Равиль Бикбаев
Лукоморье

Глава 1

Действие книги происходит в вымышленным мире Лукоморья, а в этом вымышленном мире любое сходство с реальными людьми и событиями являются совпадением.

У моря видел дуб зеленый; Под ним сидел, и кот ученый Свои мне сказки говорил. Одну я помню: сказку эту Поведую теперь я свету…

А.С. Пушкин

Сначала он увидел зеленый дуб у Лукоморья, потом появился здоровенный черный наглый кот на золотой цепи. Кот бесцеремонно трогал лапами его тело, лежащее на чуть подтаявшем снегу, было больно. А ещё было очень холодно, несмотря на ясное небо, дул сильный ветер. Он почувствовал, что Кот наклонился к нему.

– Ранен в живот, – негромко заметил Кот хрипловатым мужским голосом и приказал:

– Дайте шприц с …

Его укололи чем-то острым, прямо в вену, он хотел что-то спросить, но при перевязке от резкой боли, затопившей каждую частичку тела, потерял сознание.

Из темноты к нему в черном шитом серебром бальном платье вышла Госпожа Смерть, у нее было прекрасное, родное и такое знакомое лицо, лицо его жены Натальи Николаевы Пушкиной. Видишь, как всё вышло, невесело улыбнулся он Смерти, ты уж прости меня. Не прощая его, Госпожа Смерть покачала головой и ушла.

Когда он очнулся то почувствовал острый, въедливый и непривычный запах.

– Где я? – глядя в белый потолок тихо спросил он. Сил поворачиваться не было.

– Вы в Лукоморье, ох извините. Вы городской больнице, – ответил молодой звонкий женский голос, – Вас готовят к операции.

Женщина в белом халате с медицинской маской на лице, машинкой быстро остригла ему волосы на голове, затем одноразовым бритвенным станком неаккуратно сбрила бакенбарды.

Недовольно проворчала:

– Ну и ногти вы себе отрастили,

– Не ваше дело, – отрезал больной,

– Как же это не моё? – возмутилась женщина в белом халате, взяв со стола маленькие ножницы, – У вас под ногтями грязь, их остригать надо, Наталья Николаевна требует в операционном помещении соблюдения стерильной чистоты.

Он лежал голый, мышцы тела не слушались, а молодая женщина бесцеремонно обстригла ему ногти на руках, затем стала обтирать его тело чем-то сильно пахнущим, запах был незнакомым. Влажное обтирание вызвало крупную дрожь, да еще откуда-то чуть поддувало, тело озябло, и ему было стыдно за эту зябкую дрожь, за свою наготу и злила беспомощная неподвижность.

– Позовите Наташу, – тихо и жалобно попросил он.

– Наталья Николаевна в операционной, – до подбородка накрыв его застиранной бывшей белой сероватой простынею, ответил ему молодая женщина и далее чуточку неуверенно с заметным любопытством спросила:

– А вы что знакомы?

– Это моя жена! – хотел крикнуть он, но получился всхлип.

Звуки удаляющихся шагов. Боль, тишина, боль, беспомощность и далекие, приглушенные звучавшие из невидимой для него комнаты голоса:

– Наталья Николаевна! Извините, но тут больной утверждает, что вы его жена,

– Таня, он что бредит? – удивленно зазвучал еще один женский голос, такой далекий, такой родной и любимый.

– В сознании, – как оправдываясь, ответила операционная сестра, – просто я подумала, вдруг, ну понимаете … мало ли …

– Мало ли, много ли, – звонко засмеялась Наталья Николаевна, – у меня в личной жизни всё как в анекдоте: И пробуют, и хвалят, а всё одно не берут.

Лежавший на каталке и укрытый простынею мужчина, слушая далекий женский разговор, выругался. Тихо с заметным прононсом прозвучали французские матерные слова.

– Ларина, вкатывайте больного в операционную, сразу его на стол, а уж тут и посмотрим на этого «муженька», что надо отрежем, что надо пришьем, – улыбаясь, отдала распоряжение операционной сестре Татьяне Лариной дежурный хирург Наталья Николаевна Гончарова и уже без улыбки в голосе, властно и коротко приказала:

– Внимание! Готовим операцию. Анестезиолог?

– Анализы на аллергию и совместимость не делали, по показаниям операция экстренная, состояние больного тяжелое, под местным наркозом не выдержит, придется рискнуть и применить полный.

– Принято. Ассистент?

– Большая потеря крови, а по характеру раны, вот сами посмотрите рентгеновские снимки, – ассистент хирурга передал снимки.

– Ну и что тут у нас? – хирург быстро, но внимательно просмотрела поданные снимки:

– Пуля, раздробив кость верхней части ноги у соединения с тазом, глубоко вошла в живот и там остановилась. Ранение просто как у Пушкина.

В операционную вкатили каталку с телом, осторожно переложили раненого на стол.

Над ним наклонились лица в медицинских масках, его бледное смуглое лицо было осунувшимся, а руки нервно подрагивали.

– Не надо боятся, – спокойно и утешающее родным голосом ласково произнесла женщина в белой хирургической маске, – это в девятнадцатом веке у вас шансов не было бы, а теперь прооперируем в лучшем виде, пулю достанем, через недельку танцевать сможете,

– Только о танцах и думаешь, – успокаиваясь проворчал раненый, – И с чего это ты взяла, что я боюсь?

Анестезиолог ввел наркоз. Перед глазами всё поплыло. И он видел, как Наталья Николаевна в роскошном бальном платье, откровенно кокетничает с высоким мерзким типом в кавалергардском мундире. «Убью тварь!» – подумал он о кавалергарде и задыхаясь от ревности и бессильной ненависти, попросил:

– Наташа не надо!

– Для тебя в первую очередь стараюсь, – сухо и недовольно сказала она и далее властно, – ну хватит капризничать, не маленький,

– Да лучше умереть, – заорал он.

– Показатели отделения портить не дам, – снисходительно усмехнувшись ответила Натали, а дальше туман и беспамятство.

Это бред или я лишился рассудка? Мучительно размышлял прооперированный больной, когда после наркоза очнулся в палате и рассматривал чужую обстановку и разглядывал незнакомых странно одетых людей. Он просил позвать жену, она не приходила, называл имена друзей и звал их, но их не было. Рядом были только чужие люди. Люди вроде говорили на русском языке, но это был странный язык и не совсем понятная речь. Манера говорить, порядок построения фраз были безусловно чужими и не родными. Это бред, решил больной и упорно игнорировал порождения этого бреда, не отвечая на вопросы соседей по палате и персонала. Впрочем, к нему и не приставали, не хочешь разговаривать, ну и не надо, нам в общем то наплевать, можешь лежать как бревно. Но разговаривать все-же пришлось. Когда его из реанимации перевели в лечебную палату отделения то к нему зашли.

– Больной, – сказала безвкусно одетая в медицинский костюм молодая женщина, поправляя свой отвратительный колпак, нахлобученный на голову, – к вам из полиции пришли.

Он поморщился, полицию он терпеть не мог. Но сегодня была явно не та ситуация, когда можно выставить полицейского за дверь.

И в бреду они меня достали, раздраженно подумал он и вынужденно принял вторгшийся бред и вызванные им обстоятельства.

– Ваше имя? – спрашивал унылый тип, в зеленоватом медицинском халате сидевший в палате на табурете и заполнявший бланк допроса на прикроватной тумбочке.

– Пушкин Александр Сергеевич, – лежа на кровати и цедя слова ответил он порождению своего бреда.

– Место жительства? – не глядя на него, продолжал заполнять бланк полицейский посетитель.

– На Мойке, в нижнем этаже дома Волконского.

– Где работаете или служите? – продолжая писать, продолжал допрос унылый тип.

Этот простой вопрос вверг его в некоторое замешательство. Где служит? Он перебрал все свои чины и должности и решительно с вызовом ответил:

– Я милостивый государь, Поэт и служу России!

Унылый оторвался от протокола и без особого интереса осмотрел потерпевшего.

Маленький, осунувшийся человечек с неаккуратно остриженной головой, смуглым лицом, на щеках и подбородке уже выросла густая черная щетина, укрыт желтоцветным байковым одеялом, лежал на кровати и внешне признаков безумия не проявлял.

Под дурака косит, решил унылый тип, а потерпевший больной с некоторым раздражением крикливо спросил:

– С кем имею честь?

– Следователь районного отдела полиции старший лейтенант юстиции Станислав Викентьевич Иоделич[1], – официально представился унылый тип.

Сознание больного царапнул неизвестный ему чин «старший лейтенант», а следователь важно и внушительно заявил:

– Провожу дознание по факту полученного вами огнестрельного ранения,[2] а обстоятельства нехороши-с, рядом с вами нашли разряженный пистолет. Оружие антикварное, вероятно получено незаконным путем. Я уверен, что эксперт определит, что вы стреляли из этого пистолета. Имеются все основания для возбуждения против вас уголовного дела. Советую вам Александр Сергеевич быть предельно откровенным.

– Да уж, – с мрачной миной согласился Александр Сергеевич, – и Государю небось уже доложили?

Следователь из полиции хотел желчно заявить, что действующий государь знать не знает этого типа, у государя есть проблемы и посерьезнее, но сдержался.

– Доложили, им и послан, – с кривой улыбкой согласился государственный чин юстиции.

Больной опечалился. Государь терпеть не мог дуэли, а по порядку, утвержденному еще рескриптом Петра Первого, коему Государь пытался подражать, дуэлянтов казнят. Ну положим в течении четырех царствований за дуэли еще никого не казнили, но право такое было, а действующий государь уже вешал дворян, пытавшихся лишить его короны и головы. Не сам конечно, процедуру исполнили палачи и их подручные.

– Знаете кто в вас стрелял? – добросовестно исполнял процедуру дознания господин Иоделич.

– Дантес, также известный под именем барон Жорж де Геккерен, – ответил раненый и с некоторой толикой гордости добавил, – я тоже в долгу не остался в руку ему попал,

– Была перестрелка на стрелке? – уточнял чин юстиции, числившийся и получавший жалованье по Министерству внутренних дел,

– Это была дуэль и не Стрелке, а в районе Чёрной речки близ Комендантской дачи, – злобно ответил поэт, уловивший иронию в голосе типа,

– Для закона это не имеет никакого значения, – сухо ответил полицейский и призадумался.

В полиции он прозябал на мелкой должности, любил хорошо и часто выпить, а в работе предпочитал дела приносящие почти законную прибыль. А тут процессуальная рутина. И совершенно ясно, что у этого нищеброда Пушкина денег нет, поживится нечем, а вот работать по делу придется. Но нет такой ситуации, из которой не сможет найти выход следователь, не желающий заниматься рутиной, но желающий получать денежное довольствие и разные прочие законные или почти законные преференции.

– Милостивый государь, – делая вид, что принимает игру «клиента» и подстраиваясь под его речь, хитро улыбнулся господин полицейский, – а год вашего рождения позвольте узнать?

– года 1799 мая месяца 26 дня, – весьма холодно ответил Александр Сергеевич, он недолюбливал чинов полиции, и этот унылый не стал исключением.

– Отлично, для своего возраста вы выглядите просто замечательно, – обрадовался господин Иоделич и сочувственно:

– Вы вероятно устали? Не смею вас более утомлять, лечитесь. Вы мне только в протоколе распишитесь.

Пушкин не читая размашисто расписался на поданном листе бумаги. Господин Иоделич ласково и чуточку укоризненно заметил:

– Не так,

– А как? – уже не сопротивляясь бреду и приняв его неизбежность, сварливо спросил Александр Сергеевич,

– Я вам продиктую, – доброжелательно ответил полицейский, – Пишите: «С моих слов записано верно. Мною прочитано. Александр Сергеевич Пушкин».

Вернувшись в отдел господин Иоделич быстро вынес постановление о проведении судебно-психиатрическая экспертизы, дополнительно для процессуальной подстраховки написал сотрудникам уголовного розыска отдела поручение где изложил необходимость оперативным путем установить все обстоятельства ранения. Напечатав процессуальные документы и подписав их, он облегченно вздохнул и перешел к другим более интересным для него делам. Пока эксперты будут возиться с заключением, а опера сделают вид, что устанавливают обстоятельства, дело можно с «чистой» совестью закинуть в сейф. А после получения экспертиз приостановить. Эка невидаль, ранили, у нас тут и с убийствами не особенно парятся.

К полудню сего дня февраля текущего года во время суточного дежурства Наталья Николаевна почувствовала: Всё! Сил больше нет. Операция за операцией. Предельное сосредоточение всех духовных и физических сил за операционным столом, расслабление, короткий отдых и опять операция. Практически всё экстренные с колес «Скорой помощи», при ранах где промедление операции смерти подобно, на каталках отправлялись на операционный стол хирурга, и она определяла (ставила) диагноз, потом резала, зашивала, руководствуюсь более опытом и чутьем, чем наспех проведенным анализам (а в исключительных случаях и вовсе не проведенным), рентгеновским снимкам и показаниями томографа.

Сидя на кушетке в ординаторской Наталья Николаевна с отстранённым видом и закрыв глаза пила жидкий остывший чай из дареного дешевого бокала. Напротив, на стене висело овальное зеркало и ей совсем не хотелось в него смотреть.

В медицине Наталья Николаевна Гончарова была случайным человеком. Как про нее говорили знакомые и как весьма практично считали и ее родители, особым умом девушка не блистала, зато была стройной, красивой и прилежной. В лето окончания школы к ее маме зашла подружка детства, приехавшая в их провинциальный городок проведать своих престарелых родителей. А ее муж работал в администрации северной столицы, а мужа был друг, а друга ещё друг … в общем Наташа по протекции маминой подружки без труда поступила в медицинскую академию. Родители считали, что дочери повезло, а она была внешне доброй, послушной девочкой и не хотела их разочаровывать. Училась как все, жила как все, без нравственных терзаний и всяких там любовей, распрощалась с девичеством на вечеринке после окончания первого курса, не меняя девичью фамилию легко вышла замуж, проходя ординатуру, сделала аборт и также легко без страданий развелась с мужем после ее окончания. Где проходила ординатуру там и осталась работать врачом – хирургом. Когда родители умерли, Наталья Николаевна продала их большую квартиру и дачу, купила однокомнатную на окраине Санкт-Петербурга. И осталась одна одинешенька. Иногда хотелось выть, но она этого не делала, знала, бесполезно.

Но те кто полагал, в том числе и родители, что особым умом девушка не блистала, ошибались. Наталья Николаевна была от природы скрытным, весьма умным и волевым человеком, умение маскироваться было заложено в ее генетическую программу выживания. Хотите увидеть недалекую, старательную девочку? Да ради бога, вот вам послушная дочка или недалекая подружка студентка. А если хоть чуть сопоставить факты, то недалекая девушка не сможет успешно окончить медицинскую академию, работать хирургом и быть отличным шахматистом. К шахматам Наталья Николаевна пристрастилась, играя с однокурсником на скучных «не медицинских» лекциях в университете. Потом разбирала шахматные задачи коротая время на суточных дежурствах в больнице. Шахматы завораживали ее своей безупречной логикой, отточенным интеллектом и подлинной холодной математической страстью. А ее еще со школы всегда волновала судьба Натальи Николаевны Гончаровой–Пушкиной-Ланской, она читала ее биографию у разных авторов и от души ей сочувствовала, иногда ей так и хотелось крикнуть Наташе в девятнадцатый век, помочь, посоветовать, предостеречь, но чтение заканчивалась и желание проходило. А к тем авторам, которые считали, что Наталья Николаевна Пушкина была бездушной, равнодушной к Александру Сергеевичу кокеткой, она испытывала непонятную для себя стойкую неприязнь.

Подобно навязчивому городскому шуму за окном, до нее доносились голоса коллег.

– Пушкина сегодня готовьте на выписку, – это уверенный властный голос заведующего отделения.

Шутя и без злобы, за короткую черную бородку, пылкую страсть к юным, но уже совершеннолетним девицам, малый рост, его в отделении за глаза именовали: Черномор.

– У него еще операционные швы не зажили, – это тихий невыразительный голос палатного врача

– Ну и что? Десять суток уже прошли, нечего койка – место занимать, угрозы жизни нет, далее амбулаторное лечение. И вообще это обычная история, судя по внешнему виду и отсутствию документов он явный нелегал – мигрант. Полиса нет, СНИЛС отсутствует, пусть радуется, что получил лечение и вообще живой остался,

– И куда ему на улицу? Февраль на дворе, замерзнет. Может в психоневрологический диспансер направим, пусть там перезимует?

– И кто будет заниматься его оформлением в «дурку»? Что напишем в сопроводительных документах? Подозрение на шизофрению? Дайте ему адреса социальных центров для бездомных и пусть зимует там.

– Мент, – вмешалась в диалог напористый чуть визгливый голос сестры-хозяйки Наины[3], – Утверждал, что клиент просто «косит» под дурака, чтобы его не привлекли за незаконное хранение и применение огнестрельного оружия. А ещё нам прислали копию постановления следователя о направлении Пушкина на экспертизу в психоневрологический диспансер.

– Это меняет дело, – Черномор сделал паузу и быстро всё обдумав, решил:

– Сегодня выписать, оформить направление на обследование в психоневрологический диспансер, туда его отвезти на «Скорой» и оставить в приемном отделении под расписку, вместе с копией постановления следователя. А вот копию документа о приеме больного передать в полицию. Мы отдали, а вот теперь господа психиатры, этот Пушкин ваша проблема по вашему профилю, так сказать, а вы господа из полиции при надобности найдете Пушкина в психоневрологическом диспансере. По машине я с главным врачом договорюсь.

Наталья Николаевна открыла глаза и сразу увидела своё отражение в зеркале.

На нее смотрела замотанная тридцатилетняя женщина, а ведь на самом деле ей только двадцать семь лет. В зеленовато-карих глазах грусть непреходящей усталости, веки припухли, под глазами круги, белая уже увядающая кожа, резкие носогубные складки, на прямом аккуратном носике крохотный противный гормональный прыщ, тонкие бледные губы сжаты. А еще от усталости было более заметно легкое косоглазие, «ведьмина» отметка как в шутку говорила ее мама. Эх, как же укатали вас Наталья Николаевна, крутые горки. Она с натугой себе улыбнулась: «Выше голову!» И тут же вспомнила пропитанную сарказмом фразу на итальянском языке: «Alza la testa! – disse il boia mettendo il cappio al collo – Выше голову! – сказал палач, накидывая на шею петлю». При улыбке обнажились ровные белые зубы и невольно ей вспомнилось, что давно пора пломбировать коренные.

– Наталья Николаевна! – обратился к ней Черномор, – Владимир Иванович лег на обследование и лечение в отделение неврологии диспансера, прошу вас выйти на суточное дежурство за него.

Владимир Иванович Даль[4], что называется хирург «от Бога», но он был практически неизлечимо болен весьма распространенной среди хирургов профессиональной болезнью. Кодовая фраза «Лег на обследование в неврологию» означала, что организм Владимира Ивановича, ослабленный употреблением горячительных напитков в нерабочее время, нуждается в профилактике и лечении.

Владимир Иванович Даль в молодости после окончания медицинского института был распределен в воинскую часть. Врачей в подразделении не было и лейтенанта Даля сразу назначали заведовать медицинской частью – ПМП. Два года Владимир Иванович Даль был одновременно терапевтом, хирургом, инфекционистом, невропатологом, хозяйственником, педагогом, который с беспощадной требовательностью обучал солдат срочной службы ставший санинструкторами. Доводилось ему и на боевых заданиях проводить сложнейшие операции, вытаскивая с того света раненых мальчишек.

Отслужив положенные после окончания мединститута два года Даль вернулся в родной город и стал работать в этой больнице. Наталью Николаевну, как и всех, кто проходил ординатуру под его руководством, он безжалостно, используя исключительно медицинские термины, ругал за любую ошибку, за малейшую нерасторопность, а после первой самостоятельно проведенной операции, заставил принять хирургическое причастие, выучив пить неразбавленный медицинский спирт. «Выдержал ординатуру у Даля, значит сможешь работать даже в условиях ядерного взрыва» – такой был тест на профпригодность в этой больнице.

– Хорошо, – покорно согласилась Наталья Николаевна и с горечью пошутила: Выйдешь за меня? Слышу только на работе,

– Так выходи за Пушкина, – мерзко хихикнула сестра-хозяйка Наина, – девчонки говорили, что он тебя женой зовет. Ты же Гончарова, а этот психованный бандит твой суженый и ряженый. А ещё девчонки говорят …

Договорить она не успела, Наталья Николаевна стремительно встала с кушетки. Как и многие незамужние дамы, хамских шуток и намеков о своем бессемейном положении, она не принимала. Как хирург и современная женщина, образно матерные выражения она знала, как петербуржец в первом поколении и интеллигент во втором, хоть и с трудом, но сумела от их воспроизведения воздержаться. Взглядом гневно обматерила средний медицинский персонал в лице этой дурищи и вышла.

– Строит из себя, – проворчала без слов обматеренная ведьма Наина,

– Займитесь делом, – строго потребовал от нее Черномор.

А выйдя из ординаторской Наталья Николаевна по коридору пошла в палату к раненому Пушкину.

– Вы что тут болтаете? – с порога вызывающе спросила она у лежащего на койке больного.

На поэта Александра Сергеевича Пушкина этот человек был похож, как бывает схожа с оригиналом злая карикатура. Выглядел больной ужасно, голова неровно подстрижена под «ноль», пышные бакенбарды неаккуратно сбриты, на подбородке выступила черная щетина, смуглое лицо осунулось.

– Не ругайся Наташа, – натягивая на себя байковое одеяло тихо попросил он.

– Да я вас не знаю и откровенно говоря знать не хочу, – гневно заявила Наталья Николаевна,

– Не признаешь и решила оставить, так оставляй, – мрачно и сдержанно заговорил Пушкин, – только скажи, как дети, а потом уходи,

Нервы Натальи Николаевны, вымотанные неустроенной жизнью и вконец издерганные суточным дежурством, не выдержали:

– Нет у меня детей! – заорала Наташа, – А вы просто сумасшедший!

Два ходящих соседа Пушкина по палате по одному вышли в коридор, весь перебинтованный третий отвернулся к стене.

– Сам уж вижу, что лишился рассудка, – криво улыбнувшись признался Александр Сергеевич, – а это просто замечательно, это всё объясняет. Скажи я поправлюсь?

– Операция прошла успешно, – сдержанно пояснила Наташа, ей стало чуточку жаль этого типа, – заживление раны идет без осложнений, вашему физическому здоровью ничего не угрожает, а по остальному, то я не психиатр. Вас сегодня отправят в специальное учреждение, там определят заболевание и назначат лечение.

– Скорей бы окончился этот бред, – тяжело вздохнул Александр Сергеевич, – так хочу вернуться домой.

Наталья Николаевна, пожала плечами и уже повернулась уходить из палаты как услышала наигранно бодрый голос больного:

– Наташа, – позвал ее Пушкин и спросил, – А тут в бреду ты замужем?

– Нет, – обернувшись сухо ответила Наталья Николаевна,

– Тогда еще раз, даже тут в горячечном безумии, предлагаю вам руку и сердце, – привстав с койко-место решительно заявил побледневший Пушкин.

Это было приятно, что не говорите, а для нормальной женщины, это всегда приятно. Это почти как примерка новой одежды: тут жмет, здесь давит, материал не тот, размер и покрой совсем не по фигуре; и совершенно ей не идет; и вообще это совсем не её; да и цена … а все равно от примерки откажется редкая женщина.

Наталья Николаевна всегда была совершенно нормальной и совсем не редкой женщиной и оценивая предложение, не отказалась от примерки.

Больной, сумасшедший, вполне возможно ещё и криминальный тип, без средств к существованию, ну зачем он ей? И жать, и давить будет, да и фасон на ее вкус совсем не тот – невысокий, некрасивый с явными признаками смешения рас. А цена то какова? А цена будет непомерно высокая, ну вылечит она его, выходит, выкормит на свою зарплату врача, а он посмотрит на нее уставшую, вымотанную работой, заботой о нём, уже почти утратившую красоту и женскую прелесть цветущей молодости и поправившись скажет …, а может и не скажет, а молча уйдет, а то ещё хуже, будет бегать «налево», лгать, скандалить, бухать.

– Благодарю за предложение, – сдержанно и сурово сказала Наталья Николаевна и максимально деликатно отказала, – я над ним подумаю,

– Забавно, – болезненно усмехнулся Пушкин, – там, в той нормальной жизни, твоя матушка в первый раз на моё предложение, почти так –же ответила,

– А вы, что ждали? – невольно улыбнулась ему, Наталья Николаевна,

– Ждал? – сдержанно переспросил Пушкин, а потом решительно заявил:

– Я Наташа не жду, я своего добиваюсь.

Наталья Николаевна опять пожала плечами и вышла из палаты. Было странно, чуточку тревожно и как-то радостно. Это солнечный зайчик нежданно проник в затаенный уголок ее души, где она безнадежно мечтала, что ее будут любить и добиваться, а не практично предлагать заняться сексом для снятия стресса или для удовлетворения физиологической надобности, под спиртик или коньячок.

– Наталья Николаевна! – подбежала к ней запыхавшиеся медицинская сестра и с легким укором, – Ну где вы ходите? Там очередного привезли, к операции бригада его уже подготовила, ждем вас!

– Таня, – неожиданно спросила хирург Гончарова, – А как вы к Пушкину относитесь?

– Сволочь он, – гневно заявила хорошенькая Таня, – всю жизнь мне поломал. Я до замужества Лариной была, так в школе издевались, в медколледже дразнили. На последнем курсе вышла замуж за отставного полковника, честно говорю, ради квартиры вышла и взяла фамилию мужа. Бац, а муж импотентом стал. Напророчил, этот Пушкин, этот сукин сын![5] Но, – Таня беззаботно засмеялась, – я хоть и была другому отдана, но все же застукал меня муж с любовником. А дальше вы сами знаете.

Год назад Татьяну и Евгения привезли на машине скорой медицинской помощи. У Тани было сильное сотрясение головного мозга и множественные ушибы мягких тканей. А ее любовника, потерпевшего Евгения, с окровавленным лицом, переломанным руками и проникающими ножевым ранением в анус оперировала Наталья Николаевна.

Евгений выздоровев исчез в неизвестном направлении. А Таня прижилась в больнице, сначала она помогла Черномору снять сексуальное напряжение и ей зачли пребывание тут за учебную практику, затем успешно окончив медицинский колледж она пришла сюда работать. С мужем Таня быстро развелась и вернула свою девичью фамилию. Таня была очень милой, привлекательной женщиной и хорошим человеком, она отлично ассистировала хирургам на операциях, как могла так и помогала лечить больных, этих «несчастненьких» в терминах другого времени. Просто этот хороший человек Таня живет в этических нормах начала третьего тысячелетия, а согласитесь это совсем не нравственные законы первой четверти века девятнадцатого.

Ну а полковника от уголовного дела «отмазал» его бывший солдат, ставший адвокатом.

– Вы Наталья Николаевна, об этом Пушкине даже и не думайте, – по-доброму посоветовала Таня, – не пара он вам.

– Знаю, – улыбнулась Наташа, – спасибо Таня.

Они шли по коридору в операционную и было совершенно непонятно о каком Пушкине они говорят, о давно усопшем поэте или о тихом сумасшедшем больном лежавшем в отделении хирургии. Это Санкт-Петербург, Александр Сергеевич Пушкин отсюда никогда и не уезжал, его любили, ненавидели, завидовали, его читали и декламировали, а многие не читали, а уж тем более не декламировали и вообще были к нему совершенно безразличны, но и эти про него знали. О его личной жизни всё также сплетничали, о стихах и прозе спорили. Он тут по-прежнему живёт в томиках домашних библиотек и по своему последнему адресу: Санкт-Петербург, наб. реки Мойки, д. 12. «Мемориальный музей-квартира А. С. Пушкина».

Ужин был так себе, в принесенных из дома пластиковых коробочках лежала холодная еда для нищебродов с жалкой маскировкой под диету, Наталья Николаевна с некоторым усилием исключительно по необходимости принимала пищу и уныло думала о неминуемой язве желудка от такого питания. Окончив прием пищи, накинув длинный пуховик поверх медицинской униформы, она вышла из ординаторской во двор. Закурила. В длинной тонкой дамской сигарете был не табак, а мелко резанные, пропитанные химическим никотином водоросли. Вечер, сумерки, уже вторая половина обычного суточного дежурства. Было горько, тошно и зябко. Шел противный петербургский снег с дождем. От забавного случая этого «солнечного зайчика» несуразного предложения Пушкина ничего не осталось, всё растаяло и превратилось в липкую грязь на асфальте.

К выходу из отделения подъехала машина «Скорой помощи». Усталая немолодая санитарка вывела из здания больного. Невысокий, смуглый, худой человек в большой не по росту больничной пижаме, коротких полосатых штанах и казенных тапочках на босу ногу дрожал на холоде. Наталья Николаевна узнала Пушкина и отвернулась.

– История болезни и направление, – передала санитарка фельдшеру документы больного.

– Проходите в машину, – предложила замерзшему мужчине коренастая женщина, фельдшер.

– Куда?! – раздался противный бабий визг, – Больничные вещи верните!

Наталья Николаевна обернулась, кричала Наина сестра – хозяйка хирургического отделения.

– Я что ли за них должна платить? – продолжала визжать Наина.

Наталья Николаевна почувствовала, как резко с перебоями забилось сердце, стало дурно, закружилась голова. Прекрасный фехтовальщик Госпожа Смерть уверенно вонзила тонкий огненный клинок в сердце Наташи.

Это инфаркт, сразу определила врач Гончарова, а при инфаркте необходимо немедленно лечь и …

– Замолчите! – срывая голос истерично закричала Наталья Николаевна, этой склочной и жадной бабе, – Я заплачу!

Она сорвала с плеч пуховик, подскочила к Пушкину и укрыла его, а потом уже ничего не слыша, и не чувствуя как слезы заливают ей лицо побежала в тепло отделения. Госпожа Смерть продолжала держать тонкий огненный клинок в ее сердце.

– Наташа! – закричал Пушкин, но Наталья Николаевна его не услышала. Стало темно. Наташа летела в пропасть. Госпожа Смерть держала ее за руку и летела рядом.

К упавшей на пол женщине бросился врач и сестры приемного отделения. Без суеты женщину подняли и положили на каталку. Врач тут-же проверил пульс.

– Остановка сердца,– опредилил он и начав делать искусственный массаж сердца властно скомандовал, – В реанимацию, срочно!

Пушкин побежал к Наталье Николаевне, но его остановили и скрутили выскочившие из машины Скорой психиатрической помощи здоровенные санитары. Он сопротивлялся, тогда на него ловко и быстро одели смирительную рубашку, усадили в машину. Пуховик Наташи с плеч Пушкина упал на мокрую землю, его никто не подобрал.

Машина «Скорой» завыла раненым зверем, засверкав мигалкой умчалась в холодную промозглую петербургскую ночь. У лежащего в смирительной рубашке Пушкина разошлись швы и пошла кровь, он потерял сознание. Летящая в ледяной февральской ночи в машина всё выла и выла, кровь шла, от судьбы не уйдешь. Госпожа Смерть обернулась в полете и пристально посмотрела на истекающего кровью поэта.

А Наташе было не страшно. Госпожа Смерть умеет быть милосердной. Томительное падение окончилось и ее на мгновенье ослепила яркая вспышка. Они без опоры стояли среди звезд, вдали тихо, нежно играла музыка. Одетая в черное бальное расшитое серебром платье Госпожа Смерть улыбнулась Наташе. Наташа робко улыбнулась в ответ и с ледяным ужасом заметила, что у Смерти ее лицо. Не бойся, беззвучно сказала Госпожа Смерть, не сейчас. Но когда ты устанешь до предела сил, и позовешь меня, я приду. А пока … Госпожа Смерть сделала шаг вперед, холодной рукой погладила Наташу по голове и ушла. А задрожав Наталья Николаевна почувствовала, что в ней ожила еще одна Наташа, Наталья Николаевна Пушкина. Это шизофрения, вздрогнув поставила себе диагноз врач Гончарова. А потом закрыв глаза она пошла навстречу призывно звучавшей вдали музыке…

Наталья Николаевна открыла глаза и огляделась. Она стояла у ростового зеркала в большой ярко освещенной бальной зале. Удушливый запах сотен горящих восковых свечей, вонь разгорячённых потных человеческих тел, аромат духов, это был тот самый радостный, возбуждающий и счастливый бальный запах. Наталья Николаевна обмахнула лицо веером, духота не прошла. Она обворожительно улыбнулась, стоявшему рядом и расточающему комплементы, рослому красивому мужчине в мундире кавалергардского полка.

Боже какая духота, не переставая улыбаться кавалеру, ворчливо думала Наталья Николаевна, осталось только лишиться чувств. Какой скандал (!), а тут ещё этот корсет, дышать совсем невозможно, всё сдавил. Ох не даром добрый знакомый и домашний доктор их семьи, милейший Иван Тимофеевич Спасский,[6]настоятельно рекомендовал ей никогда не затягивать корсет, так как это приводит уменьшению тока крови и как следствие к обмороку. Сиречь потери сознания. А как тут пред балом не затягиваться? Талия после многократных родов далеко не осиная, грудь уже чуть обвисла. Втиснулась перед балом в корсет, вот и талия тонка, а грудь высока, пышна и соблазнительна, то-то этот кобель прерывисто дышит винным перегаром в лицо, пялится в декольте и старается произвести впечатление. Дышать нечем? А что делать? Терпеть надо!

Наталья Николаевна слушала кавалергарда и в силу физиологических причин от давления то бледнела, то краснела. Кобель в мундире полагал, что это результат его настойчивых комплиментов и полагая себя неотразимым, радостно, победоносно скалясь усиливал куртуазную атаку.

Наталья Николаевна еще раз оглянула помещение в поисках мужа. Царственная роскошь бальной залы, золотое сияние придворных и военных мундиров, красота бальных платьев дам и чудный блеск одетых на них драгоценностей. Всё это сливалось в единое блистающее и переливающееся цветное полотно, которое отражалось в чистейших зеркалах дворца. Гремела музыка, кружились в танце пары и кружилась голова у Наташи, ей мучительно просто нестерпимо хотелось пописать, а мужа она так и не увидела.

Бросил меня одну, а потом будет изводить ревностью, злобно подумала Наталья Николаевна, не зная, как сказать настойчивому кавалеру, что ей надобно отлучиться по естественной надобности. Ее сердце опять пронзила острая боль и она неожиданно обмочилась.

– Еще разряд, -услышала Наталья Николаевна, открыла глаза и увидела, как на мониторе реанимационного аппарата линия стала прерывистой. Сердце забилось, заработало и ей полегчало, а полегчала ей от того что она обмочилась на постеленную кленку кровати в палате реанимации, а не на балу в роскошное платье.

– Спасибо, достаточно, – тихо и спокойно сказала врач Гончарова, коллеге врачу кардиологу Пете Ланскому[7]с которым ранее разок имела интимные отношения. Хотя какой к черту это интим, интим это что – то эротично возвышенное, а тут просто совокупились ночью вовремя суточного дежурства. Не любовь, даже не похоть, а так, от скуки.

– Ну Наташа, ты меня и напугала, – ласково и тихо сказал врач реанимации Ланской,

– Что такая страшная? – чуть усмехнулась Наталья Николаевна, – Ну конечно обоссанная пациентка, не то что не возбуждает, а скорее вызывает отвращение.

– Иронизируешь? – чуть улыбнулся Ланской, – Значит угроза миновала,

– Наши разовые отношения, – равнодушно заметила Наталья Николаевна, – для тебя угрозы никогда и не представляли. И хватит тут болтать, иди тебя больные ждут.

– Я пришлю санитарку, она тебя оботрет и сменит белье, – холодно сказал ей Петя Ланской, а выходя из помещения с легкой горечью добавил:

– А наш единственный раз, таким остался потому, что это ты так решила. Ты Наташа, никого не любишь и никому не веришь.

Из реанимации в одноместную палату отделения кардиологии ее на каталке перевезли на следующий день. Наталья Николаевна не роптала, она была равнодушно спокойна, послушно выполняла все разумные предписания врача. Ланской ее более не беспокоил. Шизофрения никак не проявлялась. Приходили знакомые врачи. С ее хирургического отделения и с отделения кардиологии, они ее ободряли, искренне утешали. Операционная сестра с ее смены Таня Ларина буквально на следующий день после госпитализации принесла ей отличное белье из натуральных материалов, отдала Наталье Николаевне свой спортивный костюм и новые специально для нее купленные домашние тапочки. Наташе при сохраняющемся безразличии и апатии стало чуточку легче, огненный клинок в ее сердце угас, а затем растаял, сердце билось сильно и ровно, ЭКГ[8] показало хорошие результаты.

– Десять дней пребывания и лечения в стационаре это минимум, – на обходе категорично заявил заведующий отделением кардиологии, в ответ на тихую просьбу Наташи о выписке, а пришедший с ним ее непосредственный начальник заведующий отделением хирургии согласно кивнул головой.

– Но вы же сами возмущались и говорили, что работать некому, нагрузка на тех кто остался возросла, а это непреходящая усталость и увеличенный риск врачебной ошибки при операции, – стала возражать Гончарова.

– Наталья Николаевна, – чуть повысив тембр голоса властно и строго сказал заведующий отделением хирургии Иван Тимофеевич Спасский – вы уж позвольте мне без вашего участия решать вопросы, связанные с профессиональной нагрузкой персонала.

– Когда Даль узнал, что вы в реанимации, – чуть улыбнулся заведующий кардиологией, – он приехал в больницу, пришел в отделение и после четырёхчасовой очищающей процедуры вышел на дежурство и встал у операционного стола. Мы его конечно страхуем, после смены отведем в палату и продолжим оздоровительное лечение, в частном так сказать порядке, без документального оформления.

– После выписки, отправляйтесь в отпуск, – отчеканил заведующий хирургическим отделением, – рекомендую вам отбыть на Кавказские Минеральные Воды. В Кисловодске главный врач санатория мой однокурсник, все вопросы с оплатой, проживанием и лечением он решит, с вас только стоимость проезда, – и заметив недоумевающий взгляд Натальи Николаевны, пояснил, – его сын учится у нас в государственной медицинской академии, а я там не только руковожу практикой для будущих хирургов, но и преподаю, так что никакой благотворительности. Его отец желает, чтобы мальчик стал настоящим врачом, а коммерция потом приложится.

– Я-то тут причем? – настороженно спросила Наташа и ей невольно вспомнилось: «Все шлют Онегина к врачам, Те хором шлют его к Водам»[9].

– Прохождение ординатуры этого молодого человека, я доверю вам, – сухо ответил Черномор, – Владимиру Ивановичу Далю давно пора готовить замену, а вы отличный хирург и весьма ответственный человек с реальной перспективой написания и защиты кандидатской диссертации.

А еще я старая одинокая обоссавшаяся никому не нужная баба без мужа и детей, с отстраненной горечью подумала двадцатисемилетняя Наталья Николаевна, одна радость резать на операциях людей и быть «рабочей лошадью» в отделении. Учить молодых балбесов практикантов и для здоровья совокупляться с ними, точно зная, что делают они это только для успешного прохождения практики. Какая мерзость. Наташа закрыла глаза. Голоса посетителей пропали. Всё было противным, омерзительным, пустым, серым жить не хотелось. Она позвала Смерть.

На сей раз Госпожа Смерть была одета в строгий деловой костюм темных тонов. Никто не знает своей судьбы, без слов сказала Госпожа Смерть, ну зачем ты зовешь и торопишь меня? Вижу, вижу сил у тебя на донышке, утекают они по капле, утекают. Ну хочешь я позову мою сестру Жизнь? Нет, покачала головой Наташа, не хочу. Пока есть хоть один человек который ждёт и любит тебя, ты всегда найдешь в себе силу жить, ласково сказала Госпожа Жизнь. Зашедшая на разговор Жизнь была светлой, очень красивой, чуточку печальной, а пахло от нее весенними луговыми травами. Госпожа Жизнь кивнула Госпоже Смерть и обе в упор смотрели на Наташу. Помоги ей, попросила Госпожа Смерть, свою сестру Госпожу Жизнь. Жизнь взяла Наташу за руку. Рука Жизни была теплой. Мягкой ладошкой Жизнь гладила эту загнанную, измотанную почти до предела женщину. У Жизни было лицо мамы, когда та была прекрасна и молода, а маленькая Наташка вся в слезах прибегала к ней за утешением рассказывая о своих детских обидах. Мама ладошкой стирала обиды, и Наташка смеясь бежала жить дальше.

Наталья Николаевна открыла глаза, звуки мужского голоса слышались отчетливо, Черномор продолжал говорить:

– Далее и у меня будет к вам просьба, но то что я скажу вам должно остаться между нами. Обещаете?

Наташа кивнула, ей были безразличны чужие тайны, от неминуемых интриг в отделении, а в просторечье склок и сплетен, она всегда старалась держаться в стороне.

– Так вот, – заведующий отделением хирургии Иван Тимофеевич Спасский чуточку замялся, а потом решительно произнес:

– Мы все вас очень любим, желаем здоровья и хотим быть вместе.

Врачи ушли и осторожно притворили за собой дверь. Наташа заплакала, она ревела и как от весеннего дождя оттаивает земля, так и чуть оттаяла ее душа. Успокоившись она заснула. Как мало и как много нам всем надо, просто чтобы нас любили и хотели быть рядом.

– Отличная терапия, – заметил кардиолог хирургу, – больная вышла из депрессии.

– Даль спивается, его пора увольнять, благо пенсию он давно уже заработал. Гончарова его заменит, она толковый врач, а как человек никогда не бросит тех, кто ее любит. Так что восстановив силы она останется тянуть работу здесь, а показатели моего отделения по смертности не ухудшатся.

Начальник отделения хирургии Иван Тимофеевич Спасский-Черномор, как и многие современные практикующие врачи был умеренно циничен, а по медицинским показаниям ещё и лжив. Он мог спокойно солгать умирающему человеку выписывая его на смерть в амбулаторных условиях, чтобы не портить показатели отделения и освободить «койка –место» для очередного больного. Ему несколько раз приходилось на операциях резать человека «по живому», когда у больного была индивидуальная непереносимость наркоза, а искать замену обезболивающих препаратов было просто некогда. Он готовился «ампутировать» Даля от дела всей его жизни, прекрасно понимая, что тот окончательно сопьется и долго не протянет. Он был беспощаден как настоящий хирург на операции, когда надо ампутировать часть тела, чтобы сохранить больному жизнь. Этому его учил Владимир Иванович Даль, у которого он ещё в прошлом тысячелетии проходил ординатуру.

Иван Тимофеевич не торопясь шёл вниз по лестнице в своё отделение решать административные вопросы, хозяйственные вопросы, писать бесконечные отчеты, планировать, распределять, интриговать и прикрывать врачей от бессмысленно навязчивой бюрократии, прикрывать, чтобы спасать больных могли они.

А Наташа Гончарова сладко спала в своей палате и ей снился чудный, просто волшебный, праздничный сон о том, как её венчают. Торжественно ликуя и радуясь союзу молодых пел церковный хор, она в прекрасном белом платье невесты под руку с взволнованным Пушкиным шла вокруг аналоя.

Беги дура, беги! Он же тебе всю жизнь искалечит, во сне кричала себе Гончарова.

Но 18 февраля 1831 года Наталья Николаевна никого не хотела слушать, сладко замирало сердечко, от счастья хотелось плакать. Она при мерцающем огне свечей целовала мужа в храме и ей передался жар его желания и ответно этот жар разгорался в ее крови.

Скрипел подтаявший февральский снег на полозья кареты, юная взволнованная Наталья Николаевна Пушкина мчалась в новую жизнь. Она не верила в приметы и не хотела услышать предостерегающий крик.

– Наташа, – через девять дней после госпитализации Натальи Николаевны, спросил лежавший в соседней палате Даль, – ты в шахматы со мной не сыграешь?

После окончания дежурства его опять уложили в кардиологию, Наталья Николаевна зашла его проведать. Выглядел больной плохо, грузный, усталый, отечный, пальцы правой руки подрагивали.

Владимира Ивановича готовили к шестичасовой капельнице, рядом с его кроватью, устанавливая аппаратуру для проведения процедуры, суетилась молоденькая медицинская сестра. Наталья Николаевна видела, что опыта у девчонки явно недостаточно, а вены на руках у больного «спрятались», трудно ввести в них иглу, не каждая медицинская сестра это сможет.

– Оставьте, – тихо и непреклонно сказала Наталья Николаевна, медсестре, – Я сама всё сделаю.

Девушка с облегчением вдохнула, о том, что у Натальи Николаевны «легкая рука», всем было известно. В исключительных случаях, ее даже просили прийти в другие отделения, когда истыканному иглами измученному больному так и не могли поставить внутривенный укол или ввести в вену иглу капельницы.

– Как комарик укусил, – слабо улыбнулся Даль, Наташе, когда лекарство капельками стекая по пластиковой трубочке пошло в вену.

Наталья Николаевна молча расставляла фигуры на шахматной доске. А так как больной боялся повредить вену, в которую через иглу поступало лекарство, то он не двигаясь называл фигуру и ход, двигала фигуры по доске Наталья Николаевна.

Владимир Иванович был слабым партнером, Наталья Николаевна легко его обыграла. Больной заерзал, ясный симптом, Наталья Николаевна поставила ему мочеприемник. Вызвала санитарку, та унесла наполненную темной мочой емкость. Ему надо проверить почки отметила Наталья Николаевна. Взглянула на часы, от начала процедуры прошло менее часа. Лицо у Даля было отрешенным. Надо его отвлечь решила Наташа и нарочито томно попросила:

– Владимир Иванович, развлеките даму, расскажите что-то этакое забавное из практики.

Владимир Иванович оживился, пожилые люди любят поговорить о себе и о том времени, когда были молоды и здоровы.

– Так вот после окончания четвертого курса выехал я с еще дворовыми друзьями на рыбалку, выпили конечно, а тут …

Наталья Николаевна за время своей работы много раз слышала этот рассказ и помнила не только каждое слово, но и каждую интонацию рассказчика.

К отдыхающей на берегу речушки пьяной компании развеселой молодежи прибежал мальчишка из деревни. Мальчика послала бабушка, у которой ребята накануне покупали самогон, а Вовка Даль представившись врачом (самозванец) дал немолодой женщине пару советов по лечению радикулита и выписал рецепт на лекарства. В деревне, на дороге перевернулась, легковая машина, кричал худенький, семилетний, конопатый с облупленным носом мальчуган, пассажиры, которых вытащили мужики, все поломаны, без сознания, кровь течет. Медпункт в деревне закрыт, фельдшер уехала в отпуск, скорую по телефону из сельсовета вызвали, когда приедет не известно. Пьяный Даль при помощи двух пальцев частично вывел алкогольные токсины из организма, захватил остаток самогона и побежал к пострадавшим. По дороге командовал ребятам из своей компании: Вскрыть медпункт; принести ему все найденные лекарства; медицинские инструменты и материалы. Все несите я разберусь. Малец ты к бабке, возьми все иглы, нитки желательно шелковые, самогона побольше. Задыхаясь прибежал к дороге, растолкал людей. Их было трое: мужчина водитель, средних лет женщина и подросток. Из исковерканной машины их уже вытащили и отволокли в тень, деревенские ладили носилки, чтобы отнести несчастных в помещение рядом стоявшей школы. Даль приказал остановиться, его послушали, он обработал руки самогоном и осмотрел раны. Рвал свою рубашку на жгуты, глядя на него то же делали, стоявшие рядом мужики, перетягивал самодельными жгутами раны, остановил у раненых кровотечение. Голосом громко сообщал всем, время наложения каждого жгута. Мужики осторожно переложили раненых на носилки. Отнесли в столовую деревенской школы. Наркоза не было, больных фиксировали на столах здоровенные парни, поодаль охали бабы. Даль обработав столы, иглы и шелковые нити принесенным самогоном начал шить раны. Наложил швы, снял жгуты. Кровотечение остановлено. Наложил самодельные шины на переломы. Работал быстро, на пределе сил, властно отдавая приказы добровольным ассистентам, их выполняли беспрекословно. Но подросток все равно умирал. Критическая потеря крови, определил Даль. Подросток мертвенно бледнел и тихо беспомощно звал: «Мама! Мамочка!». Его мама так и не пришла в сознание и не слышала затихающий зов сына. Бабы рыдали, мужики смотрели на Даля: «Ну что же ты, помрет ведь мальчонка». Даль быстро осмотрел принесенные из фельдшерского пункта инструменты, там была и мобильная система для переливания крови.

– Пасти закрыли! – зарычал Даль на женщин, – У кого первая группа крови поднять руку!

Деревенские смущенно переглянулись, тут друг про друга знали всё, но у кого какая группа крови, никто не ведал.

– Троглодиты, – гневно выкрикнул Даль. У него была первая группа, резус положительный. Подходит почти всем. Надо рисковать.

В памяти всплыла лекция, которую читал врач фронтовик:

Прямое переливание крови – это процедура, которая может спасти жизнь пациенту в критическом состоянии. Такой метод является эффективным способом быстрого восстановления объема циркулирующей крови у тяжелых пострадавших. Он позволяет быстро компенсировать кровопотерю и предотвратить развитие шока.

Он попросил сдвинуть столы, потом вскрыл систему для переливания крови. Тщательно обработал самогоном место на своей руке, обработал руку мальчику, ввел заборную иглу себе в вену, бабы охнули, мужики выдохнули и тишком матюгнулись, ввел вторую иглу мальчику в вену. Лег на соседний стол, его сильное здоровое сердце качало кровь и его жизнь по трубке (инфузионной магистрали) потекла к другому человеку. Когда приехала «Скорая» Даль был уже без сознания, а жизни подростка ничего не угрожало. Пока Даль восстанавливая кровопотерю лежал в районной больнице деревенские с гостинцами навещали его каждый день по очереди, а врачи в больнице уважительно звали его: «Коллега».

– Тогда я гордился собой, – заканчивал рассказ Даль, – гордился, что я Врач, что спас людей. Да и теперь я знаю, моя жизнь прожита не напрасно. И в самые тяжелые минуты, вспоминая как обычные люди в критической ситуации сумели организоваться, помогли совершенно посторонним им пострадавшим, а потом благодарили меня за спасение чужих им людей, я верю, у нашей страны есть будущее.

– А тот мальчик, – впервые заинтересованно спросила Наталья Николаевна, – ваш кровный брат, вы знаете его дальнейшую судьбу?

– Он стал врачом, – улыбнулся Даль, – главным врачом психоневрологического диспансера, мы дружим, буквально на днях, когда я лежал там на лечении, я по его просьбе, снимал швы и останавливал кровотечение у Пушкина, которого вы ранее оперировали.

– Владимир Иванович, – страдальчески протянула Наталья Николаевна, – ну зачем вы пьете? У вас на почве развивающегося алкоголизма начались явные проблемы с психикой. Ну какой это Пушкин? Это же просто ненормальный,

– Поэты все ненормальные, рифмоплеты, вот те нормальны,

Наташа не желая продолжать этот разговор встала.

– Я еще зайду, – пообещала она Далю, – лечитесь,

– Наталья Николаевна, – сухо сказал Даль, – один раз вы не уберегли мужа. Судьба вам дала второй шанс.

Наталья Николаевна была выдержанным и уравновешенным человеком с хорошо сбалансированной психикой. Но она очень боялась шизофрении. И болезнь проявилась, в ней как будто восстала Наталья Николаевна из девятнадцатого века. Та Наталья Николаевна дед которой был транжирой промотавшим состояние семьи, бабушка сумасшедшей, отец тихим скорбным умом алкоголиком, а мать родившая шестерых детей и в постоянной тревоге за их судьбу, стала неврастеничкой.

И она сорвалась:

– Ах судьба, дала мне второй шанс? – выкрикнула она, и с окатившей ее ледяной волной желчной злобы продолжила:

– Ах какое счастье! А не желаете ли вы спросить у этой судьбы, а мне он нужен? Зачем мне такое счастье, быть женой этого поэта? Родить четверых детей в условиях девятнадцатого века, вечно терпеть его бешеную ревность, оправдываться, и дальше терпеть унизительное безденежье, видеть как семья валится в смрадную яму долгов. Да я весь дом на себе тянула! – закричала она, – Когда это «солнце русской поэзии» творило, я всех заставляла на цыпочках ходить. А стоило выехать в свет так меня только ленивый с улыбкой не колол иглой рассказывая какой еще сучке этот гений посвятил свои стишки. А в конце нашего супружества, после дуэли, оставил меня одну с четырьмя малыми детьми без средств и кучей долгов, если бы не милость Императора, нам бы есть было нечего.

Боже мой, ну что я несу, ужаснулась Наталья Николаевна, я же не замужем, детей и долгов у меня нет, но остановиться уже не могла:

– Солнце русской поэзии, – с горечью повторила она, – это для других, а для меня? Вы уж простите мне непоэтическую вольность и пошлый натурализм, но если для почитателей этого гения его творчество, это прекрасный плод, вкусом и ароматом которого они наслаждались, то на мою долю достались продукты переработки этого плода. Сказать вам как называется вещество, которое после употребления переработал человеческий организм?

Даль с грустным пониманием пожилого человека смотрел на эту кричавшую молодую женщину с искривившимся покрасневшим лицом. Бедный Пушкин подумал он, как она наверно доставала его своими скандалами. Один в один как моя первая жена, та тоже всегда орала, что я вечно на работе, денег дома нет, а на семью мне наплевать, да и бешено ревновала к медсестрам. Даль чуть усмехнулся, ревность жены была вполне оправданной, хотя за ноги она его не держала. Он и к этой Гончаровой подкатывал в своё время, но та очень тактично, умудрившись не ранить самолюбие самца, его отшила. Впрочем, его тогда быстро в тоже суточное дежурство утешила безотказная медсестра Аннушка, которую он шутя по-пушкински звал вавилонской блудницей.

– Ах вам смешно? – заметив его ухмылку, еще более взъярилась Наталья Николаевна, – А вы знаете я прекрасно понимаю Людмилу которая не выдержав унижений задушила Рубцова.[10] Если бы Саша поднял на меня руку, я бы тоже его придушила.

Госпожа Смерть в темном изящном костюме вошла в палату и с интересом посмотрела на Наталью Николаевну.

Даль рассмеялся, искренне, заразительно.

– Ну и что такого смешного я сказала? – возмутилась Наталья Николаевна,

– Да я подумал, а хорошо, что Александр Сергеевич, не дожил до вашего климакса.

Как ледяная капля воды, осаживает пену кипящего кофе, так и слова Даля неожиданно успокоили Наталью Николаевну.

– Ну вот и радуйтесь за своего кумира, – равнодушно сказала она, – а если я еще раз соберусь замуж, то это будет симпатичный, спокойный, ответственный и обеспеченный человек.

– Например за Петю Ланского, – заметил Владимир Иванович, – он давно по вам сохнет.

– Например и за Ланского, – спокойно и уверенно подтвердила Наталья Николаевна, – но не сейчас. Мне надо подумать.

Оба замолчали, продолжать этот разговор было бессмысленно.

Она хотела простого семейного тихого счастья, она не хотела в историю, она хотела жить и радоваться жизни. Но в свете, практически бесприданницу Наталью Гончарову с ее отягощенной наследственностью, никто не сватал. Да и про маменьку прямо говорили, что она незаконнорожденная. Один только бесшабашный Пушкин прельщенный ее юной красой, сделал ей предложение. С точки зрения маменьки не лучшая партия. Не отказывая маменька стала тянуть время в надежде найти лучшую партию для дочери. Как жениху, с точки зрения московских светских дам, наиболее точную характеристику Пушкину дала Анна Алексеевна Оленина: «Он был вертопрах, не имел никакого положения в обществе и, наконец, не был богат»[11]. Но других солидных женихов у Наташи так и не появилось. Маменька дала согласие на брак. И Наташа пошла навстречу судьбе с любовью, с надеждой и с гордо понятой головой.

Маленький, сгорбленный, смуглый, истощенный, больной человек ждал Наташу в палате и смотрел в забранное решеткой окно.

Наташе стало грустно, в сердце чуть кольнуло, Наталья Николаевна Пушкина видела одинокого мужа, который звал ее и которого она должна спасти.

– Я раньше не верила, что психиатрические заболевания заразны, – отвернувшись от Даля и глядя в окно больничной палаты сказала Наталья Николаевна, – теперь верю.

С необъяснимым фатализмом русской женщины попросила:

– Позвоните своему кровному брату и сообщите, что я приеду проведать больного. Пусть я и дура, но кого Бог соединил, того человек да не разлучит.

– Его имя: Александр Иванович Тургенев,

– Я запомню, – кивнула Наталья Николаевна и вышла из палаты.

Госпожа Смерть вышла за ней. На Владимира Ивановича Даля, она даже не посмотрела, он был ей не интересен.

– В начале своей работы я столкнулся с «Гамлетом» Шекспира, – с гордостью коллекционера, демонстрирующего свои экспонаты, рассказывал Александр Иванович Тургенев,[12] которого с «легкой» руки одного из больных назвали: Повелитель Царства Мертвых, – но там причиной заболевания было не отождествление себя с другой исторической личностью, а чрезмерный поиск начинающим актером театрального образа принца Датского, который как вы знаете симулировал безумие. Вылечили. Но, – врач усмехнулся, – будучи по всем внешним клиническим показателям душевно здоровым, этот актер далее отказался от театральной карьеры. Затем Гамлет некоторое время работал у нас санитаром, злоупотреблял алкоголем, потом ушёл в монахи, вернулся в мир, затем искал себя в разного рода оккультных сектах, работал осветителем в театре и в конце концов повесился ночью в театре в гриме и костюме Гамлета. Оставил после себя дневник, завещал его мне и знаете там есть несколько любопытных моментов, вот вы коллега только послушайте …

– Меня интересует Пушкин, – вежливо прервала его Наталья Николаевна.

Врач недовольно посмотрел на эту невоспитанную женщину, прервавшую его рассказ об одной из жемчужин его профессиональной коллекции. Если бы не настоятельная рекомендация Даля, он бы тут – же выставил ее из своего кабинета, но кровь Даля заставила его перетерпеть дерзкое и вызывающее поведение этой особы.

– Небольшое внешнее сходство, – психиатр, рассказывая историю сдержанно улыбнулся, – безусловно сыграло свою роль в развитии его заболевания. Вероятно в детстве его дразнили, с его слов, у него были сложные отношения в семье. Судя по всему, в зрелости его жизнь не сложилась. Он бежал в мир фантазий и оказался у нас. Уверен, что он не симулирует и искренне считает себя Александром Сергеевичем Пушкиным. Безусловно это больной человек, но даже в рамках своей идеи он совершенно не опасен и по моему наблюдению пытается социализироваться в обществе, принимая его через призму своего заболевания как нечто новое и необычное. Не сомневаюсь, что при должном уходе он выздоровеет.

– Наталья Николаевна, – врач печально вздохнул, – примите совет психиатра, не давайте ему втянуть вас в свой бред, это опасно и для вас, и для него. Ваше имя и фамилия – Наталья Николаевна Гончарова провоцирует болезнь Пушкина, он считает вас своей зацепкой в сумеречном сознании своего бреда, он цепляется за вас как утопающий, чающий спасения хватает плывущего рядом человека и может утянуть вас на дно.

– Я очень хорошо плаваю, – тихо сказала Наталья Николаевна, – и в юности имела первый разряд.

– Воля ваша-c, – употребил давно вышедшую из обращения идиому врач, – За Вас и Пушкина просил Даль, ему я отказать не могу, хотите взять больного себе, берите. Перейдем к формальностям.

Врач открыл историю болезни, лежавшую у него на столе и с канцелярскими оборотами речи, заговорил:

– Пушкин болен. По закону вы ему никто. Теоретически по решению суда вы конечно можете оформить над ним опеку, но пока отдать его вам никто не имеет права. Более того, мы на основании постановления следователя о проведении судебно-психиатрической экспертизы уже дали заключение о невменяемости больного. Дальше его судьбу будет определять суд. Как правило, суд по лицам подозреваемым в совершении преступления, но являющихся психически больными, выносит определение о принудительном лечении в стационаре. И без решения суда никто вам этого Пушкина не отдаст.

Наталья Николаевна вопросительно посмотрела на главного врача, тот мерзко усмехнулся.

– Как говаривал Салтыков – Щедрин[13]: «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения». Решились?! Так берите этого больного, а мы этак через денек напишем заявление в местное отделение полиции о его исчезновении. Начальник районного отделения мне весьма обязан, его вполне зрелая, но еще несовершеннолетняя доченька пару раз пребывала у нас будучи в сумеречном состоянии от употребления наркотиков, мы ее выводили из этого состояния, а вот бумаг о ее пребывании у нас, в юридической природе не существует. Заявление о пропаже Пушкина он зарегистрирует как положено, но ходу ему не даст. Каждого пропавшего сумасшедшего в федеральный розыск не объявляют. А для правовой социализации субъекта и на случай непредвиденных юридических казусов, вот вам визитная карточка.

И протянул Наталье Николаевне небольшой твердо-глянцевый прямоугольник бумаги. Та прочитала фамилию адвоката, и эта фамилия показалась ей смутно знакомой.

– Этому типу, – врач кивнул на прямоугольник, – я лично делал экспертизу, что его клиент, который у нас проходил лечение, находился в состоянии аффекта, когда он застал свою жену с любовником. Жену избил, любовнику переломал кости и порезал ножом.

– Вы не про Таню с Евгением говорите? – удивилась тому как тесен мир, Наталья Николаевна.

– Да не помню я как их звали, – равнодушно ответил главный врач, – меня попросили, я сделал. А попросил Владимир Иванович Даль, он с этим полковником, тогда лейтенантом и будущим адвокатом, тогда засранцем срочной службы, в одном подразделении служил. Даль там был начальником санчасти. Кстати с этим адвокатиком был прелюбопытный психологический случай, он жидко обосрался на войне и совершенно этого не стесняется[14]. Какового, а?

– Александр Иванович! – смущенно спросила Наталья Николаевна, – а почему вы всё это делаете? Ну для меня и для Александра Сергеевича?

– Мой дедушка, филолог кандидат наук – божий одуванчик, работал в музее Пушкина, – негромко засмеялся врач, – и он утверждал, что по мужской линии мы прямые потомки Александра Ивановича Тургенева. Хотя официально Александр Иванович Тургенев не был женат, но он очень любил красивых дам и делал им подарки. И как говорил не безызвестный Воланд: «Да, прав Коровьев! Как причудливо тасуется колода! Кровь!»[15]

Тургенев не стал рассказывать, что его уже покойный дедушка – одуванчик, добровольцем ушёл на фронт, защищал Ленинград, в рукопашной не раз резался с немцами, а при прорыве блокады был тяжело ранен и комиссован военно-врачебной комиссией как инвалид первой группы.

– Тургенев, это потомок писателя? Который «Муму» написал? – попыталась проявить литературную эрудицию и чуточку польстить психиатру, с наигранным восторгом проговорила Наталья Николаевна.

– Автора «Муму» зовут Иван Сергеевич Тургенев[16], он еще совсем молодым человеком всего лишь несколько раз встречал Александра Сергеевича, незадолго до его последней дуэли, – крайне сдержанно ответил Александр Иванович и вспомнил, что говорил его пушкинист-дедушка со слов Карамзина (сын историка) о Наталье Николаевне: «недалекого ума эта женщина». Муму! Нет бы вспомнила «Отцы и дети» или «Дворянское гнездо», одно муму у нее на уме.

– Александр Иванович Тургенев, – после короткой паузы с некоторым оттенком гордости договорил психиатр, – был тем человеком, который после ранения Пушкина дежурил в его доме, всячески помогая семейству поэта, а после его кончины, проводил поэта в последний путь. И если я его потомок, то как я могу отказать в помощи Александру Сергеевичу, когда он в беде? Как я могу не отдать его в любящие руки законной супруги?

– Но вы же сами утверждаете, что он сумасшедший! – резко повысила голос Наталья Николаевна, – и я ему не супруга.

– Утверждаю, – кивнул Повелитель Царства Мертвых и далее чуть визгливо прокричал, – но от этого он не перестает быть Пушкиным. А вот если вы не его супруга перед Богом, то идите-ка голубушка, вон!

Лицо психиатра исказила нервная гримаса он привстал с роскошного кожаного кресла и правой рукой указал посетительнице на дверь своего кабинета.

Наталья Николаевна возможно, по чужому пристрастному мнению и была «недалекого ума эта женщина», но она была весьма разумным, практичным человеком и грамотным врачом. А все студенты, обучаясь на врача изучают основы психиатрии, кроме того Наталья Николаевна знала бытующее в среде врачей мнение, что все психиатры немножко «ку-ку» и от частого общения с пациентами сами пребывают на грани сумеречного сознания.

– Вы меня неправильно поняли, – с точки зрения психиатрии разумно и грамотно, пролепетала Наталья Николаевна, – я пока Гончарова, но Александр Сергеевич сделал мне предложение и тщательно все обдумав, я решила его принять и стать madame Пушкиной.

Психиатр как рентгеном просветил ее взглядом опытного человека, профессионально умеющего отличать изощрённую ложь больного, когда тот пытается притвориться здоровым, от сермяжного простенького вранья здорового человека. «Врет Наташка! – с удовлетворением заметил Повелитель Царства Мертвых, – но врёт толково и в соответствии с моментом».

– Это был тест на совместимость, на скорость и адекватность реакции в условии нервного кризиса, – плюхнувшись обратно в кресло, добродушно засмеялся психиатр, – вы Наталья Николаевна его успешно прошли. Вижу Пушкина на лечение вам доверить можно. Забирайте его. Нужные распоряжения я персоналу отдам.

– Мне кажется, – робко проговорила Наталья Николаевна, – что у Вас к этому больному какое – то личное отношение, ну как хорошему знакомому. Это так? Может вы ранее встречались?

Не дура, отметил врач, Карамзин ошибался, хотя ему простительно, он не профессионал.

– Ранее я с больным не встречался, – задушевно с профессиональными интонациями заговорил врач, наблюдая нервные реакции сидевшей перед ним женщины, – Но определенное личное влияние на мою судьбу господин Пушкин оказал. Помните поэму «Медный всадник»?

Название слышала, поэму не читала, отрицательно покачала головой Наталья Николаевна.

– А вот меня эта поэма еще в юности заинтересовала, я собственно говоря и психиатрию выбрал из-за нее. В ней очень достоверно, правильно с медицинской точки зрения, рассмотрена болезнь литературного Евгения. Вот вы коллега, хоть и не психиатр, а хирург, но сами рассудите: Сильнейший стресс Евгения под воздействием внешних обстоятельств, потопа, страха смерти, ужаса маленького человека перед грозным величием стихии, все это воплощается в образе Императора который гонит Евгения по пустой улице столицы. Рассудок Евгения не выдерживает, он ищет спасения в бреду. Но Пушкин не бросил бедного больного Евгения в беде, в своей поэме он сообщает читателю, что Евгений покинул столицу, выехал в провинцию и там обрел душевное спокойствие и восстановил здоровье. Пушкин как настоящий врач психиатр, в своей поэме убрал все факторы, раздражающие больного и вот результат: Евгений жив, работоспособен, но чуточку нелюдим, т. к. такой стресс не мог не оставить своего следа в психическом состоянии больного. А ведь Пушкин не врач, а написал такой шедевр психиатрии. Эту поэму надо читать студентам как учебник. Вот так!

Наталья Николаевна почувствовала, что в ходе нервно скачущей от темы к теме беседы, она обильно пропотела, ей было неловко с потным телом, с размазанным макияжем на лице и соответствующим запахом от одежды идти по коридору дурдома за своим суженым. Она литературно говоря замялась, а иначе выражаясь заерзала потной попой в кресле.

– Что-то еще? – резковато поинтересовался Александр Иванович.

Наталья Николаевна хотела, как коллега коллегу, спросить разрешения сходить в душ «для врачей» дабы омыть там потные телеса и восстановить макияж перед свиданием с Пушкиным, но вовремя «прикусила язычок» будучи уверенной, что ее прямую и естественную просьбу, коллега криво истолкует как предложение с сексуальным контекстом.

Главный врач с вопросом на лице ждал объяснения ее поведения и не желания немедля покинуть его кабинет, и Наталья Николаевна брякнула первое, что пришло ей в голову:

– Вот смотрю на ваши хоромы и завидую, вот бы наш главный так – же умел финансирование выбивать,

– Он так никогда не сможет, – самоуверенно и чуточку надменно заявил главный врач психоневрологического диспансера и Повелитель Царства Мертвых, – профиль у него извините не тот. У нас тут вожди, цари, императоры вкупе с дикторами прибывают. А у вас кто?

Наталья Николаева, чувствуя, как ее липкий пот впитывается в нижнее белье, лицом изобразила восхищение.

– А нет ли у вас спиртика? – смущенно прошептала mademoiselle Гончарова и покраснела.

Не дрогнув лицом Повелитель Царства Мертвых, нагнулся и достал из стоящего под столом холодильника емкость с C2H5OH брезгливо отодвинув при этом с полки холодильника бутыли с виски и коньяком. Дополнительно выставил на стол, уже початый пакет томатного сока, две маленькие лабораторные мензурки и два высоких стеклянных бокала. В мензурки он ловко налил спирт, бокалы наполнил соком томата. Галантно подал смущенной девушке полную жидкости посуду и встав торжественно провозгласил тост:

– На здоровье!

Наталье Николаевне крайне неловко было признаться, что спиртом она намеревалась обтереть тело и лицо в дамской комнате и там же наложить новый макияж из предусмотрительно захваченной косметички.

Психиатр с бесстрастным лицом выдохнул воздух и залпом осушил мензурку со спиртом до дна, с силой втянул ноздрями воздух и запил жидкий огонь спирта холодным томатным соком.

Хирург Гончарова машинально отметила его четкие, высококвалифицированные действия и отважно произвела те же манипуляции, в том же порядке.

Наталье Николаевне сразу стало безразлично, что макияж размазан, а одежда пропахла потом.

Александр Сергеевич смотрел в окно и пребывал в настроении, которое интеллигентные петербуржцы именуют «сплин», а врачи определяют, как затяжную депрессию. А так как он не буянил, то его более не вязали смирительной рубашкой и не фиксировали связками на кровати.

После того, как его остановив кровотечение перевязал немолодой врач так похожий на Владимира Ивановича Даля, его посетил главный надзирающий этого дома скорби, господин Тургенев. Господин Тургенев порекомендовал ему окончить лечение и отдохнуть после ранения, осторожно высказался о возможности нервного потрясения и ласково, убедительно порекомендовал для общего укрепления здоровья и восстановления сил соблюдать больничный режим, по времени принимать лекарства и ходить на процедуры, а по поводу множества несуразностей, которые его окружали, господин Тургенев тонко улыбаясь заметил:

– Александр Сергеевич, ну представьте себе, что коварный Черномор перенес вас в неведомую даль. А добрый и весьма расположенный к вам старец, направил вас в Лукоморье где ваша жена спасла вас смертельно раненого и вылечила. Это всё объясняет, не так ли?

Как разносторонне образованный человек Александр Иванович Тургенев на память знал множество стихотворений Пушкина, а перед встречей с больным выбирая тактику общения с ним, освежил в памяти поэму «Руслан и Людмила».

– А мои дети, а друзья? – расстроился больной,

– Полагаю с ними все в порядке, – продолжал ласково утешать его господин Тургенев, – ведь колдун, старец то добрый, где для нас пройдут века, в вашем мире минует лишь миг и вы вернетесь к своим близким. Они вашего отсутствия и не заметят,

– Я Наташу видел, – отозвался Александр Сергеевич, сознание его от введенного внутривенно лекарства пребывало в заторможенном состоянии, и критически осмыслить реальность он не мог, – Странная она тут, меня не узнала, прическа отвратительная, одета безобразно.

Войди в его бред, продолжил лечение психиатр Тургенев, войди и осторожно, шаг за шагом начинай выводить больного из сумрака сознания, дай ему мотивацию к лечению, мотивацию к жизни.

– Возможно, Наталья Николаевна тут в Лукоморье под воздействием злых чар вашего недруга и позабыла Вас, – воодушевленно продолжил терапию господин Тургенев, – но вылечившись Вы вновь сможете добиться ее расположения. Дерзайте Александр Сергеевич, дерзайте!

Александр Сергеевич приободрился и почувствовал себя значительно лучше, окружавший его бред никуда не делся, но получил разумное объяснение. И потом Александр Сергеевич был сполна наделен незаурядной творческой фантазией, а человеку с фантазией легче войти в новый совершенно не привычный мир, приняв его за реальность. А милейший доктор Тургенев, в качестве проводника Вергилия,[17] вызывал у него доверие и симпатию.

– Я распоряжусь и вам выдадут перо и бумагу, – вставая со стула сказал Александр Иванович Тургенев, – будет желание сочиняйте и рисуйте.

Его перевели в отдельную палату и улучшили условия содержания. Санитар принес пачку прекрасной белой бумаги и непривычное пишущеее перо. В санитарной комнате отделения увидев себя в зеркало, он нервно рассмеялся, внешность у него теперь ну точь-в-точь как 1818 году когда после тифа (гнилой горячки) ему обрили голову и он исхудавший ходил в театр, а там в ложе сняв парик и обмахиваясь им, забавлялся смехом почтеннейшей публики[18]. Сейчас было не до забав, хотя все было не так уж и плохо, пулевое ранение заживало, пища была сносной, а окружающих его странных людей, за исключением тактичного и приятного в общении господина Столыпина находившегося в соседней палате, он просто игнорировал. Но однажды, заболевшего санитара при раздаче пищи в общей столовой заменил тихий, вежливый и услужливый без подобострастия пожилой больной.

– Здравствуйте Александр Сергеевич, – вежливо поздоровался он, передавая поэту тарелку с больничным супом,

– Здравствуйте, э … – отвечая чуть замялся Пушкин,

– Федор Кузьмич, – поняв его затруднение представился, чуть улыбнувшись больной,

Плешь на голове у него была заметна даже при короткой гигиенической стрижке, а в чертах его хорошо выбритого лица, в модуляции голоса, было что – то хорошо знакомое.

– Александр Павлович? – принимая тарелку с супом, неуверенно спросил Пушкин,

– Узнали? – усмехнулся больной и процитировал:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.[19]

И радушно предложил:

– Возьмите второе, сегодня картофельное пюре и жареная рыба,

Пушкин взял вторую тарелку и поставил ее на поднос. Отметил, что рыба пахнет восхитительно, а желудок урчит.

– Вы знаете, Александр Сергеевич, – из бачка наливая в стакан компот из сухофруктов, негромко говорил больной, – Я ничуть не удивился, увидев вас здесь. Я, когда читал ваши стихи так и думал, что тут вам самое место,

– Гм…, – смутился Пушкин, не понимая то ли это оскорбление, то ли своеобразное одобрение и спросил:

– А Вы, Ваше Императорское Величество как тут оказались?

– Его Императорское Величество Александр Первый Благословенный,[20] умер в Таганроге, – c печалью ответил больной, – а тут проходит лечение, смиренный старец Федор Кузьмич,[21]

Укоризненно заметил Пушкину:

– Вы очень рассеяны и забыли взять хлеб,

Пушкин взял два кусочка хлеба. Один белый, второй серый. Хлеб был свежим.

– А вы заметили господа-товарищи, – заговорил стоявший за Пушкиным в очереди на раздачу пищи больной, – как только Аракчеев[22] уходит на больничный, а его заменяет Александр Благословенный, порции как по волшебству становятся больше, а столовая чище,

и смеясь добавил:

– Этак я монархистом стану!

– Господин Гриневицкий![23] – вспыхнул раздатчик пищи, смиренный старец Федор Кузьмич, – Избавьте меня от ваших замечаний, а то я, чтобы самолично вас не задушить, санитаров позову и им будучи в смирительной рубашке вы объясните свою мотивацию по цареубийству,

– Сатрап, – испуганным шепотом сказал больной и заткнулся.

– Аракчеевым прозвали нашего санитара, – пояснил Пушкину мигом успокоившийся раздатчик пищи, – он частенько уходит в запой, ему оформляют больничный и мы все надеемся, что скоро он тут поселиться окончательно. А сэкономленной больничной пищей и пищевыми отходами он кормит свиней, у него свой свинарник,

В миру бывший императором, Александр Первый недобро оскалился и шепотом:

– Но это не свиньи, это нераскаявшиеся души, ставшие бесами, наш Повелитель держит их в таком состоянии, чтобы каждый видел, что может ждать его если не покаешься в своих грехах,

– Федор Кузьмич, – строго обратился к раздатчику пищи, господин Столыпин, – прошу Вас прекратить болтовню и не забывать, что ещё не все больные получили положенное от казны пищевое довольствие.

Пушкин отошел от окна выдачи пищи и за столом с удовольствие и большим аппетитом скушал больничный обед.

– Если хотите добавки, – шепнул ему Александр Благословенный, когда Пушкин отнес грязную посуду к мойке, – то приходите после того как я развезу питание по закрытым палатам. Многие больные там в период лечения нейролептиками часто отказываются от приема пищи. Этой едой, я охотно поделюсь с вами.

– Благодарю, – не отказался от монаршей милости удивленный и исхудавший поэт, организм которого настойчиво требовал дополнительного питания.

– Даже тут всюду коррупция и протекция, а простому человеку никогда досыта поесть не дадут, – желчно заявил услышавший шепот раздатчика пищи, больной имени которого Пушкин не знал, – надо об этом сообщить Повелителю,

– Полноте голубчик, – ласково сказал Федор Кузьмич борцу за еду и справедливость, – приходите и вы, телесной пищи хватит,

А Пушкину представил больного:

– Это господин Ржевский,

Пушкин кивнул больному,

– Совсем другое дело, – облизнул губы Ржевский и по-свойски, как соучастнику преступного сообщества, подмигнул Пушкину.

И Александр Сергеевич с помощью доппайка полученного от Федора Кузьмича, он же Александр Благословенный, он же больной психоневрологического диспансера, набирался сил, чтобы выйти в жестокий волшебный мир Лукоморья, сразить Черномора и освободить от злых чар Наташу.

Но все равно его меланхолично и неотвратимо давил «сплин». За время пребывания в палате он не смог написать и строчки, а рисунки напоминали детские «каляки, маляки».

Наблюдавший за его состоянием психиатр Тургенев был чуточку разочарован. Понять кто этот больной: Пушкин попавший в третье тысячелетие через интертемпоральный[24] портал или действительно человек под влиянием стресса лишившийся рассудка, психиатр понять пока не мог. О если бы Пушкин хоть что-то написал старым стилем, то проведя почерковедческую экспертизу можно было установить личность автора. А тут изволили видеть, вместо этого «каляки, маляки»

Как человек Александр Иванович Тургенев в профессиональном плане был немного тщеславен. Его тайной страстью было написание книги, в которой он в художественной форме обрабатывал бред больных. Книжка была мрачноватой, а сочинялась в стиле темной фантазии. Главный герой – это Повелитель Царства Мертвых, его Дворец (психоневрологический диспансер) это портал в другие измерения. Больные реальные исторические личности, через портал попавшие в Царство Мертвых. И только Госпожа Смерть может привести несчастного в это Царство и только Она способна освободить его. Было немного жутко, только один монолог Александра Македонского с натуралистическими подробностями битв, казней и развлечений знати мог вогнать в нервную дрожь мнительного человека, а у историка вызвать сильнейшее профессиональное раздражение. Александр Иванович работая над книгой, выслушивал больных, ставил им диагноз и назначал лечение, общался с коллегами врачами и остальным персоналом диспансера и при этом он чувствовал, как расширяются границы его сознания и понимал, что он действительно является земным воплощением Повелителя Царства Мертвых. Как грамотный и опытный врач психиатр он отдавал себе отчет о ненормальности своего состояния и держал его под контролем. Еще подростком Александр Иванович Тургенев прочитал в переводе повесть Джека Лондона «Смирительная рубашка». В этой повести приговоренный к смертной казни заключенный использует метод малой смерти (транса)[25] путешествует среди звезд и узнает об опыте прошлых воплощений. Свое состояние Тургенев определял как нечто схожее, но более яркое и насыщенное подробностями. А еще Александр Иванович знал, что тогда при аварии он все же умер от болевого шока и потери крови, но Госпожа Жизнь которой отдал свою кровь Владимир Даль, взяла его руку и вывела из Царства Мертвых. Александр Иванович никогда не забывал, что он видел за гранью. Он знал, что его личность, не калеча ее в этой реальности использует Повелитель Царства Мертвых.

А в отношении Пушкина, Александр Иванович ещё не утратил надежды, надеясь, что тот еще проявит свои таланты и займет достойное место на страницах пока не оконченной книги.

Александр Сергеевич продолжал смотреть в забранное решеткой окно палаты. По стеклу стекали капельки унылого мелкого дождя. Думая, что он утратил свой дар, Александр Сергеевич под воздействием психотропных лекарств, тоскливо размышлял о бессмыслице жизни, неминуемом конце и в смятении чувств призывал Госпожу Смерть.

Отворяясь чуть скрипнула входная дверь палаты. Госпожа Смерть пришла. «Да, не так я ее себе представлял!» – изумился Александр Сергеевич и растерянно сел на кровать.

От Смерти явственно несло алкоголем, она сильно пахла женским потом, а ее лицо было в жутких потеках.

– Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный? Опечалился чему?[26] – знакомым чуть осипшим голосом ласково сказала выпившая спирта Госпожа Смерть и предложила:

– Пора домой, Саша,

– Что у тебя с лицом? – дрогнув голосом задал совершенно бессмысленный вопрос бледный Александр Сергеевич.

– Макияж потек, – расстроенно сказала Госпожа Смерть, взяла со спинки кровати полотенце и тщательно вытерла им лицо.

Александр Сергеевич облегченно выдохнул, поутру после бала Наталья Николаевна частенько также выглядела, да и запах ее утренней отрыжки после употребленного накануне шампанского тоже был знаком.

В палату зашел мрачный здоровенный санитар и занес объемную сумку.

– Переодевайся дорогой, – предложила Наталья Николаевна, – тут твои новые вещи.

– Ты поди, Наташа, поди, – распорядился Пушкин – а лакей мне поможет.

С великорусского матерного, на условный литературный язык, речь санитара перевести было возможно, но не нужно. Бить внешне щуплого больного он не стал, но выходя от души хлобыстнул дверью.

– Я помогу, – отвлекая внимание крайне удивленного Пушкина, быстро сказала Наташа и расстегнула молнию на сумке.

Мужской спортивный костюм был на размер больше, чем рост Пушкина, расстроено заметила Наталья Николаевна, по-женски оглядывая Александра Сергеевича, зато зимние ботинки впору, а пуховик вообще такого фасона, что кажется безразмерным. Да не велик ростом Саша, не велик, немного истощен, сухощав, плечи широкие, талия тонкая, мускулатура развита и соразмерна телосложению. Ничего откормим, сходим в Гостиный двор подберем вещи по размеру. Хотя нет, Гостиный двор, это очень дорого, сходим на вещевой рынок. Представила, как Пушкин стоя на подмокшей картонке примеряет джинсы, засмеялась, ладно в Гостиный так в Гостиный.

– Скоро еще? – чуточку сварливо спросил обувшийся Пушкин, уже одевший спортивный костюм.

– Готово, – подала ему пуховик Наталья Николаевна.

На выходе, в вестибюле диспансера, Пушкин в ростовом зеркале критично осмотрел себя в новом наряде. Мда-с, уродство то какое, но что делать раз в этом Лукоморье так принято.

– Карета подана, барин, – юродствуя с поклоном сказал охранник за стойкой и рукой показал на заметную через стеклянную дверь машину такси.

Пушкин уверенно взял под руку Наталью Николаевну и пошел в новую жизнь. Дверь на фотоэлементах бесшумно отворилась. Пушкина это не удивило, сказка так сказка, чему тут удивляться.

Через окно кабинета за ними с интересом наблюдал Александр Иванович Тургенев, диагноз больному именующему себя: Александр Сергеевич Пушкин, он поставил, лечение провел. Пушкин принял существующую реальность и готов к социализации в обществе. А вот Наталья Николаевна вызвала у него большой, но исключительно профессиональный интерес. То, что она чуточку не в себе он сразу определил, но что дальше? Если эта дама и его коллега врач, втайне признала себя Натальей Николаевной Пушкиной из девятнадцатого века, то она возможно психически не совсем здорова, а вот передалась ли ей весьма необычная наследственность Натальи Николаевны Пушкиной, урожденной Гончаровой[27], пока неизвестно. А там есть за чем понаблюдать ученому генетику и врачу психиатру. Бабушка со стороны матери, психически неуравновешенная романтичная дама, иначе бы она не бросила мужа и дочь, чтобы сбежать с любовником. Дедушка со стороны матери, абсолютный эгоист и большой мерзавец, бросил беременную любовницу на руки законной жене и спокойно умчался и далее получать удовольствия от жизни. Дитя от этой связи и маменька Наташи, неврастеничка. Дедушка, папа отца, мот, развратник, с неуравновешенным характером. Бабушка, мама отца, лишилась рассудка и жила отдельно от мужа и сына, с внуками не общалась. Отец Наташи тоже стал умалишенным. В девятнадцатом веке эта наследственность внешне у Натальи Николаевны не проявлялась, а что за демоны бушевали у нее в душе пока не определить. Да и были ли они эти демоны? Любопытно! Да у Пушкина наследственность не нормальна, про Абрама Петровича Ганнибала[28]любителям изучения генеалогии поэта хорошо известно, а вот про его прадедушку Александра Петровича Пушкина, который будучи в сумеречном сознании убил свою жену[29] кроме специалистов мало кому ведомо. Очень любопытно, что у них получится в третьем тысячелетии в Лукоморье при такой генетической склонности обоих к нервическим болезням. Будем наблюдать с профессиональным интересом решил Повелитель Царства Мертвых, потер руки и отошел от окна, когда машина с Александром и Натальей отъехала от входа в дом скорби.

Раскладной стол в скромной однокомнатной квартире был сервирован на две персоны посудой девятнадцатого века. Этот сервиз производства фарфорового императорского завода семья Гончаровых сохранила и пронесла сквозь все войны и революции двадцатого века. К двадцать первому веку от семьи Гончаровых осталась одна Наташа. Интимным неярким теплым светом горели свечи, в хрустальные бокалы налито красное вино, мясо было жареным, курица тушёной, свежие фрукты спелыми. Он деликатно не спрашивал ее, как ей удалось растрепанной, потной, со смазанным лицом и запахом алкоголя, вырваться от Черномора, она не спрашивала его о дальнейших планах. Тихий семейный ужин. Болтали о назначении бытовых приборов в квартире, об одежде и погоде. Пушкин после горячей ванны и бриться был в длинном мужском халате и бос, она одета в милое золотистое платье и обута в туфли на низком удобном каблуке.

Мужской халат остался в квартире как память (руки выкинуть не дошли) о первом муже Наташи, а бритву, которую перед принятием ванны с удовольствием использовал при бритье Пушкин, Наталья Николаевна ранее использовала для эпиляции. Ну и что? Во-первых, Александр Сергеевич этого не знал, а во-вторых их семейная жизнь никого не касается.

Наталья Николаевна молча разобрала складной диван, расстелила постель с новым бельем, Александр Сергеевич поспешно задул свечи и снял халат. Сначала Александр Сергеевич не понял, что за предмет ему дала жена, но Наталья Николаевна мягко, ласково, настойчиво, умело помогла ему одеть, средство контрацепции. А потом они воссоединились во всех смыслах этого слова. Недолгая разлука прошла. Госпожа Смерть их не навещала, а Госпожа Жизнь не мешала.

[1] Автор дал имя литературному персонажу, как память о человеке, который написал уведомление (рапорт) о дуэли А.С. Пушкина.

"Полициею узнано, что вчера в пятом часу пополудни, за чертою города позади комендантской дачи, происходила дуэль между камер-юнкером Александром Пушкиным и поручиком Кавалергардского её величества полка Геккерном, первый из них ранен пулею в нижнюю часть брюха, а последний в правую руку навылет и получил контузию в брюхо. Г-н Пушкин при всех пособиях, оказываемых ему его превосходительством г-м лейб-медиком Арендтом, находится в опасности жизни. О чем вашему превосходительству имею честь донесть. 28 янв 1837 года. Старший врач полиции Иоделич."

[2] Все медицинские учреждения обязаны извещать правоохранительные органы о поступивших к ним больным с ранениями от огнестрельного или холодного оружия

[3] Т.к. действие произведение происходит в Лукоморье, автор счел возможным использовать имена героев произведений А.С. Пушкина. Наина – злая колдунья, ведьма из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила».

[4] Автор дал имя литературному персонажу: в знак уважения к светлой памяти Владимира Ивановича Даля (10 (22) ноября 1801 – 22 сентября (4 октября) 1872) – офицера русского флота (мичман), русского писателя, этнографа и лексикографа, собиратель фольклора, военного врача. Друга А.С. Пушкина. Автора: Записки В.И. Даля о смерти А.С. Пушкина

[5] Выражение литературного персонажа следует понимать в контексте фразы из письма А.С. Пушкина к Петру Вяземскому об окончании работы над «Борисом Годуновым»: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын» .

[6] Автор дал имя литературному персонажу в знак уважения к известному во второй четверти XIX века доктору медицины Ивану Тимофеевичу Спасскому, профессору Петербургской медико-хирургической академии. Врачу и преподавателю судебной медицины Училища правоведения. Автору многочисленных научных сочинений, в том числе, первого отечественного руководства по судебной медицине для юристов. Домашнему доктору семьи А. С. Пушкина. Оставившему записки о последних днях жизни поэта.

[7] Автор дал имя литературному персонажу: в память о Петре Петровиче Ланском втором муже Натальи Николаевны, который сумел ее обеспечить после смерти А.С. Пушкина, и старался как мог заменить детям поэта, отца.

[8]Электрокардиография

[9] Роман в стихах «Евгений Онегин». А.С. Пушкин

[10] По официальной версии Людмила Дербина задушила поэта Николая Рубцова в ходе бытовой ссоры во время которой Николай Рубцов находясь под воздействием алкогольных напитков нанес ей легкие телесные повреждения. У Дербиной зафиксированы рана и кровоподтёк на губе, царапины на руке и ноге. Песня на стихи Николая Рубцова «Букет» композитор Александр Барыкин, исполняется по настоящее время. Его стихи читают поклонники его творчества. Время уже отделило талантливые стихи поэта Николая Рубцова от человека со всеми его достоинствами и недостатками. Спи спокойно Поэт, тебя читают и помнят.

[11] Из воспоминаний Анны Алексеевны Андро, урождённой Олениной (8 августа 1807 – 15 (27) декабря 1888)

[12] Автор дал имя литературному персонажу в знак уважения к Александру Ивановичу Тургеневу. Дата рождения: 27 марта (7 апреля) 1784 город Москва. Дата смерти: 3 (15) декабря 1845, город Москва. Русский историк, публицист и чиновник; брат декабристов Николая и поэта Андрея Тургеневых. Александр Иванович был в числе самых близких друзей А.С. Пушкина, которые дежурили в его доме после его ранения на дуэли. Александр Иванович Тургенев проводил Александра Сергеевича Пушкина в последний путь к месту его захоронения.

[13] Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин – русский писатель, один из наиболее известных сатириков XIX века, журналист, государственный деятель. Родился 15 января 1826 года в селе Спас-Угол Тверской губернии. Умер: 10 мая 1889 года (63 года), Санкт – Петербург, Российская империя. Это выражение приписывают и другим писателям 19 века. Но автор в этой работе, указывает Салтыкова –Щедрина.

[14] Случай приведен в повести автора «Боец десантной бригады»

[15] Мастер и Маргарита. М.А. Булгаков.

[16] Иван Сергеевич Тургенев – русский писатель-реалист, поэт, публицист, драматург и переводчик. Родился: 9 ноября 1818 года, Орел, Орловская губерния, Российская империя. Умер: 3 сентября 1883 года (64 года), Бужеваль, Сена и Уаза, Третья Французская республика. О встречах с Пушкиным Тургенев упоминает в источнике: «Литературные и житейские воспоминания».

[17] Божественная Комедия. Данте Алигьери. Вергилий римский поэт 15.10.70 до н.э. – 21.09.19 до н.э., в поэме Божественная комедия проводник по загробному миру.

[18] Из воспоминаний актрисы Александры Каратыгиной-Колосовой 4 февраля 1802— 7 марта 1880. «В 1818 г., после жестокой горячки, ему обрили голову, и он носил парик. Это придавало какую-то оригинальность его типичной физиономии и не особенно его красило. Как-то, в Большом театре, он вошёл к нам в ложу. Мы усадили его, в полной уверенности, что здесь наш проказник будет сидеть смирно… Ничуть не бывало! В самой патетической сцене Пушкин, жалуясь на жару, снял с себя парик и начал им обмахиваться, как веером. Бритая голова поэта привлекла внимание сначала соседних лож, а затем и зрителей, сидевших в креслах. То тут, то там раздавался смех, и это мешало смотреть представление. Друзья пытались урезонить Пушкина, но тот продолжал дурачиться.»

[19] Роман в стихах «Евгений Онегин». А.С. Пушкин.

[20] Александр I Павлович (12 (23) декабря 1777 – 19 ноября (1 декабря) 1825) – император Всероссийский, великий князь Финляндский, царь Польский из династии Гольштейн-Готторп-Романовых; старший сын Павла I и брат Николая I, внук Екатерины II.

[21] Фёдор Кузьмич (Феодор Томский, Феодор Козьмич) – старец, живший в Сибири в XIX веке.

Согласно одной из легенд, возникшей в середине XIX века (ещё при жизни старца), считается российским императором Александром I, инсценировавшим свою смерть и ставшим скитальцем. Вопрос о тождественности Фёдора Кузьмича с императором историками однозначно не решён. Фёдор Кузьмич за своё подвижничество в 1984 году канонизирован Русской православной церковью в лике праведных в составе Собора сибирских святых.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.