а также вывез его на прогулку по Булонскому лесу. Они также исходили вдоль и поперек Большие бульвары, побывали в Тюильри и провели целый день в зоопарке, где познакомились с обезьянами, тиграми и зевающими львами.

В первый же вечер граф вознамерился уделить некоторое время воспитанию сына. Он уселся перед камином, вытянув длинные ноги к огню, поистине неотразимый в своем ярко-алом сюртуке и наглядно демонстрирующий сынишке, что это значит – быть урожденным Тулуз-Лотреком.

– Ну вот, мальчик мой, как-то раз после удачной охоты его величество и твой двоюродный дедушка Пон проезжали на лошадях через лес Фонтенбло, предаваясь воспоминаниям о старых добрых временах, о юности, прошедшей в Версале, и о Марии Антуанетте, которой тогда минуло пятнадцать и которая частенько присоединялась к их играм. Разумеется, это было еще до проклятой революции, будь она неладна. До того как к власти пришел этот негодяй… – Граф потянулся к стоящему рядом бокалу с коньяком. – Внезапно, – он сделал небольшой глоток и вытер усы, – лошадь твоего двоюродного дедушки испугалась и, взвившись на дыбы, сбросила его.

– Ой!

Анри, притулившийся на краешке большого обитого красной кожей кресла, не смог сдержать сочувственного возгласа.

– И он что, умер?

– Нет, он не умер.

– Значит, покалечился?

– Нет, и не покалечился. Такое иногда случается даже с очень искусными наездниками. Так что ничего зазорного тут нет. Подумаешь, лошадь сбросила. Со мной тоже такое бывало. Но в каждой игре есть свои правила. И ты знаешь, что сделал твой двоюродный дедушка, поднявшись на ноги?

– Снова оседлал коня?

Граф покачал головой:

– Нет. Он расстегнул брюки и стал мочиться.

– Ты хочешь сказать… он сделал пи-пи? В присутствии короля? – изумленно пролепетал Анри.

– Именно так, ей-богу, именно это он и сделал! И знаешь почему? А потому, что твой двоюродный дедушка Пон был образованным и хорошо воспитанным господином, прекрасно знавшим, как следует поступать в той или иной ситуации. Он знал придворный этикет, одно из старинных правил которого гласит, что если ты упадешь с лошади в присутствии короля, то тебе надлежит тут же помочиться. Немедленно! Запомни это, Анри. Так что, если его величество снова взойдет на трон и тебе доведется отправиться с ним на конную прогулку и упасть с лошади, ты знаешь, что делать. Тогда всем сразу станет ясно, что ты не какой-то там неотесанный буржуа.

Граф усмехнулся, обнажая безупречные белые зубы, и затянулся традиционной послеобеденной гаванской сигарой, наслаждаясь эффектом, который его история произвела на Анри. Славный он мальчуган, Анри… Застенчивый и наивный, его милая головка забита церковными нравоучениями и прочей чушью, но чего еще можно ожидать с такой-то матерью, которая каждое воскресенье таскается в церковь и даже спальню превратила в молельню? Ну ничего, пройдет несколько лет, парень подрастет, и тогда будет самое время вплотную заняться его воспитанием. Уж он-то сделает из сына настоящего мужчину.

– Да, Анри, в этом и заключается главное отличие аристократа от буржуа. Аристократ всегда знает, как поступить. А буржуа, напротив…

Анри завороженно глядел на отца.

Какой же он замечательный! Ну, у кого еще есть такой умный и красивый отец? Люди на улице даже оборачиваются, когда граф проходит мимо, помахивая тростью. И вообще, ему нравится в отце решительно все: и то, что теперь они вместе живут в этом отеле, и отцовские наставления о том, как следует поступить, упав с лошади в присутствии короля, а особенно что он, Анри, вот так запросто сидит здесь после ужина, совсем как взрослый, и никто не отправляет его в постель – хоть и приходится делать над собой огромное усилие, стараясь не заснуть…

А эта комната! В целом свете не было второй такой комнаты. Оленьи рога на стенах, отделанных дубовыми панелями, серебряные кубки на каминной полке, ружья, аккуратно расставленные на подставках в застекленных шкафчиках. И повсюду рисунки с изображением лошадей! Здесь терпко пахло старой потертой кожей и табаком – запах сказочных приключений. Когда он станет большим, у него тоже будет такая комната. И он тоже станет ходить с изящной тростью, украшенной золотым набалдашником, курить длинные сигары и пить то, что теперь пьет отец.

– Вот так, исполнив предписания придворного этикета, твой двоюродный дедушка снова оседлал коня, и они с королем продолжили приятную беседу о старых добрых временах. Разумеется, король тогда еще не был королем. Его звали графом д’Артуа. Кстати, а ты знаешь, почему его так звали? – Он выждал самую малость, улыбаясь в короткую черную бородку. – Ну, разумеется, нет. Ладно, так уж и быть, расскажу. Но только слушай внимательно и запоминай.

Граф удобнее устроился в кресле, смакуя коньяк.

– В стародавние времена Франция делилась на провинции. Это Артуа, Шампань, Бургундия, Аквитания… ну, и другие. Во главе каждой провинции стоял свой правитель, иногда он носил титул графа, иногда – герцога. И тогда провинции, соответственно, назывались графствами или герцогствами. Иногда же один правитель носил сразу оба титула. Вот мы, например, были графами Тулузы и герцогами Аквитании. Это очень важно.

Он многозначительно замолчал, чтобы сынишка прочувствовал всю важность.

– Никогда, слышишь, никогда не забывай этого. Мы были графами Тулузы и герцогами Аквитании.

Хотя граф и не был привычен к роли педагога, судя по всему, он начинал входить во вкус.

– Ну что, Анри, спать хочешь?

– Нет, папочка.

– Хорошо. Кстати, мы были не только графами Тулузы и герцогами Аквитании. Мы также были графами Керси, Луэрга, Альби. А также маркизами Норбонны и Готии, виконтами Лотрек. Но… – его горящий взгляд пронзил Анри насквозь, а в голосе появились торжествующие нотки, – но прежде всего, мальчик мой, ты никогда не должен забывать, что мы – графы де Тулуз и всегда ими останемся! – Теперь в его взгляде появилась невыразимая нежность. – Сегодня я – глава нашего рода. Придет день, и это место займешь ты. Затем настанет черед твоего старшего сына, а потом сына твоего сына… И эта традиция не прервется никогда, она продолжится до тех пор, пока существует Франция.

Тут он заметил, что у Анри слипаются глаза.

– Ну все, на сегодня достаточно. Тебе давно пора спать. Так что быстро ступай в постель. И не забудь, что я тебе рассказал.

Анри соскользнул с кресла. Он поцеловал отца, пожелал ему спокойной ночи и уже хотел было уйти, как тот придержал его за рукав.

– Ну что, малыш, растешь? – Граф улыбнулся. – Жозеф очень хвалит тебя, говорит, что ты уже уверенно держишься в седле. Замечательно, мой мальчик, просто замечательно. Клянусь бородой святого Иосифа, если на свете и есть что-то, в чем мы, Тулузы, превосходим всех остальных, так это в верховой езде! Следующим летом я возьму тебя на охоту в Лурю. Учиться подобным вещам никогда не рано. А охота на оленя – отличная тренировка для всадника.

В течение следующей недели Анри изучал историю династии Тулузов, попутно постигая нюансы генеалогии.

– Видишь ли, мой мальчик, графы графам рознь. Это все равно что есть разные сорта вин, разные породы лошадей и, как ты сам убедишься всего через несколько лет, совершенно разные типы женщин. К примеру, есть мелкие деревенские помещики, владеющие крохотными замками, выстроенными не более одного-двух столетий назад. Это так, мелкая шушера. Или взять мелких чиновников, судей и прочих старорежимных сановников, не имеющих реального веса в обществе. Тоже мне аристократия! Или совсем уж несуразные титулы, как графы Наполеон или же – подумать только, какая чушь! – папские графы. О них, разумеется, и сказать-то нечего. Их так называемый титул никого не может ввести в заблуждение, разве что богатых чикагских наследниц.

– А что такое Чикаго? – полюбопытствовал Анри.

– Город в Америке, тамошние богатеи любят выдавать дочерей замуж за лжеаристократов. Какая жалость! Американочки, как правило, чертовски милы! И наконец, настоящие графы, такие как Тулуз-Лотреки, представители исконно французских знатных феодальных родов. А это, мой мальчик, как говаривал твой дедушка, две большие разницы.

Вот такие графы были самыми настоящими вельможами, важными птицами. Они управляли своими провинциями, вершили правосудие, сами писали законы, обменивались послами и объявляли войну. Мы объявляли войну самому папе римскому! А чтобы показать ему, как серьезно мы настроены, начали с того, что повесили его посланника. В те времена мы были самым богатым и влиятельным родом во всей Франции.

– Даже важнее, чем монсеньор архиепископ?

– Архиепископ?! – Альфонс расхохотался от души. – Естественно! К твоему сведению, один Тулуз-Лотрек стоит целой дюжины архиепископов да еще парочки кардиналов в придачу! Клянусь бородой святого Иосифа! Да кто сказал тебе такую глупость насчет архиепископа?

– Никто, – быстро отозвался Анри.

В свободное от восхваления династии время граф Альфонс демонстрировал Анри свои ружья и пистолеты – даже разрешал брать их в руки и часами рассказывал об охоте, в первую очередь о соколиной, главной страсти всей его жизни. Да, по части соколиной охоты он был большим знатоком!

Время от времени он все же отрешался от историй о средневековых замках, соколах и оленях, в момент преображаясь в темпераментного парижского франта. Когда граф, попыхивая сигарой, вышагивал по застеленным коврами длинным коридорам отеля, попадавшиеся на его пути горничные восхищенно щебетали: «Добрый день, господин граф!» Если это были молодые, симпатичные девицы, Альфонс игриво щипал их за щечку, если же навстречу попадалась старая карга, то он учтиво приподнимал шляпу и следовал дальше.

Однако вскоре присутствие жены и ребенка стало раздражать графа. Он то и дело кричал на слуг, а за столом почти не разговаривал. Не было больше ни задушевных разговоров о величии рода Тулузов, ни лекций на темы соколиной охоты.

– Твой папа очень занятой человек, – однажды обронила графиня, – боюсь, мы ему мешаем.

В тот же день они перебрались в большой доходный дом на бульваре Малезарб.

Пол в огромном парадном холле был выложен мрамором, наверх вела широкая застеленная красным ковром лестница, на каждой площадке которой красовались пальмы в нарядных кадках. Благообразный лысый господин в красном сюртуке проводил их на второй этаж, распахнул дверь и учтиво отступил в сторону, пропуская постояльцев. Взору Анри предстал широкий коридор, протянувшийся во всю длину квартиры. Разумеется, он не шел ни в какое сравнение с замечательными коридорами замка, где можно было целый день играть в прятки, но тоже вполне годился для игр. Огромная хрустальная люстра одиноко свисала с потолка пустой гостиной.

– А они что, забыли забрать ее? Ну, те люди, что жили здесь раньше? – хихикнул Анри.

Они прошли сквозь анфиладу пустых комнат, и мать сказала:

– Ну вот, Анри, теперь это наш дом. Как ты думаешь, тебе здесь понравится?

Он кивнул: мол, да, здесь очень даже ничего.

Через несколько дней привезли мебель. Анри встречал привычные, знакомые вещи, как старых друзей после долгой разлуки. Вот в комнату матери отправилось ее любимое кресло и персидский ковер, на котором он когда-то делал первые робкие шаги. За ними последовали секретер розового дерева, пастельные рисунки восемнадцатого века. На дубовой полке над камином выстроились безделушки и маленькие алебастровые часики, которые он помнил с раннего детства.

Порой Анри казалось, что он никуда и не уезжал из замка.

Первый день Анри в школе был полон открытиями и волнующими предчувствиями.

Отец Мантой начал урок с чтения Библии. Затем он произнес небольшую речь, сердечно приветствуя мальчиков от имени администрации школы «Фонтанэ», подчеркнув, что им крупно повезло, ведь они получат отличное христианское образование и вступят в чудесное царство знаний.

Затем он неторопливо сошел с кафедры и начал диктовать:

– Небо синее… Снег белый… Кровь красная… Цвета нашего флага – синий, белый и красный.

Остановился возле Анри и через его плечо заглянул в тетрадь.

– Очень хорошо, дитя мое, – пробормотал он. – Очень хорошо!

Все еще улыбаясь, преподаватель продолжил путь между партами, шурша полами рясы и заложив руки за спину.

– Море голубое… Деревья зеленые…

А на перемене Анри остался в одиночестве. Когда же закончится эта злосчастная перемена? Как мать и обещала, здесь было много мальчиков. Они бегали по коридору, кричали, и им было очень весело. Но все они, как оказалось, были давно знакомы и, судя по всему, не горели желанием принимать новичка в свои ряды.

Анри с тоской наблюдал за игрой одноклассников в чехарду, когда к нему подошел белобрысый конопатый мальчишка в штанишках до колен и в курточке с большим белым кружевным воротником.

– Ты новенький, что ли? – заговорил он, остановившись в нескольких шагах от Анри.

– Да.

– И я тоже.

Еще какое-то время они с истинно детской бесцеремонностью пристально разглядывали друг друга.

– А кем ты станешь, когда вырастешь?

– Капитаном корабля.

– А я – пиратом. – Белобрысый мальчик подошел ближе. – А хочешь тоже быть пиратом? Ну, со мной за компанию…

– Даже не знаю. А что они делают?

– Они берут на абордаж корабли и убивают всю команду. – Незнакомец старательно перечислял захватывающие детали. – А потом, когда все кончено, они возвращаются на свой пиратский остров, зарывают сокровища в песок, пляшут и пьют ром.

Столь волнующая перспектива показалась Анри чрезвычайно заманчивой.

– А что, может, мы могли бы даже плавать на одном корабле… А тебя как зовут?

– Морис. Морис Жуаян. А тебя?

– Анри де Тулуз-Лотрек.

– Ну и имечко!

Оба шагнули навстречу друг другу.

Немного помолчав, Морис спросил:

– А тебе сколько лет?

– Скоро будет восемь.

– А зато мне уже почти восемь с половиной! – Победная пауза. – А ты откуда приехал?

– Из Альби.

– Это где?

– Далеко. Очень далеко. Чтобы туда добраться, нужно целый день ехать на поезде.

– А снег у вас там есть?

Анри удрученно покачал головой:

– Бывает иногда. В горах…

– А там, откуда я приехал, зимой всегда выпадает много снега! – объявил Морис.

Превосходство Мориса было неоспоримо, однако он оставался вполне дружелюбен, и голубые глаза на улыбающемся веснушчатом лице смотрели по-доброму.

– Хочешь поиграть?

– Да.

– Тогда побежали наперегонки!

Тем вечером Анри ворвался в спальню матери и, задыхаясь, сообщил, что у него теперь есть новый друг и они собираются стать пиратами.

– Мы будем захватывать корабли и убивать команду. А потом станем танцевать, играть на аккордеоне и зарывать клады в песке.

С тех пор в школе ему было уже не до скуки. Несколько одноклассников также собирались стать пиратами, и данное обстоятельство стало прочным основанием для взаимопонимания. Наконец его приняли в игры. Теперь переменки стали слишком короткими. Он носился по коридору до седьмого пота и громко кричал вместе со всеми. Да и сами уроки не казались скучными. Отец Мантой был доволен.

– Смотри, мамочка! Ты только посмотри!

В тот день отец Мантой вызвал его и перед всем классом приколол к матроске точную латунную копию креста Почетного легиона.

Адель радостно заахала, поглаживая дорогую награду, и все повторяла, что в жизни не видела вещицы прелестней.

– Я горжусь тобой, Рири! – Она крепко обняла его и долго не отпускала. – Я так тобой горжусь!

Постепенно замок, прогулки в экипаже, портреты в гостиной и даже верховые прогулки на верном Барабане отступали в прошлое. Теперь вся его жизнь была подчинена жесткому распорядку, и каждый день начинался со стука Жозефа в дверь спальни.

– Семь часов, месье Анри. Пора вставать!

Сначала торопливое умывание. Столовая, где его уже дожидается улыбающаяся Аннет в кипенно-белом переднике. Чашка дымящегося шоколада. Последний кусок круассана. Мимолетный поцелуй в щечку. Берет с красным помпоном и сорванная с вешалки пелерина. Без четверти восемь! Стремительная пробежка вниз по застеленной красным ковром лестнице, в сопровождении верного Жозефа, поверх синей ливреи которого теперь накинут длинный черный плащ.

Со временем Анри и Морис стали неразлучными друзьями. Во время уроков они постоянно перебрасывались записочками и вместе играли на переменках. А по воскресеньям мальчики отправлялись в парк Монсо, где катали по дорожкам обручи и играли в индейцев среди колонн греческой часовенки у пруда.

Если же на улице шел дождь, они играли в пиратов дома – брали в плен Жозефа, затаскивали его на свое пиратское судно, а потом сбрасывали в море, заставляя идти с завязанными глазами по перекинутой через борт доске. Размахивая игрушечными саблями, они гонялись за горничной, держали в страхе повара и, паля из игрушечных пистолетов, врывались в спальню Аннет.

И вот однажды, когда, устав от игр, они лежали в гостиной на ковре перед камином и на их лицах все еще красовались наведенные жженой пробкой усы, Морис вдруг сказал:

– А как ты посмотришь, если вместо пиратов мы станем канадскими следопытами?

– Следопытами? – пробормотал Анри, пораженный внезапным изменением жизненных планов. Ему очень нравилось мечтать о том, как однажды он станет пиратом и будет брать на абордаж английские корабли. – А что они делают?

– Они живут в девственных лесах, охотятся на медведей и сражаются с индейцами. Мы бы могли выстроить себе бревенчатую хижину на берегу лесного озера…

Анри задумался. Что ни говори, идея была хороша – особенно перспектива провести остаток жизни в обществе Мориса. Но чтобы лишний раз подчеркнуть свою самостоятельность, он все же позволил себе высказать сомнения насчет сего предприятия, которые Морис с ходу отмел.

В конце концов Анри сдался.

– Ладно, мы станем следопытами, но чур уговор – жить вместе и больше никого к себе не принимать. Чтобы уже никогда не расставаться.

– Никогда! – с готовностью подхватил Морис.

Последовала длинная пауза.

– Я знаю, что для этого надо сделать. Другого выхода нет, – в конце концов объявил Морис. – Мы должны стать кровными братьями. Это будет дружба до гроба. – Он вычитал это выражение в какой-то книжке, и оно ему страшно понравилось. – Ну как, согласен? Хочешь стать моим кровным братом?

Анри с готовностью закивал.

– А ты?

– И я тоже. Но помни, что это на всю жизнь. Дороги обратно не будет. И кровный брат может быть только один. Это значит, что когда один из нас в беде, то другой должен немедленно прийти на помощь.

Не мешкая, пока первый унылый мартовский дождь хлестал в окна, они расцарапали запястья булавкой и прижали ранки одну к другой. А затем торжественно пожали руки.

– Теперь нужно произнести священную клятву, – объявил Морис. – За жизнь и за смерть!

– За жизнь и за смерть! – взволнованно повторил Анри, чувствуя, как гулко бьется сердце.

– Надо еще плюнуть в огонь, это сделает клятву более священной!

Сказано – сделано.

– Теперь мы связаны по гроб жизни, – счастливо заявил Анри. – Все равно как если бы мы были братьями. Настоящими братьями!

Вот так закончилась его первая зима в Париже. На бульваре Малезарб раскрыли мохнатые листики-ладошки каштаны. И однажды Анри обнаружил, что вся квартира почему-то заставлена сундуками, ковры скатаны, картины завешены холстинами, а мебель зачехлена.

Он и оглянуться не успел, как учебный год в школе подошел к концу.

Глава 2

Каникулы заканчивались, новый учебный год был не за горами. Анри прекрасно провел лето в замке, нарисовал множество новых портретов его обитателей, увлеченно играл в прятки в длинных, извилистых коридорах, совершал ежедневные верховые прогулки на любимом пони Барабане и, конечно же, писал своему кровному брату Морису длинные сумбурные письма, полные планов их будущей жизни в лесах Канады. Короче, лето выдалось просто замечательное.

В начале сентября они все вместе – мать, Аннет и он сам, разумеется – отправились в гости в Сейлеран, на родину матери. Замок Сейлеранов на самом деле был вовсе никаким не замком, а просто большим домом с зелеными ставнями, выстроенным всего двести лет назад и красующимся в конце длинной тополиной аллеи.

И как обычно, Тапье де Сейлеран встречал внука у парадного входа в неизменном светлом чесучовом костюме и белой панаме. Его пухлые губы, растянутые в широкой улыбке, напоминали перевернутый круассан, застывший между густыми бакенбардами. Как только карета показалась на аллее, дедушка радостно замахал платком и поспешил вниз по ступенькам, так что толстая золотая цепь от часов смешно запрыгала на обтянутом тесной жилеткой животе. Потом наступили привычное замешательство и суматоха – неизбежные спутники встречи: конюх, держащий взмыленных лошадей, Жозеф, бросившийся опустить подножку кареты, объятия, поцелуи.

Следующим утром дедушка на цыпочках вошел в его комнату.

– Пора вставать, малыш! Птицы уже давно проснулись! – Он присел на краешек кровати. – Дай-ка поглядеть на тебя. Подрос, подрос… Вот только бледноват. Ты не болел зимой, а?

– Нет, дедушка.

Старик вопрошающе разглядывал внука.

– Ты непременно вырастешь большим и сильным, Анри, правда? Таким же, как твой отец, да?

Ну что за дурацкий вопрос? Конечно, он станет большим и сильным! Дети непременно вырастают, всему свое время. Возможно, до отца он и не дотянется, но уж дедушку-то догонит и перегонит точно.

В тот день они вместе отправились на виноградники. Время от времени Тапье де Сейлеран осаживал лошадь, чтобы поговорить с фермерами, полевыми рабочими и женщинами, собиравшими виноград.

– А это мой внук, – радостно представлял он Анри. – Милый сорванец, не правда ли?

На винодельне босоногие мужчины и женщины топтались и подпрыгивали в огромных чанах с виноградом, словно исполняющие боевой танец индейцы, и Анри тут же сделал карандашный набросок увиденного. На следующий день они побывали на зернохранилище; еще через день последовала поездка на птичий двор, а потом на маслобойню и конюшни. И везде нашлась масса сюжетов для зарисовок. Старый ослик Туанон, впряженный в воз с удобрениями, петухи, с важным видом расхаживающие по двору, гуси, утки, овцы, коровы…

По вечерам большой дом наполнялся музыкой и смехом. Устраивались грандиозные банкеты, во время которых дедушка неизменно восседал во главе стола, облаченный в нарядный сюртук и парчовый жилет. Он щедро раскладывал угощение на тарелки, задорно смеялся, рассказывал разные истории, настойчиво потчуя гостей своим замечательным вином. А когда наступала очередь десерта, то хозяин, даже в изрядном подпитии, поднимался, чтобы стоя выпить за здоровье собравшихся.

Анри с улыбкой вспоминал о тех счастливых днях в Сейлеране, когда в коридоре раздались шаги матери.

Она вошла с письмом в руке.

– Отец хочет, чтобы ты приехал к нему на охоту в Лурю, – грустно вздохнула она.

– А ты?

Адель ответила не сразу. В ее глазах больше не было той радости, которой они так часто лучились в Сейлеране.

– Ты тоже поедешь, ведь правда?

– Нет, малыш. Но, Жозеф…

– Тогда и я не поеду! Не поеду, не поеду, не поеду! Я не хочу никуда ехать без тебя! Почему ты остаешься? Почему…

Кончики прохладных пальцев слегка коснулись его губ.

– Тсс! Хорошие мальчики никогда не говорят «не буду» и «не хочу». Просто папе очень важно, чтобы ты научился хорошо ездить верхом. К тому же у тебя будет замечательная экипировка: все, что нужно для охоты. И еще отличный розовый охотничий сюртук. Только запомни – ты не должен называть его красным. Только розовым. Ты сможешь участвовать в самой настоящей охоте, там соберется много хороших людей. В общем, чудесно проведешь время. Только не забудь, когда тебя будут представлять кому-либо из гостей, учтиво поклониться и сказать: «Месье, знакомство с вами – большая честь для меня». Если же какая-либо дама захочет тебя поцеловать, то ты уж постарайся не уворачиваться, как обычно. И обязательно расчесывай волосы, чисть зубы и молись на ночь.

В конце концов ее тихий вкрадчивый голос сломил ожесточенное сопротивление Анри, и вскоре он уже с волнением мечтал о скорой встрече с отцом, о том, как они бок о бок понесутся галопом по лесу и на нем будет сногсшибательный красный – нет, розовый! – охотничий сюртук.

Той ночью ему приснилось, будто он возглавляет Крестовый поход и охотится на оленей в лесах Иерусалима со своим пра-пра-пра-пра-прадедушкой Раймондом и его рыцарями, наряженными в розовые сюртуки.

– Ха, а вот и ты, мой мальчик! Дай-ка на тебя взглянуть!

Вот уже минут десять Анри, облаченный в миниатюрный охотничий сюртучок, стоял никем не замеченный на пороге огромной комнаты с дубовыми перекрытиями. Было довольно многолюдно: мужчины в розовых сюртуках и блестящих сапогах, дамы в изящных цилиндрах и платьях-амазонках с длинными шлейфами о чем-то оживленно беседовали, смеялись и пили вино из высоких серебряных кубков. Анри подошел к отцу, казавшемуся теперь настоящим великаном. Граф улыбался и похлопывал кнутом по голенищам высоких сапог.

– Ну-ка, повернись. Что ж, недурно, совсем недурно! Короче, сойдет. Я распорядился, чтобы твоя мать прислала сюда этот костюм. Вот только волосы длинноваты. Когда вернешься в Париж, то скажи матери, чтобы тебя постригли. А то с этими локонами ты как девчонка! Ты ведь не хочешь походить на девчонку, а?

Все еще посмеиваясь, он взял Анри за руку и подвел к группе гостей, стоявших у камина.

– Итак, дамы и господа, это и есть мой сын Анри, – учтиво объявил он. – Я решил, что ему будет полезно увидеть воочию, что такое настоящая охота. Учиться-то никогда не рано, не так ли?

Он наклонился к сыну и принялся по очереди представлять ему гостей.

– Вот, Анри, это госпожа графиня де ла Тур-Жаклен… Это госпожа баронесса де Вобан… Это господин граф де Сен-Ив… А это мой давний друг господин герцог де Дудовиль. Его лошадь выиграла Гран-при в прошлом году! Знаешь, кто он? Председатель Жокейского клуба! Так что в твоих интересах быть с ним полюбезнее, а то он тебя туда не примет!

Анри судорожно вспоминал наставления матери, но на ум ничего не приходило. Он неловко кланялся и что-то бормотал себе под нос, отчаянно краснея и не поднимая глаз, уставившись на носки собственных сапог.

– Стесняешься, да? – улыбнулся герцог. – Но ничего, держу пари, скоро это пройдет. Мальчики сейчас быстро взрослеют.

Знакомство с гостями продолжилось.

– А это, мой мальчик, госпожа герцогиня де Роан… Это господин маркиз де Вилнефф… А это господин граф…

Имена, имена, имена! Длинные имена, которые невозможно запомнить… Усмешки, поклоны, рукопожатия, похлопывания по щеке… С мужчинами все было проще, они произносили пару слов, а затем возвращались к прерванной беседе. Но вот дамы… Те начинали суетиться, присаживались на корточки, поднимали вуаль, лезли целоваться. «Ну какая прелесть, просто душка! Какой миленький крохотный сюртучок… Сколько тебе лет, милый мальчик?.. Какие восхитительные локоны!.. Обещай, что зимой непременно навестишь меня в Париже!» Графини восторженно кудахтали, ворковали и сюсюкали с ним, теребили его волосы тонкими пальчиками с длинными ноготками. А Анри не оставалось ничего иного, как покорно отвечать: «Да, мадам… Нет, мадам… Мне восемь с половиной лет, мадам, почти девять…» И еще ему приходилось постоянно напоминать себе, что нельзя уворачиваться от поцелуев и надо терпеть прикосновения липких красных губ к щеке…

В течение всей недели в Лурю Анри был очень занят. При каждом удобном случае он отправлялся на конюшню, угощал лошадей кусочками сахара и уговаривал конюхов попозировать для портретов. А еще он делал зарисовки разряженных дам с развевающимися на ветру вуалями. И разумеется, он побывал на охоте.

Видел, как егери с трудом сдерживали на поводках яростно лающих собак, конюхи хватали под уздцы бьющих копытом лоснящихся лошадей, а кавалеры подсаживали своих дам в седло. Он уже начинал постигать азы местного жаргона и премудрости охотничьего этикета. Под присмотром Жозефа он следовал за кавалькадой всадников, изо всех сил стараясь не отстать, перепрыгивал через низенькие живые изгороди и преодолевал вброд небольшие ручейки. Он слышал трубные звуки охотничьих рожков и наблюдал, как оленя выгоняют из зарослей. Постепенно мальчик запоминал, когда нужно остановить коня, когда лучше просто осадить его, натянув поводья, а когда резким ударом кнута пустить вскачь. А потом оленя загнали, и Анри услышал протяжный унылый вой охотничьих рожков, сопровождавший ритуал убийства. Но когда задыхающееся животное повалилось на колени, когда он увидел слезы, катившиеся из глаз умирающего оленя, Анри не выдержал и отвернулся, в глубине души решив, что охота ему совсем не по душе.

Он был даже рад, когда настало время возвращаться обратно в Париж.

Отец Жамме оказался очень строгим и нетерпимым к разного рода шалостям и уловкам учителем. Так что пришел конец подсказкам, шпаргалкам и записочкам. Он неотрывно глядел на своих подопечных поверх очков, и взгляд серых глаз был суров и всевидящ.

Жизнь вошла в привычную колею, все шло по уже успевшему надоесть расписанию. Стук Жозефа в дверь: «Семь часов, месье Анри». Ванна, чашка дымящегося шоколада, берет и пелеринка, впопыхах сорванная с крючка, стремительная пробежка вниз по застеленной красным ковром лестнице.

Теперь все вечера посвящались выполнению школьных домашних заданий, которые приходилось делать при свете лампы в гостиной. Мать неизменно сидела в любимом кресле у камина, шила или читала книгу, время от времени помогая с решением какой-нибудь совсем уж сложной задачки. Когда же маленькие часики на каминной полке били девять, графиня объявляла: «Ну, хватит на сегодня! Пора спать». Анри обнимал мать, она нежно целовала его. Едва переставляя ноги от усталости, он плелся в спальню, пытаясь выкинуть из головы задачки по арифметике и спряжения латинских глаголов.

Но были в жизни и приятные моменты. Находилось время и для игры в шарики, и для чехарды на переменках, а по воскресеньям в парке Монсо разворачивались настоящие индейские войны. С Морисом и другими одноклассниками он раскуривал трубку мира у подножия мраморного монумента Корну, строил шалаши среди зарослей кустарника и скакал на воображаемом коне вокруг воображаемых костров. И тогда покой пожилых дам в шляпках и невозмутимых стариков, читающих газеты, нарушался дикими воплями малолетних ирокезов в коротких штанишках и кружевных воротничках.

Так, в трудах и развлечениях проходила вторая зима в Париже, оказавшаяся ничуть не хуже первой. Это было замечательное, беззаботное время.

Анри исполнилось девять лет, и он уже был самым настоящим парижским школяром, привыкшим к уличному гвалту, грохоту повозок, тянущихся бесконечным потоком по мостовой, крикам ссорившихся с возницами жандармов. Иногда он навещал отца.

– А почему вы с папой не живете вместе? – спросил он однажды у матери.

– Ты же знаешь, папа у нас человек очень занятой, – поспешно ответила графиня. – Ну-ка расскажи мне, что вы сегодня проходили в школе…

Постепенно квартира на бульваре Малезарб стала домом. Роскошная церковь Мадлен, у ворот которой стоял служитель с большим золоченым подносом для сбора пожертвований, заменила собой древний и величественный собор Альби, куда Анри каждое воскресенье водили для встречи с Богом. У матери появилось несколько приятельниц из числа дам, живших неподалеку. Иногда, возвратясь из школы, он заставал ее в гостиной с очередной визитершей. У них довольно часто бывала мадам Пруст, супруга известного врача. Вместе с ней обычно приходили двое ее сыновей – Марсель и Роберт. Иногда захаживал и сам эскулап. Анри считал его чрезвычайно умным человеком, ибо гость никогда не упускал возможности восхититься его крестом Почетного легиона.

В том же году было и первое причастие Анри. Это поистине знаменательное событие потребовало самой серьезной теоретической подготовки. Теперь перед тем, как лечь спать, он читал заповеди, а также постигал значение веры, надежды, милосердия и раскаяния, тем самым устанавливая более близкие отношения со Святым Духом, Троицей, Девой Марией, ангелами и архангелами, а также сонмами святых, мучеников, отшельников и прочих благочестивых людей, которые после земных мук и страданий теперь наслаждались райским блаженством на небесах.

Что же касается самого Бога, то тут Анри одолевали тайные – очень тайные – сомнения. Конечно, Он могущественный. Катехизис и Библия описывают Его деяния и грандиозные чудеса. Однако первое же практическое испытание божественной силы не дало никаких результатов. Анри после первого конфуза не раз очень вежливо просил каких-нибудь самых простых чудес, однако Бог его, очевидно, так и не услышал. Или у Него попросту не было свободного времени, чтобы отвлекаться на такую ерунду.

В конце концов Анри пришел к заключению, что Бог щедр и всесилен, однако он крайне рачителен и не демонстрирует свое могущество всем подряд. В этом смысле у Него было много общего с дядюшкой Одоном, слывшим среди родни богачом, однако ни разу не приславшим к Рождеству ничего, кроме скромной открытки.

В Париж снова пришла весна, и каштаны на бульваре Малезарб дружно зазеленели, открыв мягкие листики-ладошки. Граф изъявил желание взять сына на «Конкур-иппик», светское мероприятие, считавшееся самым престижным конным шоу Парижа. И вот после воскресной мессы графиня доставила Анри к отелю, где жил отец, по дороге напоминая мальчику о том, что он должен вести себя прилично: не приставать к взрослым с расспросами и говорить только тогда, когда к нему обращаются.

– Короче говоря, я хочу, чтобы ты вел себя, как воспитанный человек, – заключила мать, разглаживая складки на его белом матросском костюмчике.

Карета остановилась перед входом в отель. Графиня осторожно поправила свою широкополую соломенную шляпку и крест Почетного легиона на груди его матроски.

Анри поспешно поцеловал мать в щеку и спрыгнул с подножки кареты. Добежав до дверей отеля, он остановился и обернулся, чтобы послать ей напоследок воздушный поцелуй и помахать Жозефу, и в следующее мгновение скрылся в холле.

Его препроводили в апартаменты отца, который как раз стоял перед трюмо, поправляя галстук.

– Отличный денек, не правда ли? – усмехнулся он, увидев Анри в зеркале. – О, мать наконец-таки нашла время, чтобы тебя подстричь. Хорошо!

Граф вставил в петлицу белую гвоздику и, приняв из рук камердинера трость с золотым набалдашником, направился к двери.

– В следующем году мы с тобой поедем верхом, а не в этой старушечьей коляске, – объявил он, когда их карета стремительно неслась по Елисейским Полям. – Место настоящего мужчины – на лошади, а не позади нее.

Анри с интересом глазел по сторонам. С обеих сторон бесконечным потоком тянулись вереницы карет, ландо и изящных пролеток. Перестук конских копыт звучал как удары тяжелых капель дождя по мостовой. На улице стоял погожий апрельский денек. Разряженные дамы кокетливо прятались от солнца под шелковыми зонтиками и шляпками, украшенными цветами и лентами, казавшимися особенно яркими на фоне темных ливрей лакеев.

– Я вижу, ты носишь свой крест? – заметил граф. – Замечательно, мальчик мой, просто замечательно! Твоя мать сообщила мне, что ты лучший ученик в классе. – Он снисходительно улыбнулся. – Но надеюсь, ты не собираешься превратиться в книжного червя? Книги – это, конечно, хорошо, но всему свое время. Они вообще-то являются уделом женщин, как живопись или музыка. В жизни есть вещи поважнее.

Время от времени он прерывал монолог, чтобы учтиво приподнять шляпу и церемонно раскланяться со встречающимися знакомыми, каждому из которых адресовалось особое приветствие, соответствовавшее его положению в обществе. Так, герцога и герцогиню де Роан граф приветствовал изысканным поклоном, напоминавшим о старых добрых временах; дочь банкира, недавно вышедшую замуж за аристократа, – подчеркнуто сдержанным кивком; актрису Софи Круазет, гордо восседавшую в карете, запряженной парой великолепных лошадей, – восторженным покачиванием головы, сопровождаемым многозначительным подниманием бровей.

– Да, кстати, ты уже начал брать уроки фехтования? Нет? Как же можно?! Во все времена, мальчик мой, фехтование было и остается куда важнее речей Цицерона и алгебры. Оно дает тебе право открыто высказывать окружающим свое мнение о них. А как насчет танцев? Этим тебе тоже надо серьезно заняться. Нередко решающим фактором в карьере оказывается именно умение танцевать.

Карета миновала Триумфальную арку, и тут граф подался вперед и постучал кучера по плечу тростью с набалдашником:

– В «Пре-Кателан», Франсуа!

Затем, снова с удобством устраиваясь на мягком сиденье, граф обратился к Анри:

– Как я полагаю, тебе еще не довелось побывать в «Пре-Кателан»? – Он широко улыбнулся, обнажая ровные, ослепительно-белые зубы. – Что ж, ничего удивительного. Твоя мать наверняка не одобрила бы такой выбор. В ее понимании там слишком фривольно.

Небольшие группки дам в ярких весенних нарядах и благородных господ в цилиндрах прогуливались по зеленой лужайке или сидели за белыми столиками под большими полосатыми зонтами. Одни лениво потягивали аперитив из высоких бокалов, другие коротали время за легким обедом. Анри с отцом прошли на застекленную веранду ресторана.

– Один херес, – заказал граф, снимая перчатки. – И гранатовый сок для молодого человека.

Анри обвел восторженным взглядом переполненный зал.

Из-за зеленой стены пальм в кадках доносились приглушенные звуки медленного вальса. Потоки солнечного света струились в комнату сквозь стрельчатые окна, яркие лучи искрились в хрустале бокалов и переливались разноцветными огоньками на драгоценностях дам. Царила интимная атмосфера великосветского салона. Мужчины приветственно махали друг другу или же ненадолго подходили к столикам; дамы протягивали им руки для поцелуя, кокетливо смеялись, раскланиваясь со знакомыми.

– Видишь вон того господина с белой бородой, что сидит у окна? – зашептал граф, наклоняясь к сыну через стол. – Это Виктор Гюго. Сенатор. Республиканец, натурально! Сейчас все республиканцы. А еще поговаривают, будто он занимается сочинительством. Подумать только, политика и литература! Бедная, бедная Франция!

Отец встал и подошел к соседнему столику. Анри с любопытством наблюдал, как он медленно целует кончики пальцев незнакомой дамы и, смеясь, обменивается несколькими репликами с ее спутником. Затем граф развернулся и поспешно возвратился к сыну.

– Видишь вон того господина с окладистой бородой и моноклем, – снова заговорил он, пригубив хереса, – вон того, что разговаривает с самой красивой дамой? Это сам король Бельгии, Леопольд!

– Король! – восторженно ахнул Анри, разворачиваясь на своем стуле, чтобы получше разглядеть венценосную особу.

– Перестань! Невежливо вот так таращиться на людей! Кроме того, он здесь инкогнито.

Граф вздрогнул, почувствовав, что чья-то рука коснулась его плеча.

– А, день добрый, Дудовиль! Вы помните моего сына, Анри? Я представлял его вам в Лурю. Вот, приучаю парня к парижской жизни. А вообще мы идем с ним сегодня на «Конкур-иппик».

Анри вскочил и учтиво поклонился.

Герцог улыбнулся ему, потрепав по щеке, перекинулся парой фраз с графом и с непринужденным видом продолжил свой путь.

Минуту спустя у их столика остановился еще один господин. «Быстрее! Встать и поклониться!»

– Это большая честь для меня, господин…

Потом отец снова оставил его, чтобы почтить своим вниманием знакомых в дальнем конце зала. Через несколько минут он вернулся.

– Видишь вон ту даму в длинных белых перчатках? Это Сара Бернар, мой мальчик. Она здесь со своим последним… м-м-м… со своим кузеном!

Что ж, судя по всему, все не так сложно. Нужно просто сидеть за столом, потягивая херес. Мимо то и дело проходят друзья и знакомые, останавливаются, обмениваются приветствиями. Можно и самому подойти к чьему-либо столику, поцеловать ручку даме, обменяться любезностями со знакомым господином, после чего снова возвратиться на свое место. Отпить немного хереса. Потом какой-нибудь еще знакомый задержится возле твоего столика…

– Ну что ж, пора в клуб. Время обеда, – объявил граф, взглянув на часы. – Ты, наверное, уже проголодался.

В гостиной Жокейского клуба тонко пахло воском, старым деревом и гаванскими сигарами. Пожилые услужливые официанты беззвучно скользили между столиками – точно облаченные в ливреи призраки. После десерта граф привычно заказал рюмку коньяка.

– А теперь, мальчик мой, – экспансивно объявил он, осушив большой широкобедрый бокал, – у нас остается время только на то, чтобы переодеться. И вперед – на скачки!

Огромное и безвкусное здание Дворца промышленности было выстроено на Елисейских Полях специально для Всемирной выставки 1855 года и представляло собой чудовищное нагромождение статуй, гипсовых карнизов и колоннад. Дабы оправдать существование подобного монстра, власти города поспешили найти постройке достойное применение, приспособив его для проведения Салона картин и скульптуры французских живописцев, или просто Салона – большого светского события и вожделенной мечты тысяч художников. Здесь также проводились выставки скота, благотворительные распродажи, патриотические собрания и, наконец, очень престижный конный турнир «Конкур-иппик».

– Внимательно наблюдай, как всадники берут препятствия, – наставлял граф Анри, когда они оказались в просторном зале с огромными окнами во всю стену, приспособленном под арену, и направились к ложе, зарезервированной специально для членов Жокейского клуба. – На наездника можно выучиться, а вот дар преодоления препятствий на коне дается человеку от рождения. Гляди, как они подаются вперед, когда направляют лошадь на препятствие!

Они заняли места в ложе, и граф начал настраивать бинокль.

– Это целое искусство. Нужно уметь помогать лошади, как бы самому поднимать и переносить ее через препятствие. Однажды я заключил пари, что смогу на своей Жуно перемахнуть через фиакр, и, ей-богу, мне это удалось!

Тут он внезапно замолчал, увидев в бинокль привлекательную даму, одиноко сидящую в ложе напротив, по другую сторону арены.

– Ты посиди здесь, – заторопился граф, – а мне нужно сходить проведать нескольких друзей. – Он огляделся и окликнул невысокого пожилого толстяка из первого ряда, что-то увлеченно зарисовывавшего в блокноте. – Господин Пренсто! Будьте так любезны, приглядите, пожалуйста…

Старик даже не обернулся, и тогда граф позволил себе повысить голос:

– Эй, господин Пренсто! Будьте любезны… – Он раздраженно передернул плечами. – Черт побери! Глух, как пень! Вот что, Анри, иди сядь рядом с ним, но говорить даже не пытайся. Помимо всего прочего он еще и немой. Вон, посмотри, как он рисует. Этот старик замечательно изображает лошадей. Именно поэтому мы разрешаем ему сидеть в ложе клуба. А я зайду за тобой по окончании турнира.

Господин Пренсто приветствовал Анри радушным кивком. По всей видимости, старик не был избалован общением и был рад любой компании. Первым делом он протянул Анри блокнот с карандашными зарисовками лошадей, и вскоре они уже ощущали себя старыми знакомыми, бойко общаясь на языке улыбок и жестов.

Для Анри это был незабываемый день: духовой оркестр играл бравурные марши, лошади грациозно брали препятствия, шли рысью и галопом. А когда судьи вручали жокеям серебряные кубки и прикрепляли розетки из ленточек лошадям на уздечки, зал гремел аплодисментами. Старый художник продолжал невозмутимо рисовать, даже не подозревая, какой вокруг стоит шум.

Через некоторое время сосед достал из кармана блокнотик.

«Хочешь порисовать?» – написал он.

Анри с готовностью закивал.

Пренсто моментально протянул ему альбом. Анри тут же начал рисовать двух лошадей, идущих рысью в упряжке. Глухонемой художник наблюдал за ним со снисходительной улыбкой, которая очень скоро сменилась откровенным удивлением. Еще несколько мгновений он недоверчиво смотрел на мальчика.

А затем дрожащей рукой выхватил из кармана блокнот и поспешно написал: «Ты замечательно рисуешь!» – слово «замечательно» он подчеркнул несколько раз.

Это было первое, что Анри сообщил матери тем вечером – прямо с порога гостиной, стремительно врываясь в комнату и тяжело дыша после стремительного подъема по крутой лестнице. Глаза его восторженно сияли.

– Мамочка! Мамочка! – задыхаясь, выпалил он, забыв даже поцеловать графиню. – Я познакомился с одним стариком – настоящим художником! – который сказал, что я замечательно рисую! Вернее… он не сказал это, потому что не может говорить, а написал в блокнотике. А еще он глухой, вот…

– Боже мой, какой болтун! – улыбнулась Адель, притягивая к себе сына.

Она нежно провела рукой по его волосам, чувствуя, как часто бьется сердце под белой матроской.

– Сначала как следует отдышись и поцелуй мамочку. Ты что, бегом несся по лестнице, а? Вот, а теперь расскажи мне о старике, который не может говорить. И начни с самого начала – с того момента, как я привезла тебя в отель к папе.

Он принялся сбивчиво рассказывать матери обо всех диковинках, виденных им за день.

– Ну, сперва мы поехали в «Пре-Кателан», где был король инкогнито! – с важным видом рассказывал он. – С ним была дама…

– А ты знаешь, что означает «инкогнито»?

Ну вот, всегда она так! Обязательно ей надо поставить человека в тупик разными вопросами! Анри уныло покачал головой.

– Это означает, что человек скрывает свое имя или титул, потому что стыдится своих поступков или общества, в котором ему довелось оказаться…

– Но дама была самая красивая!

– Не бери в голову! – отмахнулась графиня, переводя разговор на безопасную тему. – Итак, чем еще вы занимались с папой?

Анри рассказал ей и об обеде в Жокейском клубе, и о выступлении всадников, и о встрече со старым глухонемым художником.

– И тогда он вытащил из жилетного кармана маленький блокнотик и написал: «Ты замечательно рисуешь»! – И поскольку ему показалось, что на мать сообщение не произвело должного впечатления, Анри поспешил повторить: – Честно-честно, мамочка! И он даже подчеркнул слово «замечательно»!

– Как мило с его стороны, – спокойно отозвалась мать. – И что было потом?

Ну, в общем, после турнира они отправились в заведение Румпельмейера, где он съел две большие ромовые бабы и один шоколадный эклер. Потом вернулись в отель, где отец переоделся в третий раз за день. Он был очень элегантным. А потом отправились ужинать у «Лару».

– Папа заказал фазана и бутылку «Шато-Лафит». Он сказал, что мне нужно учиться разбираться в винах. Это очень важно. И еще! Я должен брать уроки фехтования и танцев. Папа сказал, что это гораздо важней Цицерона. И что книги – это только для женщин.

Ну конечно же, Альфонс, как всегда, в своем репертуаре! Кто еще мог сказать ребенку подобную глупость? Интересно, почему невежды считают своим долгом высмеять ученость и превознести необразованность, преподнося ее чуть ли не как достоинство?

Вслух же она сказала:

– Разумеется, фехтование и танцы – это хорошо и очень важно, но только настоящий мужчина должен много знать и уметь гораздо больше, чем просто владеть шпагой и танцевать! Современный мужчина читает речи Цицерона, изучает арифметику и грамматику, что позволяет ему быть разносторонне образованным человеком. А теперь поцелуй мамочку и иди спать.

На мгновение она крепко обняла сына, прижавшись щекой к его щеке. Ее мальчик, ее Рири… Никому не удастся его испортить, превратить в никчемного кутилу. Никому – даже его отцу!

– Ну ладно, Господь с тобой! – Она улыбнулась и похлопала Анри по спине. – На сегодня хватит впечатлений. И не забудь помолиться перед сном.

Но так или иначе, с наступлением осени было найдено время и для занятий фехтованием, и для уроков танцев.

Теперь каждую субботу Анри отправлялся в гимнастический зал мэтра Бусико, где облачался в шелковые брючки до колен, тесный защитный жилет вроде панциря и постигал одно из искусств, которым должен владеть истинный аристократ.

Несмотря на подозрительный цвет лица, красный, как ломоть недоваренной говядины, мэтр Бусико был человеком любезным, милым и скромным во всех отношениях, если не принимать во внимание его усы, являвшиеся – вполне оправданно – предметом его гордости. А усы эти были совершенно замечательные – их длина от одного напомаженного конца до другого составляла целых тринадцать дюймов, причем оба кончика лихо закручивались на манер обоюдоострой турецкой сабли. Эти самые усы придавали их обладателю мужественный и даже до некоторой степени свирепый вид. Всякий раз при упоминании мэтра Бусико у знающих его людей возникала ассоциация именно с усами, которые безоговорочно доминировали над личностью. Это надо было видеть – мэтр Бусико, лихо салютующий шпагой и ревущий во всю мощь легких: «К барьеру!» В такие моменты он был поистине неотразим.

А вот мадемуазель Алуэт, владелица Академии танца для юных господ и девиц, была воплощением изящества, добродетели и непорочности. Бог создал ее далеко не красавицей, а оспа безжалостно довершила дело. Но мелодичный голосок мадемуазель был сладок как мед, и к тому же она умела мило улыбаться так, чтобы не было видно пожелтевших зубов, что считалось квинтэссенцией хорошего тона.

Два раза в неделю по вечерам Анри в сопровождении матери приходил на занятия к мадемуазель Алуэт. Он неуклюже переминался с ноги на ногу, кланялся и натянуто улыбался маленьким девочкам в накрахмаленных платьицах, а где-то в глубине комнаты уже играло фортепьяно и мадемуазель Алуэт, облаченная в сиреневое атласное платье, хлопала в ладоши и громко объявляла танцевальные фигуры.

К Рождеству Анри уже мог вполне сносно станцевать польку, шотландку и лансье. Графиня решила, что праздники как нельзя лучше подходят для того, чтобы устроить небольшую светскую вечеринку с танцами. Списки гостей писались, исправлялись, дополнялись и переписывались заново. Просто удивительно, как много знакомых может оказаться у человека! Ради такого случая были заказаны и разосланы специальные приглашения. А также найден небольшой оркестр из четырех музыкантов. Граф с готовностью поддержал идею и даже пообещал прислать в помощь двух слуг и личного повара.

К трем часам дня в кабинете уже стало довольно многолюдно. В четыре гости все еще продолжали прибывать, начав заполнять и гостиную, где ради такого случая был накрыт фуршетный стол.

Приехала и сверх меры взволнованная мадам Пруст. Она принялась тут же извиняться за супруга, который, к сожалению, прийти не смог. «Вы же знаете, на этих докторов ни в чем нельзя положиться! Их всегда вызывают к больным в самое неподходящее время!»

Анри здоровался со школьными приятелями, вместе с родителями проходящими в гостиную. Мальчики скованно обменивались учтивыми репликами и бросали друг на друга смущенные взгляды, стесняясь присутствия родных и чувствуя себя очень неуютно в праздничных нарядах.

Наконец оркестр заиграл лансье. Отчаянно краснея, мальчики побрели приглашать девочек. Пары были подобраны заранее, так что теперь требовалось подойти к своей даме, вежливо поклониться и натянуть белые хлопковые перчатки. Под благосклонными родительскими взорами дети старательно выполняли танцевальные фигуры, разученные под чутким руководством мадемуазель Алуэт. Конец пытки был обозначен громкими аплодисментами. Мальчишки, казалось, только этого и ждали. Подобно стайке птиц, они стремительно выпорхнули из комнаты, устремляясь в столовую, где их ожидало мороженое, птифуры и гранатовый пунш.

К пяти часам в коридоре уже полным ходом шли индейские войны. На девочек уже не обращали внимания, и те робко жались к стенам, с завистью наблюдая, как их братья и кузены снимают друг с друга скальпы. В половине седьмого гости разъехались.

– Ну как, Анри, тебе понравилось? – позже спросила его мать.

– О, мамочка, все было просто замечательно! Вот было бы здорово устраивать такой праздник каждое Рождество!

– Отличная идея, – улыбнулась она.

А на следующее утро Анри не смог встать с кровати.

Глава 3

– Головка болит, да? И боль такая нудная, противная?

Доктор усмехнулся в седую окладистую бороду. Хорошо, сейчас он обо всем позаботится. И боль уйдет… Вот так, запросто! И лихорадка тоже! Ведь это проще простого!

Под пристальным взглядом графини врач старательно исполнял привычный ритуал, демонстрируя заботу и обходительность, которые следовало проявлять к маленьким пациентам – детям богатых родителей. Продолжая что-то непринужденно говорить, он проверил пульс Анри, посмотрел горло, пощупал руки и ноги, а затем приложил холодное ухо к его груди.

«Совсем как индеец из племени команчей, припадающий ухом к земле, чтобы услышать отдаленный цокот копыт», – безучастно подумал Анри.

Наконец врач защелкнул черный кожаный саквояж и повернулся к графине. Нет, ничего серьезного. И все же он немного озадачен. Будет ли удобно, если он чуть позже приведет коллегу для консультации?

– Причин для беспокойства нет, госпожа графиня, но лишняя осторожность не повредит, не так ли? Дети – создания хрупкие и непростые.

У коллеги доктора была точно такая же седая окладистая борода. Он так же говорил о чем-то несущественном, щупая пульс Анри, осматривая его горло, разглядывая язык и прикладывая ухо к груди. В конце осмотра коллега тоже выглядел озадаченным.

После короткого совещания оба врача обратились к графине.

– Мадам, у вашего мальчика анемия. При анемии, особенно когда она возникает у быстро растущих детей, иногда могут возникать необъяснимые побочные явления. Однако причины для волнения нет. Воды курорта Амели-ле-Бен – лучшее средство от анемии. – Сказав это, доктора откланялись и направились к двери, возле которой обменялись неизменно учтивым «после Вас» и, наконец, отбыли.

– Честное слово, я не знаю, что это на самом деле, – признался тем же вечером доктор Пруст. – И будь я проклят, если кто-либо другой сумеет поставить диагноз.

Он сидел на краешке кровати, задумчиво поглаживая бороду, и вид у него был весьма безрадостный. Он только что узнал о болезни Анри и сразу заехал его проведать. Такой известный врач мог позволить себе сказать правду.

– Не нравится мне эта лихорадка, – пробормотал он себе под нос. – Не пойму, с чего бы это? – Он осторожно поправил одеяло. – Постарайся уснуть, малыш. Сон – лучшее лекарство.

Еще раз сокрушенно вздохнув, он обратился к графине.

– Отвезите его в Амели-ле-Бен, – с сомнением проговорил он. – Да-да, обязательно отвезите. Возможно, это и в самом деле анемия. Воды должны помочь. Во всяком случае, хуже не будет.

В течение следующей недели по квартире ходили незнакомые мужчины в синих рабочих блузах. Время от времени они на цыпочках заходили в комнату Анри: скатывали ковры, закрывали чехлами мебель, снимали занавески и картины, выносили тяжелые сундуки. Приехал отец. В петлице у него красовалась розовая гвоздика, а в галстучной булавке поблескивала жемчужинка.

– Поскорее поправляйся, мальчик мой. И не забудь, осенью мы снова едем на охоту в Лурю. – Он неловко положил на кровать томик в кожаном переплете. – Вот, принес тебе книжку о соколиной охоте. Думаю, понравится. В общем, полистаешь на досуге.

Посетил его и отец настоятель. Он мило улыбался Анри, подарил ему медаль и от лица всей школы пожелал скорейшего выздоровления.

И конечно же, Морис, его кровный брат. Он приходил в сопровождении матери.

– Ты ведь не забудешь о Канаде, ведь не забудешь же? – жарко прошептал он, когда они остались одни.

Анри слабо покачал головой. Они пожали друг другу руки и повторили священную клятву, изо всех сил сдерживая слезы. Когда клятва была произнесена, Анри с трудом приподнялся на локте и плюнул на пол, ибо, как известно, это делает клятву нерушимой. Морис обещал писать каждую неделю. Когда за ним пришла мать, мальчик разревелся в голос, ухватившись обеими руками за спинку кровати. Мадам Жуаян насилу выволокла сына из комнаты.

Огромный отель «Амели-ле-Бен» пустовал. Кровать Анри стояла у окна, за которым белели далекие, скованные вечными льдами и снегами вершины Пиренеев. Здесь, на курорте, царила неописуемая скука, словно каждый пациент, уезжая, оставлял после себя частицу тоски и боли. Как только к Анри начали понемногу возвращаться силы, он стал спускаться с матерью к обеду в просторную гостиную, где среди позолоты и плюша немногочисленные пациенты друг перед другом изо всех сил пытались выглядеть здоровее, чем на самом деле. После обеда некоторые даже устраивали подобие танцев. Все они были больны, серьезно больны, иначе вряд ли кто-то из них оказался бы здесь в самый разгар праздников. Немного потанцевав, мужчины и женщины неверной походкой разбредались по своим столикам, а оркестр продолжал играть, и казалось, что по залу кружатся незримые призраки.

Теперь Анри осматривали новые доктора. Как и парижские коллеги, они отпускали разные шуточки, трепали его по щечке, измеряли температуру, хотя вид у них при этом был весьма и весьма озадаченный. Затем они выходили в другую комнату и о чем-то подолгу говорили с матерью, после чего ее лицо становилось более бледным и осунувшимся, чем обычно.

Затем он внезапно выздоровел.

Ему стало очень хорошо. Он чувствовал себя на все сто. Лихорадка исчезла, будто ее и не было. Боль в голове и шум в ушах тоже. Таинственное выздоровление оказалось таким же загадочным, как и сама болезнь. И снова приходили доктора. Только теперь они многозначительно улыбались. Уж они-то с самого начала знали, что целебные воды Амели его вылечат! Это же чудотворные воды, мадам!

Графиня решила, что ласковое солнце Ривьеры пойдет сыну на пользу и ускорит выздоровление. Они строили планы на будущее, планируя вернуться в Париж после Пасхи.

– Я буду много заниматься и обязательно догоню класс, – решительно пообещал Анри.

И написал длинное обстоятельное письмо Морису.

Они приехали в Ниццу вскоре после карнавала. Городские мостовые и тротуары все усыпало конфетти, а с деревьев на авеню де ла Гар свисали длинные ленты разноцветного серпантина. Зимний сезон был в разгаре, и город почтили присутствием по крайней мере трое русских великих князей, а также парочка чопорных английских лордов и несколько американских миллиардеров, путешествовавших более или менее инкогнито. В саду гранд-отеля «Симье» буйно цвели мимозы, и комната Анри была наполнена их терпким ароматом.

Было очень здорово выбежать босиком в соседнюю комнату, запрыгнуть к матери в постель и радостно сообщить, что больше у него ничего не болит, что ему очень хочется есть, а день с утра такой теплый и погожий – как раз для прогулки в экипаже по Английской набережной.

А лучше всего было завтракать на лоджии их апартаментов. Мать неизменно выходила в белом шелковом пеньюаре и снова выглядела молодой и счастливой. На выложенном красной плиткой полу играли солнечные блики, в ветвях деревьев весело щебетали птицы. А видневшийся за раскидистыми листьями пальм, искрящийся на солнце залив Анже был похож на синий ковер, по которому рассыпали пригоршню сверкающих бриллиантов.

В десять приходил недавно нанятый учитель. Он был неплохим человеком, но всегда казался очень голодным. Однажды они пригласили его на завтрак, и тот с жадностью набросился на еду и умял все до последней крошки. Казалось, дай ему волю, так он проглотит тарелку!

Еще одной забавой стали дневные прогулки в экипаже по Английской набережной. Мимо них проносились изящные пролетки, ландо и двуколки, в которых восседали, то и дело пощелкивая кнутиками, нарядные дамы. Их лакеи сидели тут же, невозмутимо сложив руки на груди, словно деревянные истуканы в высоких цилиндрах. Все это было замечательной темой для уличных акварельных рисунков.

Но лихорадка возвратилась. Вместе с ней вернулся и прежний шум в ушах. Все это случилось внезапно, ни с того ни с сего… И больше он уже не врывался по утрам в комнату матери, не было больше ни завтраков на лоджии, ни прогулок по набережной…

Пришел новый доктор. В отличие от предыдущих он не шутил, напротив, казался чем-то очень расстроенным. Он тоже приводил коллегу для консультации. Они долго совещались вполголоса, авторитетно кивали и солидно поглаживали окладистые бороды. Вынесенный ими вердикт звучал как «ярко выраженная органическая слабость; крайняя степень анемии, осложненная лихорадкой. Разумеется, это совсем не опасно, но все-таки понаблюдать не мешало бы». Они снова посоветовали лечение водами. На этот раз выбор пал на курорт Бареже.

Делать нечего, Анри с матерью отправились в Бареже, где все повторилось заново. Вскоре по приезде ему стало немного лучше, он даже смог прогуливаться в саду отеля, а также в сопровождении матери посещал общественный сад, где каждый день выступал городской оркестр. А затем ему снова стало хуже, странная болезнь возвратилась безо всякого предупреждения. Теперь он уже не вставал с кровати… Нечего было даже думать о том, чтобы наверстать пропущенные уроки в «Фонтанэ», не говоря уже о том, чтобы сесть за парту с одноклассниками.

– Госпожа графиня, воды Пломбье творят чудеса! – объявили доктора. – Да, госпожа графиня, вам непременно нужно отвезти мальчика туда!

И они отправились на воды Пломбье. Потом настал черед воды Эвиан. А еще несколько месяцев спустя – Гийон. А потом снова Ницца. А после Ниццы опять Амели-ле-Бен. Кто-то из врачей посоветовал Ломалу-ле-Бен, и там они тоже побывали. Потом последовал второй визит на воды Гийон… второй визит на воды Бареже… третий визит в Амели. В надежде на чудесное исцеление мать и сын побывали на всех известных и малоизвестных курортах. И везде странная болезнь проявлялась одинаково: короткий период кажущегося выздоровления и последующее затяжное обострение.

Теперь Анри большую часть времени проводил в кровати.

Жизнь потеряла всякий смысл, превратившись в тщетную погоню за потерянным здоровьем. Бесконечные переезды, череда сменяющих друг друга гостиничных номеров, похожих как две капли воды, лица услужливых хозяев гостиниц и озадаченных врачей.

Долгие месяцы сменяли друг друга. Так прошел целый год. Потом еще один.

Подобно судну, исчезающему за горизонтом, «Фонтанэ» тихо ушла в прошлое. Бульвар Малезарб, парадная лестница, застеленная красным ковром, парк Монсо, игры в индейцев, первый и последний «вечер с танцами» тоже остались в прошлом, превратившись в призрачные воспоминания. Единственной реальностью теперь была кровать, лихорадка, градусник, сменяющие друг друга доктора, столик у кровати, заставленный многочисленными аптечными бутылочками и пузырьками, и непрекращающийся шум в ушах. И конечно же, мама! Бедная, бледная мамочка, ее усталые глаза. Она всегда была рядом, сидела у кровати, улыбалась, тревожно смотрела на него, молилась…

На протяжении целого года или даже больше Морис, как и обещал, писал ему каждую неделю. Он оставался приверженцем канадской затеи, а потому каждое письмо было подписано не иначе как: «Твой товарищ-следопыт и кровный брат на всю жизнь!» Но потом постепенно письма стали приходить все реже и реже. И в конце концов закончились вовсе. Да и о чем было еще писать-то?

И вот наконец настал день, когда курортов, где они еще не побывали, уже просто не осталось, когда были перепробованы решительно все чудотворные целебные воды и получены консультации всех известных врачей. И тогда, через два года после отъезда из Парижа, они возвратились домой – в замок…

В замке все было по-прежнему – все те же зубчатые стены, угловые башни и башенки, запах сырости под вековыми каменными сводами, огромные камины, библиотека, где со всех стен хмурились закованные в сверкающие доспехи славные сыны рода Тулуз-Лотреков. Да и обитатели замка ничуть не изменились за время их отсутствия, если не считать тетушку Армандин, которая обзавелась каштановым париком и выглядела лет на десять моложе. Как и прежде, в саду порхали бабочки, длинные извилистые коридоры так и манили поиграть в прятки, а в стойле терпеливо дожидался юного хозяина верный пони Барабан.

Но Анри был слишком слаб, чтобы ездить верхом, гоняться за бабочками или играть в прятки. Он не мог удержать в руке даже карандаша. А до террасы он теперь добирался исключительно при помощи матери и Жозефа, которые заботливо поддерживали его под руки.

Однако наступил июнь, и Анри стало лучше. Перемена была настолько заметная, что они с матерью на радостях решили отправиться в гости в Сейлеран. Всю дорогу Анри оживленно болтал с Аннет и даже упросил ее спеть несколько прованских баллад. Восседавший на месте кучера Жозеф весело щелкал кнутом. Кругом все цвело, и расстилавшиеся по обеим сторонам дороги заливные луга ярко зеленели под лучами солнца, словно кто-то совсем недавно выкрасил их в веселый летний цвет.

Дедушка по привычке дожидался их у входа. Как только карета выехала на аллею, он, как в старые добрые времена, взмахнул платком и поспешил вниз по лестнице. Но бедный дедушка, как же он изменился! Заметно постарел и похудел, лицо его осунулось, а парчовый жилет казался слишком большим, словно снятый с чужого плеча. Старик изо всех сил пытался казаться веселым, но когда он хотел что-то сказать, то голос его сорвался, губы задрожали, и показалось, что он вот-вот заплачет.

На следующий день с утра пораньше дедушка, как обычно, пришел в комнату Анри и присел на краешек кровати.

– Ну, как дела, малыш? – хрипло прошептал он. – Хорошо спал? Как ты себя чувствуешь?

Ну вот, теперь он со своими вопросами!

– Прекрасно, дедушка. А мы поедем сегодня на виноградники?

– Ну конечно же! Обязательно поедем. Ведь мы сами себе хозяева, так что будем делать все, что захотим. И ты возьмешь свой альбом…

В его голосе зазвенели знакомые шаловливые нотки, и еще несколько минут он продолжал воодушевленно фантазировать.

А затем вдруг подался вперед и порывисто схватил Анри за руку:

– Ты же поправишься, правда? Ты обязательно поправишься, да, малыш?

Сейлеран задохнулся, не в силах справиться с душившими его рыданиями, и крупные слезы из его покрасневших глаз полились по щекам.

– Пожалуйста, малыш, ну, пожалуйста! – Голос его дрогнул, и последнее «пожалуйста» уже больше походило на стон.

Старик замолчал и крепко стиснул зубы, глядя на мальчика сквозь застилавшую глаза пелену слез. Сердце его сжималось от тоски.

Нет, вряд ли он поправится… Стоило лишь взглянуть на это осунувшееся личико с заострившимся носом, тоненькие слабые ручки, огромные, горящие безумным огнем лихорадки глаза! Этот милый, замечательный ребенок не должен был появиться на свет. Он был слишком благороден, слишком хорош для грубого мира. Да и их семейный врач тогда твердо стоял на своем. «Тапье, ни в коем случае не допускай, чтобы Адель вышла замуж за графа Альфонса. Ведь они кузены». Однако соблазн заполучить для внука титул «граф де Тулуз» и право по-королевски прибавить к имени наследника порядковый номер оказался слишком велик…

– Дедушка, ну пожалуйста, не плачь. Я прекрасно себя чувствую. Правда-правда! Все будет хорошо.

Слабый детский голосок заставил старика встряхнуться.

– Конечно, у тебя все будет в порядке! – Он заставил себя улыбнуться. – Ты обязательно поправишься и уже совсем скоро сядешь на своего пони, и мы будем вместе выезжать верхом…

Он порывисто наклонился, чтобы поцеловать внука, и поспешно вышел из комнаты.

Поездку в гости пришлось существенно сократить. Состояние Анри так и не улучшилось. Напротив, ему стало хуже. Всю обратную дорогу он просидел, прижимаясь к матери и то и дело забываясь тяжелым, тревожным сном. Время от времени он открывал глаза и устало улыбался ей, показывая на проплывавшие за окном вишни, цветущие вдоль обочины. На сиденье напротив дремала Аннет, ее седая голова безвольно покачивалась из стороны в сторону в такт движению кареты.

День клонился к вечеру, и небо приобрело бледно-зеленый оттенок. И теперь темневшие вдалеке холмы Альби походили на окаменевших слонов.

Через три дня в замок пришла новая беда.

Это случилось в библиотеке замка. Графиня выбирала книгу на полке, оставшийся без присмотра Анри соскочил со стула и сделал несколько шагов к матери – и надо же ему было оступиться на натертом до блеска полу… Послышался глухой треск, похожий на хруст сухой ломающейся ветки… И мальчик с удивлением обнаружил, что не может встать.

– Это перелом, госпожа графиня, – позднее объявил доктор, накладывая шину. – Через месяц кость срастется, и мальчик будет бегать, как прежде.

Но через месяц перелом так и не сросся.

– Видите ли, госпожа графиня, это как раз один из тех сложных переломов, где необходимо вмешательство специалиста. Вот в Бареже такие специалисты есть. И разумеется, горячие источники тоже будут как нельзя кстати. Это самое действенное средство для укрепления организма, а именно в этом и нуждается ваш мальчик. Он слаб, мадам, очень слаб. Именно поэтому нога у него никак не заживет.

И они снова отправились в Бареже. Слова доктора оказались пророческими. Сломанная кость и в самом деле срослась. Через два месяца Анри уже мог вставать с кровати и на костылях передвигаться по комнате. Вскоре он уже совершал короткие прогулки по саду.

А потом…

Воскресенье, полдень… На огромных клумбах в общественном саду пышно цветут бегонии… На эстраде играет городской духовой оркестр… Жандармы важно прохаживаются среди пестрой толпы, тихонько напевая веселенький мотивчик. Резиновые наконечники костылей Анри оставляют на песке круглые рельефные отпечатки. А тут этот камешек, какой-то крохотный камешек размером не больше горошины! Костыли вдруг стали неуправляемыми, мир покачнулся…

– МАМА…

В следующее мгновение он растянулся на земле во весь рост.

На этот раз были сломаны обе ноги.

Теперь боль ни на мгновение не покидала его. Она была с ним день и ночь, то слегка утихая, то нарастая с новой силой, принося с собой мучительные страдания, тогда черты его лица искажались в болезненной гримасе, а взгляд становился совершенно безумным. Он даже придумал имя этим приступам – «атаки».

Они продолжались всего минуту-две и неизменно начинались с неуправляемой дрожи в руках. Постепенно боль нарастала, впиваясь в каждый сустав и сухожилие, выгибая дугой позвоночник, жестоко терзая мозг, мучительно распирая готовый взорваться изнутри череп. А затем вдруг острой иглой пронзала все его тело, превращаясь в настоящую агонию, от которой перехватывало дыхание и страшно закатывались глаза. Несколько секунд Анри лежал неподвижно, обезумев от боли, судорожно впиваясь ногтями в руку матери. В следующий момент боль понемногу начинала отступать. Взгляд его снова становился осмысленным, дыхание выравнивалось, а сведенные судорогой пальцы разжимались. Он слабо улыбался матери, склонившейся над ним, чтобы вытереть пену в уголках губ. Приступ заканчивался.

Боль вновь становилась обыкновенной – тупой и ноющей, казавшейся теперь совершенным пустяком. В периоды затишья он ловил на себе исполненный мучительной беспомощности взгляд матери. Время от времени они перебрасывались несколькими фразами; иногда она склонялась над сыном, чтобы поцеловать его, и осторожно гладила по голове.

А затем дрожь появлялась снова, и дыхание его опять учащалось…

Доктора приходили вновь и вновь, только теперь они уже больше не улыбались и не шутили. Они приносили с собой запах хлороформа, и в руках у них блестели скальпели. Они делали ему больно, очень больно, и он кричал так громко, что прогуливающиеся в саду отеля люди невольно останавливались и тревожно озирались по сторонам. В конце концов у него не оставалось сил даже не то, чтобы кричать, и он проваливался в спасительное забытье. И лишь губы его продолжали слабо двигаться, судорожно повторяя: «Мама!.. Мама!.. Мама!..»

После четырех операций специалисты известили графиню, что недостаток кальция и прочих жизненно важных веществ в костях Анри сводит на нет все их усилия.

– Ему необходимо прежде всего укрепить кости… В этой связи, мадам, настоятельно рекомендуем вам курорт Роайян. Его воды принесут несомненную пользу…

И снова начались мучительные переезды. Роайян… Гийон… Мон-Дор… и опять Пломбье… Бареже… Эвиан…

Только теперь ноги Анри сковывал гипс. А долгие же переезды превратились в довольно трудоемкую процедуру, в ходе которой его несколько раз перекладывали с одних носилок на другие. Все начиналось с того, что одетые в белое санитары поднимали его с кровати и несли вниз, к черному ходу отеля, где уже дожидалась карета скорой помощи, в которой его доставляли на вокзал. Затем мальчика переносили в купе поезда; несколько часов спустя поезд останавливался на точно таком же вокзале, где тоже ждала карета, мчавшая их уже в другой отель, где его несли в незнакомую комнату и клали в незнакомую кровать, – и все начиналось сначала. На новом месте все было другим, только мучившая его боль оставалась прежней.

Доктора советовали это, доктора рекомендовали то… Один знаменитый хирург заявил, что до сих пор его лечили неправильно, и настоятельно советовал заново сломать кости и сделать новую операцию. Которая не принесла ровным счетом ничего, кроме новых страданий, оказавшись такой же бесполезной, как и все предыдущие. Другой известный врач в течение целых трех месяцев применял к Анри новую и доселе малоизученную методику лечения, так называемую «электротерапию». Третье светило гарантировало скорое выздоровление от лечебного массажа. Анри приходилось принимать горячие серноводные ванны, после чего его ноги и бедра усердно растирали опытные массажисты, которые хоть и много повидали на своем веку, но все равно неизменно отводили глаза, лишь бы не видеть мучений ребенка. Один врач советовал одно, потом другой рекомендовал что-то другое… Все было испробовано, и все оказалось одинаково бесполезно.

Постепенно доктора стали бывать у них все реже и реже. Когда же они приходили, то тихо переговаривались и многозначительно качали головами, признавая тем самым свое поражение.

К этому времени тупая пульсирующая боль стала для Анри частью его существования. Он попросту привык к ней – так человек, живущий у моря, со временем привыкает к постоянному рокоту прибоя: шум волн может быть то тише, то громче, но его присутствие постоянно. Иногда «атаки» повторялись, но со временем это происходило все реже и реже.

Так прошел год.

В конце концов сын и мать уверились в невозможности выздоровления. Под одной крышей с ними поселился незримый призрак по имени Безнадежность. Она витала повсюду – они ежеминутно, ежесекундно ощущали ее присутствие, тень ее то и дело нависала над кроватью больного. Адель и Анри даже избегали встречаться взглядами, чтобы нечаянно не увидеть в глазах самого близкого человека ее отражения. Мальчик уже привык к мысли, что ему уже никогда не суждено встать с кровати, что он уже никогда не сможет ходить. Теперь костыли, которыми он когда-то пользовался в Бареже, казались ему воплощением какой-то сказочной, недосягаемой свободы. Очевидно, его ноги навсегда останутся закованными в гипс. И он окажется на всю жизнь прикованным к кровати, рисуя на белом листе потолка воображаемые картины и угадывая время по крохотному лоскутку неба, видневшемуся в окне. Иногда к нему приходили воспоминания о «Фонтанэ», Морисе, играх в индейцев – но только теперь все это представлялось чем-то далеким и нереальным, как будто и не было ничего. Внешний мир исчез. Осталась только мама. Мама!.. Ее лицо было последним, что он видел вечером, забываясь тяжелым сном, и первым, что он встречал, просыпаясь по утрам. Ее бледное, осунувшееся лицо с безмолвной мольбой в глазах…

Ему исполнилось четырнадцать. Из-за долгой болезни щеки Анри приобрели восковую бледность, нос еще больше заострился, но вот кожа казалась по-детски нежной и гладкой. Рост его остался прежним, таким же, как и пять лет назад при их отъезде из Парижа. С виду он ничуть не изменился – все тот же мальчик, ученик младших классов «Фонтанэ». Время от времени мать разглядывала его узкую грудь, хрупкие запястья, слабые руки, с ужасом думая о том, что ее сыну суждено жить с телом ребенка.

Чудо произошло в Ницце. Они снова остановились в «Симье», где ему когда-то впервые удалось ненадолго побороть болезнь. И как тогда, через распахнутые окна из сада доносился аромат цветущих мимоз.

– Мама! Мамочка! Представляешь, у меня вчера ноги совсем не болели! – закричал он как-то утром, едва она появилась на пороге. – И сейчас не болят. И еще… – он осекся, внезапно смутившись, – сегодня утром у меня совсем не было температуры.

– Не было температуры! – Адель знала, что за долгие годы болезни он научился безошибочно определять свою температуру и без градусника, однако не смела надеяться. – Откуда ты знаешь? Ведь ты не доктор…

– А ты посмотри сама, – усмехнулся он.

Стараясь ничем не выдать охватившего ее волнения, графиня взяла градусник. Все верно, жара не было. За два последних года это первое утро без жара и лихорадки! Она сделала отчаянное усилие над собой, пытаясь усмирить бешено колотившееся в груди сердце.

– Что ж, посмотрим, что будет к вечеру, – подчеркнуто спокойно проговорила она, сумев взять себя в руки. – Ну, малыш, а что ты хочешь на завтрак?

Вечером температура осталась нормальной. И на следующее утро взгляд Анри был ясен, лоб не горел. Он улыбнулся, увидев мать в дверях.

– Налицо явное улучшение, – осторожно констатировал доктор по прошествии нескольких дней, нервно постукивая пенсне о ладонь.

В течение следующей недели выздоровление шло полным ходом – «замечательно, просто замечательно!». В первый раз за все время переломы действительно начали срастаться, и к концу месяца речь уже шла о том, чтобы снять гипс.

Тем не менее мать и сын все еще не могли поверить такому счастью. Они просто подолгу глядели друг другу в глаза, и их сердца переполняла невыразимая радость. У них было одно заветное желание – одно на двоих, о котором ни он, ни она не смели говорить вслух.

И вот настал день, когда доктор снял гипс и объявил, что лечение закончено. Конечно, его ноги после множественных переломов уже не смогут служить ему так верно, как прежде, но ходить Анри будет. Доктор был готов поклясться своей репутацией. Ходить он будет. Сначала на костылях. А потом – кто знает, что потом? Короче, ходить он будет, как любой нормальный человек. Ну, в крайнем случае, придется пользоваться тростью.

– Да, госпожа графиня, это настоящее чудо, – повторил врач, подхватывая саквояж и направляясь к двери. – Сейчас самое главное для мальчика – это сон. Вот лучшее лекарство для него. Сон укрепит его здоровье и поможет восстановить силы. Я ничуть не удивлюсь, если в скором времени ваш сын снова начнет расти.

После ухода доктора Анри и мать еще долго сидели, крепко обнявшись, и плакали от счастья, оглушенные взволнованным стуком собственных сердец.

Теперь дни уже не мучительно тянулись, как прежде, а стремительно пролетали, сменяя друг друга. Мать много читала ему вслух. Они могли дни напролет играть в шашки, разложив доску на кровати и подолгу обдумывая каждый ход. Она усаживала его на кровати, подкладывая под спину подушки, приносила бумагу с карандашами и позировала для бесчисленных портретов. Она ласково, но настойчиво уговаривала его съесть еще кусочек курицы, еще кусочек хлеба, еще ложечку сливок.

Иногда, коротая полуденные часы, мать предавалась воспоминаниям о детстве, о годах, проведенных в монастыре Священного сердца в Нарбонне. Однажды она рассказала Анри о подруге детства – Анжелике. «Мы с ней были неразлучны, но вскоре после отъезда из монастырской школы она вышла замуж за морского офицера. И с тех пор я так и не получила от нее ни единой весточки…»

Что же касается Анри, он жил как в сказке. Его ноги были освобождены из гипсовых оков! Он снова мог рисовать; он мог двигаться и в самом скором времени собирался снова встать на ноги! Никто другой на всем белом свете не прочувствовал бы в полной мере важность происходившего с ним. Это было невозможно выразить словами, ибо никому из окружающих не дано было понять, как это здорово, когда ты можешь пошевелить пальцами ног, а потом согнуть ноги в коленях, чувствуя, как пульсирует кровь в венах… Подобно жеребенку, нежившемуся на лугу в душистом клевере, он то и дело переворачивался с боку на бок в кровати – просто так, потому что ему нравилось это ощущение. Но замечательней всего было снова видеть мать счастливой, улыбающейся. Эмоции переполняли сердце графини, и она то и дело опускала глаза, не желая ни с кем делиться своим счастьем.

Как и обещал доктор, вскоре Анри действительно начал расти, однако крайне непропорционально. Он стал заметно шире в плечах, в то время как ноги его остались такими же, как прежде, – это были хлипкие ноги ребенка, к тому же изуродованные фиолетовыми синяками и рубцами.

Детство исчезло с его лица, подобно маске, снятой невидимой рукой. Голос его больше не был по-мальчишески звонок. Некогда аккуратный носик превратился в бесформенную выпуклость, зажатую между огромными впадинами ноздрей. Зрение заметно ухудшилось, и доктор велел Анри носить очки. Так что теперь пенсне на шелковом шнурке стало неотъемлемой частью его жизни: это была последняя вещь, с которой он расставался поздно вечером перед отходом ко сну, и первая, которую он нашаривал утром сразу после пробуждения. Его щеки, руки и грудь покрылись черным пушком. И уже ничто не выдавало в нем милого, непосредственного ребенка, которым он был совсем недавно. Он стал мужчиной. Видимо, спеша наверстать упущенное, природа перескочила через юность.

Мать со страхом наблюдала за этой метаморфозой – за тем, как ее сын превращается в мужчину, при этом оставаясь наполовину ребенком. На все ее отчаянные мольбы доктора лишь разводили руками, отвечая, что длительная болезнь вызвала сбой в работе каких-то желез, результатом которого и стало подобное неконтролируемое, одностороннее развитие. В конце концов эскулапы объявили, что наука здесь бессильна.

И тут впервые за все время самообладание ей изменило. Графиню охватила паника. Внутренне она была готова безраздельно посвятить жизнь уходу за прикованным к постели инвалидом. Но даже в кошмарном сне ей не могло привидеться, что сын превратится вот в такого нелепого близорукого уродца.

Ночью, когда Анри засыпал, она склонялась над ним и, закусив губу, с трудом сдерживая слезы, подолгу всматривалась в незнакомое, поросшее черным пушком лицо молодого мужчины, отчаянно пытаясь отыскать в нем хоть какие-то черты милого и славного ребенка, каким он был когда-то. Неужели это ее сын, ее Рири, который резвился с ней на лужайке перед замком, который бросался к ней в объятия, возвращаясь домой после школы? За какие такие грехи им было уготовано такое испытание?

Она написала графу, и тот незамедлительно приехал. Когда отец переступил порог комнаты Анри, его лицо мертвенно побледнело. На какое-то мгновение он застыл в дверях, лишившись дара речи.

– Папа! – закричал с кровати Анри. – Я скоро буду ходить! Доктор говорит, что я встану на ноги! Гляди! У меня сняли гипс!

Он отбросил в сторону одеяло.

Но граф не слышал его. Что это за шутки? Кто впустил сюда этого бородатого мерзкого карлика в дурацком пенсне? Нет, не может быть! Это не его сын! Не может быть, чтобы это был его сын, его единственный сын, наследник древнего рода!

– У меня больше ничего не болит, и доктор говорит…

Все еще не понимая, что происходит, граф машинально сделал несколько шагов в сторону кровати и остановился в замешательстве, по-прежнему глядя во все глаза на Анри.

– Мой бедный, бедный мальчик! – выдохнул он в конце концов.

А затем порывисто развернулся и поспешно вышел из комнаты.

Несколькими секундами позже громко хлопнула входная дверь.

– А почему папа убежал? – спросил Анри у вбежавшей в комнату матери.

– Ну ты же знаешь… папе некогда, у него мало времени. – Она сосредоточенно принялась взбивать подушку. – Он скоро вернется.

Подспудно Анри чувствовал, что мать говорит неправду, и когда несколько дней спустя она упомянула в разговоре, что графу пришлось срочно вернуться в Париж, то он просто вздохнул:

– Ну, ведь у папы столько дел, да?

Однажды утром он собрался с духом и спросил у матери напрямую:

– Как ты думаешь, мои ноги еще вырастут?

– Твои… твои ноги? Ну да, конечно… нужно только немного подождать. Ведь они так долго были в гипсе, что мышцам еще надо окрепнуть. На это уйдет еще какое-то время. Ну, может, год или два…

Ее волнение передалось сыну, и впредь он подобных вопросов не задавал.

Вскоре ему разрешили вставать и выходить на лоджию. Вдали сверкал на солнце скрытый за листьями пальм залив Анж. Все как и шесть лет назад. Снова он слышал щебетание птиц и треск цикад. В саду под окнами царило необыкновенное оживление, ибо в отеле остановилась сама королева Виктория. Несколько раз он даже видел, как августейшая особа в траурных одеждах садилась в карету, отправляясь на ежедневную прогулку.

– Доктор говорит, что недели через две-три ты достаточно окрепнешь, чтобы выходить на прогулку, – как-то раз объявила мать. – Так что самое время обновить гардероб.

К Анри пригласили портного, заранее проинформированного об особенностях юного клиента. Так что когда мастер вошел в комнату, то ровным счетом ничем не выдал своего удивления, а тут же принялся ловко снимать мерки с Анри, будто ему каждый день приходилось шить костюмы для бородатых молодых людей с широкими, мускулистыми плечами и по-детски хилыми ногами.

Вскоре Анри вместе с матерью отправились на прогулку среди холмов Ниццы. Они проехались по Гранд-Корниш, а потом побродили по залитым солнцем аллеям Ферра.

Анри ощущал себя заново рожденным. Он с волнением смотрел сквозь стекла пенсне на окружающий его мир.

– Гляди! Мама, гляди! – то и дело восклицал он.

Иногда ему казалось, что он вот-вот задохнется от счастья.

На глаза то и дело наворачивались слезы радости. Он хватал ее руку и прижимал к щеке.

Однажды они добрались до самого Мантана, откуда сквозь легкую дымку, окутывавшую берег Итальянской Ривьеры, виднелся купол собора Сан-Ремо.

– Давай как-нибудь съездим туда. Только ты и я, – предложил Анри. – Давай поедем в Италию?

На обратном пути они молчали, крепко держась за руки. Над землей спускались сумерки, и на фоне опалового моря черные силуэты кипарисов казались неподвижно застывшими в молитве долговязыми фигурами.

Теперь мать и сын все чаще заводили разговор о возвращении домой. Оба сходились во мнении, что возвращаться в замок не стоит. Слишком уж много безрадостных воспоминаний ждало их там.

Однажды утром мать вошла к нему в комнату и присела на краешек кровати. С минуту она пристально разглядывала сына, безвольно опустив руки на колени. Он подумал, что даже во время тех страшных приступов он не видел графиню столь бледной и расстроенной. Ее блестящие золотисто-каштановые волосы, казалось, потускнели, под глазами залегли темные круги, а уголки губ уныло опустились.

– Рири… – произнесла она наконец. – Доктора говорят, что ты совершенно поправился. Они сделали все, что могли. И если хочешь, мы можем возвратиться в Париж…

У матери перехватило дыхание. Подобно надломленному цветку, она повалилась на кровать и уткнулась лицом в одеяло, так что ему была видна лишь ее белая шея и плечи, сотрясаемые приглушенными рыданиями.

Книга первая
Ненасытное сердце

Глава 4

– Я горжусь тобой, Анри.

– Правда? Это правда, мамочка?

– Да, Рири, очень горжусь. – Стоящая у камина графиня с нежностью глядела на сына. А он совсем не изменился: как и прежде, жаждал ее одобрения – тот же маленький мальчик, что когда-то стремительно ворвался в гостиную, чтобы показать ей свой крест Почетного легиона. – Честно говоря, мне не верилось, что ты нагонишь упущенное.

– Я чувствовал твои сомнения, и это меня подстегивало, – озорно усмехнувшись, отозвался он. – И степень эту дурацкую я получил только ради тебя. Лично мне она даром не нужна.

Шестнадцать месяцев назад, вскоре после их возвращения в Париж, Анри решился на отчаянный поступок. Специально для него был нанят господин Тетар, рыжеволосый молодой человек, с блеском закончивший Сорбонну. С тех пор стол в гостиной был завален стопками книг. К подлокотнику инвалидного кресла прикрепили небольшую съемную полочку, на которой с трудом умещался здоровенный латинский словарь. В течение нескольких месяцев здесь скандировался гекзаметр, повторялись исторические даты, решались алгебраические функции. Теперь это все осталось в прошлом: Анри получил степень бакалавра.

– Посиди со мной, – предложила Адель, показывая на скамеечку для ног, – как в детстве, когда ты был совсем крошкой.

Она грустно вздохнула, глядя, как Анри с трудом поднимается с кресла и, тяжело опираясь на короткую трость с резиновым наконечником, делает несколько неуверенных шагов.

– Господин Тетар считает, что ты мог бы учиться дальше и стать магистром! – склонилась графиня к сыну, когда тот присел у ее ног. – Может, попробуешь, а? Ведь тебе же нравится читать!

Да, книги стали для Анри величайшим благословением и утешением. Они помогли ему забыть о сводившем с ума одиночестве, о том горьком разочаровании, которое он испытал, узнав, что его кровный брат Морис уехал из Парижа вместе с семьей, а радужные прогнозы докторов относительного его ног оказались ошибочными. О да, он больше не прикован к инвалидному креслу. Со временем он научился вставать и даже передвигаться, опираясь на трость. Однако это все, на что он способен, и больше улучшений не предвидится. Ноги его больше не вырастут, он никогда не сможет ходить, как все, и ноющая боль в суставах тоже останется с ним на всю жизнь. Анри никогда не заводил об этом разговора, но мать знала, что он давно все понял: она прочла это в его глазах. А книги помогут ему смириться и забыться. Возможно, именно они и помогут ему нести свой крест…

– Книги – самые надежные друзья, – продолжала мать, – это источник счастья и успокоения.

Графиня робко разворачивала перед ним планы, тайно взлелеянные ею на протяжении последних месяцев: об этом можно только мечтать – тихая, размеренная жизнь в благородном обществе умных книг.

– Нет, мама, – решительно отказался Анри, – не хочу я учиться на магистра. Конечно, книги и все такое – это здорово, но только я быстро умру от скуки, если мне придется провести остаток жизни за чтением.

– Тогда ты мог бы начать писать сам…

– О чем? Чтобы стать писателем, нужно прожить целую жизнь. – Анри заметил разочарование на материнском лице. – Прости, мама, – виновато пробормотал он.

– Ну и чем же ты собираешься в таком случае заняться, малыш? – спросила она после непродолжительного замешательства. – Как думаешь проводить время?

– Не знаю еще. – Он смотрел на огонь в камине. – Я подумаю…

Графиня продолжала рассеянно поглаживать его по волосам. Ему хотелось жить как полноценному молодому человеку. Он любил жизнь и еще не подозревал, как несправедливо и жестоко она с ним обошлась.

– Анри, – внезапно она посерьезнела, – а ты не забываешь молиться?

Он стиснул зубы.

– Послушай, мама. Я не молюсь с того самого дня, когда ты плакала. – Он был готов к упрекам, но мать молчала, и тогда он продолжал: – Помнишь, тогда, в Ницце? В тот день я решил для себя раз и навсегда: никакого Бога нет. Бессмысленно искать объяснения и оправдания деяниям Того, кто благоволит к избранным и наказывает всех остальных. Кто заставляет невинных страдать за чужие грехи. Ведь это из-за Него ты пролила столько слез.

Анри медленно поднял голову и поймал ее взгляд.

– Ты должна понять меня, мама. Я не хочу молиться Богу, которого я не могу ни понять, ни простить. Богу, который не вызывает у меня ни любви, ни уважения.

Она в ужасе смотрела на сына. Бедный Рири! Превратившись в уродливого калеку, страдая от постоянной боли, оставшись без друзей, он перестал находить утешение в молитве – единственном средстве, которое могло бы примирить ее мальчика с незавидной участью, уготованной ему судьбой. Видимо, рано или поздно в жизни каждого наступает момент, когда больше нельзя прощать…

– Понимаю, – бесцветным голосом ответила Адель. – Иногда трудно верить в милосердие Божье… Но очень скоро ты сам поймешь, что без Бога жить еще труднее.

Лето того года они провели в Мальроме, купленном ею совсем недавно замке. Адель всегда угнетало мрачное великолепие Альби – а уж после произошедшего с Анри несчастного случая оно стало просто невыносимым. Мальром же ничем не напоминал о недавней болезни и прочих невзгодах. Особняк с башенками, утопавший в зелени вековых деревьев, находился недалеко от Бордо, среди виноградников и зеленеющих холмов, напоминавших о милом ее сердцу родном Сейлеране.

Анри полюбил Мальром – его тихий сад, окруженный каменной стеной с высокими железными воротами, посыпанные гравием дорожки и ухоженные клумбы, на которых цвели яркие георгины. Иногда он заходил в конюшни, где угощал лошадей морковью и разговаривал с конюхом. Или подолгу сидел на берегу заросшего кувшинками пруда, отрешенно глядя, как в изумрудно-зеленой воде плещутся золотые рыбки. После завтрака юноша дремал в шезлонге на маленькой террасе позади дома. Поддразнивал тетушку Армандин, которая приехала из Альби погостить на несколько дней и осталась на все лето. Он то и дело наведывался в соседнюю деревню, чтобы сыграть в шашки с аббатом Сула, кюре церкви Сент-Андре-дю-Буа, и со временем проникся искренней симпатией к простому и радушному сельскому священнику. Очень часто после обеда они с матерью отправлялись на прогулку в экипаже по пустынным пыльным дорогам, и Жозеф, облаченный по такому случаю в ливрею, снова гордо восседал на месте кучера.

Накануне возвращения в Париж Анри, как обычно, сидел с матерью на террасе, слушая монотонный стрекот цикад и наслаждаясь прохладным ночным ветерком.

– Знаешь, мам, – вдруг нерешительно произнес он, – я знаю, кем хочу стать. Художником.

От неожиданности у нее даже перехватило дыхание.

– Художником?!

Слово само по себе ассоциировалось с чем-то неприличным. За исключением нескольких именитых, всеми уважаемых мастеров, художники в ее представлении были безнравственными, погрязшими в распутстве проходимцами, что обитают в грязных каморках на Монмартре, где предаются беспробудному пьянству и разглядывают голых натурщиц. Это изгои приличного общества, равно как и актеры, писатели, музыканты. Очевидно, одаренный сын какого-нибудь лавочника мог бы лелеять мечту стать художником, но для молодого человека из знатной семьи подобное желание довольно странно. Нет, не подобает урожденному Тулуз-Лотреку…

– Художником! – повторила она. – Но, Анри…

– Я знаю, что ты сейчас мне скажешь, – поспешно перебил он мать, предвидя возражения. – Но ведь мне и выбирать-то особенно не из чего. Ну чем еще я могу себя занять, чем? И потом, мне всегда нравилось рисовать. Помнишь, какие портреты я писал в замке? А быка, которого я непременно хотел нарисовать для монсеньора архиепископа? Конечно, – поспешно добавил Анри, – прежде всего нужно выяснить, есть ли у меня хоть какой-то талант. Вот я и подумал, что, возможно, господин Пренсто – помнишь старого художника, с которым я познакомился несколько лет назад на конных состязаниях, – согласится дать мне несколько уроков рисования…

Ее задумчивый взгляд устремился куда-то в темноту осенней ночи. Конечно, несколько уроков рисования мальчику не помешают. Напротив, помогут хотя бы на время забыть об одиночестве. Какое-никакое занятие… А это очень важно – он должен всегда быть занят…

Между стареньким глухонемым учителем и семнадцатилетним калекой с самого начала установились искренние и чуткие отношения. Они понимали друг друга без слов, выражая чувства и мысли языком мимики и жестов и лишь в крайних случаях прибегая к помощи маленького блокнота.

Пренсто не был великим художником, но он быстро распознал феноменальный талант ученика и был не на шутку встревожен данным обстоятельством. У мальчика были налицо все задатки художника-импрессиониста! Он смело использовал цвет, он стремился к новизне! И это была катастрофа. Людям не нравились яркие, бросающиеся в глаза картины, они желали видеть спокойные, приглушенные тона. Так что пусть он с самого начала научится рисовать правильно, так, как надо. Главное – уметь оперировать небольшим количеством цветов. Для начала это будет черный. Только черный.

Однажды утром Анри увидел на столе гипсовую статуэтку скачущей лошади, а также лист белой бумаги и множество остро отточенных палочек древесного угля. Он с готовностью засел за мольберт. Когда эскиз был готов, учитель одобрительно кивнул и передвинул статуэтку, слегка ее развернув, после чего невозмутимо вернулся к прерванной работе. К концу дня пол в студии устилали угольные наброски скачущего жеребца, а Анри с недовольной миной трудился над двадцать восьмым рисунком.

С тех пор каждое утро на столе его дожидались новая статуэтка, стопка бумаги и уголь.

– Господин Пренсто, – отчаянно жестикулируя, запротестовал он однажды, – может быть, вы все-таки позволите мне писать красками?

В ответ Пренсто лишь покачал головой, и Анри снова взялся за уголь, время от времени бросая свирепые взгляды на учителя, который делал вид, будто не замечает его недовольства.

– Лошади! Лошади! Лошади! – разорялся Анри за обедом. – Знаешь, мам, сколько раз он сегодня заставил меня рисовать одну и ту же несчастную кобылу? Ровно тридцать семь раз! Эти клячи мне уже снятся! А я ведь так хотел рисовать портреты!

Адель посочувствовала сыну, в душе тайно надеясь, что в конце концов затея ему надоест.

Однако Анри день за днем возвращался в студию. И вот однажды утром он увидел натянутый на мольберт чистый холст. А на маленьком столике лежал новенький набор красок. К крышке была прикреплена записка. «От Рене Пренсто – его самому любимому и талантливому ученику».

– О, спасибо, господин Пренсто! – Он был вне себя от счастья. – Я даже не знаю, как вас благодарить.

Анри тут же бросился откручивать крышки тюбиков и выдавливать глянцевые полоски на чистенькую палитру.

– Странно! – вскоре заметил он, сосредоточенно разглядывая аккуратный ряд тюбиков. – Похоже, здесь нет желтого… И зеленого! И синего тоже! И КРАСНОГО!

С каждым новым восклицанием голос его повышался. И вот гневный взгляд ученика встретился с невинным взглядом недавнего благотворителя.

– Господин ПРЕНСТО!

Оперевшись на трость, он склонился над коробкой, вслух зачитывая ярлыки.

– Табачный! Мумия! Каштановый! Темно-коричневый! Красное дерево! Это неслыханно! Жженая умбра! Охра! Терракотовый! И разумеется, черный! Черный – слоновая кость, сажа! Тут столько черного, что им запросто можно выкрасить целый паровоз!

Он глядел на учителя, чувствуя себя прокурором, держащим речь перед судом присяжных.

– Как и что, по-вашему, я смогу нарисовать коричневым и черным? Господин Пренсто, как же вы могли сделать такое?

В руках у Пренсто появился маленький блокнот.

«Яркие цвета коварны, – написал старый художник. – Их следует использовать с осторожностью. Рембрандт мог сделать полумрак светящимся изнутри. Учись делать то же самое».

– Но ведь я не Рембрандт! – заорал Анри, прочитав записку. – Я не хочу рисовать, как Рембрандт! Рембрандт – это прошлый век…

Пренсто тем временем вернулся к своему мольберту. Анри со вздохом выдавил на палитру немного темно-коричневой краски и принялся за работу.

Минуло еще несколько счастливых недель.

Время летело стремительно. В окна стучали тяжелые капли унылого дождя, но в студии было тихо, тепло и уютно. Конечно, коричневый цвет и его оттенки вряд ли считались самыми красивыми цветами на свете, однако даже от такого рисования можно было получать удовольствие. Это напоминало игру на рояле в нижнем регистре – все лучше, чем не подходить к инструменту вообще…

Изредка Анри появлялся возле мольберта мастера и отчаянными жестами и взглядом выпрашивал у него капельку яркой краски.

– Господин Пренсто, ну, пожалуйста, дайте мне немного желтого! Мне без него не обойтись. Взгляните сами.

И всякий раз художник поднимался со своего места и шел внимательно исследовать холст ученика, после чего возвращался к своим краскам, выбирал нужный тюбик и осторожно выдавливал микроскопическую каплю желтой краски на палитру Анри.

После этого у него в руках появлялся неизменный блокнот. «Желтый – самый коварный изо всех цветов. Его не должно быть слишком много – это как тарелки в оркестре».

Пока Анри читал, гладко выбритое лицо старика неизменно расплывалось в широкой улыбке, но через какое-то мгновение сеточка морщин в уголках глаз совершенно разглаживалась. Затем, решительно тряхнув головой, он возвращался к мольберту.

Незадолго перед Рождеством Пренсто серьезно заболел. Графине он написал, что вынужден уехать из Парижа. Что же касается Анри, то юноша достаточно силен, чтобы приступить к академической подготовке в качестве портретиста, для чего ему следует поступить в мастерскую какого-либо известного мастера. Профессора Бонна, например.

– Может быть, тебе все-таки лучше заниматься дома? – предложила мать, дождавшись, когда Анри прочитает письмо. – Мы могли бы оборудовать одну комнату под студию.

– Но, мама, как ты не понимаешь, – горячо возразил сын, – это же совсем не то! Ты только подумай, как будет замечательно, если я поступлю учиться к такому великому портретисту, как Бонна!

– Да, но ты не боишься, что твое появление в его мастерской может оказаться не совсем удобным? Тем более сейчас, в разгар учебного года?

– Но если я не стану его учеником, то как вообще тогда я превращусь в портретиста? Ведь не могу же я всю жизнь рисовать одни гипсовые статуэтки! И к тому же, – понизив голос, добавил он, – возможно, там мне удастся завести друзей.

При этих словах сердце графини сжалось, а на глаза навернулись слезы, но она постаралась не выдать своего волнения.

– Возможно, – кивнула она, – но я на твоем месте не стала бы всерьез на это рассчитывать. Обычно молодые люди дружат компаниями, а к новичкам относятся весьма настороженно. К тому же ты довольно застенчив в незнакомом обществе, а люди склонны принимать застенчивость за высокомерие. И еще. Тем юношам, скорее всего, уже по двадцать лет, а тебе нет даже восемнадцати. Если ты не найдешь с ними общего языка, они даже не будут пытаться тебя понять, – с мольбой в голосе закончила она.

– Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. – Его огромные карие глаза глядели на нее с невыразимой тоской. – И мне тоже страшно. Но ведь не могу же я всю жизнь просидеть дома, прячась от людей!

Заложив руки за спину, профессор Леон Бонна совершал обычный обход мастерской, прохаживаясь среди рядов мольбертов и время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на холст того или иного ученика.

– Портретная живопись, – вещал он, обращаясь к классу, – это не только самое благородное из искусств, но и наиболее выгодное занятие с материальной точки зрения. Чтобы стать успешным портретистом, вам необходимо усвоить несколько правил. Если ваш заказчик человек активный и деятельный – ну, например, генерал, промышленник, государственный деятель, – то его надлежит изображать стоящим во весь рост, как Наполеона. Лицу при этом придается волевое, суровое выражение. Если же клиент занимается умственным трудом – ученый, писатель или лицо духовное, – то его следует запечатлеть сидящим, рука поддерживает подбородок, лицо одухотворенное, задумчивый взгляд. Как на моем портрете кардинала Лавижери.

Анри весь сжался на низеньком складном стульчике, нанося кистью неуверенные штрихи. Он нервно поглядывал на застывшую натурщицу, выверяя пропорции при помощи большого пальца. Что Бонна скажет сегодня? Неужели снова будет глумиться и насмехаться, на потеху всего класса?

– Но в любом случае, – продолжал художник, вальяжно раскинув руки, – техника остается одна и та же. Сначала вы делаете набросок, а потом наносите основные тени сырой умброй. Сырой умброй, всем ясно? – Он неожиданно повысил голос. – И ничем другим. Пусть импрессионисты и им подобные невежды кладут в основные тени синий или фиолетовый. Вы будете использовать исключительно сырую умбру!

Наконец он остановился у мольберта Анри и, нервно теребя жиденькую козлиную бородку, прервал лекцию, чтобы бросить беглый взгляд на холст. В комнате повисла напряженная тишина. Сейчас начнется представление.

– Ну и что это такое, по-вашему? – Профессор начал с легкой иронии. – Если вы считаете, что это картина, то я вынужден вас разочаровать. Вы глубоко заблуждаетесь. – И затем рявкнул в приступе гнева: – Знаете, как это называется? Мазня!

Дружный смех аудитории потряс стены.

– Зачем вы вообще упорно сюда таскаетесь? – продолжил Бонна, дождавшись, когда всеобщее веселье поутихнет. – Вы что, дружок, всерьез рассчитываете стать художником? Сколько раз мне повторять, что вы слишком высокого о себе мнения: таланта у вас ни на грош. У вас напрочь отсутствует чувство прекрасного. Хуже того, у вас извращенное представление о красоте. Вам не дано быть художником, и большее, что вы могли бы сделать в этой области, так это сидеть дома, тем самым избавив меня от необходимости любоваться вашей дурацкой мазней!

Бонна хотел добавить что-то еще, но просто пожал плечами и отошел. Вскоре он взял с вешалки цилиндр, накинул пальто и отбыл.

– Пятиминутный перерыв, – объявил нараспев смотритель, захлопав в ладоши.

Стоящая на подиуме натурщица встряхнулась и накинула на плечи грязный пеньюар. Она развернула газету и углубилась в чтение, вдумчиво ковыряя спичкой в зубах. Студенты отложили палитры и небольшими группками собрались у мольбертов.

Анри же продолжал водить кистью, украдкой смахивая слезы. Все! Зачем продолжать это мучение, быть всеобщим посмешищем для этих великовозрастных школяров. Ведь мать предупреждала, что он никогда не станет тут своим, и она, как всегда, оказалась права. Они отвергли его робкие попытки наладить приятельские отношения, ясно дав понять, что им не нужна его дружба. Но почему? Почему они его так невзлюбили? Из-за того, что он калека? Нет. Их раздражала его юность, дорогая одежда и то, что каждое утро его доставлял к дверям мастерской экипаж, которым правил кучер в ливрее. Для них он был всего лишь любителем, капризным сынком богатой мамочки, занявшимся живописью от нечего делать. Если бы они только знали, чего ему это стоило! Но они не знали, а продолжать упорствовать теперь глупо. К черту все! Лучше уйти, так лучше для всех. В конце концов, можно же учиться дальше и получить степень магистра, мама так об этом мечтала…

– Да не обращай ты внимания на старого ублюдка!

Голос, внезапно раздавшийся за спиной, заставил Анри отвлечься от раздумий. Он развернулся. Перед ним стоял высокий молодой человек в потертом сюртуке, пестрых брюках и модном галстуке. Анри с самого начала выделил его из толпы студентов, главным образом из-за прекрасного роста, громкого голоса, южного акцента, манеры говорить, растягивая гласные, и черной бороды, закрывавшей большую часть щек и подбородка.

– Пусть себе орет, пусть гадости говорит, – продолжал южанин. – Ведь денежки-то ты ему за учебу выложил, разве нет? Ну и все! Выгнать тебя он все равно не может, а ты за свои кровные имеешь полное право плюнуть ему в рожу. Кстати, меня зовут Рашу – Анри Рашу. Может, пообедаем вместе у Агостины? А потом, если хочешь, я покажу тебе свою студию. Ничего особенного, но оттуда открывается замечательный вид на кладбище Монмартра. Ты был на Монмартре?

Когда Анри с новоиспеченным приятелем вошли в небольшой зал и тихонько пробрались к свободному столику в дальнем углу, в ресторане Агостины царило привычное оживление. Длинноволосые художники с Монмартра, облаченные в черные бархатные костюмы и огромные береты, о чем-то горячо спорили над внушительными порциями ризотто, размахивая скомканными салфетками. Здесь было душно. Здесь вызывающе пахло чесноком. Красивая волоокая брюнетка расхаживала среди столиков, подобно щедрой Юноне. Не обращая никакого внимания на царившую кругом суматоху, она неторопливо разносила тарелки с дымящимися яствами, на ходу отпуская шуточки, отвечая на реплики и смеясь неподражаемым сочным смехом.

– Это сама Агостина! – шепнул Рашу и затянулся трубкой, выпуская изо рта густые клубы дыма. – Раньше она была натурщицей.

Агостине Сагаттори было тридцать девять лет от роду, и она считалась живой легендой Монмартра. В шестнадцать лет она приехала в Париж с родной Сицилии без гроша за душой. Единственным ее капиталом была неземная красота. И через полгода Агостина превратилась в самую востребованную натурщицу столицы. За ее благосклонность боролись самые именитые столичные живописцы. Скульпторы, восхищенные совершенством ее бедер, с удвоенным усердием стучали долотом о мрамор. В течение двух десятилетий ее великолепная грудь и классический профиль становились подлинным украшением ежегодного художественного Салона, а на бесчисленных городских площадях она представала перед прохожими в образе то Дианы, то Демократии, то Духа Марсельезы. Она щедро дарила любовь и нежность в студиях, где ей доводилось позировать, даруя утешение многим художникам в черные дни. Когда же три года назад Агостина открыла ресторан, благодарные живописцы в память о мимолетных, но ярких романах предложили ей свои услуги. Желающих оформить стены оказалось так много, что, не желая обидеть никого из них, хозяйка попросила каждого расписать для нее по тамбурину, которые теперь висели аккуратными рядами. Количество этих небольших знаков внимания свидетельствовало о щедрости и широте души владелицы заведения.

Анри видел, как Агостина склонилась к одному из посетителей, рыжебородому скульптору, громким шепотом умоляя: «Ради бога, Роберто, не ешь ризотто. Я сегодня положила в него много чеснока, а тебе после чеснока снятся кошмары. Возьми-ка лучше пепперони. Это блюдо разгоняет кровь, так что сегодня вечером ты приятно удивишь жену. Она будет просто счастлива».

Весело болтая с клиентом, она то и дело шутливо подталкивала его локотком. Затем, все еще смеясь, обратилась к новым посетителям:

–А, bambini[1]. – Все студенты, безотносительно их возраста и роста, были для Агостины bambini. – Что, проголодались? Кушать хотите? Ладно, сейчас принесу минестроне. А потом ризотто, какого вы в жизни не пробовали. Это как музыка. Так и играет во рту.

Завсегдатаи заведения Агостины уже давно привыкли к ее лирическим сравнениям. Они стали так же привычны, как и иссиня-черные распущенные по плечам волнистые волосы хозяйки.

– А потом я вам принесу…

– Неси все, что есть. На твое усмотрение, – оборвал ее Рашу, который к тому времени уже успел основательно проголодаться. – Ты же все равно сделаешь по-своему.

Через минуту он замолчал, полностью поглощенный процессом жевания. Анри же был слишком взволнован, чтобы есть. Это было замечательное место. Он еще никогда не был в столь необычном ресторане. Все эти удивительные пряные запахи, несмолкающий шум, куча размахивающих руками художников, переругивающихся через всю комнату, о чем-то жарко спорящих…

В какой-то момент в поле его зрения попал коренастый старик благообразного вида с трубкой во рту, о чем-то увлеченно говоривший с бородатым блондином, выделявшимся изящными чертами лица.

– Старик с седой бородищей – это Писсарро, – проговорил Рашу с набитым ртом. – Он импрессионист. А тот второй – Тео Ван Гог. Он держит галерею на Монмартре. – Тут он заметил нетронутую тарелку Анри и угрожающе зашептал: – Черт побери, быстрее жуй ризотто, а то Агостина тебя просто возненавидит!

Покончив с едой, студенты отправились на улицу Ганнером, где находилась знаменитая студия Рашу.

– Ну как тебе этот вид?! – торжествующе воскликнул Рашу, распахивая окно и обводя широким жестом панораму из надгробных плит, склепов и статуй плачущих ангелов. – Все равно что поселиться в зале скульптур Лувра, а? Ты представить себе не можешь, какой эффект зрелище производит на девиц. Особенно крематорий. Они обычно сначала пугаются до смерти, но зато потом становятся такими страстными!.. – Он указал на старую кушетку, застеленную псевдовосточным узорчатым покрывалом. – Я и кровать специально поставил так, чтобы вся красота была видна.

Затем он небрежно сорвал с гвоздя висевшую на стене мандолину и затянул популярную на Монмартре балладу под названием: «В любви тебе равных нет!»

Со временем у Анри вошло в привычку сразу после занятий отправляться на обед с Рашу, а затем проводить остаток дня в его студии. Там он рисовал, подтягивал припевы фривольных песенок, наблюдал за похоронными процессиями, вечно тянущимися под окнами, временами пропускал стаканчик с возницами катафалков, кладбищенскими сторожами и работниками крематория, которые то и дело заглядывали в студию, чтобы попозировать для очередного портрета, а заодно и распить бутылочку-другую винца и перекинуться шуткой с художниками.

– Знаешь, – обронил как-то раз Рашу, пристально разглядывая Анри, – ты вообще-то нормальный парень. Конечно, слишком молод, – снисходительно добавил он с высоты своих двадцати двух лет, – однако не глуп, совсем не глуп. И ты здорово рисуешь! Хоть этот старый ублюдок Бонна и утверждает обратное.

Для Анри это признание было величайшим комплиментом. Его душа переполнилась благодарностью к красавцу-великану, вызвавшемуся быть его другом.

– Рашу, если бы ты только знал…

– Да пошел ты!..

Столь экспансивный ответ должен был наглядно продемонстрировать богатому мальчику, что студенту не пристало опускаться до телячьих нежностей. Настоящая мужская дружба должна основываться на грубости и не чураться бранных словечек.

– Проблема в том, – продолжал Рашу, не обращая внимания на недоумение Анри, – что ты слишком застенчив, чересчур вежлив и, черт побери, опрятен. Только посмотри на свои ногти! Черт возьми, грязь под ногтями еще никому не повредила. И вообще, ты должен почаще ругаться, говорить что-нибудь типа «черт побери», «я плюну тебе в рожу». Будь как все, и тогда от тебя перестанут шарахаться.

В течение нескольких недель Рашу старательно посвящал Анри в тонкости поведения настоящих студентов-художников.

– А теперь представь, что мы с тобой спорим, – предложил он однажды, когда за окном стоял теплый и пасмурный мартовский день. – Ну, скажем, о Рубенсе. И вот я говорю: «Рубенс – самый великий живописец изо всех». Ну и что бы ты мне на это ответил?

– Ну, я бы сказал, что не уверен…

Ответ Анри огорчил Рашу. Тот скорбно уставился на друга, затем решительно замотал головой.

– Нет, нет и нет! – произнес он наконец таким тоном, словно обращался к дебилу. – Ты должен сказать: «Рубенс? Да пошел он в задницу! Черт возьми, он просто ничтожество, его мазня годится только чтобы ею подтираться!» Понял? Тогда всем сразу станет ясна твоя точка зрения. – Он смотрел на своего протеже сверху вниз, и его маленькие темные глазки были полны невыразимой нежности.

Анри подспудно чувствовал, что наставник подобным образом готовит его к вхождению в студенческую компанию. И он не ошибся. Наступил день, когда Рашу небрежно обронил:

– Сегодня идем в «Нувель». Я хочу познакомить тебя со своими друзьями.

«Новые Афины», или «Нувель», как называли кафе завсегдатаи, оказалось шумным и прокуренным заведением на площади Пигаль, где обычно собирались художники. Друзьями Рашу оказались студенты из ателье Бонна – Франсуа Гози, Луи Анкетен и Рене Гренье. Как и Рашу, они жили на Монмартре. Скорее всего, они согласились встретиться с «богатым дилетантом» только ради того, чтобы угодить Рашу, который пользовался особым авторитетом в студенческой среде.

Они холодно поздоровались с Анри, после чего демонстративно забыли о его существовании, как ни в чем не бывало продолжив прерванную беседу. Анри же ничего не оставалось, как молча потягивать пиво.

Это могло показаться странным, но именно его молчаливость в конце концов разрушила их предубеждение. Как и всем любителям поговорить и прихвастнуть, им требовалась аудитория – любая аудитория. А в лице Анри они нашли благодарного слушателя, с готовностью внимающего историям их любовных похождений и невзгод, в основе которых неизменно лежали причины денежного характера.

Гози оказался первым, кто решил воспользоваться расположением Анри. Меньше чем через месяц после первых посиделок в «Нувель» студент как ни в чем не бывало подошел к нему в ателье во время перерыва.

– Ни за что не догадаешься, что со мной приключилось вчера вечером! – начал он с видом человека, которому только что довелось пережить нечто незабываемое.

Гози был молодым человеком болезненного вида с наивным взглядом. Он очень заботился о внешности, которая, сказать по совести, оставляла желать лучшего, и явно недооценивал свой талант, которым он, кстати, обладал. Помимо всего прочего он питал страсть к ярким жилетам, на которые тратил большую часть скудных средств, и был непоколебимо уверен, что ни одна женщина не может устоять перед волевым взглядом и надушенной бородой. Поэтому он мог часами простаивать перед зеркалом, тренируя гипнотический взгляд, и регулярно мариновал нелепую бороду в розовой воде.

– Возвращаюсь я домой, – продолжал он, воодушевленный вниманием Анри, – и решаю заскочить в небольшое бистро на углу. И представляешь, что я там увидел?

Он увидел молодую женщину неземной красоты – она безутешно рыдала. Разумеется, он подсел к бедняжке и стал расспрашивать о ее горе. Между двумя всхлипами она доверилась ему, поведав печальную историю, как домовладелица выставила ее на улицу, потому что она не смогла вовремя заплатить за комнату. Гози, понятно, проникся сочувствием к несчастной. Его гипнотические взгляды и тончайший аромат бороды, которую он вплотную придвинул к носу незнакомки, способствовали тому, что между ними вспыхнуло взаимное влечение. Они ушли из бистро и вскоре оказались в комнате у Гози, где их во всех отношениях перспективная дружба мгновенно переросла в пылкую любовь. В ту поистине незабываемую ночь Бабетта – так ее звали – была неподражаема: она оказалась женщиной бесконечного обаяния, исполненной пылкой страсти и не чуждой некоторой изысканной развращенности.

И все было бы расчудесно, если бы не одно но: как назло, Бабетта вошла в жизнь Гози в ужасно неподходящее время.

– Понимаешь, я только позавчера купил вот этот жилет, – он ткнул пальцем в великолепный жилет лимонно-желтого цвета, – так что…

Анри все понял. Он осторожно достал из кармана золотую монету в двадцать франков, которую Гози принял у него как бы с неохотой, но по всему было видно, что он очень даже доволен таким поворотом событий.

Через неделю настал черед Анкетена обращаться.

– О, я потерял ее! – страдальчески стонал он. – Такая девушка! Богиня! – В отличие от Гози, имевшего обыкновение порочить бросавших его подружек, Анкетен при расставании был склонен их идеализировать. – Мне не следовало водить ее в Лувр!

Анкетен был красавчиком-блондином. Девицы обычно оглядывались на энергично жестикулирующего белобрысого молодого человека в поношенном цилиндре. Его отношения с женщинами не складывались, по большей части из-за иллюзий, что он питал на их счет. Анкетена ужасали их невежество и глупость, и он честно пытался хоть немного просветить своих любовниц. Пытаются же некоторые мужчины привить подружкам представление о благочестии – увы, с тем же успехом. Он блистал перед ними образованностью, когда требовалось просто промолчать. Или же тащил бедняг в Лувр, дабы приобщить их души к шедеврам высокого искусства, в то время как сами девицы предпочли бы остаться дома и заняться чем-нибудь, с их точки зрения, поинтереснее.

– Я потерял ее в зале фламандских примитивистов, – вздохнул Анкетен. – Никогда больше не пойду в этот проклятый музей.

Излив таким образом душу перед Анри, он почувствовал себя гораздо лучше. А неделю спустя уже упорно работал над приобщением к прекрасному молоденькой прачки, с которой совсем недавно познакомился на танцах.

Рене Гренье последним из всех преодолел предубеждение перед Анри. Но в конце концов и его холодная сдержанность постепенно переросла в подлинное дружелюбие. Однажды он даже пригласил Анри в свою небольшую двухкомнатную квартирку на улице Фонтен.

– Видишь вон то окно? – Он указал на противоположную стену внутреннего дворика. – Студия Дега! Иногда даже видно, как он курит или читает газету.

Анри в этой компании почувствовал себя своим. Теперь у него появились друзья, самые настоящие друзья!

И вот как-то раз июньским утром профессор Бонна прибыл в мастерскую в на редкость хорошем настроении. Узкое лицо профессора светилось от счастья, когда он объявлял, что из-за большого объема работы не имеет более возможности проводить занятия и вынужден расформировать класс.

– Но вам не стоит унывать, – заверил он ликующих студентов. – Я договорился с коллегой по Академии, профессором Фернаном Кормоном. Он готов предоставить места тем из вас, кто пожелает продолжить учебу.

Студенты бурно радовались внезапной свободе.

На углу бульвара Клиши Франсуа Гози взобрался на фонарный столб и посылал воздушные поцелуи вслед каждой женщине, а Рашу, закинув руки за голову, исполнял танец живота под аккомпанемент восточных мотивов, извлекаемых Луи Анкетеном из гармоники. Рене Гренье как раз пускал шляпу по кругу, когда два усатых жандарма прервали представление на том основании, что оно было непристойно и наносило вред общественной нравственности.

– А еще вы мешаете движению, – добавил один из жандармов, подкручивая ус. – А если все вдруг начнут плясать посреди улицы?

Все закончилось благополучно, и после витиеватых извинений, заверений в патриотизме и приглашения пропустить вместе по стаканчику винца они расстались друзьями.

После веселого застолья у Агостины студенты направились в «Нувель», где в столь ранний час почти не было посетителей. Обезумевшие от счастья и воодушевленные ударившим в голову кьянти, они кричали до хрипоты и лезли целоваться с кассиршей, Косой Терезой, которую, наверное, последний раз целовали родители в далеком детстве. А потом добрели до любимого столика и притихли, не зная, чем бы еще заняться.

И тут Рашу предложил пойти в бордель.

– Черт побери! Гулять так гулять! – выкрикнул он, стукнув кулаком по мраморной столешнице. – Послушайте, я знаю одно местечко неподалеку, где полно хорошеньких девочек. Все как на подбор, просто картинки, голенькие совсем. Так как насчет того, чтобы развлечься? – И тут же добавил: – Вовсе не обязательно ложиться с ними в постель. Мы просто выпьем в женской компании.

– Отличная идея! – икнул Анри. – Идемте!

– Идея-то неплоха, – согласился Гренье. – Но во сколько это обойдется?

– Да, во сколько? – хором подхватили Гози и Анкетен.

Несмотря на бесконечные разговоры о девочках и одержанных победах, студенты все-таки чувствовали подспудное отвращение к продажным женщинам и самим интерьерам из красного плюша, где проститутки занимались своим ремеслом.

– Да какого черта думать о деньгах в такой великий день? Выпивка за мой счет! – взревел Рашу, которого в подпитии всегда тянуло на подвиги.

Так в споре была поставлена точка. Шумной толпой студенты покинули кафе и погрузились в фиакр.

– Эй, кучер! – выкрикнул Рашу. – Вези в «Серого попугая», улица Стэнкерк.

Глава 5

В октябре Анри начал посещать занятия в классе профессора Кормона.

Каждое утро он уходил из квартиры матери и отправлялся на Монмартр, где и находилась мастерская. Не доезжая до здания, он выходил из коляски и шел пешком, опираясь на короткую трость. Ему не хотелось, чтобы соученики видели его с Жозефом, наряженным в неизменную синюю ливрею и высокую шляпу. На тротуаре тем временем уже собирались студенты. Они спорили между собой и курили трубки.

Перекинувшись несколькими фразами с Рашу или кем-нибудь еще из друзей, ровно в девять Анри вместе со всеми преодолевал четыре пролета крутой лестницы и оказывался в студии. Тяжело дыша, переступал порог просторной комнаты, тесно заставленной мольбертами, где уже гудела растопленная чугунная печка. Оставив на вешалке шляпу и плащ, Анри пробирался среди мольбертов к своему складному табурету у самого подиума. Затем, положив трость у ног, он деловито принимался выдавливать краски на палитру, разглядывая очередную Венеру, Диану, Леду – или еще какую-нибудь богиню, ставшую их заданием на неделю.

Гвалт постепенно стихал. Шлумбергер, бравый экс-сержант с усами как у моржа, а ныне смотритель студии, подавал знак натурщице, чтобы та разделась и приняла позу. На следующие три часа Анри превращался в одного из тридцати с лишним студентов. Все они часто поглядывали на натурщицу, теребили себя за бороду, склоняли голову к плечу, рассчитывали пропорции, подправляли мазки, и при этом на их лицах отображались все оттенки мук творчества.

Раз в неделю профессор Фернан Кормон, член Академии изящных искусств, член отборочной комиссии Салона, член Консультативного совета национальных музеев, почетный член многочисленных зарубежных академий, офицер Почетного легиона, автор многочисленных фресок, исполненных по заказу банков и муниципальных учреждений, именитый портретист, кисти которого принадлежали портреты богатых вдов и светских дам, автор бесчисленных и весьма популярных античных сюжетов, зарисовок из жизни гарема и прочей будуарной живописи, наведывался в студию и проверял работы учеников. В дверях он грациозным жестом передавал свой цилиндр, трость с серебряным набалдашником и желтые перчатки Шлумбергеру, который затем помогал хозяину снять роскошную шубу. Оставшись без богатого наряда, академик становился как будто ниже ростом и уже в плечах – этот сутуловатый человек средних лет носил модную визитку, короткие гетры и галстук-эскот.

Осторожно пробираясь среди мольбертов, он что-то вещал мелодичным, хорошо поставленным голосом, активно жестикулируя длинными руками с тонкими наманикюренными пальчиками, время от времени останавливаясь, чтобы поправить работу ученика или сделать дружелюбно-снисходительное замечание.

Из его еженедельных лекций Анри почерпнул, что в основе любого искусства лежит красота, а задача настоящего художника в том, чтобы писать картины, которые радуют глаз. Он также узнал, что грунтовку следовало осторожно наносить на холст, а затем «вылизывать» его с помощью кисти, что фон непременно должен быть черным или темно-коричневым, а композиция картины – основываться на треугольнике.

Но чаще всего ему приходилось слышать, как следует писать женские портреты.

– Женский портрет! – восклицал Кормон, взмахивая рукой. – Если бы вы только знали, друзья мои, сколько такта, понимания и мастерства требуется для его написания!

Как правило, позволить себе собственный портрет могли дамы в летах, и данное обстоятельство требовало от художника особой обходительности и галантности. К счастью, большинство женщин понятия не имели, как они выглядят на самом деле, и питали приятные иллюзии. Будучи весьма и весьма объективными относительно достоинств и недостатков внешности родственников и подруг, они искренне полагали, что уж сами-то выглядят лет на десять – а то и все пятнадцать – младше своего возраста.

– А посему, – с усмешкой продолжал Кормон, – что от вас требуется, так это выяснить заблуждения заказчика относительно самого себя и отобразить их на холсте. Это не так уж и трудно: нужно лишь чуть выправить нос, увеличить глаза, освежить цвет лица, удлинить шею, округлить плечи, утончить пальцы, приподнять грудь, заузить талию, а также убрать все морщины, бородавки и родинки. Особое внимание следует уделить таким вроде бы мелочам, как броши, кольца, ожерелья и алмазные браслеты: от картины должен исходить дух неподражаемой элегантности, богатства и роскоши, и тогда заказчик будет поистине восхищен поразительным сходством. В этом-то кроется секрет признания и финансового успеха.

– Не бойтесь льстить женщине, – любил повторять Кормон. – Лести никогда не бывает много!

Однако несмотря на присущее ему дружелюбие – все эти «друзья мои!» и трепещущие холеные ручки, профессор Кормон был подвержен приступам самого настоящего гнева. Малейшая попытка соригинальничать, любое отступление от правил академической живописи приводили этот безобидный с виду скелет в бешенство.

– Вы забыли, что я состою в отборочной комиссии Салона?! – кричал он, брызгая слюной. – Так вот, я вам это напомню. И будьте уверены, уж я-то постараюсь, чтобы ваша мазня никогда не попала в Салон. Может, хоть это научит вас с уважением относиться к искусству вообще и мнению наставников в частности.

После такого выступления провинившийся студент должен был покинуть мастерскую и найти себе другое занятие, так как путь в Салон оказывался для него закрыт навсегда.

Анри, хорошо осознававший «неправильность» своего художественного восприятия, был вынужден проявлять особую бдительность. Он старательно заполнял основные тени сырой умброй, выверяя каждый мазок. Столь очевидное усердие не могло остаться незамеченным Кормоном, и тот иногда вознаграждал ученика дружеским похлопыванием по плечу.

– Терпение, Лотрек, терпение, – повторял он. – Таланта у вас нет, но вы стараетесь. Вы выполняете все мои указания и усердно трудитесь. Терпение! Со временем вы научитесь недурно рисовать. И кто знает, может быть, когда-нибудь ваши картины займут свое место в Салоне.

После этого он переходил к следующему студенту, а Анри замирал в оцепенении на низеньком табурете, не помня себя от счастья.

После занятий он отправлялся с друзьями в кафе Агостины, где всегда было шумно и многолюдно, где оживленно болтали студенты, где за столиками разворачивались жаркие дискуссии. Он слушал бесчисленные проклятия в адрес галеристов, критиков и академиков, изрыгаемые крикливыми членами недавно образованного Общества независимых художников.

Он видел мирно попыхивающего трубкой за чашечкой кофе Жоржа Сёра, спокойного юношу, походившего бы на херувима, если бы не усы и гренадерское телосложение. Ренуара – аскетического вида художника, знаменитого картинами обнаженных женщин. Клода Моне, человека с могучим затылком и короткими пальцами, похожего на преуспевающего деревенского помещика из Нормандии, коим он, впрочем, и являлся. Однажды Анри даже посчастливилось мельком посмотреть на Сезанна в один из его нечастных приездов из Экс-ан-Прованс. Он тогда обедал в гордом одиночестве и, видимо, был чем-то весьма недоволен.

А в один незабываемый день Анри и его друзей пригласил на кофе сам Камиль Писсарро, импрессионист с белой, как снег, бородой, обедавший в компании Дега.

– Так вы, значит, студенты, да? – крякнул создатель «Танцовщиц». – И несомненно, подающие надежды художники, которым не терпится поскорее удивить мир гениальными творениями.

Анри был слишком взволнован, потому пропустил сарказм мимо ушей. Он совсем недавно увидел работы Дега и пришел в неописуемый восторг, граничащий с поклонением. Он с обожанием глядел на сидящего напротив художника, стараясь запомнить бледное лицо, бороду с проседью и поджатые губы. Дега! Он пьет кофе с самим Дега!

Несколько мгновений художник задумчиво мял в пальцах сигарету, а затем скрипучим голосом выпалил:

– Да как вы не понимаете, что у вас нет никаких шансов? Что может дать искусство? Известность? За всю историю искусства мир узнал не более шестидесяти действительно великих мастеров. А наше столетие уже дало миру Жерико, Домье, Мане, Энгра и Делакруа, так что плохо ваше дело. Деньги? Искусство – это бесперспективно…

– Пожалуйста, Эдгар, – вмешался Писсарро, – не говори так. Не пугай молодых людей.

– Очень жаль, но мне это и не удастся! Увы, они благодарили бы меня за добрый совет до конца дней своих. – Он снова обернулся к студентам: – Искусство – наиболее жестокая изо всех профессий. Я знаю с полсотни художников, которые зарабатывают меньше ветеринара. Что до других, – он ткнул в толпу скрюченным пальцем, – так они просто живут впроголодь. А ведь тоже в свое время подавали надежды. Каждый парижский маляр когда-то был подающим надежды художником…

Распаляясь все больше и больше, Дега хотел сказать еще что-то, но тут его прервала Агостина.

– Синьор Дега, – обворожительно улыбнулась она.

– Что тебе? – рявкнул он через плечо.

– Вам не нужна новая натурщица? Моя кузина только что приехала из Палермо – красотка, каких свет не видывал! Между прочим…

– Меня не волнует, красотка она или уродка. Скажи мне лучше, она кто – протестантка?

– Протестанка! – воскликнула Агостина, пятясь назад. – Матерь Божия, в Палермо нет протестантов!

– Так, теперь другой вопрос. А какая задница у твоей кузины? Грушевидная или как яблоко?

– Задница! – Агостина задохнулась от смущения. – Ну, обычная… нормальная. В общем, как у всех.

– А вот тут ты не права. Задницы у всех разные. Если у твоей кузины задница как яблоко, то плевать я на нее хотел. Но если у нее зад как груша, то пусть завтра утром приходит в мою студию. А теперь оставь нас. Я хочу побеседовать с этими молодыми людьми.

Дега снова устремил взгляд на Анри и его товарищей.

– И вы тоже будете голодать, – явно злорадствовал он. – Вам придется бродить по улицам в дырявых ботинках, замерзать зимой в убогих студиях и дрожать от страха при виде домовладельца. А ведь могли бы быть счастливы, став представительными банковскими служащими, полицейскими или, на худой конец, почтальонами.

– Хватит уже, Эдгар, – возмутился Писсарро. – В их возрасте полезно мечтать, а ты подрываешь их веру в жизнь.

– Ничего-ничего, им это полезно, – фыркнул Дега. – Ты только посмотри на эти тупые, самодовольные лица. Они все воображают себя Микеланджело. Нет, я не собираюсь тратить время на уговоры. Еще чего! Жизнь сама расставит все по местам.

Дега встал, срывая с вешалки шляпу.

– Счастливо оставаться, – произнес он с кратким поклоном и удалился в сопровождении Писсарро, который с виноватым видом развел руками:

– Не обращайте внимания, просто у него изжога. Он всегда такой после завтрака…

– А все-таки забавный старик этот Дега, не правда ли? – заметил Рашу, ибо к нему первому вернулось самообладание.

Это был итог состоявшегося разговора и выражение общего мнения. Пребывая в совершенном смятении, студенты поднялись из-за стола и поплелись к выходу. В душе каждого боролись два чувства – злость и решимость.

Как и в прошлом году, Анри ежедневно проводил полдня в студии Рашу, занимаясь живописью и совершенствуясь в манерах и стиле поведения настоящего обитателя Монмартра. После посиделок в студии он привычно сопровождал южанина в «Нувель», где к ним присоединялась вся дружная компания художников.

Теперь он стал одним из них – почти. Он выслушивал их истории, одалживал деньги и оплачивал «пиво на всех». Он играл с ними в карты, изредка подавал голос в ходе жарких споров об искусстве, курил свои первые сигареты. Среди них он впервые осмелился произнести вслух «черт возьми» и «я плюну тебе в рожу» и, конечно же, был вынужден выслушивать бесконечные споры о любви и женщинах – особенно о женщинах.

Когда речь заходила о женщинах, то красноречие художников становилось просто-таки неиссякаемым. Сначала Анри с любопытством наблюдал со стороны, размышляя, надоест ли друзьям когда-нибудь бестолковая болтовня о девицах; теперь же он знал точно: нет, этого не случится никогда. Судя по всему, предмет был столь же многогранен, как и неисчерпаем.

Женщины, которыми они обладали. Женщины, которыми им почти удалось овладеть. Женщины, которыми они могли бы обладать. Качества, которыми непременно должны обладать их женщины. Чему их научили женщины и чему они сами учили женщин. Женская физиология и ее практическое применение. Искусство преодоления скрытых барьеров и высвобождение тайного либидо. Как обходиться с девственницами. Как вызвать в женщине вожделение, чтобы она, забыв о девичьей гордости, стонала и корчилась в экстазе. Цена женщин. Опасные женщины. А главное – как заполучить женщину…

В глубине души Анри полагал, что все это ерунда. Он видел тех женщин и откровенно недоумевал: что такого особенного в них находили его друзья. Тощие, пучеглазые прачки, с которыми студенты знакомились на танцах. Натурщицы, переспавшие с половиной обитателей Монмартра. Большинство из них язык не поворачивался назвать симпатичными, а некоторые к тому же не отличались и чистоплотностью. Они носили грошовые платьица и кроличьи горжетки. Они шумно хлебали суп и обливались дешевыми духами с приторным запахом. Однако, по уверениям его друзей, это были богини. Все как на подбор обладали скрытым обаянием и таили в себе неописуемую чувственность. Весьма и весьма странно! Лично он не видел ничего привлекательного ни в этих девицах, ни в каких-либо других, если уж на то пошло.

Однако мыслей своих Анри не озвучивал, с удовольствием наблюдая за веселой суетой, царящей в кафе, слушая звон чашек о блюдца и певучие восклицания официанток в белых фартучках. Подумать только! Всего несколько лет назад он был прикован к кровати, его ноги обнимал гипс, и никто не верил, что он когда-либо сможет ходить! А теперь – только поглядите на него! Ему девятнадцать, он учится на художника и сидит в кругу веселых друзей, потягивая пиво, рассуждая об итальянских примитивистах или слушая грязные разговорчики о женщинах!

Стоило ли говорить, что порой ему не очень-то хотелось вставать из-за стола и прощаться с друзьями в шесть часов, чтобы потом ехать домой в тихую гостиную матери. Эх, если бы только снять комнату на Монмартре…

– Извини, что снова опоздал, – как-то вечером начал он, входя в гостиную. – Но на дорогу от Монмартра уходит не меньше сорока минут. А движение на улице просто ужасное…

– Если бы ты уехал пораньше, то ты бы не опоздал к обеду. Ведь твои занятия заканчиваются, если я не ошибаюсь, около полудня.

Появление горничной несколько сгладило неловкость момента. Анри, покраснев, налил немного супа себе в тарелку.

– А в фиакре так холодно, – продолжал Анри, когда они наконец остались одни. – Нет, я точно как-нибудь подхвачу воспаление легких.

Адель внимательно посмотрела на сына. Да уж, воспаление легких! О, эта беспечная жестокость молодых! С какой легкостью они прибегают к запрещенным приемам! Ему хочется снять комнату на Монмартре. Он уже давно мечтает об этом! Она сопротивлялась этому желанию так долго, как могла, но в конце концов молодость есть молодость. Анри хочет жить поближе к друзьям, всегда и повсюду быть с ними, чувствовать себя взрослым и независимым. Какой мальчик не желает того же в этом возрасте? Нет, он не черств и не эгоистичен – он просто молод.

– Ты хочешь переселиться на Монмартр? – спокойно спросила она.

Прямота матери сбила его с толку. Он долго готовился к этому разговору, решив завести речь издалека, а она вызывает его на открытый разговор?

– На Мормартр? – с деланым удивлением переспросил он. – Честно говоря, я еще не думал об этом. Но вообще-то это было бы удобно. Для моей работы. Ты же понимаешь… Я бы был ближе к мастерской и…

– И смог бы проводить больше времени в кафе с друзьями, – грустно улыбнувшись, подхватила она. Слава богу, Анри так и не научился врать! – И потом гулять с ними допоздна!

Нет, темнить бесполезно. Она как будто читает его мысли.

– Да, мама, мне хотелось бы жить на Монмартре, – признался он.

– Я не возражаю, но боюсь оставлять тебя одного. А вдруг ты упадешь, повредишь ноги? Тебе даже будет некого на помощь позвать.

Он предвидел подобное возражение.

– Просто понимаешь, так получилось, что Гренье снимает двухкомнатную квартиру. Я же рассказывал тебе о Гренье, помнишь? Ему двадцать три года, это очень серьезный молодой человек. Ну так вот, он тут как-то на днях спросил, нет ли у меня на примете кого-нибудь, кто хотел бы занять вторую комнату. Чтобы платить ренту пополам.

– Прямо вот так и спросил?

У него покраснели уши.

– Все было не совсем так, – сдался Анри. – Я сам предложил ему это.

Она грустно усмехнулась.

– Тебе не следует даже пытаться лгать, Анри. Ты этого совершенно не умеешь. Можешь сообщить своему другу, что его предложение тебя устраивает.

Легкость, с какой была одержана победа, насторожила его. Может быть, стоит развить успех и попросить собственную студию? Нет. На это она, пожалуй, не пойдет. Не захочет, чтобы он жил один. Ну ладно, у него в запасе еще целый год. А потом он начнет работать над первой картиной для Салона. Вот тогда-то у нее не будет выхода, и она сдастся.

– Ты хочешь сказать, что разрешаешь снять комнату и жить на Монмартре? – уточнил он, все еще не веря своему счастью.

Она устало кивнула:

– Да, Анри. Ты можешь жить на Монмартре.

– Спасибо, мамочка! – затараторил он. Импульсивно вскочил со стула и поцеловал ее. – О, спасибо! Я знал, что ты меня поймешь. Одно из окон той квартиры выходит во двор, а как раз напротив находится студия господина Дега. Представляешь, как здорово жить напротив самого Дега!

– А кто он такой, этот господин Дега? – равнодушно спросила Адель.

– Дега?! Ну, мамочка, это же величайший художник из ныне живущих. Ты обязательно должна увидеть «Танцовщиц». Мы с Рашу на прошлой неделе ходили на его выставку в галерею Дюран-Рюэля…

Но графиня не слушала Анри. Он покидает ее… Искусство забирает у нее сына. Он отправлялся в путешествие по жизни, такой самонадеянный и такой уверенный в себе. Все ее надежды удержать его рядом, уберечь, защитить его от жестокого мира рухнули в одночасье. Как же одиноко будет ей в этой огромной пустой квартире…

Когда Анри уснул, она тихонько проскользнула к нему в комнату. Держа лампу в высоко поднятой руке, в тысячный раз вглядывалась в его лицо. Затем взгляд медленно скользнул по очертаниям тела под одеялом. Маленький, какой же все-таки он маленький! Немногим больше того веселого, непоседливого мальчишки-школьника. Как мирно он спит! Даже случайный приступ боли, от которого в детстве его черты искажались страдальческой гримасой, не нарушает его покой. Нет, буря еще впереди. Он еще не испорчен и не развращен духом похабства, царящим на Монмартре. Застольными разговорами в кафе, видом обнаженных натурщиц. Но время неумолимо бежит вперед. Скоро он начнет искать знакомства с женщинами, к нему придет первая любовь. И вот тогда он неминуемо узнает правду о себе. И что потом? О господи, что станется с ним потом?

– Вставай, Гренье! Подъем!

Из смежной комнаты раздается жалобный стон.

– Черт возьми, ну что ты разорался? Который час?

– Пора вставать! Уже почти восемь. – Шум плещущейся воды в оловянной лохани, сопровождаемый радостным фырканьем. – Мы опоздаем к Кормону! Вставай!

– Иди к черту! И перестань греметь лоханью! Я вообще не понимаю, какого дьявола согласился сдать тебе комнату!

Картина повторялась изо дня в день, каждое утро, и это тоже казалось частью магии Монмартра. Было так здорово просыпаться каждое утро в крохотной комнатке, всю скромную обстановку которой составляли узкая железная кровать, некрашеный сосновый платяной шкаф и старенький умывальник. Как славно чувствовать себя совершенно свободным и взрослым, вырвавшимся из-под опеки Аннет, Жозефа и матери.

Теперь он как Рашу и остальные друзья живет в старом, ветхом доме на Монмартре, и никто больше не назовет его маменькиным сынком или дилетантом. На сей раз он взаправду один из них!

Он завтракал с Гренье в бистро, затем друзья отправлялись в мастерскую. Больше Анри не приходилось заранее выбираться из ландо, чтобы избежать насмешек. Не нужно было бросать друзей в самый разгар захватывающих споров, чтобы тащиться через полгорода в тихую квартиру на бульваре Малезарб, где царила ужасная скука. Жизнь стала замечательной. Он мог проводить вечера с друзьями, ходить вместе с ними в грязные, но такие притягивающие кафешантаны. А чего стоил только один невероятный цирк Фернандо, где зрители дружно жевали апельсины из Испании, с замиранием сердца наблюдая за головокружительными трюками воздушных гимнастов на трапециях, наездницами, скачущими без седла, дрессированными пуделями и клоунами! Или «Мерлитон», находившийся в сыром подвале, где над столиками всегда висело густое облако табачного дыма, пахло прокисшим пивом, но где можно было шуметь сколько угодно, хором орать патриотические песни или слушать Аристида Брюана.

Но главное – теперь у него появилась возможность бывать в «Эли».

«Элизе-Монмартр», или просто «Эли», как любовно называли его завсегдатаи, был старым и обшарпанным танцевальным залом – дешевым, шумным и веселым. Подобно фонтану на площади Пигаль, у которого собирались натурщицы, или заброшенным ветряным мельницам, что стояли, широко раскинув давно замершие лопасти, «Эли» стал частью местного пейзажа, одним из пережитков старых времен, когда Монмартр считался отдаленной деревенькой, пристанищем столичных головорезов, проституток и прочей шпаны, оценившей по достоинству уединенное месторасположение и отсутствие полиции.

На протяжении целого столетия «Эли» оставался исключительно местным заведением, зависевшим только от здешних покровителей и не имевшим никаких связей со столичными кафе. Современная молодежь Монмартра по-прежнему наведывалась сюда, чтобы потанцевать, поскандалить и пропустить порцию-другую глинтвейна, который разносили в выщербленных чашках официанты в рубашках с закатанными рукавами. Смех и шелест кринолинов все еще отдавались гулким эхом под темными сводами. Замысловатые инициалы и пронзенные стрелами сердца, вырезанные на дубовых столах, затерлись от времени, но все еще напоминали о давних идиллиях. Это место населяли призраки прошлого, но это были добрые, всепрощающие призраки.

Для юных прачек, белошвеек и натурщиц, главных завсегдатаев данного заведения, «Эли» стал не только местом развлечения – это был рай, где всегда играла музыка и где всего за несколько су можно было на время забыть об убогих буднях и танцевать без устали, заглушая гложущую сердце тоску. Там они чувствовали себя как дома, где можно позволить себе любую шалость, ибо царившая в «Эли» непринужденная атмосфера не предполагала никаких запретов, и, что бы они ни вытворяли в «Эли», это никого не касалось. Порядок в кафе поддерживал – увы, безуспешно, – папаша Пюдэ, робкий плешивый старичок.

В «Эли» Анри пил вино, тайком делал наброски, наблюдал, как веселятся его друзья, и всякий раз, встречаясь с ними глазами, махал, тем самым показывая, что и он хорошо проводит время. Иногда папаша Пюдэ подсаживался к нему за столик и, потягивая горячее вино, обстоятельно рассказывал о своих невзгодах.

– У этих девиц с Монмартра, скажу я вам, порядочности не больше, чем у уличных кошек! Еще их матери и бабки приходили сюда и занимались любовью под столами, вот и эти теперь считают, что могут делать все, что в голову взбредет. В уборных и по углам вытворяют такое, что, ей-богу, волосы становятся дыбом! Куда мир катится? А тут еще этот, свинья из Дюфора, – он ткнул пальцем в дирижера, – сочинил злосчастный канкан. Так публика совсем от рук отбилась. Девчонки просто сходят с ума, когда слышат эту музыку. Знаете, что они делают? Тайком пробираются в уборную и снимают панталоны, вот так. А потом пускаются в пляс, высоко подкидывая ножки и выставляя на всеобщее обозрение свои прелести. Ужас! Уж можете мне поверить – даже целый полк ангелов с огненными мечами не смог бы навести порядок в этом притоне!

В «Эли» Анри также впервые увидел Ла Гулю, с которой часто танцевал Рашу, выделывая замысловатые па и отчаянно импровизируя. Это была светловолосая восемнадцатилетняя прачка, широколицая и коренастая. Она укладывала белокурые волосы в высокий шиньон, торчащий на макушке наподобие поднятого большого пальца. Ее речь состояла по большей части из взрывов смеха и непристойных замечаний вперемежку с грубыми словечками жаргона, который был в ходу у коренных обитателей Монмартра. Однако в танцах Ла Гулю не было равных. Она славилась потрясающим чувством ритма и фривольностью движений, отличающими ее от других исполнительниц канкана. Анри находил Ла Гулю очаровательной, для него она была наглядным примером прачки Монмартра, которая после десяти часов тяжелейшей работы, когда целый день приходится надрываться над чанами с грязным бельем, отдает кровавым трудом заработанные деньги, чтобы вечером прийти в «Эли», несколько часов порезвиться в обществе друзей и закончить вечер канканом – самым изнурительным танцем изо всех когда-либо придуманных людьми.

В перерывах между танцами друзья Анри возвращались за стол. Утирая пот с разгоряченных лиц, они раскуривали трубки, залпом осушали стаканы с глинтвейном, болтали, флиртовали, целовали партнерш, которые, кокетливо хихикая и слабо протестуя, делали вид, что хотят освободиться из объятий. Колени прижимались к коленям, руки шарили под столом. То и дело слышался приглушенный шепот: «Нет, не надо, дорогой. Не здесь…» При первых же тактах музыки они выпархивали из-за стола и мгновенно растворялись в толпе танцующих.

Оставшись в одиночестве, Анри развлекал себя наблюдением за танцующими парами. В мерцающей полутьме, при свете тусклых газовых светильников, старый танцзал был словно объят янтарной дымкой, из которой то и дело выпархивали кружащиеся пары и через миг снова бесследно исчезали. Мужчины – по большей части это были мелкие воришки и начинающие сутенеры – танцевали с деланым безразличием, как тогда было модно, небрежно зажав сигарету в уголке тонких губ, щеголяя сюртуками, закрученными усиками и залихватски сдвинув кепи, из-под которых выбивались напомаженные локоны. А вот девчонки, напротив, всем телом льнули к партнерам, крепко обнимали их, жмурясь от удовольствия, забыв обо всем на свете, наслаждаясь каждым мгновением.

Там же, в «Эли», Анри познакомился с длиннющим худощавым господином средних лет. Если считать от верха цилиндра до носков сверкающих черных штиблетов, то в нем было, пожалуй, никак не меньше восьми футов. Звали его Жан Реноден, но на Монмартре он был известен как Валентин Бескостный. Этот зажиточный скромный холостяк, привыкший к одиночеству, с виду напоминал восставшего из могилы мертвеца. Но у него была безумная страсть – танцы. Каждый день, незадолго до полуночи, он уходил из дома и несся по темным пустынным улицам в «Эли», где танцевал канкан – обычно с Ла Гулю, после чего стремительно исчезал.

Анри не замечал времени. Он радовался уже тому, что может просто находиться в этом людном, шумном месте, наблюдать за танцующими, делать зарисовки, потягивать вино, смеяться и шутить с друзьями. А незадолго до полуночи раздавался оглушительный звон медных тарелок, сопровождаемый длинной барабанной дробью. Канкан!

И тут же зрители вскакивали из-за столов и бросались занимать места вокруг каждой пары танцующих. Партнеры уже стояли друг напротив друга, замерев в напряженном ожидании: девицы приподнимали подолы юбок, мужчины держали ладони наготове, словно собирались аплодировать. Оркестр взрывался разъяренным галопом, и в тот же самый момент танцующие приходили в движение. Девицы подскакивали, отчаянно задирая подолы, а мужчины в такт музыке делали шажки назад и вперед, хлопая в ладоши, ударяя себя по бедрам, приседая на корточки, снова поднимаясь и кривляясь самым неподобающим образом, то и дело принимая самые непристойные позы, не забывая при этом громкими возгласами подбадривать партнерш.

Растрепанная, сверкающая глазами Ла Гулю являла собой настоящий ураган, она задирала юбки выше головы, лихо вскидывала обтянутые черными чулками ножки и извивалась всем телом, словно хотела выскользнуть из тесной блузки. Пот ручьями струился по ее лицу, упругие груди выпирали из-под блузки, а под белой кожей бедер играли мускулы. Дирижер на возвышении все ускорял и ускорял темп. Коллективное безумие овладевало танцующими, зрителями, музыкантами, и казалось, что старые стены вот-вот закачаются и рухнут. Стоял невообразимый шум: хлопанье множества рук, громкий стук каблуков, крики танцующих мужчин, непристойные замечания зрителей, оглушительный грохот меди.

Темп ускорялся, танцовщицы все быстрее исполняли пируэты. Мужчины извивались всем телом, хлопая себя локтями по бокам, били ладонями по коленям. Девицы, поддавшись всеобщей истерии, жмурясь от восторга или, наоборот, уставившись в пространство остекленелым взглядом, прыгали на одной ноге, задрав выше головы вторую и удерживая ее за лодыжку, открывая тем самым на всеобщее обозрение самые интимные части тела. Эта фигура называлась «гитара», высший пилотаж канкана. Наконец, при заключительном аккорде, сопровождаемом оглушительным грохотом меди, танцоры словно по команде валились на пол, безвольно раскинув ноги и руки, словно сломанные марионетки.

В мастерской Анри продолжал «вылизывать» каждый мазок, памятуя о своих «неправильных» художественных навыках, которые он изо всех сил старался держать под контролем, и покорно смеялся над шуточками Кормона. Он часто бывал на бульваре Малезарб, где рассказывал матери об успехах на художественном поприще, живописуя забавные случаи из своей жизни, о том, как в прошлый раз во время обхода класса Кормон похвалил его за хороший цветовой баланс. О том, как они с Рашу ездили в галереи, как у Буссо и Валадона видели Тео Ван Гога, милого голландца с острой рыжей бородой. Он хотел, чтобы она разделила его восхищение работами Дега и его крепнущую любовь к Монмартру. Он увлеченно описывал красоту извилистых переулков, многолюдную суету улицы Фонтен, когда они с Гренье ходили завтракать, старинные дома, прачек, склонившихся над пенящимися лоханями, уличных продавцов, акробатов в грязных розовых трико, раскладывающих коврики прямо на тротуаре… Но такие вещи невозможно было выразить словами. Монмартр являлся стилем жизни. А мать этого не понимала. Они жили в совершенно разных мирах, хотя их и разделяло несколько минут езды.

Как и прежде, он выслушивал бесчисленные откровения друзей и тактично помогал им преодолеть финансовые кризисы. Гози нашел себе новую подружку, которая бросила его ровно через три недели, оставив прощальную записку на подушке, освященной их недавней любовью. Целый месяц он пространно рассуждал о том, что любви не существует, обвиняя весь женский род в вероломстве и зарекаясь впредь никогда не иметь дел с женщинами. Анкетена Лувр лишил очередной любовницы – на сей раз это случилось в зале итальянских примитивистов. А Гренье пережил короткий, но яркий роман с очередной красоткой. Но и это не мешало Анри спать по ночам, несмотря на скрип кровати и возню, доносившиеся из соседней комнаты.

Рашу продолжал заманивать ничего не подозревавших простушек в свою студию и оставался весьма доволен результатами. С этой целью он даже разработал особую тактику молниеносных действий. Главным его оружием была неожиданность, приманкой – симпатия, местом охоты – улица. Обычно это происходило так: открыто и искренне улыбаясь, он подходил к намеченной жертве. «Прошу прощения, мадемуазель, вообще-то у меня нет привычки заговаривать с молодыми дамами на улице, но я просто не мог устоять. Видите ли, я – художник и собираюсь начать работу над картиной для Салона. Это будет Мадонна… И когда я увидел ваш изящный профиль, очарование вашего личика…» В девяти случаях из десяти прием срабатывал. Девица соглашалась попозировать для гипотетической Мадонны и с этой целью отправлялась вместе с Рашу в его студию. А там ее уже ожидали романтичный обзор кладбища, мандолина и бутылки кальвадоса под кроватью. Эти мимолетные романы вполне удовлетворяли потребности Рашу, а потому он всегда пребывал в хорошем расположении духа.

В скором времени в художественном классе Кормона появился новый студент, который присоединился к тесному кружку друзей Анри. Поль Лукас столь же красив, столь ленив и уравновешен, но время от времени его душу охватывали внезапные «порывы». Именно так он однажды решил стать художником и приехал в Париж из родной Нормандии, покинув зажиточное благочестивое семейство. Художественные устремления покинули Поля, еще когда он ехал в поезде, так что в мастерскую он поступил лишь для того, чтобы хоть как-то оправдать свое присутствие на Монмартре перед отцом, набожным деревенским ростовщиком, присылавшим ему каждый месяц деньги на житье и отцовское проклятие впридачу.

Столь же импульсивен Лукас был и в отношении женщин, среди которых пользовался бешеным успехом и, к своему разочарованию, неизменно добивался желаемого – быстро и без особого труда. Уже очень скоро в его темной комнатушке на улице Абэс установился стойкий смешанный аромат дешевых духов молоденьких белошвеек, шляпниц и прачек. Легкость одержанных побед тревожила Поля, ибо его интерес к женщине длился ровно столько, сколько продолжалось завоевание. Он чувствовал себя поистине счастливым, лишь когда объект его привязанности находился вне досягаемости. Победа приносила ему очередное разочарование. Интерес же увядал вместе с лаврами триумфа.

Итак, зима близилась к концу. Ледяные февральские ветры сменились мартовскими паводками, превратившими Сену в грязный поток. На улицах и крышах таяли последние островки снега, и похожие на змеек ручейки устремились вниз по водосточным желобам и канавам. С приходом апреля в воздухе появилась особая мягкость, на бульваре Клиши дружно зазеленели ветки каштанов, по небу поплыли пушистые белые облака. То и дело на землю проливались теплые дожди, от которых приходилось укрываться под тентами кафе.

Весна вступила в свои права. Между булыжниками на мостовых Монмартра пробилась зеленая травка. Прачки пели над своими лоханями, а жандармы прогуливались по тротуарам, важно подбоченясь и снисходительно улыбаясь в усы. Весна на Монмартре была для Анри самым желанным временем года. Он чувствовал себя бесконечно счастливым, постоянно что-то напевал под нос и подолгу наблюдал за Дега из окна своей тесной комнатки. По вечерам же, когда над землей сгущались сумерки, он подолгу просиживал с приятелями на террасе «Нувель», потягивая пиво, болтая об искусстве, стуча кулаком по столу и через слово вставляя «черт побери», как и подобает настоящему студенту-живописцу, коим он теперь являлся.

Вот так, в атмосфере безмятежного восторга подошел к концу второй год его обучения.

После шумного Монмартра Мальром показался очень тихим. Конечно, здорово было снова жить с матерью, подшучивать над тетушкой Армандин, отправляться после обеда на прогулку в новенькой синей коляске и играть в шашки с аббатом Сула. Но все это не шло ни в какое сравнение с застольями у Агостины, спорами в «Нувель» и глинтвейном в «Эли».

Однажды сентябрьским вечером он сказал матери:

– Это последний год у Кормона, нужно будет писать работу для Салона. Мне понадобится собственная студия.

Графиня даже не подняла глаз от вязанья.

– Да, понимаю, – отозвалась она. – Начни подыскивать себе студию сразу же, как мы возвратимся в Париж.

Глава 6

Дом номер 21 на улице Коленкур являл собой добротное четырехэтажное здание с зелеными ставнями и изящными железными балкончиками. Над всем этим былым великолепием витал унылый дух благородных экспериментов, потерпевших абсолютную неудачу, ибо затея изначально была безумной.

Возведенное вскоре после Франко-прусской войны неким господином Левалье здание по задумке создателя должно было стать первой ласточкой великолепного проекта, целью которого была сдача внаем роскошных квартир благочестивым зажиточным семьям. Поначалу арендаторов восхитили по-деревенски свежий воздух Монмартра и роскошные апартаменты – газовые светильники на каждой лестничной площадке, туалет на каждом этаже, а в двух квартирах даже собственные ванны, – а также обходительность и приветливость консьержки, мадам Мишлен Лубэ.

Однако очень скоро жильцы ощутили на себе и неблагоприятное воздействие нравственной атмосферы Монмартра. Вечером по дороге домой благочестивым мужьям приходилось продираться через кордоны проституток, которые нахально норовили ухватить под локоток, обещая им незабываемое удовольствие, которое не могли обеспечить благоверные. Некоторым из этих господ удавалось-таки добраться до дома в тот же вечер, другим – нет. Вскоре начались ожесточенные семейные скандалы. Утирая глаза уголком передника, мадам Лубэ наблюдала, как жильцы съезжают один за другим. А иногда и целыми группами.

В течение нескольких месяцев дом пустовал. Наследники господина Левалье – сам капиталист тихо скончался, к счастью не застав краха своего предприятия, – велели мадам Лубэ снизить требования к моральному облику арендаторов до того предела, чтобы сдавать жилье всем желающим, располагающим достаточной суммой для внесения ренты. Таким образом, когда через несколько дней заявилась местная потаскуха в боа и чулках в сеточку и поинтересовалась о квартирке на втором этаже, то у мадам Лубэ не было иного выбора, кроме как взять ее грязные деньги.

Затем на четвертый этаж въехал рыжий великан-художник. Он сразу же взялся за дело. Для начала сломал перегородку между двумя комнатами, превратив помещение в просторную студию. Обломки стены выволок на лестничную площадку и бросил их там. Затем проделал огромное окно в стене. Прохожие, мягко говоря, были ошарашены, когда откуда-то сверху на них сыпались куски кирпича. Они задирали головы и грозили кулаком художнику, который плевал на них с высоты своего положения. Мадам Лубэ была вынуждена вмешаться. Несколько раз она поднималась наверх и принималась стучать в дверь. Когда же дверь наконец распахнулась, то перед мадам предстал совершенно голый потный художник с молотком в руке и с растрепанной бородой, обсыпанной штукатуркой. «Ну, не здорово ли? – восторженно взревел он. – Теперь я могу рисовать. Теперь у меня есть студия!» Эксцентричный жилец был насильственно выдворен из дома ажанами, когда начал выпиливать в двери дыры – для вентиляции.

С тех пор дом Левалье заселяла разношерстная местная публика. Краска постепенно сошла с его стен. Затем начала отлетать штукатурка с потолков, коридоры заполонили тараканы. Горестно вздохнув, мадам Лубэ убрала в сундук аккуратное платье из альпаки и корсет из китового уса. Она научилась закрывать глаза на происходящее, принимать всех подряд арендаторов, изначально ожидая самого худшего и обычно получая ожидаемое. Целыми днями она просиживала в своей каморке, посвящая время чтению газет, уходу за геранью, горшок с которой она выставляла на подоконник с приходом весны, и подолгу разговаривая с Мими, полосатой бездомной кошкой, ставшей ее лучшей подругой и собеседницей. Она превратилась в толстую старуху с двойным подбородком, единственный столп благочестия среди беспутства Монмартра.

Тем октябрьским утром 1885 года она стояла у окна кухни, попивая кофе со сливками и глядя на то, как из чрева уходящей ночи появляется новый мрачный и дождливый день.

– Ну что за место этот Монмартр! – вздохнула она. – Ужасное место!

Еще какое-то время мадам Лубэ созерцала залитые дождем оконные стекла – толстая круглолицая женщина в широкой коричневой юбке и шали. Ее седеющие волосы были собраны на макушке в крохотный пучок размером не больше яйца, а в глазах застыла тоска деревенской жительницы, волею судьбы вынужденной жить в городе.

Дождь монотонно барабанил по блестящим крышам мансард, грязными потоками стекал по стенам обветшалых зданий, жалкими слезами капал с карнизов, булькал в водосточных трубах и струился между отполированными до блеска булыжниками мостовой, то и дело собираясь грязными лужицами, похожими на небольшие зеркала. На Монмартре дождь казался каким-то особенно унылым, мрачнее, чем где-либо еще в Париже. Это было просто водяное опустошение, отчаяние, превратившееся в воду.

Мадам поднесла чашку к губам, собираясь отхлебнуть еще немного кофе и, бросив напоследок обиженный взгляд на улицу, вперевалочку подошла к мягкому креслу у окна, где проводила большую часть своего времени и откуда было хорошо видно все происходящее на улице. Она с кряхтеньем опустилась в кресло, подоткнула юбку, пристроила поудобнее подушечку, которую обычно подкладывала под спину, затем взяла со стола очки в железной оправе и принялась листать газету.

Как и все парижские консьержки, мадам Лубэ была постоянной и благодарной читательницей газет. Наспех пробежав заметки о землетрясении в Японии, резне в Индии, революции в Перу, войне на Балканах, перешла к более интересным вещам. Прочла первый абзац статьи о Всемирной выставке, которую собирались устроить в 1889 году, то бишь через четыре года, и ради которой хотели выстроить огромную железную башню прямо посреди Парижа.

Железная башня – ну это уж слишком! Раздраженно передернув плечами, мадам раскрыла страницу со светской хроникой. Обычно при чтении бульварных сплетен в ее воображении возникали роскошные гостиные или фойе консерватории, где в кадках растут раскидистые пальмы, а учтивые аристократы в вечерних костюмах и их изысканные дамы в платьях из тафты с длинными шлейфами и перчатками до локтя грациозно вальсируют под великолепную музыку или просто прогуливаются и ведут умные беседы.

Однако этим утром светские новости оказались на редкость скучными. Опустив газету на колени, консьержка достала из кармана передника четки. Губы сами собой зашептали «Богородице…», а ход мысли стал постепенно замедляться и вскоре остановился совсем. Голова упала на грудь, а подбородок уперся в шаль на груди. Старушка заснула.

Когда она проснулась, дождь прекратился. Бусинки воды время от времени срывались с карниза, но в сером облачном небе появились огромные голубые лоскуты. Мадам уже собиралась возобновить прерванную молитву, когда с улицы донесся грохот приближающейся повозки. Раздвинув занавески, она увидела, как из остановившегося фиакра, опираясь на короткую трость, выходит бородатый господин в черной шляпе и сюртуке.

– Мими, ты только глянь, карлик! – охнула она, разглядывая приближающегося посетителя, а затем посеменила к двери. – Да, господин?

Незнакомец учтиво снял шляпу, и мадам отметила его короткие волосы, аккуратно расчесанные на пробор.

– Вы не могли бы показать мне квартиру со студией? В объявлении на стене вашего дома говорится, что она сдается? – попросил незнакомец.

– Конечно, господин… – кивнула консьержка, прикидывая, что в нем не больше четырех футов росту. Вежливый, он смотрел на нее снизу вверх через толстые стекла пенсне и ждал. – Но это на четвертом этаже, – неуверенно добавила она, украдкой взглянув на его ноги. – И лестница довольно крутая.

– Да уж, похоже на то, – согласился карлик, разглядывая лестницу в дальнем конце коридора. – И все равно, можно посмотреть квартиру?

Мадам Лубэ снова с сомнением взглянула на него, затем подхватила юбку и начала восхождение. Он последовал за ней, одной рукой держась за перила, другой опираясь на трость, заставляя ноги поднимать со ступеньки на ступеньку вес непропорционального тела.

К тому времени как они наконец добрались до четвертого этажа, посетитель совершенно выбился из сил. На лице его блестели капельки пота.

– Вы были правы! – выдохнул он, пытаясь выдавить улыбку. – Лестница действительно крутая! – Достал из кармана носовой платок и вытер лицо. – Все равно что восхождение на Альпы! – усмехнулся он.

Мадам заметила, что у него красивые зубы и большие карие, по-детски наивные глаза. Несмотря на бороду, он выглядел очень молодо.

– А господин действительно художник? – с подозрением спросила она.

– Нет. Пока еще нет. Я только учусь. – Его полные алые губы растянулись в улыбке. – Только что начал третий год обучения в мастерской профессора Кормона, а теперь собираюсь работать над картиной для Салона. Именно поэтому мне и нужна студия.

Она с сомнением разглядывала незнакомца. Боже мой, еще один художник! Хотя, возможно, он не так уж и плох. Выглядит таким маленьким и беззащитным, к тому же вежливый. И еще у него хорошие, добрые глаза. Что ж, может быть, с ним-то как раз и не будет хлопот.

Она повернула ключ в замке и толкнула дверь.

– Ух ты! – воскликнул он, задохнувшись от восхищения. – Это же настоящая студия!

Еще несколько мгновений он стоял, замерев на пороге, восторгаясь огромной пустой комнатой, ее светло-серыми стенами, пузатой печью посередине и большим, до самого потолка, окном.

А затем торопливо заковылял к окну и принялся вглядываться в панораму островерхих крыш и дымоходных труб.

– Замечательный вид! – бросил карлик через плечо. – В ясные дни отсюда, наверное, можно видеть Нотр-Дам.

Затем он повернулся и взглянул на узкий лестничный марш, ведущий на балкон с изящным кованым ограждением.

– А что там, наверху?

– Слева спальня, – принялась рассказывать она, а он уже взбирался вверх по лестнице.

Снизу ей было видно, как посетитель заглянул в маленькую комнатку, стены которой были оклеены настоящими обоями, бормоча себе под нос: «Недурно, очень недурно!»

Затем толкнул другую дверь и не смог сдержать изумления.

– Боже мой, ванна!

– Да, господин, этот дом строился для приличных, богатых людей. А не для той шушеры, что ошивается здесь, на Монмартре! Но должна предупредить, что туалет не работает. Живший тут до вас художник имел обыкновение бросать туда штукатурку. Это же додуматься надо! Просто уму непостижимо! Но в конце коридора есть другой туалет, и вы можете пользоваться им, пока не починят этот. Ванна, кстати, тоже не работает, но если господин любит принимать ванны, – судя по ее тону, приличные люди этого не делали, – я распоряжусь, чтобы ее починили.

– Ничего, ничего, мне не к спеху, – отмахнулся визитер, спускаясь по лестнице. – Я ведь не собираюсь здесь жить. Студия мне нужна для работы. А так мы с другом снимаем квартиру на улице Фонтен.

Заглохнувшие было подозрения принялись одолевать ее с новой силой. Две квартиры! Нормальный человек не станет тратиться сразу на две квартиры…

Спуск по лестнице оказался столь же трудным, как и подъем, и проходил в гробовом молчании. Мадам Лубэ с тревогой следила за тем, как осторожно незнакомец проверяет надежность каждой ступеньки при помощи короткой трости. Как пить дать, как-нибудь оступится и свернет себе шею…

– Я беру студию, – объявил он, когда они оказались в ее в каморке.

– А вы уверены, что она вам подходит? – уточнила консьержка, не в силах скрыть тревожные предчувствия. – Лестница ведь ужас какая крутая…

– Нет-нет, это ерунда, – передернул плечами он. – Я уже привык к таким лестницам. Мастерская тоже находится на четвертом этаже, и лестница там ничуть не лучше этой. Зато хорошая тренировка для ног. И сколько вы хотите за студию?

– В год?

Он кивнул.

– Четыреста двадцать франков, – объявила она, внутренне готовясь к неминуемому торгу.

– Годится. Когда можно въехать?

Столь безоговорочное принятие условий потрясло консьержку настолько, что она согнала Мими с кресла и придвинула его посетителю.

– В любое время. Но я должна записать ваше имя в книге.

Мадам Лубэ принялась метаться по комнате в поисках амбарной книги. Найдя ее, чинно села за стол, поправила очки на носу и торжественно обратилась к нему.

– Итак, ваше имя? – Она приготовилась записывать. – Это для полиции. Им до всего дело есть.

– Разумеется. Тулуз. Анри де Тулуз…

– Я не спрашивала, где вы родились. Меня интересует только ваше имя.

– Я понимаю. Но Тулуз – это и есть мое имя.

Она отложила ручку.

– Тулуза, господин, это не имя, а название города, – терпеливо принялась втолковывать она. – Вы бы еще Парижем назвались или Марселем… Ладно, а теперь назовите мне ваше настоящее имя. – Она снова взяла ручку и занесла над страницей.

– Но я вам уже назвал его – Тулуз, – уперся он. – Это не моя вина, что…

– Я вижу, господин любит пошутить, – обиженно проговорила она. – Лично мне все равно, кем вы себя назовете – Наполеоном или Жанной д’Арк, но только полиции это вряд ли понравится. – Она снова занесла перо. – А теперь будьте любезны назвать свое имя, а также год и место рождения. Все, короче.

И он медленно продиктовал:

– Анри-Мари-Раймон де Тулуз-Лотрек и Монфа. Родился в Альби, 24 ноября 1864…

Тем днем мадам Лубэ, как обычно, отобедала в одиночестве, поговорила за жизнь с Мими, подмела лестницу, напомнив нескольким жильцам о необходимости внести плату за жилье, поморила тараканов, а ближе к вечеру зажгла керосиновую лампу и снова уютно устроилась в мягком кресле, собираясь углубиться в чтение.

И тут, второй раз за день, она услышала стук колес приближающейся кареты. Она по привычке откинула занавеску, вглядываясь в полумрак за окном. Ее удивлению не было предела. Это был не просто фиакр! Ведь извозчики на фиакрах не носят шляп с кокардами, белых рейтуз и сапог. Неужто частное ландо? Интересно, кто это мог быть…

Консьержка с трепетом наблюдала, как ландо остановилось перед домом и кучер в ливрее спустился со своего места, чтобы открыть дверь.

Из кареты вышла стройная седоволосая дама. Она что-то приказала кучеру и, с любопытством осмотрев дом, вошла в подъезд.

– Да, мадам? – бросилась к ней старушка. – К вашим услугам, мадам.

– Мне необходимо поговорить с вами, – негромко произнесла посетительница.

Мадам Лубэ отметила, что скрытое под черной вуалью лицо женщины казалось очень бледным. На незнакомке было черное платье простого покроя, короткая соболиная накидка, в руках муфта, тоже из соболя. Консьержка жестом предложила даме кресло, даже заботливо поправила подушку у нее за спиной. Затем присела на стул, чинно сложив руки на коленях, и приготовилась слушать.

– Мой сын сегодня утром арендовал студию…

– Ваш сын! – Мадам Лубэ даже задохнулась от неожиданности. – Вы имеете в виду карлика… – Эти слова вырвались сами собой, и она осеклась, испуганно зажав рот рукой. – Простите, мадам, – сконфуженно пробормотала она. – Я вовсе не хотела…

Губы дамы побелели, на лице появилось страдальческое выражение.

– Да, – в конце концов выдавила она. – Это мой сын. В детстве он сломал обе ноги…

Сидя в крохотной каморке при тусклом свете керосиновой лампы, графиня рассказывала об Анри – о его таинственной болезни, о сломанных ногах, о тщетном лечении, о страшных приступах. Мадам Лубэ не могла сдержать слез. Социальные барьеры исчезли.

– Именно поэтому я решила побывать у вас, – закончила посетительница. – Пожалуйста, уж присмотрите за ним. И если, не дай бог, что-нибудь случится, если он вдруг повредит ноги, немедленно дайте мне знать.

– Не волнуйтесь, мадам, – заверила мадам Лубэ, громко сморкаясь в большой носовой платок. – Я буду ходить за ним, как за родным сыном. Прослежу, чтобы в студии всегда было хорошо натоплено к его приезду, чтобы он надевал пальто, когда на улице прохладно. И ни словечка не скажу о вашем визите. Я знаю, какими щепетильными становятся мальчики в этом возрасте.

И, уже провожая графиню до двери, она спросила:

– Прежде чем уйдете, вы не могли бы назвать мне его настоящее имя? А то мальчик сказал, что он Тулуз. Разумеется, я понимаю, что это просто шутка…

– Да, он Тулуз. Его отец – граф Альфонс де Тулуз-Лотрек.

– Граф! Значит, он тоже граф, да?

– Да, – устало согласилась посетительница, – но титулом не пользуется. Хотя в наши дни до этого никому нет дела.

Они на мгновение задержались перед дверью.

– Спасибо вам, мадам Лубэ, – протянула руку графиня.

Мадам Лубэ проводила взглядом ландо, вскоре исчезнувшее из виду в конце улицы. На город опустилась ночь. В туманной темноте то здесь, то там зажигались желтые квадраты окон. Где-то вдалеке раздался протяжный гудок паровоза, походящий на жалобный крик раненого зверя. На душе кошки скребли. Печаль больших городов нависла и над Парижем.

А несколькими днями позже обитателей улицы Коленкур поразила необычная похоронная процессия. Катафалк, влекомый тощей, еле передвигающей ноги кобылой, был доверху нагружен плетеной мебелью и прочим скарбом, среди которого особенно бросались в глаза три мольберта, стол для рисования, высокая лестница и гипсовая копия Венеры Милосской в натуральную величину, очень напоминавшая оживший труп. На месте кучера восседал бородатый молодой великан, отчаянно щелкавший кнутом и горланивший фривольную песенку, прерываясь время от времени, чтобы вынуть изо рта длинную трубку и перекинуться шутками с местными прачками и выглядывающими из окон девицами.

За катафалком следовали четверо разбитных парней в потертых костюмах, в которых мадам Лубэ, наблюдавшая за странной процессией из окна, безошибочно распознала художников. Она узнала и нового квартиранта, ковылявшего позади всех и изо всех сил старавшегося не отставать от товарищей.

Когда шествие остановилось перед домом, молодые люди обступили повозку и принялись отвязывать веревки, которыми была закреплена мебель, Анри же направился в дом.

– Добрый день, мадам Лубэ, – учтиво поздоровался он, снимая с головы шляпу и стараясь отдышаться. – Мне не удалось нанять настоящих грузчиков, и друзья предложили свою помощь. Но вы не беспокойтесь, мы сделаем все очень тихо, не выходя за рамки приличий.

В следующий момент сонная тишина, царившая на лестнице, нарушилась громким топотом, выкриками и пением. Молодые люди взбирались по лестнице, перетаскивая мебель на плечах, царапая стены, натыкаясь на перила, перекликаясь между собой через этажи, отчего на лестнице поднялась веселая суматоха.

Взмокший от волнения Анри взволнованно расхаживал по огромной комнате, давая указания и порываясь помочь.

– Слушай, Лотрек. – Лукас возник в дверном проеме со связками холстов в обеих руках. – А это барахло куда свалить?

– Ну, куда-нибудь… Вот хотя бы здесь, в углу. Только осторожно. Один из них еще не совсем просох.

Лукас сложил картины и прошелся по комнате, с интересом озираясь по сторонам.

– Вот это я понимаю, настоящая студия! Эх, если бы мой старик позволил мне такой обзавестись!

– Если хочешь, приходи работать сюда.

Но Лукасу было неприятно уже даже одно упоминание о работе, и он поспешил к выходу, столкнувшись в дверях с Рашу, согнувшимся под тяжестью стола для рисования.

– Черт побери! – заворчал тот, опуская стол на пол и выпрямляясь. – Ты что, нарочно выбрал студию на четвертом этаже? Ты бы уж сразу на вершине Вандомской колонны обосновался, что ли… Или, может, тебе просто нравится карабкаться по лестнице?

Все еще тяжело дыша, он направился к кушетке у окна и рухнул на нее. С минуту сидел, озираясь, сложив огромные руки на коленях.

– Отличное место, – кивнул он наконец. – Северный свет и все такое…

– Тебе правда нравится? – Анри сел рядом. Ему очень хотелось взять друга за руку, однако он помнил, что студенческий этикет категорически отрицает любое проявление эмоций. – Спасибо, что помог достать катафалк.

Рашу лишь отмахнулся, а затем снова окинул взглядом комнату и с кряхтеньем поднялся с кушетки.

– Ладно, пойду я. Там, внизу, еще куча вещей.

Он направился к двери, и тут лестницу огласили возмущенные вопли. Анри поспешно вышел на площадку.

– Пожалуйста, потише! – взмолился он, перегибаясь через перила.

– Представляешь, этот недоносок Гози позволил себе нелестно отозваться о моей знакомой! – выкрикнул в ответ Анкетен, находившийся двумя этажами ниже. – Он обозвал ее старой ведьмой.

– И это чистая правда, – отозвался Гози из-за мольберта, который тащил наверх. – Все консьержки – старые ведьмы, а его подружка была консьержкой.

– Да, была, – попробовал оправдаться Анкетен. – Но при этом она оставалась настоящей красавицей. Обычно я спускался в каморку к своей крале, когда ее муж отправлялся развозить уголь. – Он опустил на пол складную ширму и свесился через перила, глядя сверху вниз на своего оппонента. – Иди сюда, – это уже походило на вызов, – и я покажу тебе, как называть Эмили старой ведьмой. Ты, тупой бабуин, никогда не спал с такой женщиной. Ты бы видел ее груди! Они были… они были словно выточены из мрамора!

Гози же лишь презрительно фыркнул в ответ. Всего неделю назад он нашел прощальное послание от очередной пассии, которое на сей раз было приколото к его выстиранной рубашке, а потому пребывал в скверном расположении духа.

– Да эта твоя Эмили, она была такой же, как все они! Старой каргой с обвисшим животом и сиськами до пупа!

– До колен! – поправил Лукас.

– Не, она на них сидела! – пробубнил Гренье из-под плетеного кресла, которое нес на голове.

– Она спотыкалась о них при ходьбе! – оглушительно загромыхал Рашу, сбегая по лестнице.

Молодые люди расхохотались. Двери квартир то и дело открывались, из квартир выглядывали жильцы, заинтригованные царящим на лестнице буйным весельем.

– Ради бога, заткнитесь! – чуть не плакал Анри с площадки верхнего этажа. – Ведь мадам Лубэ может услышать…

Она действительно все слышала и была тронута до глубины души подобной заботой о ее женских чувствах. Художники и в самом деле не блистали манерами и воспитанием, но он был совсем не таким, как они…

По пути в студию Гози и Анкетен все еще переругивались.

– И все-таки Эмили была красавица, – горячился Анкетен. – И такая страстная! Ты даже представить себе не можешь, какие вещи она вытворяла. – Прислонив ширму к стене, он вытер рукавом пот со лба. – Взять хотя бы…

– Да знаю я, знаю, – глумился Гози. – Она извивалась, крутила задницей, царапала тебе спину и стонала, что ты ее убиваешь. Но это слова, только слова. Женщины холодны, и ничего с этим поделать нельзя. У них рыбья кровь.

Мало-помалу переезд близился к концу. Один за другим друзья заходили в студию, сваливали на пол поклажу и устало опускались на кушетку, тяжело дыша и устремив отсутствующий взгляд в пространство.

– Все! – шумно выдохнул Рашу, сжимая в объятиях Венеру Милосскую. – Ну и тяжесть! Эта тетка потянет на целую тонну, не меньше. Но зато, друзья мои, вы только взгляните, какая задница! Я изучал ее все время, пока тащил сюда, и скажу я вам…

– Огромное всем спасибо, – вступил Анри, – за помощь…

– Умираю от жажды! – перебил его Гренье.

– Внизу дожидается катафалк, – объявил Рашу, – так что могу подбросить вас в «Нувель», это как раз по пути на кладбище.

Предложение было с энтузиазмом принято, и молодые люди проворно вскочили с кушетки, надвигая шляпы на глаза.

– Вы идите, – предложил Анри. – Я вас догоню.

Их тяжелые шаги загрохотали вниз по лестнице. Вскоре голоса стихли, и загроможденная вещами комната погрузилась в тишину. Анри присел на краешек кушетки, с улыбкой обводя взглядом холсты, беспорядочно развешанные по стенам, перевернутые стулья и кресла, мольберты, складную лесенку, Венеру Милосскую в углу.

Его студия! Наконец-то у него появилась студия… И ему обязательно будет хорошо здесь. В этом он не сомневается. Это отправная точка его карьеры. И, даже став знаменитым портретистом, он никогда не забудет эту огромную комнату с пузатой печкой, окном в полстены, балконом, спальней и неработающей ванной…

Все еще улыбаясь, Анри надел шляпу, пальто. Напоследок окинув взглядом студию, вышел в коридор и осторожно закрыл за собой дверь.

Он заметил, что газовые светильники на лестнице зажжены. Все-таки какая милая женщина, эта мадам Лубэ! Очень предусмотрительно с ее стороны осветить лестницу, чтобы он не сломал себе шею. Да, он непременно будет здесь счастлив…

В «Нувель» было многолюдно и накурено. Анри толкнул тяжелую дверь и направился к столику в дальнем конце зала, где они обычно устраивались с друзьями. Но даже его прибытие не положило конец спору, разгоревшемуся между Гози и Анкетеном. Непримиримые приятели свирепо поглядывали поверх пивных кружек, время от времени переругиваясь и выпуская клубы табачного дыма в лицо друг другу.

Анри присел на кожаный диванчик рядом с Рашу, протер стекла пенсне, заказал пиво и огляделся по сторонам. Наступил час аперитива, священное для художников время. Официанты в белых фартуках лавировали между столиками, ловко удерживая на кончиках пальцев заставленные посудой круглые подносы. За окном бурлила жизнь, ее шум, подобно разъяренному прибою, врывался в зал кафе всякий раз, как открывалась входная дверь, и на мгновение в нем тонули разговоры и стук соусников о мраморные столешницы. То там, то здесь вспыхивали жаркие студенческие споры на темы искусства, заводились разговоры о женщинах, кое-кто из студентов старательно прихорашивался, а остальные напряженно играли в карты, пряча тузов в рукаве и ставя на кон стакан выпивки. Старшие представители богемы, облаченные в забрызганные краской брюки и черные плащи, отдыхали после праведных трудов, коротая время за выпивкой покрепче и чтением газет. Неудачники собирались группками, чтобы в очередной раз обличить жестокость галерейщиков, бессердечие критиков и непробудную тупость общества, упорно отказывающегося покупать их замечательные живописные полотна.

К шести часам вечера друзья Анри успели основательно переругаться, выразить взгляды на творчество Гойи и Делакруа, поделиться опытом в части обольщения женщин и способов пробуждения в них самых низменных инстинктов. Они также выпили по несколько кружек пива, накурились терпкого табака и уже начинали ощущать некоторую усталость.

Именно тогда Лукас объявил о свидании с Жюли.

– Она работает в «Шапо Флёри», у одной из тех роскошных модисток, которые за шляпку заламывают пятьдесят франков. Жюли просто прелесть, но никак не сдается. Я раз попытался ее поцеловать, и знаете, что она выкинула? Отвесила мне пощечину. – Похоже, инстинкт охотника не давал ему покоя: глаза возбужденно засверкали лишь при одной мысли о борьбе и возможном поражении. – Я от нее с ума схожу. Вот это девушка! – добавил он, вставая из-за стола.

– Бедняжка! – вздохнул Гренье. – Если ты обойдешься с Жюли как с остальными, лучше ей утопиться в Сене прямо сейчас.

Лукас расплатился с официантом и неспешно убрал сдачу в карман.

– А чего ты от меня ждешь? Чтобы я влюбился? С женщинами хорошо до тех пор, пока не влюбишься. А как только дал слабину, считай, пропал. Они меняются прямо на глазах, тут же начинают выискивать себе новую жертву. Такова уж их натура. Они все мазохистки какие-то! Если у них была хотя бы одна несчастливая интрижка, они будут вспоминать об этом всю жизнь. А если ты любезничаешь и волочишься за ними, тебя забудут через неделю. – Он помахал на прощание. – Ну ладно, встретимся завтра у Кормона.

Повисла неловкая пауза.

– Смотреть противно, как девки вешаются ему на шею, – с завистью проговорил Гози.

Кто-то позвал всех к Агостине, а затем в «Эли». Предложение было рассмотрено со всех сторон и в конце концов отклонено.

– Только не сегодня, – отмахнулся Рашу. – Я устал. Эта чертова Венера Милосская весила целую тонну.

Гренье ушел, через какое-то время за ним последовали и Гози с Анкетеном, и еще целый час Анри оставался за столом наедине с Рашу. Царило уютное молчание.

– А как насчет того, чтобы перекусить в другом месте? – неожиданно предложил Рашу, выбивая трубку о краешек стола. – Что-то я проголодался.

Когда они добрались до ресторана Агостины, время обеда уже прошло. Зал «Тамбурэн» практически пустовал, если не считать пожилого господина с аккуратной бородкой, жевавшего яблоко за газетой, подпертой бутылкой кьянти, и белокурой уличной девицы с острыми чертами лица, жадно уплетавшей суп. Ресторанная духота смешивалась с аппетитными ароматами, доносившимися с кухни. Из-за тяжелой портьеры доносился приглушенный звон тарелок и женский голос, негромко напевавший итальянский мотивчик.

Студенты едва успели занять места за столом, когда пение смолкло и к ним выпорхнула Агостина.

– Матерь Божия! Почему вы так поздно? Я уж подумала про себя: «Наверное, bambini нашли себе место получше, чем у Агостины».

Итальянка явно напрашивалась на комплимент, и молодые люди с готовностью заверили ее, что ничто на свете не заставит их отказаться от здешней стряпни. В ответ она скромно заметила, что, возможно, «Тамбурэн» и не самый шикарный ресторан на свете, но уж, во всяком случае, он даст сто очков форы новомодным парижским забегаловкам, куда все так стремятся в последнее время.

– Да знаете ли вы, где подают самую лучшую еду в мире! В Палермо! Ну и готовят там, скажу я вам! Всего за одну лиру можно упиться и ужраться как свинья. Какое вино, какие спагетти! Пища богов! Ах, Палермо! – Взгляд ее мечтательно затуманился. – В Палермо всегда светит солнце. А небо голубое-голубое… как плащ Мадонны. А воздух – словно лучшие духи…

После того как все похвалы Палермо были вознесены, она отправилась на кухню и вернулась с двумя тарелками супа.

Друзья не спеша принялись за еду. В скором времени господин с яблоком ушел, аккуратно свернув газету и сунув ее под мышку.

Девица же осталась за столиком. Она закурила сигарету, исподволь любуясь своим отражением в оконном стекле. Анри наблюдал за плавными движениями ее руки, разглядывая чувственно сложенные губы и подмечая, как трепещут ее ноздри, вдыхая дым. Свет газовой лампы смягчал черты ее лица и играл золотистыми бликами в волосах.

– А ты уже выбрал сюжет для салонной картины? – внезапно спросил Рашу.

– Сначала я хотел взять библейский сюжет. Ну, типа «Авраам приносит в жертву своего сына» или «Моисей у скалы». Но сложновато…

– Пожалуй, – кивнул Рашу, – слишком много деталей.

– А что ты скажешь насчет Икара? Ну, того, кто убежал из Лабиринта и попытался лететь на крыльях из воска. Тут можно построить хорошую треугольную композицию. Я бы изобразил его на скале с распростертыми крыльями. Готовящегося взлететь.

– Ну, не знаю, – с сомнением проговорил Рашу. – О нем все-таки мало кто слышал. А почему бы тебе не написать Венеру или Диану? Они всегда актуальны и хорошо смотрятся. К тому же для этого не придется заморачиваться, можно просто пойти в Лувр, скопировать одну из картин Буше, добавить несколько деталей от себя, и дело в шляпе.

Еще какое-то время они обсуждали различные сюжеты, пригодные для Салона.

– А как насчет старого доброго Распятия? – предложил Рашу, после того как Венера была отвергнута. – Это тоже подходит. К тому же в Лувре полно вариаций на тему распятия, – с многозначительным видом добавил он.

И тогда друзья переключились на религиозные сюжеты. Отборочная комиссия навряд ли с ходу отвергнет Распятие, Марию Магдалину, вытирающую ноги Спасителя волосами, или святого Себастьяна, подставляющего грудь под острые стрелы.

– Придумал! – воодушевленно воскликнул Рашу, стукнув кулаком по столу. – Сцена кавалерийской атаки! Сюжет совершенно беспроигрышный. Остается только съездить в Люксембург, скопировать одну из деталей, две-три изменить, и дело в шляпе. За это вполне можно получить бронзовую медаль, – возбужденно заключил он.

Патриотический сюжет также подвергся серьезному обсуждению. Технические трудности и большое количество деталей были основными доводами против. И Рашу с великой неохотой был вынужден согласиться, что чучело настоящей лошади в натуральную величину вряд ли удобно держать в студии.

– Ладно, – согласился он. – На худой конец, всегда есть такая беспроигрышная вещь, как бытовой сюжет.

– Да, знаю. «Маленькая девочка, плачущая над сломанной куклой» или «Маленький мальчик, украдкой лакомящийся вареньем», – подсказал Анри с плохо прикрытой иронией.

Рашу его тон совсем не понравился.

– Черт побери, ну а мальчик с вареньем-то тебе чем не угодил? Что в этом такого?

– Ничего. Нет ничего зазорного в том, чтобы лепить куличики или писать в штаны. Но тебе не кажется, что человек в конце концов выходит из этого возраста?

– Ну ладно, ладно. – Рашу был готов признать свое поражение. – Если ты действительно так считаешь, лучше Икара тебе действительно ничего не найти. Это приличный классический сюжет. Но только не забудь хорошенько его вылизать. Сам знаешь, как к этому относится Кормон. – Он заметил, что Анри его совсем не слушает. – Да куда ты смотришь?

Анри кивнул в сторону девицы, застывшей за столиком.

– А интересное лицо, правда? – прошептал он. – Обрати внимание, как зеленоватые тени ложатся на шею…

И, словно догадавшись, что речь идет именно о ней, девица раздавила сигарету в пепельнице, поправила боа, выложила на столик деньги за обед и направилась к выходу.

– Да что с тобой такое? – Рашу угрюмо разглядывал Анри.

– Ничего. Я просто сказал, что у нее интересное лицо. И все. Было бы неплохо ее нарисовать. У некоторых людей лица непроницаемые, словно стены, а у других они как окна. Сквозь них видно душу. Ладно, не обращай внимания. Ты говорил о том, что Икара надо хорошенько вылизать…

– И все-таки угодишь ты в историю, – печально констатировал Рашу, вид при этом у него был самый серьезный, а взгляд мрачным. – С чего это тебе вздумалось переводить краски на шлюху? Только потому, что у нее зеленые тени на шее и лицо как окно?

– Я этого не говорил, я имел в виду…

– Заткнись и дай мне закончить! Ладно, предположим, нарисовал ты эту девку, ну и?.. Что ты будешь делать с такой картиной? Продашь? Да кто ее купит? Выставишь? Но где? Кому нужен портрет шлюхи с Монмартра?

– Никому, наверное. И все равно работать над таким портретом было бы куда интереснее, чем над твоей дурацкой кавалерийской атакой или мальчиком, ворующим варенье. И даже над Икаром, если уж на то пошло. Неужели ты никогда не рисовал просто так, для себя? Просто потому, что тебе хотелось что-то сказать своей работой? В детстве я постоянно рисовал мать и приставал ко всем с просьбой попозировать.

– А теперь? – Рашу говорил словно прокурор, пытающийся подловить свидетеля на несоответствии в показаниях. – Теперь тебя больше не привлекает Салон, ты это хочешь сказать?

– Нет. Я возненавидел живопись. С души воротит при одной только мысли о бесконечных Венерах и Дианах, которых нам приходится рисовать в мастерской. И почему композиция всегда должна быть в виде треугольника? А это дурацкое вылизывание? Кто сказал, что нужно непременно вылизывать каждый мазок? Кто так решил? Почему я не могу рисовать то, что мне хочется? И делать тени синими или зелеными, если именно такими они мне и видятся – сине-зелеными? Почему?..

– Потому что не можешь! – громогласно оборвал его Рашу. – Ты рисуешь то, что тебе велит Кормон, и делаешь это так, как он того требует, иначе тебя никогда не впустят в Салон. А если ты не попадешь в Салон? Знаешь, что это означает? Можешь распрощаться с мечтой стать художником.

– Да, ты прав, – кивнул Анри. – Сам не знаю, что это на меня нашло. Не волнуйся. Я вылижу своего Икара и прорвусь в наш дурацкий Салон, даже если это будет стоить мне жизни.

Мелодичный звон колокольчика на двери невольно заставил их обернуться. В ресторан вошли двое посетителей.

В первом Анри узнал Тео Ван Гога, управляющего галереей «Гупиль».

– А кто это вместе с ним? – шепотом поинтересовался он у приятеля.

В ответ Рашу недоуменно пожал плечами:

– Полагаю, какой-то бродяга, которого он из жалости собирается накормить обедом.

Наряд широкоплечего спутника Тео состоял из забрызганных краской бархатных брюк и поношенного синего свитера, обтягивающего могучую грудь. Он был без шляпы, и его непокорные засаленные локоны ниспадали на лоб. Переступив порог, незнакомец бросил на пол недокуренную сигарету, обвел мутным взглядом комнату и вразвалочку направился к ближайшему столику.

Завидев студентов, Тео Ван Гог поспешно извинился перед спутником и направился к ним.

– Вот вы-то мне и нужны! Можно присесть? – Он выдвинул стул и бросил через плечо: – Поль, заказывай, что хочешь. Я уже отобедал.

– Кто это? – спросил Рашу.

Тео подался вперед и понизил голос:

– Поль Гоген. Раньше был маклером, но бросил все, чтобы стать художником.

– Ну и дурак! – убежденно вздохнул Рашу.

Тео сокрушенно покачал головой:

– Если бы только он один. Вот мой брат тоже вбил себе в голову, что ему непременно нужна живопись. Он перепробовал много профессий, но так ни на чем и не остановился. Одно время он собирался стать проповедником, и он жил среди бельгийских рудокопов. Но надолго его не хватило.

– А сколько вашему брату лет? – невинно поинтересовался Анри. И тут же пожалел о вопросе, ибо Тео смущенно покраснел.

– Тридцать три! Слишком много, чтобы учиться живописи. Хотя, с другой стороны, я вообще не уверен, что его это всерьез захватит. – Немного помолчав, он провел изящной рукой по рыжим волосам. – И все-таки он мой брат, и мне хочется сделать все, что в моих силах. Он написал, что приедет в Париж после Рождества, и я записал его к Кормону на второй семестр.

Теперь он смотрел на друзей почти умоляюще.

– Пожалуйста, не обижайте уж его. Ну, я про эти ваши студенческие шуточки и розыгрыши. Он очень чувствителен и обидчив по натуре. Не насмехайтесь над ним, над акцентом и возрастом.

– А как его зовут?

– Винсент. Винсент Ван Гог. Вы его сразу узнаете. У него рыжая борода, как у меня, – с улыбкой добавил Тео. – А еще он просто замечательный парень. Сами убедитесь, когда познакомитесь с ним поближе.

* * *

На следующий день Анри отправился в лавку папаши Танги на улице Клозель, чтобы закупить краски и холст, необходимые для задуманной им салонной картины.

Улица Клозель, несомненно, была самым неподходящим местом для ходожественной лавки. Эта улочка на Монмартре, довольно пустынная в течение дня, становилась по-настоящему многолюдной с приходом ночи, когда здесь находили приют местные уличные жулики и проститутки, которым темнота была на руку. Но Танги, будучи убежденным анархистом, придерживался мнения, что искусство якобы является выражением социального сознания, а потому его надлежит созерцать исключительно в пролетарской среде. В довершение всего он заполонил крохотную витрину своей лавчонки творениями Сезанна, да еще без рам.

На этот раз хозяин восседал за прилавком, попыхивая трубкой.

– А, месье Тулуз, как хорошо, что вы зашли! – воскликнул он, живо вскакивая на ноги, дабы поприветствовать одного из редких клиентов, расплачивающихся наличными. – Как ваше драгоценное здоровьице? – На его круглом небритом лице появилось выражение глубокой озабоченности. – А месье Рашу как поживает? А как господа Анкетен, Гози и Гренье, пребывают ли они в добром здравии? Ну, не пакостная ли погода стоит на дворе? Дела в лавке идут из рук вон плохо. Художники не могут рисовать, так как света совсем мало. А потому краски и холсты почти никто не покупает. А потому и дела идут из рук вон плохо. Но ничего. – Понизив голос, старик метнул вороватый взгляд в сторону двери. – Когда свершится революция, все пойдет по-другому. Все хорошие художники – те, кто является выразителем истинного общественного сознания, – будут поощряться государством, жить в роскоши и комфорте. А что до всех остальных – так мы их просто перестреляем.

После этого ему на память пришел эпизод, имевший место во времена тех беспокойных недель, последовавших за падением Второй империи, когда ему самому довелось сыграть незначительную роль. На пересказ истории – которую Анри слышал уже несколько раз – ушло еще несколько минут. Затем Танги деловито потер руки.

– Итак, месье Тулуз, чего изволите?

– Мне нужны шесть тюбиков сырой умбры и четыре тюбика коричневой краски.

– Шесть больших с умброй и четыре больших с коричневой, – важно распорядился Танги, словно обращаясь к целому легиону невидимых подмастерьев, смешивающих краски.

Откуда-то из недр дальней комнаты донесся усталый женский голос:

– За наличные или в кредит?

Танги не смог скрыть раздражения:

– Дорогая, естественно, за наличные. Это заказ месье Тулуза.

– Ну, слава богу!

В тот же день Анри заказал большой холст высотой более восьми футов и почти такой же ширины. И вот через три дня он приступил к работе над картиной для Салона – «Икар, расправляющий крылья».

С тех пор образ летучего грека не оставлял его ни на минуту. Его карьера, вся его жизнь теперь зависела от него. После обеда с друзьями в ресторане Агостины он спешил вниз по улице Коленкур, задыхаясь, поднимался на четыре пролета в свою студию и всецело отдавался безумию сырой умбры и тщательного вылизывания.

Когда мадам Лубэ в первый раз подсматривала за ним из-за двери, а он с палитрой в руке ползал вверх-вниз на своих неверных ногах по складной лесенке, она едва не лишилась чувств, решив, что постоялец сошел с ума.

– А что, картина обязательно должна быть такой громадной?

Медленно, но верно мадам Лубэ входила в его жизнь. Едва он успевал взяться за работу, как она стучалась в дверь и с невинной улыбкой интересовалась, хорошо ли протоплена печка. Проникнув в студию, она шуровала кочергой в раскаленной печной утробе, разгребала угли, затем захлопывала железную дверку, недовольно ворча себе под нос о парижском угле, от которого нет никакого проку. Покончив с этим, консьержка не спешила уходить. Под тем или иным предлогом она задерживалась в комнате, пока Анри, сдавшись, не предлагал ей присесть.

Она с готовностью принимала приглашение.

– Но только на одну минуточку, – объявляла мадам, усаживаясь в просторное кресло.

Иногда она рассказывала Анри о месье Левалье, том капиталисте-идеалисте, домоправительницей у которого ей довелось служить, пока она не стала консьержкой этого «злосчастного притона». А иногда просто читала ему вслух газеты.

Вот так проходил день за днем. Анри терпеливо карабкался вверх и вниз по лесенке, заполняя основные тени сырой умброй, вылизывая каждый мазок, пока краска наконец не начинала блестеть на холсте, как атлас. Однако временами на него нападало отчаяние: начинало казаться, что он никогда не закончит работу. Интересно, сколько драгоценного времени уйдет, пока он закончит лицо античного истукана с пустым, ничего не выражающим взглядом, идеально прямым носом и по-девчоночьи полными, карминными губами? А эти дурацкие восковые крылья? А напряженные мускулы? А широкая, словно барабан, грудь? Анри уныло вспоминал предостережение Рашу и, стиснув зубы, с удвоенной силой принимался водить кистью по холсту, проклиная каждый мазок, каждую тень и полутень, каждый дюйм гладкого, цвета сливочного масла, тела.

Но иногда все существо его восставало против ненавистной картины. И тогда, вопреки заветам Рашу, Анри спускался с лесенки, устанавливал на мольберт маленький холст и отдавался зарисовкам из жизни Монмартра. Прачка, идущая по улице Коленкур с огромной корзиной. Личико уличной девицы, замеченной на улице или в кафе. Сценка канкана, подсмотренная накануне в «Эли». Усталость чудесным образом исчезала. К художнику вновь возвращалась прежняя непосредственность. Наброски весело пестрели сочно-зелеными, ярко-синими и нежными пастельными тонами. Радость рисования возвращалась, а близость укоризненно маячившего за спиной «Икара» делала ее острей.

Он как раз самозабвенно работал над небольшой зарисовкой канкана, когда в дверь студии неожиданно постучали и в комнату вошел отец. Испуганно взглянув на графа, мадам Лубэ поспешно ретировалась.

– Твоя мать упомянула, что ты снял студию, вот я и решил взглянуть, что за гнездышко ты себе присмотрел. – Заложив руки за спину, зажав под мышкой трость с золотым набалдашником, граф обвел комнату взглядом. – Что ж, неплохо, совсем неплохо. Конечно, домишко обшарпанный, но полагаю, это отличительная черта всех домов на Монмартре.

Он подошел к окну.

– Отличный вид. В ясную погоду отсюда, наверное, виден Нотр-Дам. – Он обернулся, снова оглядывая комнату. – Да, здесь ты, похоже, отдыхаешь душой. В детстве тебе всегда нравилось рисовать. Возможно, со временем ты станешь хорошим художником и научишься рисовать лошадей так же здорово, как покойный Пренсто.

Анри следил за каждым его движением, чувствуя, как гулко стучит сердце в груди. Как же изменился отец за последнее время! Шелковый цилиндр, белая гвоздика в петлице – все оставалось по-прежнему, и все же перемены были разительными, но повинен в них не только возраст. Взгляд графа казался остановившимся, почти безумным. О нем ходили разные слухи. Бедный отец, который так мечтал о сыне, который смог бы выезжать с ним на оленью охоту в Лурю…

– А там, наверху, спальня и ванная. Хочешь взглянуть?

– А это еще что? – воскликнул граф, игнорируя предложение. Конец его трости упирался в неоконченного «Икара».

– Моя картина для Салона.

– Но для чего ему эти дурацкие крылья?

– Дедал, его отец, сделал Икару пару крыльев из воска, чтобы он мог летать над морем. Но юноша подлетел слишком близко к солнцу, воск растаял, и летун утонул. Это древнегреческий миф.

– Что ж, одним идиотом в мире меньше! – Граф пожал плечами и отвернулся от полотна. – Ну, мне пора. Рад, что у тебя все хорошо.

Отец уже собрался уходить, когда его взгляд неожиданно упал на небольшую зарисовку на мольберте. Он подошел поближе и наклонился, пристально разглядывая взметнувшиеся вверх нижние юбки и ножки в чулках.

– Твоя мать сойдет с ума от горя, если узнает вот об этих твоих художествах, – заметил он, выпрямляясь. – Настоящая порнография. Конечно, шлюхи – это тоже часть нашей жизни, но их место не на холсте.

И, передернув плечами, он направился к двери.

– Но это не важно. Все ерунда.

В дверях они на какое-то мгновение повернулись лицом друг к другу, словно пытаясь преодолеть разделявшую их пропасть.

Граф сдался первым:

– Что ж, Анри, прощай.

– До свидания, папа. Спасибо, что заглянул.

Граф не ответил. Стоя на площадке у двери, Анри смотрел, как отец торопливо спускается по лестнице.

В самом начале декабря, в преддверии Рождества, Париж охватила веселая предпраздничная суета, напоминавшая слабую усмешку на угрюмом лице суровой старухи зимы. Люди радостно шлепали по грязи, нагруженные яркими коробками подарков.

Декабрьским утром во время обычного пятиминутного перерыва Лукас подошел к Анри.

– Помнишь, я рассказывал тебе о своей девушке, Жюли…

– Это та, что работает у шикарной модистки?

– Да. Представляешь, она так и не дала себя уговорить. До сих пор твердит, что Бог ее накажет, если она согрешит.

– Почему бы тебе тогда не переключиться на другую? Ведь ты же все равно ее не любишь.

– Дело не в этом. Просто это уже вопрос чести. К тому же меня все больше и больше к ней влечет. Если бы я только мог подарить ей какую-нибудь безделушку на Рождество… Тогда она, возможно, и позволила бы себя поцеловать. Женщины обожают целоваться. Должно быть, это действует на их фаллопиевы трубы или еще на что-нибудь, но, как только девица позволит себя поцеловать, договориться с ней уже проще простого. Я тут присмотрел на днях симпатичное боа в лавке на улице Провэн, где продаются подержанные вещи…

Анри неприятно поразило, что все его друзья построили планы на Рождество, а он в эти планы никаким образом не входил. Лукас намеревался сосредоточить усилия на Жюли, неприступной модистке из шляпной мастерской. Гренье обмолвился о свидании с загадочной девушкой, которой он, похоже, был увлечен не на шутку. Рашу «продал» сочельник престарелой тетушке, которая пообещала ему выдать сверкающую золотую монетку в двадцать франков после рождественской мессы. Анкетен был без ума от Жанетт, одной из танцовщиц канкана в «Эли». Гози же ухлестывал за очередной «богиней» – на сей раз она оказалась актрисой.

Тулуза уязвила подобная разобщенность друзей, и в то же время он начал осознавать, сколь ненадежна эта студенческая дружба, когда-то казавшаяся вечной. Всего через несколько месяцев они покинут мастерскую Кормона и разойдутся кто куда. Не будет больше ни шумных застолий у Агостины, ни жарких споров в «Нувель», ни вечеров в «Эли».

Эти тревожные мысли занимали его вечером накануне Рождества. Он смотрел на огонь в камине, сидя в материнской гостиной. Лампа отбрасывала светящийся овал на потолок, на каминной полке чуть слышно тикали маленькие часики. Секунды и минуты капали в вечность, как капельки воды, срывающиеся с давшего течь крана. Пушистые хлопья снега за оконным стеклом неслышно ложились на карниз. Время от времени с улицы доносился приглушенный грохот колес проезжавшей кареты или экипажа. А затем снова наступала тишина, окутанная желтым светом лампы.

– Ну и как продвигается работа над «Икаром»? – спросила мать, на мгновение откладывая бесконечное вязанье. – Ты доволен результатом?

– Все идет замечательно. – Милая мамочка, она пыталась проявлять интерес к его художественной карьере. – Основные тени уже нанесены, лицо закончено. Но еще нужно очень много вылизать.

Анри взглянул на графиню. Все это время они постепенно отдалялись друг от друга, и теперь отчужденность была почти осязаемой, она висела в воздухе между ними, как занавес. Его захлестнула волна нежности. Бедная мамочка, как же ей одиноко!

– Как только откроется Салон, мы сможем уехать в Мальром, – предложил он, желая угодить матери. – Я закончу учебу у Кормона, и мы проведем там всю осень вместе. Или вообще останемся до Рождества.

Взгляд графини переполняла невыразимая нежность. Он хотел хоть как-то загладить свою вину за комнату на Монмартре, за вечера, проведенные не с ней. Он хотел доказать ей свою любовь. Оставаясь в душе все тем же маленьким Рири, он сделал это в присущей ему экстравагантной манере, бросив к ее ногам целые недели, месяцы своего общества – совсем как Альфонс, оставлявший сотни франков чаевых в ресторанах.

– Боюсь, осенью Мальром не самое веселое место. В октябре начинаются дожди…

Однако Анри стоял на своем, желая во что бы то ни стало навязать ей свою великую жертву. Подумаешь, погода там будет уж точно не хуже, чем в Париже. К тому же будет здорово побывать на рождественской мессе в Сент-Андре-дю-Буа.

– Мы пригласили бы аббата Сула на рождественский обед, – продолжал он. – Мамочка, ну пожалуйста, скажи, что это хорошая идея!

Его умоляющий голос воскресил в памяти образ маленького мальчика на лужайке перед замком, уговаривающего мать попозировать для портрета. Анри совсем не изменился. В какой-то мере он навсегда останется ребенком.

– Там посмотрим, – с улыбкой кивнула она.

Еще какое-то время они разговаривали о студии, которую он собирался снять на будущий год. И уж, разумеется, не на пропащем Монмартре, а в каком-нибудь тихом респектабельном районе.

– Кстати, – заметила Адель, – тебе понадобится домоправительница. Как насчет мадам Лубэ? Судя по тому, что ты рассказываешь, она очень милая женщина.

Прекрасная идея. Он непременно поговорит с мадам Лубэ об этом сразу же после того, как «Икар» будет принят Салоном.

Взгляд Анри снова остановился на огне в камине. Он рассеянно смотрел, как тоненькие язычки пламени танцуют по поленьям – словно крохотные танцовщицы! Интересно, чем сейчас занимаются его друзья? Добился ли Лукас первого поцелуя? Сдалась ли Жюли перед великолепием подержанного боа? Наверное, очень приятно, когда тебя целует симпатичная девчонка…

Мать поглядывала на него поверх вязанья. Анри чем-то озабочен, ему страшно. До сих пор он был слишком очарован жизнью, у него не оставалось времени задумываться, как ее прожить. Но запоздалая юность подходит к концу, в нем просыпается чувственность. Он еще не осознает это в полной мере, но мать знает, что с ним. Его взгляд лишился детской ясности и наивности. Горячая кровь Тулуз-Лотреков начинает бурлить в его венах.

Нет, буря еще не наступила. Но она уже была на подходе.

Глава 7

Рождественские праздники подошли к концу. По правде, они закончились еще три недели назад. Игрушки уже давно убрали из витрин магазинов. В самом деле, кто захочет смотреть на елочные игрушки после Рождества? Даже серпантин и конфетти были старательно выметены, смыты в сточные канавы. Улыбки и всякая сентиментальная чушь остались в воспоминаниях, пришло время браться за работу. Анри вернулся к «Икару» и скучной, многотрудной и беззаботной студенческой жизни.

Тем утром он прилежно корпел в мастерской над «Купающейся Дианой», подбирая телесные оттенки, следя за анатомией и хроматическим равновесием, время от времени поглядывая на обнаженную Большую Марию, застывшую в напряженной позе.

Все было как всегда. В печке гудел огонь. В комнате было тепло, даже жарко, но не до духоты. Шлумбергер, смотритель мастерской, коротал время до пятиминутного перерыва в углу за чтением газеты. Студенты творили за мольбертами, то отступая назад, то подходя поближе, то и дело склоняясь над ящиком с красками, чтобы выбрать тюбик с нужной краской и выдавить ее на палитру. И разумеется, на улице шел дождь. Капли убаюкивающе стучали в окошко мансарды, словно по нему проносились стада крохотных овечек, барабанящих по стеклу миниатюрными копытцами. Да, все шло как всегда: ничего не изменилось, если не считать… если не считать того, что все казалось не таким, как прежде. Странно, не так ли? Но почему все было не так, как раньше?

Анри старался не задаваться этим вопросом. Он резко откинулся на спинку стульчика, разглядывая рисунок. Чуть больше умбры в этой тени. А левую руку следует вылизать получше… Интересно, настанет когда-нибудь конец этому вылизыванию или нет? И почему Кормон так на этом настаивает? Чего хорошего в этой технике? В конце концов, ведь Кормон человек образованный: наверняка ему приходилось копировать Микеланджело, Греко, Хальса, Веласкеса! И уж кому, как не ему знать, что настоящее искусство, настоящая красота вовсе не обязательно красивы? И все же вчера он снова вещал об обнаженных красавицах, которых обязан писать всякий хороший художник. Прелестных и сочных, непорочных и соблазнительных! «Груди должны возбуждать воображение, но ничего больше. Таз должен быть девственным и в то же время сулящим наслаждение. Лобок без волос, предпочтительнее всего прикрыть его легкой тканью или рукой, как у Венеры Тициана». Неужели мэтр сам верил в этот бред? Скорее всего, да, ибо с каждым днем он становился все более и более непримиримым. На прошлой неделе один из студентов тайком добавил немного розовато-лиловой краски в телесные тона, так можно было подумать, что наступил конец света! «Импрессионизм! Я предупреждал вас, я не потерплю у себя в мастерской никакого импрессионизма! Может, вы забыли, что я вхожу в комиссию Салона?» Больше тот студент не появлялся в мастерской. А зачем? Он знал, что Кормон будет голосовать против его работы. А еще ему было прекрасно известно, что без Салона он никогда не станет художником. Ну ладно, хватит о грустном. Пора снова браться за работу. И куда подевалась проклятая умбра?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Мальчики (ит.).

Вернуться