Лариса Попова
В ней что-то есть

1

Очередное задание по расхламлению гласило: “Выбросьте 28 ненужных предметов. Обратите внимание на старые фотоальбомы, и вы удивитесь, как много ненужного они хранят”. У Веры фотоальбомов не было. Была огромная обувная коробка, где вперемешку лежали фотографии разных времён доцифровой эпохи. “Что же, дадим простор энергии Ци, чтобы она никаким боком за углы не цеплялась”. С этими мыслями Вера достала с верхней полки коробку, но покачнулась на стремянке, коробка накренилась, и из неё вылетела одна карточка, мягко спланировав на пол “лицом” вниз. Она подняла её, и воспоминания вернулись к ней так чётко и подробно, будто это было совсем недавно. А ведь прошло почти 40 лет! Дед так и говорил: “Ника всё забудет, а ты – нет”.

Вера разглядывала фотографию: она и Ника, обнявшись, стояли перед пятым корпусом института, ныне технического университета. Возле “пятёрки” была площадка, на которой студентов собирали для спортивных мероприятий, отправки в колхоз, стройотряд и первомайских маёвок. Вера перевернула карточку. Сентябрь, 1982 год. Именно тогда, перед вторым курсом, их группу отправили в подшефный колхоз. “Надо же”, – внимательно вглядевшись в изображение, сказала она самой себе, – “Нарядилась-то как”. На молодой Вере были дефицитные кроссовки (ухватила в комиссионке, немного маловаты, но можно и пальцы слегка поджать – не бегать же в них в самом деле), дефицитные джинсы, олимпийка, с боем и слезами отобранная у брата. В руках – роскошная венгерская сумка. Вера позировала, а когда она это делала, всегда казалось, что она еле сдерживает смех. Ника же смотрела в камеру просто, без улыбки, но была ослепительно хороша. Она не старалась выглядеть «специально», не красилась, не наряжалась особо. Но каждый, кто её видел, чувствовал, что в той что-то есть. “Да уж”, – вздохнула Вера, – “И в самом деле, в ней что-то было, врагу не пожелаешь”.

Память тревожила, сбивала рабочий настрой. Вера вздохнула и ушла на кухню, чтобы выпить чая и смиренно погрузиться в воспоминания, которые всё равно просто так её не оставят.

С Никой она познакомилась давно, за год до той даты, что была на фото. Тогда она, студентка первого курса, стояла перед расписанием занятий и совершенно не соображала, в какую аудиторию ей идти. Расписание напоминало схему лондонского метро – как известно, самого запутанного в мире.

– Первый курс? Какая группа?

Перед ней нарисовалась девица, чьё появление только так и можно было охарактеризовать – “нарисовалась”. Выше Веры сантиметров на пять и вся какая-то белёсая. Очень белая кожа, синеватые круги под светло-серыми глазами. Бледно-розовые губы, а главное – волосы. Причёска была простенькая: тонкий ободок не давал прядям падать на лицо. Глядя на её цвет волос, Вера вспомнила одно из описаний картин Ван Гога: “Куртка трактирщика такая жёлтая, что светится зелёным”. Вот и волосы девушки были такие белые, что светились жёлтым и казались нарисованными – так ребёнок рисует принцессу или маму: от макушки, штрихами, вниз до плеч. Белые, ровные, безжизненные штрихи. Девушка продолжала:

– А подгруппа? Смотри, – она ткнула пальцем в одну из “станций”, – английский сейчас. На какую букву фамилия? Ага. Так у тебя занятия с обеда. Но ты приходи к половине первого, в шестой поточке собрание будет.

– Я знаю.

– Ну и прекрасно. Шестая поточка по коридору направо.

Длинная рука взметнулась, показывая на коридор, а узкая ладошка сложилась так, чтобы сразу стало понятно, куда это – направо. В этот же момент проходящий мимо высокий, красивый парень подхватил эту ладошку и, припав к ней в шутливом поцелуе, сказал девице, глядя снизу вверх:

– Сонечка, пойдём покурим?

Девушка отняла руку и, скроив на лице нечто среднее между вежливой улыбкой и матерным “нет”, ответила:

– Не курю я, ты же знаешь.

Но парень не унимался. Распрямившись каким-то прыжком, он обнял Верину новую знакомую за талию, положил голову ей на плечо и продолжал умильно-дурашливо:

– Не куришь? Уже или ещё? Может, научить?

– Славочка, котик, – вдруг пропела девушка, – вон, смотри, жена твоя идёт. И с кем это, интересно, ребёнок остался? Тёща, что ли, приехала?

Парень резко распрямился, почему-то прижал руки к бокам и зашагал прочь почти парадным шагом.

– Жена?

– Да, а что такого? Он пятикурсник, она на третьем из-за декрета застряла. Вот, вернулась доучиваться.

В это время прозвенел звонок, и они расстались. Но через четыре часа, когда Вера сидела на своём любимом месте – предпоследняя парта, упаси Боже от первой или последней – рядом опять оказалась белоголовая девица и подала руку.

– Вероника.

– Как? А Соня?

Вероника беспечно махнула рукой.

– Это погоняло, кличка то есть. Я сплю при любом удобном случае. Особенность организма.

Она опять улыбнулась Вере, и все волнения и страхи той по поводу нового этапа в жизни прошли. Вероника. Вера и Ника! Теперь их было двое.

2

Студенческая жизнь захватила Веру в такой водоворот, что казалось, будто тихое школьное существование было у кого-то другого. Есть такое природное явление – тихие, домашние девочки и мальчики, отличники учебы и звезды примерного поведения, попадая на свободу из-под пяты родительского контроля, "отрываются" так, что у них буквально сносит голову. Но, во-первых, Вера была хорошисткой, а во-вторых, тотального контроля со стороны родителей никогда не было. Так что дух свободы и студенческая вольность не разрушали Веру, а несла её на радостных крыльях веселья и свободы.

День Первокурсника, КВН, стенгазета, ночной турнир по парному "дураку". Научиться тренькать на гитаре "На маленьком плоту", писать буриме, курить и пить водку, не морщась. В этом списке учеба была не то что не на первом, а даже не на призовом месте. Вера с упоением позволяла этому вихрю кружить себя, огорчаясь лишь полным отсутствием личной жизни. Связано это было с Никой-Соней.

Что касается личной жизни, то дискотеки же!

Дискотеки играли важную роль, честно приняв эстафету от балов, сельских вечорок и танцев под радиолу. Точно так же, как и в самые давние времена, на дискотеках знакомились, бурно влюблялись с первого взгляда и на всю жизнь, и так же бурно расставались. Конечно же, навсегда. Так же зорко следили, кого он или она выберет и пригласит на танец. А если пригласит, то сколько раз, а если вдруг приглашал и тут прошёл мимо, то почему?

Эти самые дискотеки организовывали вполне официально в холле первого этажа по пятницам и субботам. Но очень часто бывали и стихийные, их называли "чёрные скачки". В длинном общежитском коридоре выключали свет, с обоих концов ставили мощные колонки и гуляли до двух-трёх ночи. Организаторам было всё равно, как спится жителям комнат, хлипкие двери которых ходили ходуном от децибел.

"Да уж. И куда смотрел комендант?" – Вера допила чай, нашла на телефоне и включила "Дискотеки 80-х". Встала перед большим зеркалом и задёргалась, представляя, как они тогда танцевали. Получалось так себе. И вдруг из телефона понеслось тягуче-сладострастное “Johny, oh-yeah…”. Моментально зеркало пропало, пропала отражающаяся в нём комната, исчезла немолодая женщина, а вместо неё в длинном темном коридоре в пятнах цветомузыки появилась молодая, с пышной "химкой", стройная, сияющая восемнадцатилетней красотой юности девушка в объятиях красавца. Возможного красавца, в темноте же не было видно. Нет, очевидно он был красавцем! Вера млела, руки у парня сильные, сам высокий, голос незнакомый. “Не наш, вроде. Наших я всех знаю” “Johny, oh-yeah…”

Как вдруг сбоку, в эркере, который использовался как курилка, она увидела знакомый силуэт и белые волосы. Ника целовалась! И с кем – с Сашкой! Их общий друг, вернее, друзья Саша и Света, четвёртый курс, у них свадьба через месяц! Вера ойкнула, рванулась из объятий и ринулась в эркер.

– Вероника! – произнесла она громко и продолжала гневным шепотом, срываясь на визг: – Саша! Вы с ума оба сошли?

Она резко схватила Нику за руку и вывела на середину эркера. Саша молчал и только моргал глазами, как будто в них попал песок. Ника выглядела странно. Её обычно большие круглые глаза превратились в прямоугольные щели. Губы из бледных стали ярко-алыми и как-то странно расползлись. Облик был настолько далёк от обычного, что Вера ойкнула и тут же разъярённо обернулась к парню и грозно отчеканила:

– Нам пора! Передавай привет Свете, гавнюк!

В комнате Вера ещё раз тряхнув Нику за плечи, спросила:

– Ты с ума сошла?

Ника, приходя в себя, обняла Веру и сказала:

– Не сердись. Спасибо тебе. Сашка тут не при чем, бес меня попутал. – И помолчав, добавила: – А давай ты за мной следить будешь?

Вера, ожидавшая чего угодно, любых просьб не вмешиваться в чужую жизнь, скандала и ссоры, опешила.

– Как это – следить? Ты мать с дуба рухнула? Свечку тебе держать и из постелей вытаскивать?

– Путаешься, подруга! – Ника уже совсем пришла в себя. – Тут либо свечку держать, либо из постелей вытаскивать. И то и другое несовместимо! – и покачала длинным пальцем прямо перед Вериным лицом. Это было так уморительно, что, несмотря на весь бред происходящего, Вера не удержалась и хихикнула.

– Просто смотри, – продолжала Ника. – Чтобы всё по-человечески было. С Сашкой не по-человечески, ты же сразу просекла. И пресекла. Вот так и надо со мной.

– Ага, – нерешительно пробормотала Вера, – прям бегу и тапочки теряю. Сама-то ты себе не хозяйка?

– Ой, мать, когда на мне черти едут, я ничего не соображаю. Так что нет, почти не хозяйка.

Сказано это было очень естественно и таким усталым голосом, что Вере стало её очень жалко. Ника как всегда быстро заснула, а Вера всё смотрела на неё, на её странный сон. Спала Ника как уработавшийся тракторист. Вера всю жизнь прожила в городе и никогда не видела спящих трактористов, но почему-то была уверена, что они спят именно так – как будто окаменев от усталости и лишь кончики пальцев подрагивают от напряжения – то ли пытаясь гайки закрутить, то ли что-то удержать, а может, и оттолкнуть. Вера вздохнула и повернулась на бок. Потом в её памяти вспыхнул и пропал этот звериный оскал. Показалось? Наверное. Темнота, а тут и фонари с улицы, и цветомузыка. Опять колыхнулась жалость, которая, как ни странно, успокоила её и дала наконец заснуть. Жалость к Нике не была беспочвенной – благодаря общежитским сплетням, она в общих чертах знала историю подруги. Этот первый курс был вторым первым курсом в её жизни.

3

Ника родилась и выросла в пригородном посёлке. Тридцать минут на электричке – и вот шумный мегаполис. Тридцать минут в обратную сторону – и вот она в своём доме. В боковом переулке, вроде в уединении, а в то же время недалеко от главной улицы, где располагались и почта, и магазин, и школа, в которой Ника вполне успешно закончила десять классов. Её родители, Регина и Вадим Аберкас, были из родов обрусевших немцев. Бабушек и дедушек Ника до последнего времени не знала. Жили они мирно, дружно, были счастливы тем счастьем, которое не осознаешь и не ценишь, пока не потеряешь.

Год назад она была зачислена в институт, спокойно собиралась приехать к началу учебного года и уже собрала все сумки, когда в один из августовских дней её мать убили посреди бела дня прямо в посёлковом магазине. Отец же покончил с собой на третий день после её смерти, прямо перед похоронами у гроба жены, на глазах у дочери. И всё-таки Ника приехала в институт и даже проучилась почти до ноября, как вдруг исчезла, никого не предупредив. Через пару дней приехал её дед, показал все необходимые документы и объявил, что у его внучки случился нервный срыв, и она на этот год учёбу прекращает.

Вера пару раз видела Никиного деда. Высокий, седоватый, как две капли воды похожий на великого полководца Суворова, каким он изображён на картине кисти Николая Уткина. От фельдмаршала Степан Ильич отличался высоким ростом и гражданским платьем. Надо сказать, что одевался он модно, а если быть понимающим человеком, то очень модно: не вычурно, а с тем неявным шиком, какой придают качественные вещи. Ну, ещё бы – свободно владея тремя языками, дед работал в министерстве внешней торговли, с "зарубежными товарищами". Таков был единственный близкий родственник Ники, появившийся практически ниоткуда, чтобы помочь своей внучке справиться с горем.

Благодаря его деньгам Ника не бедствовала и не познала в полной мере голодную студенческую жизнь, да и жила по тем временам просто роскошно. Она занимала большую комнату, в которой никто не жил, кроме неё. Уж как это удалось Степану Ильичу, какой дефицит раздавал он нужным людям, неизвестно, но факт оставался фактом. Среди общежитского хаоса и обшарпанных стен оазисом сияла комната номер шестнадцать. С диваном для хозяйки и креслом-кроватью для гостей, на котором и ворочалась половину ночи Вера, решая простой вопрос: “Как это я буду следить? К себе поводком привязывать, что ли? По-человечески, не по-человечески, тоже мне, пойди, разберись.”

А память услужливо подсовывала те моменты, которые её, может быть, удивляли, но проходили мимо сознания в суете весёлых институтских дней. Ведь всё время к "Сонечке" приставали те, кто, казалось бы, находились уже в отношениях, в крепкой паре, а то и в браке. Не бывает же таких совпадений. Или бывает? Наконец, утомлённая Вера уснула, провалившись в какой-то несуразный короткий сон, в котором кто-то грозил ей пальцем перед лицом и кричал: “Не смей!”

На самом деле всё оказалось гораздо проще, чем можно было предположить. После тех "чёрных скачек", пришедшихся на конец новогодних каникул, их захватил такой вихрь событий, что стало совсем – совсем не до флирта и не до танцев, да и подруги пока что сговорились не ходить на них. Новый студенческий театр, весенние праздники, повальное увлечение большим теннисом и, как результат – Вера завалила сессию. С треском, с шумом, с грохотом камнепада в горном ущелье. Два неудачи из пяти, два несданных экзамена.

Верины родители, безнадежные отличники, опасливо-уважительно интересовались: может, она не захотела получать “три” и решила получше подготовиться? Её не ругали, за ней ухаживали, окружили заботой, и эта забота и стыд разрывали сердце на тысячу пылающих сердец, каждое из которых она готова была отдать родителям, лишь бы их успокоить.

Так что первые летние месяцы были посвящены тому, чем нужно было заниматься весь год, а когда, наконец, все "хвосты" были сданы, от лета остался небольшой кусочек, который Вера провела в опустевшем городе, валяясь с книжкой и ожидая сентября.

4

У Вероники же никогда не было проблем с учёбой. И на всё лето дед её отвез не куда-то там, а в Германию к каким-то очень дальним родственникам по материнской линии… Из поездки Ника привезла ей подарок – набор косметики известной фирмы, и по сей день дорогой, а тогда ещё и недоступной. Поэтому перед "осенней практикой", как тогда называли поездки в колхоз, Вера от всей души накрасилась. Вот она, сияет: тени до бровей, румянец в полщеки, губы алеют чуть ли не до ушей – огонь-девка!

В деревне Вере нравилось абсолютно всё, как раз своей непохожестью на прежнюю городскую жизнь. Их разделили на две бригады: девчачья бригада копала картошку, вернее, выбирала из борозды, следуя за трактором, как весенние грачи. Под вечер разламывалась спина, болели рученьки-ноженьки, как ни от одной тренировки, но было "и больно, и смешно".

Поселили их в странном одноэтажном здании, обнесённом заборчиком и с роскошным палисадником. Осенние цветы разноцветным фонтаном устремились к синему небу и всё ещё жаркому солнцу, и щедрыми копнами свешивались через невысокую ограду. Внутри всё было оборудовано проще некуда: комната номер один для девочек. Большие, от стены до стены полати для сна – милости просим. Комната номер два, для мальчиков, через коридор, оборудована точно так же. Всё. Удобства во дворе, умывальник там же, еда в столовой, баня по средам и субботам. Веру это забавляло и изумляло, но для чудесных, почти летних дней, хорошей компании и всего двухнедельного срока все неудобства казались просто пустяками.

"Старшей по бараку", как называли её студенты, была молодая преподавательница физики, Алла Юрьевна, которую все звали Арюрю. Арюрю была ненамного старше своих подопечных, которых называла "мои бедные приблудыши". Она работала наравне со всеми, каким-то странным образом держала строгую дисциплину, а по вечерам развлекала всех картами – гадала "на четырёх королей" и научила раскладывать пасьянсы.

В ту ночь Вера проснулась, как будто уже наступило утро, она выспалась, и пора собираться в поле. Но, открыв глаза, увидела, что в окно светит полная луна, словно уличный фонарь. Ники рядом не было. Сони, которая засыпала раньше всех и с таким трудом просыпалась! Вера удивлённо села в кровати и увидела сквозь распахнутое окно знакомую фигурку в светлой пижаме, которая тихо перелезла через забор и направилась к дороге. Вера соскочила с кровати, натянула трико и рубашку и рванула за подругой. Она нашла Нику на краю небольшой лощины, которая простиралась сразу за домом, через дорогу. Над лощиной слоился белый туман, это нагретая за ночь земля отдавала своё тепло. Ни один листок не шевелился, не звенели цикады, и молчали ночные птицы. Одуряюще пахли травы, стояла кромешная тишина, всё напоминало театральную декорацию, освещаемую яростным светом луны.

– Ника, – тихо шепнула Вера.

Ника обернулась и крикнула:

– Верка, беги!

И тут же её лицо превратилось в жуткую маску с глазами-точками, ярко-красными губами, которые растянула полуулыбка – полуоскал. Чудовище медленно двинулось к Вере, как будто поплыло, протягивая руки, ставшие очень длинными и узкими. Вдруг тело существа как будто кто-то дернул за плечо, она развернулась в другую сторону, раскинула руки и… полетела.

Вера была охвачена ужасом, но глаза не врали: она увидела, как Ника легко оттолкнулась от земли и стремительно, словно стриж, понеслась над землёй. Через секунду было уже не разобрать, что это – клочья тумана или Никины волосы и белые руки. Веру била крупная дрожь, тело не слушалось, зубы стучали друг о друга. Жалкие сто метров до дома показались мучительно длинными. Она залезла через окно в спальню, негнущимися пальцами задвинула все щеколды, потом, обмирая от страха, побежала по коридору, чтобы проверить, заперт ли входной замок. Закуталась в одеяло, сжалась в комок, забилась в угол, благо их с Никой места на полатях были с краю. И стала лихорадочно соображать: а что делать? Разбудить всех? Поднять тревогу? Зажечь везде свет? Но кто ей поверит? Ники нет? Так это, "до ветру" пошла. Надо дождаться пения петухов, как в “Вие”. Она вспомнила “Вия”, панночку, и слегка завыла от страха, продолжая трястись.

Минут через двадцать появилась Ника, меньше всего похожая на нечисть.

– Ты зачем окно заперла? – она покрутила пальцем у виска. – Пришлось через пацанячью лезть! Хорошо, не разбудила никого.

Вера спохватилась, что да, одно раскрытое окно она забыла.

– Ты кто? Ты что? – и неумело перекрестила Нику.

– Пых! – взмахнув руками, изобразила та взрыв. – Всё, я исчезла! Тоже мне – крестишь шиворот-навыворот, а ещё комсомолка!

Выглядела она обычно, пахло от неё луговыми травами и ночной свежестью, а не адской серой и разрытыми могилами. Улыбалась устало и была такой обыкновенной, такой знакомой, что Вера, выдохнув шумно, спросила:

– Что это было? Мне показалось, да? Гипноз?

– Я всё расскажу, клянусь! Ты часов в семь сходи к Арюрю, скажи, что мне стало плохо, отпроси нас двоих, мол, меня домой до врача довезёшь, а сама на следующий день приедешь, – договаривала она уже через силу, засыпая на полпути к подушке.

Вера же не могла уснуть и, когда стало хоть немного прилично будить старшую, постучала в дверь соседнего домика.

Всё прошло гладко, и спустя некоторое время они уже сидели в почти пустом вагоне ранней электрички, ехавшей по направлению в город.

– В ту ночь, когда погиб папа, – начала Ника и споткнулась, помолчала немного, отвернувшись к окну, а потом решительно продолжила.

5

В ту ночь, перед похоронами матери, онемевшие от горя, они сидели перед гробом, не в силах уже смотреть на неподвижное, дорогое лицо и не в силах встать и уйти. Но всё-таки Ника поднялась и крепко взяла отца за ледяную руку.

– Пап, пойдём пройдёмся, хотя бы до поворота, – голос её дрогнул.

Прогуляться "хотя бы до поворота" было обычным делом после утомительного дня, когда вся семья уже поужинала и ожидала, когда начнётся любимый фильм и заварится чай со смородиновым листом. "Хотя бы до поворота" – это было недалеко, минут пятнадцать неспешной ходьбы.

Вадим повиновался нехотя, но постепенно тепло ладони дочери стало растекаться по всему телу, он приобнял её, и они молча дошли до поворота на главную улицу. Было довольно поздно, но со стороны "проспекта" доносились то звуки одинокого мотоцикла, то голоса загулявших сельчан. Постояв немного, они повернулись и пошли назад. Дом издалека смотрелся очень мрачно, несмотря на то, что свет оставался включённым. Их семья всегда так делала, чтобы любоваться издалека уютной картиной. В этот раз их жилище казалось мрачным логовом или циклопом, на лбу у которого светился единственный глаз.

Нику удивила абсолютная тишина вокруг – не так далеко от проспекта, а уже не доносилось ни единого звука. Когда же они зашли в комнату, то увидели, что возле гроба Регины стоит фигура в чёрном плаще. Ника сдавленно крикнула, указав на неё пальцем. Отец проследил за рукой, увидел то же, что и дочь. Фигура была плоской, как будто вырезанной из чёрной матовой бумаги. На крик существо дернулось и неровными, мультяшными движениями поползло к девочке. Отец кинулся наперерез, но чёрная тварь небрежно чиркнула рукой по его горлу. Вадим рухнул на пол, прижимая руки к ране, из которой бил красный фонтан, орошая всё вокруг кровью. Несколько конвульсивных движений, и тело затихло. Ника же почувствовала лёгкий толчок в грудь и погрузилась в темноту.

Минуту спустя, со второго этажа, сошла женщина. Совсем неприметная, среднего роста, одетая по случаю траура в тёмную одежду. Она оглядела комнату, улыбнулась, взяла, обернув руку платком, кухонный нож. Провела им по ране на шее у Вадима, затем вложила в его холодеющую руку и отошла. Достала зеркальце, сделала несколько гримас и, выбрав подходящую, побежала к дому участкового, чтобы, запыхавшись, заколотить в дверь и закричать: "Помогите!"

На стук быстро открыли. Несмотря на позднюю ночь, участковый не выглядел заспанным. Он спросил негромко:

– Кто вы и что случилось?

Затем повернулся к собаке, которая бесновалась, пытаясь сорваться с цепи, и рявкнул:

– Гай, фу! Что за концерт? – и вновь повернулся к женщине.

– Там у Аберхастов, Вадим… самоубийство. – последнее слово ночная посетительница выговорила особенно чётко, как будто стараясь, чтобы именно его запомнили. Отметив про себя эту странность, участковый сказал:

– Зайдите в дом. Как вас зовут?

– Марина, Марина Миронова, я подруга Регины. Была, – она попыталась заплакать, но мужчина быстро спросил:

– Как вы оказались в доме так поздно и что произошло?

Слушая её, профессионально отмечая в уме все важные моменты, он в это же время делал несколько дел одновременно: одевался, отдал распоряжение жене тут же позвонить доктору и сказать, чтобы подходила немедленно.

Подумав секунду, добавил:

– Нет, пусть лучше мужа возьмёт и на машине подъезжают, что-то непонятно мне.

"Там может быть всё что угодно, может это и ловушка. Но зачем и для кого?

Грабить в доме нечего, на меня? Вряд ли, слишком уж сложно. Ладно, разберёмся." – подумал он.

– Вы, Марина, оставайтесь тут до моего возвращения.

Он ещё раз внимательно посмотрел на женщину. Даже если это и была убийца, то очень уж слабая и худенькая. Ей не справиться с Ириной, его женой, которую он попросил побыть с гостьей. И вряд ли она смогла бы убить здоровяка – Вадима. Но всё-таки, всё-таки. Приказав жене быть максимально внимательной и осторожной, он усадил беснующегося Гая в коляску мотоцикла и рванул к месту происшествия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.