Евгений Нарута
Солнце для красных

Глава 1

Шум волн, бездонная синева неба и карапуз Пашка, уже крепко стоящий на ногах: загорелый, веселый и счастливый, деловито собирающий ракушки и строящий песчаные замки на морском берегу.

В то лето, молодой инженер путиловец Анатолий Петрович Соболев впервые привез жену и сына в Крым. Белый дом в глубине фруктового сада, узкая дорожка к нему, окруженный ягодными кустами уютный тенистый двор, состояние уединенности, счастья и покоя.

Одним июльским утром, когда семья завтракала, на пороге появился молодой человек с испитым лицом и нервно бегающими красными глазами. Одетый, в солнечную погоду в черное, визитер наводил на неприятные догадки.

– Мне надо с вами переговорить – сказал странный посетитель, обращаясь к Анатолию Петровичу.

– Хотите чаю? – предложила хлопотавшая со столовыми приборами жена Анатолия Петровича, очаровательная Серафима Степановна.

– Нет, нет, – отказался молодой человек и хлебнул чего- то из фляжки.

– Тогда немного обождите, – попросил Анатолий Петрович.

Закончив завтрак предложил гостю пройти в сад. Расположившись на скамейке, в тени яблони, закурил папироску.

– Ну, так в чем дело, – рассказывайте.

Молодой человек путанно рассказал, что отец его, являющийся владельцем этой дачи скончался, и что он, как наследник собирается ее срочно продать, – в очередной раз хлебнув из фляжки, молодой человек попросил Анатолия Петровича немедленно съехать.

Мысль о том, что предстоит искать другое жилье, упаковывать и перевозить вещи показалась Анатолию Петровичу глубоко возмутительной. Предъявив договор и расписку об уплате аренды, Анатолий Петрович заявил, что съезжать до конца сезона не намерен, и смягчив тон, из любопытства поинтересовался ценой. Молодой человек, стесненный в обстоятельствах и преследуемый кредиторами, озвучил настолько бросовую цену, что, взяв в местном банке небольшой кредит Анатолий Петрович заплатил за дом и стал счастливым обладателем недвижимости в Крыму.

Вступив во владение, установил печь, отчего в летнем доме стало возможно проживать и зимой, а спустя годы, выйдя на пенсию, и вовсе перебрался сюда с женой, оставив просторную Петербургскую квартиру сыну.

В саду, Серафима Степановна разбила цветник, а Анатолий Петрович построил белоснежную беседку, увенчав ее остроконечную крышу веселым флюгером в виде парусного кораблика. Морские ветра ласково шелестят листьями фруктовых деревьев, птицы наполняют сад райским пением, а солнечные лучи яркими красками расцвечивают издающую божественный аромат цветочную клумбу, над которой без устали трудятся Серафима Степановна и пчелы.

Худенькая девушка Глаша, двадцати лет, с покрытым веснушками улыбчивым и добрым лицом, занимается хозяйством. Мама Глаши, некогда служила у Анатолия Петровича в прислуге, но закрутив с проезжим моряком роман, сбежала, бросив девочку на произвол судьбы. Впрочем, роман оказался недолгим и трагическим. Спустя несколько дней, из реки Мойки извлекли молодую утопленницу, в которой по предсмертной записке и документам опознали маму Глаши, что же касается отца, то про него оказалось ничего неизвестно. Добрые сердцем Анатолий Петрович и Серафима Степановна не стали отдавать кроху в сиротский приют, а оформили над ней попечительство. Глаша выросла, но уходить от приемных родителей не захотела.

Единственный сын Павел рос крепким, ловким и смышленым. Занимался музыкой и верховой ездой, посещал конкуры (конные турниры по преодолению препятствий), в которых участвовали драгуны лейб-гвардии Финляндского полка. Сверкающие золотом эполет, на лошадях стоимостью в целое состояние, блестящие молодые офицеры произвели на Павла настолько сильное впечатление, что после гимназии юноша надумал поступать в кавалерийское училище, чем привел Анатолия Петровича в ужас. Зная твердость сына в принятии решений, Анатолий Петрович пустился на хитрость.

Позвонив домой со службы, и сославшись на забывчивость, Анатолий Петрович попросил сына принести якобы забытые чертежи. Повесив трубку, Павел забрал чертежи и напевая драгунский марш Александровского полка направился к отцу, работавшему инженером-конструктором в военном ведомстве. Охрана проводила Павла на рабочее место Анатолия Петровича.

В центре ярко освещенного просторного зала, украшенного большим портретом Государя императора, и флагом России, ощерившись стволами пулеметов стоял темно зеленый броне-мобиль, вокруг которого деловито суетились перепачканные в машинном масле военные.

– Под капотом у этого монстра табун из двадцати лошадей, броня не пробивается ни шашкой, ни пулей, а каждый из двух пулеметов «Максим» способен делать свыше шестисот выстрелов в минуту, – не без гордости сказал Анатолий Петрович, подведя сына к броневику. Павел с интересом осмотрел механическое чудище со всех сторон.

– А он способен передвигаться?

– Пока нет, но на следующей неделе ожидаются ходовые испытания и стрельбы, если хочешь, то можешь присутствовать.

Это сработало, и заинтригованный Павел впервые пропустил занятия в конной школе.

Едко дымящее, надсадно гудящее и скрежещущее металлическим организмом угловатое чудище, усыпанное словно металлической сыпью заклепками, со скрипом переехав пару неглубоких канав, остановилось и из стволов пулеметов с оглушительным треском вырвался огонь. Огненный вихрь буквально распорол фанерные щиты-мишени, с изображенными на них всадниками. У Павла от такого зрелища широко распахнулись глаза, а Анатолий Петрович, наблюдавший за реакцией сына как-бы ненароком обронил:

– Новый век – новые возможности. То, что девятнадцатом казалось фантастикой уверенно вступает в двадцатый.

Лошади постепенно отошли на второй план, а окончив гимназию, Павел поступил в Политехнический институт.

К 1910 году, количество автомобилей в Петербурге перевалило за тысячу, а РБВЗ (Русско Балтийский Вагонный Завод) приобретя в городе экипажную фабрику «Фрезе и К» начал выпуск спортивных моделей.

Однажды, июньским теплым днем 1910 года, дверь военно-конструкторского бюро, где работал Павел распахнулась и вошел энергичный молодой человек лет тридцати, в штатском костюме и объемном сером картузе. Над козырьком поблескивали большие круглые очки, на ногах молодого человека были гетры, заправленные в высокие шнурованные ботинки, в руках коричневые краги, темные глаза смотрели прямо и почти не мигали, под прямым коротким носом топорщились лихо подкрученные кверху короткие усики. Мельком взглянув, Павел тотчас узнал посетителя, но сделав равнодушный вид отвернулся к кульману с чертежом трансмиссии. Молодой человек решительным шагом приблизился и спросил:

– Павел Анатольевич?

– Да, это я.

– Разрешите представиться, – коснулся козырька молодой человек, – Нагель Андрей Платонович.

– Очень приятно.

Андрей Платонович подошел к чертежу броне мобила, и с интересом осмотрев слегка поморщился:

– Наверное тяжелый?

– Есть такое дело, – согласился Павел.

– Быстро не разгонится.

– Ему спешить некуда.

– Вам приходилось сидеть за рулем спортивной машины? – неожиданно спросил Андрей Платонович.

Павел отрицательно покачал головой.

– Только боевой.

– Вы мне нужны, – решился Нагель, и заговорил быстро, как будто боясь, что его перебьют, – Я в отчаянном положении, мой сменный водитель, упал вчера с лошади и сломал ногу. Завтра старт международного автопробега на приз Государя Императора, участвуют около пятидесяти экипажей.

– Я читал об этом, – сказал Павел, – Почему я?

– Мне порекомендовал вас военный министр, генерал кавалерии, господин Владимир Александрович Сухомлинов, – произнес со значением Нагель, и сделал паузу ожидая реакцию, но Павел взяв резинку со скучным видом принялся подчищать чертеж, тогда Нагель продолжил, – Не правда ли, кавалерия и железные экипажи, это как два века – прошедший и зарождающийся?

Павел кивнул.

– Вы молоды, – Нагель кинул оценивающий взгляд на коренастую фигуру Павла, – физически сильны, и лучший в своем деле. Оставьте орудия убийства, я предлагаю вам ветер романтики, дальние страны, сверкающие спортивные автомобили, – весь мир будет у наших ног.

Павел молчал, задумчиво глядя на неоконченный чертеж трансмиссии.

– Решайтесь, уверяю вас, к броневикам вы всегда сможете вернуться. Сейчас на кону стоит автомобильная честь России.

Упоминание чести России задело Павла. Заглянув в темные глаза Нагеля, он увидел в них мольбу, еще раз посмотрел, на чертеж, снял фартук, забросил в угол и ответил:

– Идемте.

На следующий день, в семь часов утра, экипажи участников пробега выстроились в Михайловском манеже для регистрации. Немецких автомобилей оказалось большинство. Вокруг «Мерседесов», суетились команды профессиональных механиков в то время, как, всего три российских автомобиля участвовавших в гонке были обычной, серийной сборки, и представляли их частные лица. С интересом рассматривая участников и их автомобили, Павел с удивлением увидел девушку в кожаном костюме, стоящую у кроваво красного, сверкающего хромом, французского «Делоне-Бельвиль»

– Кто это? – спросил Павел.

– Княгиня Долгорукая, она, кстати, еще и авиатор. Автомобильчик у нее, конечно, элегантный, но не для пробега, – пренебрежительно хмыкнул Нагель.

Княгиня непринужденно беседовала с ослепительно красивой молодой девушкой, в темно зеленом бархатном платье. Из-под маленькой черной шляпки девушки свисал локон пышных золотистых волос, ее большие синие глаза блуждали по манежу осматривая автомобили, и в какой-то момент остановились на блестящей решетке радиатора «Руссо Балта». Встретившись взглядом с Павлом, девушка мило улыбнулась, обнажив в улыбке белоснежные зубки. Павел в ответ слегка поклонился.

– Кто рядом с княгиней?

Нагель мельком взглянул:

– Анастасия Михайловна – подруга княгини. Павел, лучше посмотрите какие машины у немцев.

Немецкие «Бенцы» проигрывали «Руссо Балту» по роскоши оформления кузова и крепости подвески, но были легче и дешевле. При сравнимой мощности двигателя, за счет своей легкости автомобили развивали большую скорость, а весь багаж немецких спортсменов передвигался на экипажах технического сопровождения.

– Не много ли у нас вещей? – спросил Павел?

Нагель поморщился:

– Павел Анатольевич, не сыпьте соль на рану. Кроме наших вещей, будет еще контролер – мужчина весьма грузного телосложения и его многочисленные вещи. Лучше подумайте, как нам прийти первыми.

– Если облегчить кузов, и изменить трансмиссию, то можно добиться более высокой скорости, но прямо сейчас это сделать невозможно. Прямо сейчас возможно разве что снять сидения, оставить в Петербурге контролера, инструменты, запасные части и отправиться в Киев налегке. К тому же учтите, что у нас в отличие от немцев серийный автомобиль.

Прозвенел гонг, и экипажи испуская ядовитый дым стали выезжать из душного манежа на обдуваемую свежим утренним ветерком площадь. Старт был запланирован в Царском Селе. В десять утра, все автомобили, как и было запланировано выстроились на шоссе один за другим согласно мощности моторов.

Судья взмахнул флажком, и первый автомобиль, умчался. За ним, по очереди, с интервалом в две минуты стартовали остальные участники.

Большие надежды возлагались на командора гонки – флигель адъютанта Владимира Владимировича Свечина, стартовавшего на немецкой машине, но на четвертый день пробега, где-то под Гомелем, утомленный Свечин слетев с трассы, наскочил на столб и сломав колесо перевернулся, от чего он сам и сопровождавшие его лица, получили травмы. Лишившийся колеса автомобиль выбыл из состязания.

Княгиня Софья Алексеевна Долгорукая, заработав максимальное количество штрафных очков из-за поломок, которые по правилам состязания можно было исправлять только собственноручно, была выведена из гонки, но все равно продолжила пробег.

На обратном пути, в Москве, участникам состязания дали три дня на отдых, однако автомобили необходимо было сдать на закрытое хранение. Ощутить себя пешеходом оказалось необыкновенно приятно. Пыль, тряска, рев моторов, дождь и ветра на протяжении тысяч пройденных верст, необыкновенно утомили участников пробега.

Нагель, обладающий необыкновенно кипучей энергией, устроившись в гостинице тотчас засел за телефон, и связавшись с редакцией журнала «Автомобиль» принялся диктовать статью о гонке.

Павел тем временем переоделся, помылся и зайдя к Нагелю, сообщил, что собирается прогуляться. Прикрыв трубку рукой Нагель попросил: -Подожди минутку, я сейчас освобожусь. Я знаю, здесь одно местечко, где потрясающе готовят.

Павел кивнул и опустившись в мягкое кресло взял в руки свежую газету. Закончив диктовать, Андрей Платонович, положил трубку и стремительно поднялся. В этот момент аппарат зазвонилл снова, но Нагель махнув рукой сказал:

– После.

Они вышли на улицу, но пролетку брать не стали.

– Немного пройдемся, подышим воздухом, – сказал Нагель.

Погода стояла изумительная: ветер едва шелестел листьями деревьев, редкие тучи заслоняли жаркое летнее солнце. По улице проехала пролетка, следом послышался и стал приближаться шум мотора. Павел с интересом слушал рассказ Нагеля о фантастической идее организовать новый пробег, на этот раз в Италию и подняться на машине к Везувию.

Догнав их, машина скрипнула тормозами, звонко прогудел клаксон, Павел обернулся и замер. У тротуара остановился кровавый Бельвиль, за рулем которого сидела княгиня Долгорукая, рядом с ней мужчина в вицмундире ротмистра, а на заднем сидении блондинка, виденная Павлом в Михайловском манеже перед стартом. Синие глаза девушки с интересов остановились на Павле.

– Господа, позвольте вас, как безлошадных подвести, – воскликнула княгиня, – Андрей Платонович, представьте нам пожалуйста вашего друга.

– С удовольствием, Софья Алексеевна! – ответил Нагель, – Знакомьтесь, Павел Анатольевич Соболев, ведущий конструктор самодвижущихся экипажей для армии, мой механик, сменный водитель и добрый друг. Павел Анатольевич, перед вами княгиня Софья Алексеевна Долгорукая, ее муж князь Петр Александрович Долгоруков, ротмистр конногвардейского полка, и Анастасия Михайловна Белявская, насколько мне известно художница авангардистка, весьма известная в определенных кругах.

Княгиня, улыбнувшись кивнула.

– И куда вы, Андрей Платонович с вашим другом направляетесь?

– Собирались отобедать, я знаю неподалеку одно чудесное местечко, – признался Нагель.

– У меня к вам встречное предложение, – сказала княгиня, – князь Петр Петрович Волконский дает обед, и будет счастлив вас видеть, поэтому присоединяйтесь с Павлом Анатольевичем к нашей компании.

– С удовольствием, – ответил Нагель распахивая дверцу роскошного автомобиля.

– Вам совершенно невозможно дозвониться, – пожаловалась княгиня, – дворецкий князя целое утро не отходил от аппарата, прежде чем я решила нанести вам визит, но едва не опоздала. Вы уже ушли из гостиницы, но швейцар указал мне направление.

– Весьма тронут вашим вниманием, – ответил Нагель улыбнувшись.

– Как вам удалось пройти такую длинную трассу без поломок?

– Поломки были, но секрет их устранений кроется в искусных руках Павла Анатольевича.

– Ага, кажется я понимаю, – бросив любопытный взгляд на Павла сказала княгиня., – на следующий автопробег, я непременно его у вас заберу.

– Смею заметить, дорогая Софья Алексеевна, что команда наша выступает на стороне отечественных машин, в то время, как вы на стороне французов.

– Вот как! А вы Андрей Платонович оказывается патриот! Почему бы вам не сделать Руссо Балт более элегантным и изысканным. Конечно, автомобиль крепкий, но согласитесь, он сильно смахивает на грузовик или крестьянскую телегу. Без определенной физической тренировки, повернуть руль просто невозможно, а ручная система тормозов просто нелепость.

Княгиня резко затормозила, едва не въехав в выскочившего из-за угла ломового извозчика, перевозившего дрова. Резко посигналив, княгиня выругалась по-французски, а мужик извозчик, испуганно сняв картуз поклонился. Движение на узкой улочке стало плотным, навстречу сплошным потоком двигались пролетки, а обогнать телегу с дровами не представлялось возможным. Княгиня замолчала, раздраженно кусая губы. Наконец, улочка закончилась и утопив педаль газа в пол, княгиня вырвалась на широкий проспект. Все замолчали, вцепившись в поручни. Нагель поймал едва не слетевший с головы котелок.

– Милая Софья Алексеевна, стоит ли так разгоняться, ведь мы никуда не опаздываем, – сказал Нагель.

– Боитесь, – рассмеялась княгиня.

– Ничуть, просто переживаю за безопасность. Я все еще надеюсь, взять один из главных призов.

Дорога испортилась, снова пошли рытвины, и княгиня сбавила скорость.

– «Мерседес» вам никогда не обогнать.

– Хитрые немцы все запчасти и багаж везут отдельно, а мы себе этого позволить не можем, – пожаловался Нагель.

– И машины у них легче, а от этого ими могут управлять даже дамы.

Нагель пожал плечами.

– В этом вы правы.

Ряд домов кончился и потянулась ограда, за которой росли деревья, и стоял красивый особняк с белыми колоннами. Княгиня остановилась у ворот с замысловатым гербом и звонко посигналила. Тот час, двое лакеев в золоченых ливреях и белых перчатках распахнули створки ворот, и Делоне – Бельвиль въехал. Обогнув фонтан, окутанный радугой автомобиль остановился у парадного входа.

Князь Волконский, облаченный, в белый фрак, спустился по мраморной лестнице и укоризненно произнес:

– Софья Алексеевна, всякий раз, когда вы так разгоняетесь, мое сердце начинает учащенно биться.

– Не выдумывайте князь, лучше познакомьтесь с участником команды Андрея Платоновича.

– Сочту за честь, – сказал светлейший князь протягивая руку.(примечание автора: князь Петр Петрович Волконский чиновник Министерства иностранных дел. Российской Империи, 1-й секретарь посольства в Вене до 1914 г, в дальнейшем муж Софьи Алексеевны).

– Павел Анатольевич Соболев, – инженер конструктор самодвижущихся экипажей, представился Павел

– Петр Петрович, – представился князь, – очень приятно.

Князь обернулся к Нагелю:

– И где вы находите таких блестящих инженеров?

– Павла Анатольевича рекомендовал начальник генерального штаба, господин Владимир Александрович Сухомлинов.

– Павел Анатольевич, вы действительно конструируете автомобили?

– Павел Анатольевич конструирует броне-мобилы, и мне стоило большого труда перетянуть его из Путиловского завода, – ответил Нагель

– Необыкновенно интересно! – воскликнул князь, – Дамы, и господа, прошу всех в дом, надеюсь блюда, приготовленные моим поваром вас, не разочаруют!

Петр Петрович оказался интересным собеседником и большим поклонником автомобилей. В гараже светлейшего князя стоял черный «Руссо-Балт» и «Мерседес», на обоих автомобилях были прикреплены знаки дипломатического ведомства. Что касается ротмистра Долгорукова, то он был хмур, много пил и иногда неприятно громко смеялся.

Узнав, что Анастасия Михайловна художница авангардистка, князь спросил, известно ли ей о художественном обществе «Бубновый валет».

– Я слышала, что в этом обществе состоят Ларионов и Машков, но работ их не видела, – призналась Анастасия Михайловна.

– Я это легко устрою, – воскликнул князь, – Я знаком со многими художниками и знаю, что сейчас в Москве готовится художественная выставка, – князь обвел присутствовавших взглядом и спросил, – Кто хочет присоединиться?

Ротмистр, скривившись отрицательно покачал головой.

– Покорнейше благодарю, но мне, как кавалеристу ипподром интереснее.

Занят оказался и Нагель, зато Павел, Анастасия Михайловна и Софья Алексеевна с радостью согласились.

Живопись Ларионова и Машкова, показалась Павлу грубой и шокирующей. Он задумался; «Неужели Анастасия пишет подобные картины» .

Анастасия, заметив отношение Павла спросила:

– Наверное, вам это неинтересно?

– Любопытно, но на мой взгляд живопись должна нести красоту.

– Я с вами совершенно согласна, – воскликнула Анастасия, – В мире столько прекрасного!

– Мог бы я посмотреть ваши работы? – спросил Павел.

– Конечно, – ответила девушка, по возвращении в Петербург, вы непременно должны посетить мою художественную мастерскую.

Три дня проведенные в доме князя пролетели совершенно незаметно.

– Господа, я принял решение присоединиться к автопробегу, – заявил князь, когда гости стали собираться в дорогу.

– На каком автомобиле? – поинтересовался Нагель.

– Разумеется на отечественном, – ответил князь.

Спустя два дня Петербург встречал участников автопробега на своих улицах.

Автомобиль княгини был усыпан цветами поклонников, что касается Павла Анатольевича и Андрея Платоновича, то их «Руссо-Балт» хоть и прошел трассу без поломок добравшись до финиша без штрафных очков, но победителями гонки стала занявшая все три первых места команда «Мерседес». Что касается Руссо Балта, то он был отмечен специальным призом от «Императорского Автомобильного Общества России».

После вручения призов состоялся банкет с присутствием августейших особ. Прогремел гимн Российской Империи, стихли отголоски серебряных труб и установилась тишина. Император, обведя гостей большими серыми глазами сердечно приветствовал собравшихся, офицеры в ответ взорвались громоподобным «Ура», и необыкновенное ликование охватило всех собравшихся. Праздник закончился балом, а последние гости разъехались засветло.

На следующий день, купив пышный букет белых роз Павел отправился к Анастасии Михайловне. Художественная мастерская находилась в небольшом особняке на Фонтанке. Собственно, это была скромная квартирка из нескольких светлых комнат, с окнами, выходящими на Летний сад.

На стенах красовались городские, тонко выполненные пейзажи, среди которых встречались футуристические картины схожие с его чертежами, но только наполненные светом и красками. Замысловатые круги, изменяясь в цвете перерастали в окружности и шары, из-за которых выглядывали забавные клоунские рожицы.

– Вам нравится, только отвечайте честно! – потребовала Анастасия Михайловна, вглядываясь в его лицо.

– Мог-бы я приобрести какую-нибудь из ваших работ?

– Какую?

– Эту, – Павел указал на разноцветно радужное соединение геометрических фигур.

– Забирайте, это мой вам подарок, и я хочу посмотреть над чем вы работаете.

– Мои работы в черно белом цвете, лишены света и теней, математически выверены и обоснованы, поэтому покажутся вам необыкновенно скучными и неинтересными, – вздохнул Павел.

– Откуда вы знаете? В каждой работе, если это не результат копированием есть мысль и смысл.

– Мои работы не результат копирования, а совсем наоборот, – они предназначены для массового копирования в металле, – улыбнулся Павел.

Анастасия всмотрелось в его лицо и вдруг осознала, насколько оно красивое. Серые добрые глаза, обрамленные темными ресницами, смуглая кожа лица, открытая улыбка, сильные руки, покрытые коричневым загаром.

– Но это же великолепно! – рассмеялась она, – Работы не каждого художника копируют, а ваши работы на это просто обречены!

– Не всегда. Иногда случается, что мои детища не доживают до воплощения в металле, оставаясь только на бумаге.

– В творчестве не всегда все получается, но если не делать попыток к совершенству и развитию, то не получится ровным счетом ничего.

Анастасия задумалась, хотела сказать что-то еще, но не закончила мысль, а взглянула на настенные часы, потом за окно, в надвигающие сумерки. Павел уловил ее взгляд.

– Мне необыкновенно понравились ваши работы, а сейчас я, пожалуй, пойду, – сказал Павел вставая, – Когда вы сможете меня навестить?

– Я думаю в следующую пятницу, если не возражаете. Подождите немного, мы пойдем вместе.

Анастасия ушла в соседнюю комнату, а спустя минуту появилась в легком летнем пальто и светлой шляпке, в руках у нее была корзинка, накрытая цветастым платком.

– Давайте я понесу, – предложил Павел.

– Очень мило с вашей стороны. Идемте.

Они вышли на, набережную Фонтанки, и она взяла его под руку. Моросил мелкий летний дождик.

– Как далеко вы собрались?

– Совсем недалеко, если бы не дождь, то можно было пройти пешком, но лучше взять извозчика, – ответила Анастасия и заметив раздумье на лице Павла, пояснила, – Я должна навестить свою тетушку.

Павел остановил извозчика, помог сесть, передал корзинку и помахав рукой напомнил.

– Жду вас в пятницу.

– Непременно, – ответила она и улыбнувшись помахала на прощанье .

Лошадь звонко цокая подковами втянула пролетку в вереницу других экипажей и вскоре исчезла из виду. Павел перешел на другую сторону дороги и побрел задумчиво к Летнему саду, откуда доносились звуки оркестра, исполнявшего Венский вальс. Павел пошел по аллее с белеющими мраморными фигурами античных Богов и Богинь. Пахло сиренью, посетителей совсем не было. Музыканты, доиграв вальс стали укладывать инструменты. Дирижер, заметив одинокого посетителя с растерянным лицом поспешил ободрить.

– Молодой человек, приходите завтра пораньше.

– Непременно, – ответил Павел и поспешил домой.

Едва переступил порог квартиры, как раздалась телефонная трель. Звонил Нагель.

– Павел, у меня потрясающие новости, нам предстоит автопробег Рига – Берлин – Дрезден – Сен-Готард – Рим – Неаполь – Берлин – Петербург, – Нагель замолчал, ожидая ответной реакции, но Павел молчал, тогда Нагель встревожился, – Павел, у тебя все в порядке?

– Когда начало пробега?

– Пятнадцатого августа.

– Так скоро?

– На подготовку у нас есть пара недель.

– Я собирался внести в конструкцию автомобиля некоторые технические изменения, но боюсь, что за такой короткий срок не успею.

– Ничего страшного, в следующий раз, – успокоил Нагель, – Контракт уже подписан – отступать поздно.

– Но ты ничего не говорил.

– Я получил предложение всего час назад, а связаться с тобой получилось только сейчас, – в тоне Нагеля появилось раздражение, – Не переживай, с технической подготовкой машины нам помогут в мастерской Руссо-Балта.

– Хорошо, – согласился Павел.

– До завтра.

Мысль о предстоящем пробеге вдруг показалась серой и скучной. Вспомнился Киевский пробег, ремонт машины под проливным дождем, трудно смываемое с рук моторное масло, запах бензина. Необходимо было совершенствовать автомобиль, и княгиня была права, но времени на это совершенно не оставалось. Отбросив накатившие мысли, распечатал картину подаренную Анастасией и залюбовался. Провел рукой по холсту, ощутил его трепет, потом выпил крепкого чаю, и забравшись в постель уснул крепким молодым сном.

Следующее утро оказалось солнечным и ярким. На откидном календаре стояла среда. Послезавтра увижу Настю, – сладко потянувшись подумал Павел. Телефонный звонок оторвал от приятных мыслей.

– Я в гараже, – сказал Нагель и спросил, – Ты скоро?

– Скоро, – ответил Павел.

Обвел взглядом стены с портретами ученых, книжные шкафы. В ярком солнечном луче, пробивавшемся в щель между плотных штор, парили мелкие частицы пылинок. Надо непременно навести порядок, – решил Павел, и одевшись вышел на улицу. Зашел в булочную, позавтракал и взяв извозчика отправился в мастерскую.

– Наконец-то, – обрадовался Нагель увидев Павла, только что ушли представители Руссо Балта, хотели увидеть тебя, но я все вопросы решил.

– Замечательно.

– Ты какой-то сияющий, – заметил Нагель увидев Павла, – и это хорошо, – Нагель подмигнул, – Мне кажется, я знаю в чем дело, но об этом поговорим позже, а сейчас мне надо срочно в редакцию, – готовится свежий выпуск журнала.

– Завтра и послезавтра меня не будет, – сказал Павел.

– Вот как, – брови Нагеля поползли вверх.

– Я дам задание механику, а в субботу проверю исполнение.

– Договорились, – сказал Нагель прощаясь.

Для уборки квартиры, Павел нанял прислугу, самолично перебрал разбросанные по квартире книги, расставив по полкам, купил шампанское, вино, пирожные, фрукты, много цветов, и расставив все это на огромном столе остался доволен. Принялся ждать, ежеминутно выглядывая на улицу.

Анастасия, отпустив извозчика за два квартала, остальной путь проделала пешком и появилась у двери квартиры Павла на пять минут позже назначенного времени, собралась позвонить, но только подняла к кнопке звонка руку, как дверь широко распахнулась.

Павел, в белом сюртуке с красным цветком в петлице, и сияющим от счастья лицом стоял на пороге.

– Проходите, как я счастлив вас видеть, – пригласил он.

Она прошла прихожую, а после оказалась в просторной гостиной, и увидев утопающий в цветах стол смутилась.

– Я только на минутку, посмотреть ваши работы.

– Тогда пройдемте в мой рабочий кабинет, – предложил Павел.

– Вы, живете один?

– У отца дом в Крыму, он на пенсии, и они с матушкой проживают там.

Рабочий кабинет оказался заставлен ватманами с хитроумными чертежами, на стенах висели эскизы автомобилей.

– Неужели, это создали Вы? – поразилась Анастасия, – Наверное мои работы выглядят по- детски наивно?

– Они прекрасно красивые и жизнеутверждающие!

– Правда?

– Анастасия Михайловна, уверяю, что я никогда не посмею вам солгать, – заверил Павел, – Что касается работ, то в большинстве своем это только прожекты.

– У вас замечательно поставлена рука, все линии, на чертежах и эскизах кажутся необыкновенно прямыми, хотя готова поспорить, что они выполнены от руки.

– Мне казалось, что мои прямые линии идеальны, – рассмеялся Павел,– а вы меня безжалостно разоблачили.

– Не огорчайтесь, я лишь хотела вас похвалить, мне подобного никогда бы не удалось.

– Обращаться за каждой линией к линейке сильно замедляет работу, – ответил Павел.

Анастасия присмотрелась и удивленно воскликнула;

– У вас и окружности исполнены от руки!

– Не стоит придавать этому большого значения, – ответил Павел, увлекая девушку в гостиную.

Они прошли в гостиную, Анастасия увидев рояль спросила:

– Вы играете?

– Немного.

– В следующий раз, непременно сыграете, а сейчас я пойду.

– Может вина, или шампанского, а потом я непременно вас провожу.

– В следующий раз.

Павел, взглянув на стол грустно вздохнул.

– Следующий раз, случится не скоро. Ожидается пробег: Рига – Берлин – Дрезден – Сен-Готард – Рим – Неаполь – Берлин – Петербург.

– Софья Алексеевна об этом мне не говорила.

– Я узнал пару дней назад, – признался Павел, – Нагель ведет отчеты в своем журнале «Автомобилист», промышленники в этом заинтересованы и постоянно подталкивают его к новым пробегам.

– То есть, у состязаний коммерческая основа?

– В общем да, но кроме этого мы обкатываем технику в экстремальных условиях, а на этот раз должны покорить Везувий.

– Вы, шутите?

– Нисколько.

– Когда старт?

– Пятнадцатого августа.

– Так скоро!

– Да.

– Тогда, мы должны выпить за пробег, – сказала Настя, – Обещайте мне звонить.

– Обещаю, – улыбнулся Павел откупоривая шампанское.

Отпив глоток, Анастасия поставила бокал на стол и взгляд ее упал на портрет бородатого, грубо выписанного мужика в красном кафтане, рядом с которым висел портрет миловидной женщины в синем сарафане и золоченом кокошнике.

– Ваши предки? – кивнула Настя на портреты.

– Прадед и прабабушка.

– Кто они?

– Прадед работал на Демидовских заводах инженером, после перебрался в Петербург.

– Какое интересное письмо, как грубо положены краски, но в этом есть нечто мужественное, можно сказать мужицкое.

– Художник какой-то самоучка из крепостных, я даже не знаю кто он. Расскажите лучше о себе, – попросил Павел.

– Я родилась в семье офицера Дальневосточной пограничной стражи, но отца не помню, он погиб в стычке с контрабандистами, мама умерла позже, и меня забрала к себе тетушка, она занималась моим образованием и воспитанием.

– Она жива?

– Жива, но очень старенькая, сильно болеет и живет под присмотром в частном пансионате при Мариинской больнице.

За окном сгущалась синева белой ночи, и Анастасия поднялась из-за стола.

– Какая чудесная погода, пойдемте гулять.

– Пойдемте, – согласился Павел.

Чудесная погода продержалась до начала августа, а после резко испортилась: налетели свинцовые тучи, порывы сильного ветра срывали начавшие желтеть листья, и застучав по окнам, полил крупный дождь.

– Неужели нельзя отложить пробег? – спросила Настя.

– Нет, в условиях контракта ссылок на погоду нет, – ответил за Павла Нагель.

– Звоните, – сказала Настя прощаясь.

Павел с досадой и яростью посмотрел на Нагеля.

– Ну разве я виноват в погоде, – сказал Нагель разведя руками, – отъедем от Петербурга сотню верст и снова засияет солнышко!

Взобраться на Везувий по узкой, утопающей в грязи дороге оказалось не так трудно, как спуститься. Прыгая на рытвинах, автомобиль, разогнавшись норовил сорваться в пропасть. Ручной тормоз действовал только на задние колеса, и барабаны перегревшись задымились. Заметив это Павел прокричал:

– Андрей Платонович немедленно остановите машину.

– А что случилось?

– Еще немного и мы останемся без тормозов.

Оглушительный хлопок и машину понесло к обрыву. Вытянув рычаг тормоза до упора Нагель с трудом остановил автомобиль. Вышли из машины и осмотрели. Одна из задних шин от перегрева лопнула, тормозные барабаны шипели под каплями дождя. Нагель вытер пот со лба и улыбнулся.

– Павел Анатольевич, обратите внимание, что лопнула иностранная шина, а нашей отечественной ничего не сделалось. Какая замечательная реклама для наших шинников, я непременно посвящу в журнале этому отдельную статью.

– Для безопасности необходимо установить тормоза на все четыре колеса, а привод тормоза сделать ножной, поскольку при ручном торможении, приходится отпускать руль и теряется управляемость. По возвращению в Петербург, я непременно этим займусь, – пообещал Павел.

Поменяли шину и дальше спускались, делая частые остановки.

После подъема к Везувию последовали другие пробеги. По возвращении из Монте-Карло, Государь Император наградил Андрея Платоновича Нагеля орденом Святой Анны третьей степени. Об этом известили все газеты, имя Павла ни в одной не упоминалось.

– От тебя пахнет бензином, а руки похожи на руки кочегара, – сказала Настя, разглядывая ладони Павла.

– Техника, – пожал плечами Павел, – невозможно оставаться с чистыми руками.

– А вот у Андрея Платоновича руки всегда чистые. Ты делаешь за него всю грязную работу, а награды достаются только ему.

Павел помрачнел, а Настя, погладив пахнущие бензином руки, сказала:

– Забудь. Делай как тебе нравится, мне просто за тебя обидно, и когда тебя нет рядом я сильно скучаю.

– Пора подумать о совместной жизни.

– Ты хочешь сделать мне предложение? – она заглянула ему в глаза.

– Если ты не против, – ответил он, и притянув к себе поцеловал.

Надвигался очередной автопробег и Нагель поторапливал. В его поведении появилось нечто барское и пренебрежительное, и это раздражало Павла. Не выдержав какой-то мелкой придирки, Павел вытерев промасленной ветошью руки сказал:

– Я умываю руки, – и хлопнув дверью ушел.

– Ну и правильно сделал, – одобрила поступок Настя, – И чем теперь займешься?

– Хочу познакомиться с твоей тетушкой, а потом познакомить тебя с моими родителями.

– Они приезжают в Петербург?

– Нет, это мы поедем в Крым, и ты увидишь, как там замечательно.

Начальник Генерального штаба Российской империи Владимир Александрович Сухомлинов.

Глава 2

Отряд конных жандармов остановился на окраине села и соскочивший с седла урядник, пройдя через пыльный двор застучал в маленькое оконце старого каменного дома. Дверь распахнулась и на крыльцо вышел стройный юноша, с длинными темными волосами.

– Сисак Акопович Бабаханян? – спросил урядник.

– Да, это я.

– Мы нашли вашего отца.

Выглянув на улицу, офицер сделал знак, и один из всадников завел во двор лошадь навьюченную брезентовым свертком от которого исходил тяжелый дух. Поморщившись урядник посоветовал:

– Не затягивайте с похоронами и не вздумайте разворачивать. А лучше уезжайте отсюда.

– Кто это сделал?

– Отец ваш, после прокатившихся в девятьсот пятом погромов и убийств, давал показания в суде. Одного из смутьянов осудили на пожизненную каторгу, но месяц назад он бежал и собрал шайку. Прячется сейчас в горах, грабит, убивает, подстрекает к беспорядкам. Может и сюда придет, кто его знает, – урядник вытер струящийся со лба пот, – Ну и жара нынче, наверное все посохнет. Вода в доме есть? Коней бы напоить.

Сисак выглянул на улицу.

Приморившиеся лошадки, отчаянно отбивались хвостами от наседавших слепней, спешившиеся жандармы, курили укрывшись в короткой тени дома.

– Немного есть, но на коней не хватит. Лучше на арык езжайте, что за селом, он обмелел, но вода в нем еще есть, – сказал Сисак, – Прямо по дороге метров триста и справа увидите.

Цокая подковами, отряд удалился, и сразу заглянул сосед. Сняв шапку перекрестился и помог перенести покойного в дом.

На похороны, собралось всего несколько человек. Каменистая земля, засуха и долги, опустошили кошелек покойного, на гроб денег не нашлось, поэтому хоронили в саване натянутом прямо поверх брезента. Осенив покойного крестным знамением, священник произнес заупокойную молитву и тело предали земле.

– Соболезную, – сказал староста подойдя к Сисаку.

Юноша молчал, глядя на собранный из серых камней могильный холмик.

– Лето засушливое, урожая не будет, но я помогу деньгами.

Слабый ветерок шевелил редкую пожелтевшую траву, которую щипали пасшиеся неподалеку худые козы, односельчане расходились. Сисак поднял голову.

– Я уеду.

– За твоим отцом долг.

– Забирайте дом, овец и землю.

– Что надумал?

– Поеду учиться.

– Зайди ко мне завтра. Я помогу тебе.

– Хорошо.

Каменный дом Бабаханяна, устланный старинными, выцветшими и истлевшими от времени коврами еще крепок, лишь черепичная крыша, от пронесшегося прошлым летом урагана немного разрушилась. На участке, пожелтевшие пшеница и мандарины погибая от засухи склонились почти до земли, но синеющие над горами свинцовые тучи обещают скорый и обильный дождь, от которого сад превратится в зеленеющий, а пастбища прорастут свежей сочной травой.

«Пусть уезжает" – решил Ваграм, – "И чем скорее, тем лучше".

Ночью погода изменилась: далеко в горах загрохотали грозы, подул свежий порывистый ветер, но дождь опять прошел стороной.

Утром Ваграм запряг пролетку. Денег, которые он приготовил Сисаку было немного, но что знает девятнадцатилетний юнец о деньгах и о жизни, возможно предложение покажется ему щедрым.

Скрипнула калитка и вошел Сисак. На широких плечах юноши сидел черный чекмень, опоясанный серебряным поясом, из под надвинутой на лоб папахи смотрели темные глаза.

– Здравствуй Сисак, – сказал Ваграм.

Сисак бросил удивленный взгляд на пролетку, запряженную нетерпеливо фыркающим жеребцом.

– Здравствуйте Ваграм Мушегович! Куда-то собираетесь?

– Есть дела в городе. Не передумал уезжать?

– Сколько вы мне предложите за дом и участок?

– Ты же знаешь, что твой отец передо мной в долгу …

– Он защищал вас в девятьсот пятом, – напомнил юноша.

– Да, я помню, пройдем в дом.

Они поднялись в прохладный, с темными стенами и маленькими окнами просторный дом. В полумраке, перед иконами мерцал огонек лампадки, Обнажив голову Ваграм перекрестился, сняв папаху перекрестился Сисак.

– Садись, – предложил Ваграм.

Развязав небольшой холщевый мешочек, Ваграм высыпал на стол золотые червонцы, собрал их короткими пальцами в маленькую стопку и поднял глаза на Сисака.

– Так мало? – сказал Сисак.

– Сам знаешь, лето засушливое, и с твоего участка ничего не собрать.

– Дождь пройдет в любой из дней. Лучше я отправлюсь в город и заложу дом с участком у ростовщика, – сказал юноша вставая.

– Вау! – воскликнул Ваграм, – неужели ты считаешь, что я собираюсь тебя обмануть? Хорошо, я дам тебе еще денег.

Ваграм запустил руку в карман просторных штанов, извлек бумажные рубли, свернутые в трубочку, и отсчитав несколько ассигнаций положил на стол.

– Забирай, только не думай обо мне плохо.

Сисак смотрел на деньги, но в руки не брал, тогда Ваграм добавил еще несколько банкнот и сказал:

– Больше предложить не могу, если хочешь, езжай к ростовщику.

Сисак сгреб со стола деньги и пересчитал.

– По рукам? – спросил Ваграм.

Сисак протянул руку.

– Поедем к нотариусу, и оформим сделку, – сказал Ваграм.

Оформив купчую, Сисак купил недорогой костюм, и наняв пролетку отправился на железнодорожный вокзал в Эриван (ныне Ереван),

В переполненном вагоне третьего класса кисло пахло луком, чесноком и потом. Пассажиры – солдаты, крестьяне, рабочие и базарные торговки пили водку, шумели, говорили о жизни. Сисак в разговорах не участвовал, но с интересом слушал. За окном тянулись бескрайние степи. Состав делал остановки, на которых некоторые выходили их места занимали другие и поезд лязгнув сцепками вагонов, постукивая колесами продолжал свой неспешный бег.

За Москвой, на одном из полустанков, пока пропускали встречный состав, вошел рыжеусый, с гладко выбритым подбородком кругленький мужчина в клетчатом, сильно засаленном костюме. Заметив свободное место, присел. Толстая торговка, ехавшая напротив Сисака, освобождая лавку отодвинулась к окну, поджав под себя небольшой узелок. В вагоне, несмотря на открытые окна стояла жара, ехавшие на верхних полках храпели, некоторые дремали сидя. Новый попутчик осмотрелся и ловким движением прихлопнул севшую на столик муху.

– А господа на перинах едут, – сказал пассажир вытирая раздавленную муху о вытянутую коленку сильно ношенных штанов.

– А что ж им пешком ходить? – хмыкнула баба, нервно теребя узелок.

– Угнетатели, – зло сказал пассажир, – их как мух перебить и жизнь начнется другая – светлая.

– На чужой каравай роток не разевай! – парировала баба, – Чего тебе господа сделали, за что убивать собрался?

– Кровососы, наживаются на угнетении трудового народа.

– А сам то ты, из рабочих будешь?

– Из рабочих, с мануфактуры.

– Чего налегке едешь?

– Вещи там, – неопределенно махнул рукой пассажир, – А ваши?

– На полке вон два баула.

– Не тяжело?

– Не в первой – справлюсь.

– Ну, ну, – оценив крепкую фигуру бабы, – сказал мужик.

– А вы, юноша, куда?

– Учиться, – ответил Сисак.

– Похвально,– сказал рыжий, и вынув из кармана сложенный листок протянул, – почитайте на досуге, да не выбрасывайте а поделитесь с товарищами.

За окном и в вагоне быстро темнело, и вскоре, откинувшись на перегородку баба переливисто захрапела. Рыжий попутчик, сидел надвинув на глаза картуз и похоже тоже дремал. Монотонный перестук колес, прерываемый иногда ревом паровоза, духота и темнота за окном сморили и Сисака.

Разбудил громко вещающий проводник:

– Петербург, просыпаемся!

Открыв глаза, Сисак выглянул в серое от предрассветного тумана окно, за которым тянулись сонные улицы большого города. Вскоре замелькал перрон, и пассажиры стали собирать вещи. Толстая баба долго рылась в котомке и вдруг завопила:

– Караул, обокрали!

Возникла суета, рыжий незнакомец, исчез, а поезд замедлявший ход, заскрипев тормозами остановился. Высунувшись из окна, вагоновожатый, пронзительно засвистел махая красным флажком. Тот час подбежали здоровенные жандармы, заблокировали выход и стали расспрашивать бабу о попутчиках. В числе прочих, баба указала на Сисака.

Бабахана взяли под руки и отвели в привокзальный околоточный участок, где обыскали и нашли прокламацию. Дежурный офицер нахмурил густые брови.

– Твое?

– Нет, в вагоне дали.

Пошевелив толстыми губами, полицейский сказал:

– Не по нашей это части, поедешь в политический сыск.

Сисака привезли в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, сфотографировали, взяли отпечатки пальцев, провели допрос. Положили на стол альбом с фотографиями, попросили опознать попутчика. Полистав, Сисак нашел фотографию и уверенно указал.

– Этот

Заполнив протокол, офицер вернул паспорт, деньги и сказал:

– Распишись и свободен.

Сисак подписал, но уходить не спешил.

– Чего ждешь?

– Может у вас останусь?

– Зачем?

– Работать.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

Офицер почесал толстым пальцем за оттопыренным ухом, снял трубку, курутнул ручку вызова.

– Ваше превосходительство, молодой человек из задержанных хочет у нас работать.

На другом конце провода что-то спросили, офицер ответил:

– Девятнадцать, у меня сидит, – офицер положил трубку и звякнул в колокольчик. Дверь отворилась, вошел урядник, – Отведите молодого человека к Его Превосходительству.

Прошли длинными, устланными красными коврами коридорами, поднялись по мраморной лестнице на второй этаж, вошли в богато обставленную приемную.

– К Его Превосходительству приказано доставить, – сказал урядник сидевшему за столом офицеру.

– Заходите, – разрешил офицер.

Его Превосходительством оказался мужчина тридцати с небольшим лет, одетый в штатский костюм, с бритой наголо головой, аккуратными усиками и бородкой. Глаза за круглой оправой блестели неприкрытым любопытством.

– Садитесь, – Его Превосходительство, указал на роскошное кресло.

Поднявшись из-за стола, прошелся по кабинету.

– Вы, молодой человек откуда-то с юга пожаловали?

– Село Камарлю Эриванского уезда, Эриванской губернии.

– Замечательно, – сказал чиновник, садясь за стол, – можете называть меня Владимир Григорьевич, а вас, извиняюсь как зовут?

– Сисак Акопович Бабаханян.

– Замысловато, – поморщился Его Превосходительство, – не каждый сможет повторить. Значит вы, из армян?

– Да.

– Какое сословие?

– Из крестьян.

– Недурно, – побарабанив пальцами по столу сказал Его превосходительство и достав пачку папирос предложил, – Курите.

– Спасибо, не курю.

– Чем собирались заняться в столице?

– Учиться.

– По определенной стезе?

– Пока не решил.

– Хорошо-с, расскажите подробно о своей поездке, о всех, кто ехал с вами в вагоне, желательно с самого начала, с того момента как решились на поездку, и еще расскажите, почему, вы решили уехать из родного села. Говорите честно, и учтите, что сказанное вами могут проверить.

Речь Бабаханяна хоть и с сильным армянским акцентом оказалась правильной и выразительной. Несколько раз Его Превосходительство задавал уточняющие вопросы, выясняя незначительные мелочи о костюмах попутчиков, но Сисак ни разу не сбился, и припомнил все мельчайшие детали.

Убедившись, что юноша обладает хорошей зрительной памятью и наблюдательностью, Его Превосходительство спросил:

– От чего же умер ваш отец?

– Убил беглый политический каторжник.

– Убийцу схватили?

– Нет.

– Теперь, понятны мотивы толкнувшие вас на сотрудничество. Как и хотели, вы пойдете учиться. В случае недостаточной успеваемости, получите протекцию для поступления в Политехнический институт, где будете присматривать за неблагонадежными студентами. Постарайтесь завязать знакомства, войти в доверие. Фамилия и имя у вас не очень звучные, поэтому изменим.

На минутку задумавшись, Его Превосходительство взял перо и на листке бумаги размашисто начертал: «Оформить под именем Бабахан Сергей Яковлевич, служебный псевдоним товарищ Николай».

– А как быть с тем, кто дал прокламацию?

– Вам дадут несколько адресов, где может появиться ваш попутчик. Заглядывайте туда, лучше поселитесь в одном из указанных районов, если встретите, постарайтесь завести знакомство. А сейчас, отнесите мое распоряжение в канцелярию, пусть вам выправят паспорт, и всего хорошего. Как появятся новости, жду вас у себя.

Его Превосходительство, действительного статского советника, ведавшего политическим сыском Петербурга звали Владимир Григорьевич Орлов.

Под именем Сергея Яковлевича, на Выборгской стороне, неподалеку от ниточной мануфактуры Торшилова, Бабахан снял крохотную комнатку рассположенную на втором этаже большого бревенчатого дома. На первом находился трактир. По утрам, оглушительно ревел фабричный гудок, и море бредущих на смену рабочих заполняло улицу. Сисак завтракал и достав учебники принимался готовиться к экзаменам.

Вечером, по окончании смены, рабочие заходили в трактир на рюмку водки. В большом, сильно прокуренном, пропахшим водкой и кислыми щами помещении, в окружении лавок стояли грубо сколоченные дощатые столы. Половые с остриженными под «горшок» головами проворно разносили щи, каши, селедку и водку, убирали со столов, иногда выталкивали излишне перепивших посетителей на улицу.

Выпив водки, многие брели домой, в тесные бараки, некоторые сильно напивались. Блюда подаваемые в заведении были простые, сытные, и стоили сущие копейки, от этого Бабахан взял за привычку здесь ужинать. После нескольких посещений стал различать постоянных посетителей, узнавали и его.

В дальнем углу у окна, собирались рабочие, отличающиеся от остальных. Водки на их столе никогда не стояло, сдвинувшись головами они озираясь по сторонам о чем-то беседовали. Иногда им приносили листки, и распихав их по карманам они по одному расходились. Заметив странную компанию, Бабахан стал усаживаться ближе, стараясь услышать, о чем говорят.

В один из весенних дней, в трактир зашел рыжий пассажир, на этот раз одетый в серую промасленную спецовку. Замерев на пороге, осмотрелся, и не заметив ничего подозрительного, стал пробираться между столами. Бабахан, следивший за этим через зеркало, дождавшись, когда пассажир окажется за спиной, резко встал, и от столкновения опрокинул тарелку со щами.

– Куда прешь! – вскричал Бабахан.

Рыжий, всмотревшись узнал.

– Не шуми студент, сейчас исправлю.

Щелкнув пальцами подозвал полового и заказал щи.

– Как жизнь в столице? – спросил мужик, когда половой ушел.

– Нормально, – ответил Сергей.

– Учишься?

– Готовлюсь к поступлению.

– Прочитал, что я дал?

– Прочитал, очень интересно, и главное все правда, – заинтересованно кивнул Бабахан.

– Есть и другая литература, могу дать. Ты где остановился?

– Здесь, на втором этаже.

– Чудненько! – воскликнул рыжий, – А зовут как?

– Сергей.

– Я Федор. Ничего, если у тебя разгружусь?

– То есть?

– Я из типографии, много взял, часть оставлю у тебя.

– Хорошо.

Половой принес щи, и Федор вставая сказал:

– Кушай, потом к тебе поднимемся.

Узкая деревянная лестница на второй этаж слабо освещалась. В крохотной коморке стоял запах как в трактире, почти все место занимала узкая кровать, у маленького окошка столик, рядом единственный стул, на полке над столиком несколько учебников. Федор распахнул спецовку и извлек из-под поясного ремня толстую пачку прокламаций.

– Спрячь.

Бабахан вытащил из-под кровати почти пустой дорожный саквояж и сложил в него прокламации.

– Здорово, что встретились, – сказал Федор, – буду к тебе заходить. А что, с твоим именем – настоящее?

– Настоящее.

– Не годится. Если жандармы, или еще что, то лучше иметь другое. Вот я по паспорту совсем и не Федор, но все меня знают как Федора, и тебе надо другое придумать.

– Когда?

– Да, хоть сейчас: Василий, Петр, Семен – любое.

– Николай, – сказал Бабахан.

– Неплохо! – одобрил Федор, – Теперь ты, товарищ Николай, так и стану тебя называть.

Так, комнатка Бабахана превратилась в перевалочную базу прокламаций, а вскоре, Бабахан узнал где находится типография. Настало время зайти к Его Превосходительству.

Его превосходительство не забыл о деревенском пареньке из Эривани, но все равно удивился, когда дежурный офицер доложил:

– Ваше Превосходительство, вас спрашивает товарищ Николай, настаивает на срочной аудиенции.

– Зовите.

За прошедшее время, Бабахан оброс бородой и стал смахивать на семинариста. Под темным сюртуком виднелась в тонкую синюю полоску распахнутая на вороте рубаха, в руках потертый коричневый портфель. Кивнув молодому человеку на стул, Его Превосходительство предложил:

– Присаживайтесь, товарищ Николай, рассказывайте.

Выслушав, и узнав про типографию похвалил:

– Ценно! Оформите донесение в письменном виде. Что с учебой?

– Поступил.

– Какой вы успешный! Готовьте отход.

– То есть? – спросил Бабахан.

– Не будем тянуть с типографией – закроем, а вы найдите себе другую комнату и сообщите Федору, а на самом деле Роману Малиновскому, что переезжаете. Он должен за вас ухватиться, и это будет связь для вашей дальнейшей работы.

На следующий день, Малиновский застал Бабахана собирающим саквояж.

– Куда собрался?

– В институт далеко добираться, да и шумно здесь – не высыпаюсь, объяснил Бабахан, – За комнату оплачено до конца недели, вот, возьми ключ и пользуйся.

– Жаль, хорошее место. Как тебя найти?

– На Маховой, в новом коммерческом доме спросишь студента из Эривани Сергея Бабахана, или в Технологическом институте.

– Договорились.

Вышли на улицу, и Бабахан поймав извозчика уехал.

Через неделю, типографию и несколько нелегальных квартир накрыла полиция. Малиновскому при этом дали улизнуть.

Взяв из тайника запасной паспорт и деньги, сняв дешевую квартирку, Малиновский перекрасив рыжие волосы в черные превратился в брюнета. Не ограничившись этим, купил очки, черный котелок, трость, и изобразив полноту набил под темный сюртук тряпок.

Добравшись на извозчике до Технологического института, Малиновский прикрыв лицо газетой, уселся на скамеечке перед главным входом. Ждать пришлось долго. Наконец, в окружении студентов появился Бабахан. До Малиновского, долетали обрывки фраз; угнетение, капиталисты, империалисты. "Работает студент, молодец" – подумал Малиновский. Закончив разговор студенты разошлись, поднялся и Малиновский. Кряхтя и опираясь на трость заковылял за Бабаханом.

Заметив, тучного господина, Бабахан, пару раз повернул, проверяя, действительно ли за ним следят, а потом выбрав людное место развернувшись пошел навстречу. Они поравнялись, и Малиновский сказал:

– Привет Николай.

Бабахан остановился и всмотревшись узнал преследователя.

– Иди за мной, неподалеку чайная, там поговорим, – сказал Малиновский.

В светлой, благоухающей булочными ароматами чайной несколько гимназисток обсуждали предстоящий бал, других посетителей не было. Заняв столик у окна, заказали чай и баранки, подождав, когда половой отойдет Малиновский заговорил.

– Провал! Многие явки и типографию накрыли.. Чудом избежал ареста, просто чудом! Подхожу к типографии, смотрю, а жандармы выносят оборудование и выводят арестованных. Ну, тогда в тайник, за запасным паспортом и деньгами, в центр сообщил, перекрасился и к тебе.

– За мной придут? – озабоченно спросил Бабахан, – Наверное, надо уехать?

– Тебе не о чем беспокоиться, кроме меня тебя никто не знает, а меня им не взять. Кто- то предал. Наверное, из типографских, – там много новичков. Что делать, без специалистов нам не обойтись.

– И куда, теперь?

– В Варшаву, в распоряжение товарища Яцека (Яцек одна из подпольных кличек Ф.Э. Дзержинского ).

– Яцек? – переспросил Бабахан, – Это кто?

– Видная фигура, я вас познакомлю.

– Когда уезжаешь?

– Вечерним Варшавским поездом. Буду изображать поляка. С тобой свяжутся. Оставайся в чайной, за мной неходи, – сказал Малиновский вставая.

Дождавшись, когда Малиновский уйдет, Бабахан поспешил в Третье управление.

– Отлично! – воскликнул Владимир Григорьевич, – Теперь выходим на Яцека. Моя воля, давно бы его прихлопнул, а тут возись …

Малиновский напрасно прихрамывал и закрывался газетой. Слежки за ним в Петербурге организовано не было.

Его превосходительство телеграфировал о прибытии Малиновского под именем Романа Зелецкого в Варшаву.

Прибывший в Варшаву Малиновский, нанял на вокзальной площади извозчика, являвшегося агентом охранки и назвал адрес конспиративной квартиры, где скрывался Дзержинский. После недолгого наблюдения, Феликса Дзержинского и всех остальных обитателей квартиры задержали.

В период с 1906 по 1917 год, Ф. Дзержинский арестовывался Третьим жандармским управлением одиннадцать раз!

Роман Малиновский, замешанный в нескольких кражах, склоненный к сотрудничеству с жандармерией – использован мною как прообраз товарища Федора. Вот как его описывают соратники: «Он был блестящим оратором, высоким, рыжеволосым, желтоглазым и рябым, «крепким, румяным, энергичным, возбудимым, любителем выпить, талантливым лидером». В 19019 году разоблачен как провокатор и после короткого суда расстрелян.

Феликс Эдмундович Дзерджинский.

Глава 3

Висела дымка, скрывшая солнце, и в огромном стечении народа на Дворцовой царила напряженность, смешанная с неким восторгом. Шелестели транспаранты, и собравшиеся ждали, чаще всего слышались слова; «государь» и «война». Тысячи глаз были прикованы к окнам дворца, наконец створка ведущий на балкон двери распахнулась, и вышел император, грянул гимн. Собравшиеся, упав на колени истово крестились и клали поклоны. Отгремел гимн, и поднявшись с колен, граждане устремились на Невский проспект. Крики сливались в едином Ура. Подхватывая прохожих, нарастающая как снежный ком людская масса величественно текла по главному проспекту Империи.

Насилу вырвавшись из потока, Павел свернул на Фонтанку, пройдя проходными дворами вышел на Загородный проспект. В парадной было тихо и прохладно, Павел поднялся к квартире, потянулся к кнопке звонка, но не успел нажать, как дверь распахнулась. Протянувшаяся рука, схватила его и увлекла в прихожую, тотчас послышались радостные детские голоса и с двух сторон повисли девочки – двойняшки Маша и Саша. Настя, одарив легким поцелуем отстранилась не сводя сияющего взгляда.

Он наклонился и подняв двухлетних девчонок, поцеловал каждую, в нежную щечку потом поставил на пол и погладил.

– Обед готов, умойся и проходи к столу.

Смыв уличную пыль и переодевшись в легкий домашний сюртук он прошел к столу.

– Рассказывай!

– Необыкновенное настроение в обществе, – сказал Павел усаживаясь к столу, – Говорят, что количество добровольцев, превышает количество мобилизованных.

– А что говорят на заводе; ваших тоже мобилизуют?

– В общем да, но из-за этого возможны трудности в производстве. Инженерные работники отправили в военный департамент предложение об открытии при заводе офицерских курсов.

Анастасия смотрела на Павла пристально, но он избегал ее взгляда.

– Паша, ты что-то недоговариваешь.

Павел с увлечение орудовал в тарелке, и как будто не слышал сказанного.

– Паша, – тихонько повторила она, – ты не хочешь рассказать про курсы, и про твое к ним отношение?

Павел взял булку, нож и стал намазывать масло.

– Предполагается, что курсы организуют без отрыва от производства, а я записался как и все, было бы странно, если я бы я этого не сделал. Не переживай, вовсе не обязательно, что по окончании курсов кого-то отправят на фронт.

– Совсем не исключено. Не забывай про своих девчонок. Я так за тебя боюсь.

– Милая, я уверен, что война закончится даже быстрее, чем начнутся курсы, или кто-то их успеет закончить.

– Дай то Бог, – сказала она, убирая со стола посуду.

Занятия на офицерских курсах начались в октябре. Присланный поручик и прапорщик учили инженеров строиться и маршировать, выдали винтовки, обучили некоторым приемам штыкового и рукопашного боя, произвели стрельбы. Инженеры и техники, хоть и смеялись над учебной программой, но приказания исполняли беспрекословно, и вскоре весь инженерно-технический отдел, Путиловского завода записавшийся на «Офицерские курсы» маршировал, стрелял и колол условного врага ничуть не хуже, Лейб-гвардии, полка его Величества.

О том, что шутки кончились стало известно в декабре, когда командир первой учебной автороты Петр Секретев известил, о закупке в Англии сорока восьми броне машин «Остин» и Главным управлением Генерального штаба (ГУГШ), было объявлено о формировании штата авто-броневой части.

Состав взводов составляли командир – штабс-капитан, три младших офицера в чине подпоручиков, сорок шесть унтер-офицеров и рядовых. Техническую поддержку броне машин осуществлял бензовоз, машина технической помощи, легковая машина и пара мотоциклистов.

Мобилизованным выдали кожаную одежду и особенные кожаные кепки призванные защитить головы от шишек. Обкатка и освоение техники состоялась на полигоне завода. Состоящий из добровольцев взвод, показал блестящие результаты. Погрузив технику на железнодорожный состав, поданный к заводским цехам, под звуки «Прощания Славянки» первый сформированный взвод отбыл на передовую.

Между тем, боевые действия на фронте складывались не лучшим образом, и в начале пятнадцатого года фронт сломался. Австрийцы заняли: Польшу, часть Украины, Прибалтики, стали приближаться к Петрограду.

РБВЗ, находившийся в Риге, прекратил работу, оборудование демонтировали, и отправили в Москву. Сборка отечественных бронемашин полностью прекратилась, и теперь, на шасси иностранных грузовиков стали навешивать бронированные кузова и устанавливать пулеметы.

В один из дней Павла вызвали в заводоуправление. В приемной находился средних лет, седоватый, с редеющими волосами полковник, на кителе которого поблескивали боевые ордена, и штабс-капитан в полевом кителе.

– Соболев Павел Анатольевич? – спросил полковник.

– Так точно, – ответил Павел, имевший по окончании офицерских курсов чин подпоручика.

– Добржанский Александр Николаевич, – представился офицер, – командир Первой автомобильной пулеметной роты, а это штабс-капитан Александр Владимирович Сыробоярский, командир взвода, – сказал полковник, – Я ознакомился с вашими работами в области броне мобилей и нахожу их в высшей степени интересными, необыкновенно хорошо о вас отзывается и Андрей Яковлевич Грауен.

– Спасибо за высокую оценку, господин полковник.

– Ах оставьте это, – поморщился полковник, – называйте меня по имени отчеству. Мы с капитаном прибыли на завод вовсе не для технических оценок, а для мобилизации работников и формирования очередного взвода. Согласно, штатного расписания, нужны механики, водители, стрелки. Вы назначаетесь командиром одной из машин, и переходите в подчинении к Александру Владимировичу, я как старший по званию осуществляю общее руководство взводами. Я слышал, у вас готовится нечто особенное?

– Деталей для изготовления броне-мобилей на базе Руссо Балта больше не осталось, поэтому ставим пушки на американские грузовики «Гарфорд». Работы почти закончены, через пару дней несколько машин можно отправлять на фронт.

– Замечательно! Пушки, это именно то, чего не хватало нашей пулеметной роте, – полковник встал и в возбуждении прошелся по приемной, – Скажу вам по секрету поручик, – взглянув на закрытую дверь приемной, полковник, понизил голос до шепота, – Кайзеру готовится особенный сюрприз, и мы должны принять в этом участие. Готовьтесь к отбытию на фронт. Завтра встретимся на полигоне.

Следующим утром, закованные в сталь «Гарфорды» выстроились на заводском дворе. Механики, проводили последние регулировки моторов, когда вышел Добржанский. Одобрительно похлопав по броне одной из машин, обронил:

– Красавец!

И необыкновенно легко, для своего округлого телосложение вскочив на броню исчез в узком люке. Взревев мотором, броне-мобиль управляемый полковником устремился к полигону. Стояла весна, еще не везде растаял снег, раскисшая почва затрудняла движение и вскоре броне-мобиль Добржанского начав буксовать остановился. Полковник выбрался из люка с досадой осмотрел жижу, в которой беспомощно вращалось колесо, подняв руку призывно крикнул:

– Ну-ка навались молодцы.

Набежавшие механики, раскачав вытолкнули машину из ямы.

– Одну минутку Александр Николаевич, – сказал Павел.

– Говорите.

– Для движения по трудным дорогам, мною изобретено новшество позволяющее значительно увеличить проходимость. Для этого, специальным рычагом блокируется ведущий мост. Вот, посмотрите, – Павел приоткрыл лючок над подвеской и показал небольшой рычаг, – Если повернуть, то колеса блокируются. Передвигаться по дорогам не стоит, можно повредить трансмиссию, но в экстремально тяжелых условиях, когда подвергается опасности жизнь солдат вполне себе применимо.

– Посмотрим! – воскликнул полковник, забираясь в броневик.

Стронув машину задним ходом, заехал в жижу, из которой броне-мобиль только что вытолкнули, переключился на передний ход и почти не буксуя выехал.

– Замечательно!

Несколько дней спустя, после заключительных испытаний сформированный взвод загрузили на железнодорожный состав и под звуки марша, отправили на Юго-Западный фронт. Состав остановился в уездном Н-ске. По специальным сходням машины съехали с платформ, и натужно гудя моторами, колонна потянулась к передовой. По обочинам, вокруг поверженных столбов вились мотки ржавых проводов, валялись пустые патронные ящики и поломанные телеги. Павел, высунувшись из командирского люка наблюдал за месившими грязь пехотинцами. Некоторые из солдат останавливались, с любопытством рассматривая броневики и приветствовали.

– Здравия желаем, ваше благородие, – кричали они.

– Здорово молодцы! – отвечал Павел, и махал рукою.

Машину трясло и кидало, натужно ревел мотор. Дорога поднималась в гору и становилась суше. Павел сверился по карте. До линии фронта оставалось несколько километров. В далекую и ленивую винтовочную трескотню иногда вклинивались одиночные разрывы снарядов. Инфантерия (пехота), дымя махоркой сходила на обочину уступая дорогу технике. Иногда встречались встречные подводы и грузовики с ранеными. Юго-Западный фронт, насыщенный техникой и людским пополнением, отбросивший австрияков на сотню километров, почивал на лаврах победителей, обживая новые позиции.

Интенсивность стрельбы возрасла, навстречу попадались растерянные солдаты. «австрияки, прорыв». – говорили они. Подразделение солдат, шедших в сторону фронта в нерешительности, остановилось. Павел взглянул на карту: впереди ожидалась река и мост.

На шоссе стало свободнее, и головная машина прибавила ход. Вот и конец подъема, за которым спуск. Оказавшись на вершине холма Павел посмотрел вниз и обомлел: сине-зеленые мундиры австрияков, переходя мост, заходили к нашим, вытянувшимся вдоль реки окопам стыла. Машина Сыробоярцева, шедшая первой, крякнув передачей разгоняясь пошла на спуск, застрочили ее пулеметы.

– Стоп машина, – закричал Павел, – орудие к бою. Фугасный заряжай.

Грохнувший выстрел оглушил. На какое-то время густой пороховой дым окутал броневик. Павел выглянул в смотровую щель. Выпущенный снаряд угодил в прямо центр моста разметав фигурки неприятельских солдат. Тем временем разогнавшийся броне мобил командира, на полном ходу врезался в ряды австрияков и начал их давить, поливая из пулеметов. Павел отдал команду, и его машина устремилась следом. Замыкающий броневик, влетел на мост, но неловко разворачиваясь свалился в речку, от удара отлетела броне плита. Павел выскочил из машины, собираясь прыгнуть в воду. В этот момент что-то обожгло и откинуло на землю. Грохнула с неприятельской стороны пушка и от броневика Павла, не перестающего стрелять, отлетело колесо. Тем временем офицеры уже поднимали солдат, в, контратаку, над полем боя разнеслось Ура, и австрияки стали отходить.

Павел поднялся, онемевшая рука сочилась кровью, голова кружилась, в ушах стоял гул. Подбежали санитары, окружили солдаты. Павел покачнулся, теряя сознание, но ему не дали упасть, подхватив под руки.

– Как вы ловко Павел Анатольевич! – воскликнул штабс-капитан, – я представлю вас к награде.

Павел получил осколочное ранение в плечо и руку. Перевязав, отправили на излечение в прифронтовой лазарет, где обследовав обнаружили, что плечевая кость повреждена, требовалось хорошее лечение, тогда отправили в только что открытый Царскосельский лазарет, где за ранеными ухаживали Великие княжны. Тем временем, известие о смелой атаке броне-мобилей появилось во всех газетах, за успешно проведенную атаку, Павла наградили Георгием четвертой степени, и произвели в чин поручика. К Рождеству 1917 года рука почти зажила, и Павла выписали, предоставив отпуск по ранению.

В феврале 1917 года переполненный вооруженными солдатами Петроград забурлил революционным негодованием. Государь, поддавшись уговорам отрекся от престола. Придя к власти Временное правительство объявило амнистию, и уголовники всех мастей, а с ними и политические хлынули в Петроград, накалив обстановку еще больше.

Апофеозом разрушения Империи стало возвращение из Швейцарии Владимира Ленина. Обутого в огромные ботинки Ильича, запутавшегося в полах собственного пальто, восторженные встречающие подхватив на руки поволокли выступать.

Ленин картаво и бойко говорил о мире без аннексий и контрибуций, об империалистах затеявших войну и капиталистах, жиреющих на крови пролетариата, об угнетении масс и необходимости взятия пролетариатом власти в свои руки. Солдаты, лузгая семечки сплевывали шелуху на перрон и одобрительно кивая соглашались.

И поползла измена. На Невском, оккупированном скуластыми селедочницами, с обклеенными прокламациями стенами шикарных домов, толпы вооруженных солдат обсуждали возможность уехать домой. «Нешто немец до Тамбова дойдет» вопрошали они.

В городе начались погромы околоточных участков, и полиция исчезла с улиц, зато улицы наполнились уголовниками. Население много и часто пело. Дамы из высшего общества, идя в ногу со временем украшали платья красными бантами прикрепляя сверху брильянты. Правительство Керенского безостановочно говорило о войне до победного конца, но это было совсем не то, что хотели слушать массы.

Совет рабочих и солдатских депутатов, в котором не было ни одного солдата или рабочего истерично, как мантру повторял о неизбежности классовой борьбы, о земле, которую надо передать крестьянам, а фабрики рабочим, называя буржуазию виновницей всех бед и призывая ее физически уничтожить.

Мирные демонстрации с песнями и транспарантами о равенстве и братстве продолжались до октября, а в октябре, большевики, занимавшие меньшинство в думе, собрав дезертиров и матросское отребье, захватив Зимний дворец распустили Временное правительство. Последовали решения и постановления, среди которых запрет демонстраций и манифестаций. Еще вчера бурлящий митингами и манифестациями Петроград остолбенел от такой наглости: «Неужто стрелять будут» – вопрошали недовольные, в том числе и начавшие голодать рабочие.

Пятого января, колонны протестующих, по некоторым оценкам численностью до шестидесяти тысяч человек устремились к Невскому проспекту. В разных местах большевики установили заграждения. Когда безоружная колонна подошла к перекрестку Литейного и Невского проспекта, установленные на чердаках и крышах пулеметы открыли огонь на поражение. Демонстранты, теряя раненых и убитых, бросая транспаранты в ужасе разбежались по домам, и город в страхе затих.

Упрочивая положение, большевики национализировали банки и разграбили ячейки частных вкладчиков, в след за этим принялись закрывать неугодные газеты.

По улицам зарастающего мусором города колесили грузовики с голосящими тырныцинал матросами, орды солдат громили винные лавки, склады и магазины, а упившись, революционные солдаты и матросы в собственной блевотине валялись на мостовой.

Перепуганные лавочники закрыли магазины и в городе появились трудности с продовольствием. Среди гор отбросов и мусора, которые уже давно не вывозились копошились крысы и голодные люди.

Окончились дрова, и в Петербургской квартире Соболевых стало холодно. Маша и Саша, спали укрывшись двумя одеялами не раздеваясь. Павел не рисковал одевать офицерский мундир, а выходил из дома в штатском, меняя немногие имеющиеся драгоценности на хлеб. На стенах домов появились большевистские указы об обязательной регистрации всех офицеров. По слухам, не все из этой регистрации возвращались домой. В один из дней подходя к дому, Павел встретил управляющего домом. Воровато озираясь по сторонам, управляющий свистящим шепотом сказал:

– Приходили товарищи из комитета, и спрашивали: Не проживает ли в доме кто из офицеров? Павел Анатольевич, я прекрасно знаю, что вы мобилизованный инженер, поэтому так им и сказал, но честное слово лучше вам уехать. Они придут, и скорее всего этой ночью.

– Зачем?

– Будут обыск делать – искать оружие, ну и конечно ценности. Что найдут, все экспроприируют. Только я вам ничего не говорил.

– Спасибо, не беспокойтесь.

Павел поднялся в квартиру, Анастасия прижалась всем телом, и заговорила:

– Надо уезжать, я боюсь за девочек. Павел осторожно высвободился из объятий.

– Собираемся.

Заглянул в гардеробный шкаф и на глаза попалось теплое кожаное пальто, местами запачканное моторным маслом. Последний раз одевал на автопробеге в Монте-Карло, – как давно и как будто совсем недавно это было. В одном из карманов нашел пропуск на Путиловский завод. Прицепил на лацкан красный бант, посмотрел на себя в зеркало и хмыкнул. Поискал и нашел кожаный картуз с опускающимися ушами. Настя, войдя в комнату всплеснула руками.

– Вылитый большевик!

– Будь дома, я за извозчиком.

Вечерело, колючий ветер со снегом бил в лицо. С извозчиками в городе было не очень. Павел поднял воротник, засунул руки в карманы и отправился к ближней гостинице. Извозчик с сомнением посмотрел на Павла, Павел достал серебряный рубль, и выражение лица мужика изменилось.

– Отвезешь на Николаевский (ныне Московский) вокзал, получишь еще два.

– Отвезу барин.

– Почему барин?

– Товарищи денег не дают.

Павел хмыкнул.

– Заберем семью, – со мной жена и две девочки.

Перрон и вокзал оказались забиты отъезжающими, курсировали патрули матросов и красноармейцев, в какой-то момент Павел поймал взгляд патрульного на себе, но стоящий рядом молодой человек в офицерской шинели без погон показался патрульному более интересен.

Ехали третьим классом, насквозь прокуренном и забитом дезертирами, демобилизованными и базарными торговками. Сплевывая на пол семечки, пассажиры говорили о событиях, и рассуждали, когда начнется дележ имущества богатеев.

Судя по разговорам, крестьяне уже поделили помещичьи усадьбы, порезав племенной скот на мясо, крыши и двери усадеб растащили, а дома сожгли. От таких разговоров становилось неуютно, а особенно от неприязненных взглядов, бросаемых скуластыми бабами на одетую «по-барски» Настю и девочек. Павел говорил, что механик, а жена учительница, едут в Крым к родне.

Вагон постепенно пустел, но в какой-то момент заполнился демобилизованными казаками. Говорили они мало, а больше горестно молчали. Старшим среди них был седовласый дед с россыпью георгиевских бантов на груди, с серебряным галуном подхорунжего. Оценивающе стрельнул в Павла серым острым взглядом, дед спросил:

– Воевали ваше благородие?

Отвечать не хотелось, Павел нехотя кивнул.

– Какой фронт? – спросил дед.

– Юго-Западный.

– Так и мы оттуда. Демобилизовали?

– Отпуск по ранению.

– А в каком полку служили?

– Первая автомобильная пулеметная рота, пятнадцатое автомобильно-пулеметное соединение под командованием штабс-капитана Сыробоярского. Что-то во взгляде серых скрытых кустистыми бровями глаз изменилось.

– На реке Стырь в бою участвовали?

– Было дело, – кивнул Павел.

– Так это вы тогда мост под австрияками пробили! – обрадовался дед, – Вас тогда ранило, я вас помню подпоручик, а я думаю, чем вы мне знакомы. Геройски вы тогда, если бы не ваша атака, смяло бы наш полк. Я вас помню, ваш благородие, вас тогда в плечо и руку ранило, а взрывом контузило, а броневик ваш, что в реку упал наши казаки после вытащили. Вы тогда такой весь в копоти были, что и не узнать.

Бравый дед, глянул на Сашу и Машу пьющих морковный чай без сахара и нахмурившись спросил:

– Девчонки почему не кушают?

– Мало продуктов осталось.

– Ну-ка ешьте, – распорядился дед, разворачивая на столе узелок с продуктами

Поезд дошел до Новочеркасска и встал.

– Граждане выходите, – объявил хмурый проводник проходя по вагону, – Поезд дальше не пойдет..

Платформа с двух сторон оказалась оцеплена вооруженными солдатами и матросами.

– Проходим по одному, – распорядился обмотанный пулеметными лентами огромный матрос с усами щеточками, – Все имеющееся оружие сдать.

Казаки, проходя через оцепление красноармейцев с грохотом и злостью бросали винтовки и пики. Павел, выйдя на привокзальную площадь растеряно остановился, размышляя куда идти дальше, когда рядом остановилась подвода, в которой рядом с возничим сидел геройский дед.

– Поехали с нами, ваше благородие, – все веселее, да и по пути вам будет.

– Не стоит меня так называть, зовите лучше Павел Анатольевич, а вас как зовут?

– Архип Мануилович, – назвался дед.

Возница причмокнул, и телега со скрипом тронулась.

– Эх не так с Турецкой при Государе Александре мы возвращались, – вздохнул Архип Мануилович, – В колокола били, молебен служили. Как думаете, Павел Анатольевич, исправится жизнь?

– Все в силах Господа, но и нам отстраниться не получится.

– Паша, ты, о чем это говоришь, – с тревогой вмешалась Настя.

– О будущем, – ответил Павел.

Хутор, широко раскинувшийся на берегу, Дона, встретил опустевшими хатами и молчаливыми жителями. Мазанка деда оказалась стоящей на высоком берегу, в хлеве похрюкивал поросенок, мычала корова, копаясь в земле кудахтали куры. Хозяйка, крепкая баба с тонкой талией, высокой и красивой грудью, прямыми чертами лица и василькового цвета, большими глазами в обрамлении густых ресниц, увидев деда всплеснула руками:

– Живой, – и приткнувшись к Георгиевским бантам заплакала.

Дед обняв погладил хозяйку, отстранившись строго сказал:

– Будя реветь-то, – а сам незаметно смахнул соринку с глазу, – принимай гостей Матрена Степановна, – Павел Анатольевич, мой боевой товарищ, в шестнадцатом, если бы не его геройская атака, так и положили бы весь наш полк под Луцком, жена его Анастасия, дочки Маша и Саша.

– И как вы только их различаете, – улыбнулась Матрена Степановна взглянув на девочек, проходите в хату гости дорогие, не стойте на пороге.

– И куда, Павел Анатольевич путь держите, – спросил Архип Мануилович после ужина.

– В Крым. В Феодосии у отца дом.

– Нелегко будет, но я помогу. Дон уже почти схватило льдом. Поживите у меня недельку, а там я вас по льду до Азова на санях отвезу. А с Азова на Екатеринодар (ныне Краснодар) а там через пролив к своим и попадете.

– Спасибо Архип Мануилович.

– Нечего меня благодарить, Бога благодарите, – ответил дед.

Однако, из-за развернувшихся боевых действий попасть в Феодосию получилось только в апреле, на плечах украинской армии под командованием полковника Болбочана, а следом пришли германские войска генерала фон Коша и установили власть Краевого правительства Сулеймана Сулькевича. В ноябре, в Феодосию вошли части Деникина и объявили мобилизацию. Павла зачислили в Третий Дроздовский полк.

Добровольческие войска пошли на Москву и Петроград. Поначалу складывалось неплохо, при помощи примкнувших казаков удалось очистить крупные города юга России. Но по мере продвижения к Петрограду армия несла потери, и почти, не пополнялись, в то время как большевики, у которых находились царские арсеналы вооружив полчища рабочих, двинули их навстречу. Обескровленные Деникинские войска, понеся ряд тяжелых поражений стали откатываться на юг, и откатились почти до Новороссийска. Отступавшие уже не передвигались строем, а охваченные паникой почти бежали, лишь Третий, Дроздовский полк, окутанный густой дорожной пылью красуясь своим порядком по-прежнему маршировал. Павел шел рядом с ротой которой командовал, когда вестовой на взмыленном коне передал приказ.

– Павел Анатольевич, мы в арьергарде (арьергард часть, войск, выделенных для прикрытия отступающих.) Занимайте позиции здесь.

– Здесь? – удивился Павел и осмотрелся.

С вершины холма просматривалась долина, рассеченная пополам железной дорогой, параллельно железной дороге лежало шоссе, по которому передвигались немногие. Основная масса войск шла вдоль железной дороги, и объяснялось это тем, что шоссе проходило через станицы, занятые зелеными.

– Рота стой! – скомандовал Павел, – Привал! – и обратился к вестовому. – Кто с нами?

– Полк калмыков. Их задача шоссе, а наша железная дорога. После прохода бронепоездов и состава с командующим армии дорогу взорвать и удерживать красных как можно дольше. Заминируйте железку, установите орудия и ожидайте прохода составов. В Новороссийске ваш отход прикроет английская эскадра, а заберет миноносец «Пылкий»

Каменистый грунт не копался, поэтому стали собирать валуны и укладывать вокруг орудий. Было безветренно, к вечеру заморосил мелкий дождь, повеяло прохладой. Закончив с брустверами, устроились на ночлег укрывшись от дождя под телегами. Ночь прошла спокойно, а в утренней туманной предрассветной дымке из-за дальней горы показался бронепоезд, за ним еще один, потом железнодорожный состав с войсками. Открытые платформы с орудиями были облеплены солдатами. Грохоча колесными парами, состав пронесся мимо, за ним показался еще один. Павел задумчиво смотрел в след последнему вагону, когда подошел ротмистр.

– Можете взрывать Павел Анатольевич.

– Почему было не оставить в качестве арьергарда бронепоезд?

– На войне многое делается неправильно, я, например, знаю, что у командующего есть танки, ну и где они? – ротмистр поморщился, – Нам приказано выступить в качестве арьергарда, вот и выступим.

Бабахнувший взрыв подняв на воздух шпалы и щебень образовал на железнодорожном полотне глубокую яму. Вечером подошел Третий калмыцкий полк, разжег костры и затянул уныло-грустную восточную песню, от которой на душе стало неспокойно. Рядом с калмыками паслись верблюды и кони. К рассвету появились передовые разъезды красных. Дроздовцы, грохнули шрапнелью, калмыки застрочили из пулеметов, и красные ретировались. К полудню, на помощь красной коннице подошли артиллеристы и завязалась дуэль. Потери были, но незначительные. Запас снарядов уменьшался и с наступлением темноты решили отходить. Впереди был крутой перевал и долгий подъем. Запрягли в орудийные лафеты дополнительных лошадей и с трудом втянули орудия на перевал, дальше следовал крутой и затяжной спуск. Павлу вдруг вспомнился Везувий.

– Господин ротмистр, зачем нам столько орудий, если снарядов совсем не осталось?

– Что вы, предлагаете?

– Предлагаю, сняв прицельные планки и замки пустить два орудия навстречу красным. Кого-то подавит, а перевернувшись орудия перекроют дорогу.

– Действуйте.

Пушки установили скрытным образом, и принялись ждать. Вскоре, на подъеме оказался передовой эскадрон красных.

– Орудия на прямую наводку, – скомандовал Павел.

Расторопные гимназисты, которых в роте Павла было большинство, ухватившись за колеса установили орудия на специально приготовленное место, грохнул пушечный залп, и вслед за залпом, подпрыгивая на неровностях под уклон покатились пушки.

Лошади ржали, пытаясь увернуться, некоторые прыгали со скалы, орудия набрав скорость с чавкающим звуком врезались в не успевших увернуться красноармейцев и перевернулись, образовав преграду.

– Отходим! – скомандовал Павел.

– Ловко вы их, – забираясь на нервную лошадку сказал молоденький солдат

Павел бросил взгляд на юношу, которому было от силы шестнадцать и посоветовал:

– Разведите носки, лошадь и успокоится.

– Господин поручик, а вы в кавалерии служили?

– Нет, в юности занимался конным спортом, а преподавал отставной драгун лейб-гвардии кавалерийского полка, он и научил в седле правильно держаться.

Павел вскочил в седло, и небольшой отряд пустился догонять роту, ушедшую в сторону станицы Адагумской. Впереди раздалась стрельба, которая, впрочем, скоро стихла. На дороге при въезде в станицу, в окружении дроздовцев стоял сильно пьяный красный.

– Господин ротмистр, что случилось? – спросил Павел.

– Пьяные большевички наскочили, ну мы им и всыпали, а это, судя по всему, их командир, он с коня свалился. Унтер-офицер уведите эту пьянь.

– Понял ваше благородие, – ответил унтер-офицер, доставая наган, – пошел давай.

– Куда меня, – икнув спросил пленный.

– В штаб на допрос, – ответил унтер- офицер заводя пленного за стоящий вдоль дороги плетень.

Щелкнул одиночный револьверный выстрел и раздался звук упавшего тела.

До Новороссийска оставалось оставалось около трех верст, когда по горам прокатилась артиллерийская канонада. Павел в недоумении посмотрел на ротмистра, тот пожал плечами. Впереди был подъем, опять остановились до запрягать лошадей, чтобы вкатить орудия в гору. Павел слез в коня и с солдатами подталкивал орудие. Ослабевшие и уже почти сутки не кормленные лошади тянули из последних сил. Вот и вершина, с которой открылся вид на город и порт. Английский крейсер лупил по бакам с нефтью, а ему в этом помогал бронепоезд, дорога перед которым была взорванной.

Опустевшие улицы города оказались забиты брошенными повозками, броне-мобилями, на набережной стояло несколько танков, бродили табуны лошадей.

– А вот и танки, – сказал ротмистр, – И какую интересно стратегическую задачу они здесь решают? Последнее сильно накренившиеся судно отходило от причала, по которому бродили растерянные солдаты. Павел, взяв бинокль принялся рассматривать суда, уходившие от берега.

– Вы, говорите эсминец «Пылкий»?

– Так передали из штаба, – подтвердил ротмистр, Павел Анатольевич позвольте мне бинокль. Стояла предрассветная дымка, сильно моросило покрывая линзы мелкими каплями. Совсем юные солдаты, набранные из гимназистов, стояли, в полном недоумении.

– Кажется левее видно очертание военного корабля, название не разглядеть, но корабль стоит на месте, в отличие от других. Надо выходить из города и двигаться в сторону Туапсе, скоро уже рассвет. Обратно пути нам все равно нет. Стройте людей.

– Полк, стройся! – скомандовал Павел.

От полка осталось не более роты, но люди услышав команду встрепенулись и собрались.

– Шагом марш! – скомандовал Павел, – знамя развернуть, песню запевай, и не дожидаясь затянул сам.

Его голос сильный, красивый и властный, который так хвалил преподаватель музыки, настоятельно рекомендовавший поступать в консерваторию разнесся над набережной:

«Из Румынии походом

Шел Дроздовский славный полк,

Во спасение народа

Исполняя тяжкий долг».

И полк подтянувшись начал чеканить шаг и подхватил песню:

«Много он ночей бессонных

И лишений выносил,

Но героев закаленных,

Путь далекий не страшил».

Из всего полкового оркестра оставался только барабанщик, но он достав палочки разразился дробью, и к колонне начали примыкать другие военные бродившие до этого в полном отчаянии по набережной. Чеканя шаг полк вышел из города, лучи солнца пробившись из-за туч осветили полковое знамя. С моря донесся пароходный гудок. Ротмистр взглянул в бинокль и просиял:

– Павел Анатольевич, эсминец «Пылкий» идет к нам.

Командир эсминца, стоя на капитанском мостике отдавал честь. Вдоль борта выстроились матросы.

– Героям Дроздовцам ура! – крикнул капитан.

– Ура! – разнеслось над морем.

Сбросили сходни, и полк перешел на эсминец.

Штабс-капитан Сыробоярцев А.В.

Командир эсминца "Пылкий" граф П.Ф. Келлер.

Глава 4

Весной, в конце Страстной недели, тишину и покойный мерный шум накатывающихся на берег волн прервали беспорядочно зазвучавшие со стороны города выстрелы, а шоссе на Керчь заполнилось уныло бредущими солдатами и офицерами в изорванных кителях и обозами с раненными. Поток быстро редел и пару дней спустя сменился телегами с хмурыми бородатыми мужиками, на рукавах и шапках, которых, словно капли крови краснели лоскутья материи. Они входили в город, а скоро и весь город, словно зараженный неизвестной болезни окрасился красными пятнами полотнищ, развевающимися над домами. Мерный, малиновый перезвон колоколов зовущих прихожан на молитву внезапно стих и воцарилась зловещая тишина, нарушаемая разве что порывами сильного ветра, да резкими криками чаек.

Анатолий Петрович взглянув на молчаливый город, прошел в пышно цветущий сад, и присел на скамейку рядом с хлевом, в который превратилась белоснежная беседка с веселым флюгером. На месте цветочной клумбы теперь раскинулись овощные грядки, обдирая свежие побеги малины по саду бродит коза, в хлеву деловито хрюкает поросенок Борька, под деревьями, отыскивая в земле червячков роются куры. Шумно захлопав крыльями на крышу курятника, взлетел огненно-рыжий петух и неприятно громко закричал.

Глаша открыла хлев и выпустив стала кормить поросенка. Поросенок, наевшись отрубей свалился под куст малины и блаженно закатил глаза. Глаша почесала ему брюшко и он, хрюкнув вытянул ноги. Анатолий Петрович, взглянув на эту идиллию невольно улыбнулся.

– Глафира, а почтальон сегодня не заходил?

– Нет, два дня как не было.

– Интересно бы узнать, что в городе происходит.

– Я завтра схожу.

К вечеру, когда город погрузился в бархатную южную тьму, а небо украсилось звездами, на побережье огненными точками запылали костры и зазвучали пьяные песни. Глубоко за полночь в дом громко и настойчиво застучали. Анатолий Петрович зажег лампу и вышел к двери.

– Кто?

– Открывайте, реквизиция!

Анатолий Петрович распахнул дверь. На крыльце стояли двое сильно пьяных солдат. Один, совсем молоденький, икнул обдав сивушным перегаром.

– Велосипеды, бинокли имеете?

– Нет.

– Сейчас обыск будем делать.

– А что искать?

– Оружие, – снова икнув сказал солдат.

– А, выпить есть? – спросил другой, с более осмысленным взглядом.

– Сейчас, – сказал Анатолий Петрович и прошел в кухню.

Солдаты, грохоча грязными сапогами протопали следом. На кухонном столе стоял кувшин с домашним вином. Анатолий Петрович взял его, собираясь налить в стаканы, но икающий солдат перехватил кувшин и поднеся грязный палец к губам произнес:

– Никому не говорить.

Икая, шатаясь и опираясь о стены солдаты ушли. Скрипнув, приоткрылась дверь спальни, выглянула Серафима Степановна, – тревожно и вопросительно посмотрела.

– Ничего особенного Сима, – успокоил Анатолий Петрович, – обычная реквизиция, – совсем как в прошлый раз.

Утром пришел почтальон и объявил о переписи, которая будет проходить в правлении.

В тесный двор собралось несколько десятков пожилых людей, в основном дачников. Здоровенный матрос с красным бантом, выйдя на крыльцо, строго оглядел собравшихся.

– Военнослужащие Добровольческой армии присутствуют?

Толпа замерла, прекратив кажется и дышать. Матрос, не обнаружив офицеров сказал:

– Всем получить и заполнить анкеты.

Повернулся и ушел.

Самый трудный вопрос анкеты состоял в сословии: рабочий, крестьянин, интеллигент, буржуазия. Анатолий Петрович, как и в прошлый раз ответил скользко: «Из рабочей интеллигенции, пенсионер по возрасту».

Комиссия, состоящая из коротко стриженной полной женщины в кожаной куртке и солдатской фуражке и кучерявого тощего молодого человека в круглых очках, в сопровождении двух вооруженных винтовками красноармейцев пожаловала к Соболевым через три дня.

– Гражданин Соболев Анатолий Петрович это вы? – строго спросил молодой человек.

– Совершенно, верно.

Анатолий Петрович, одетый в штопанные порты, широкую, выгоревшую на солнце до неопределенного цвета, опоясанную кушаком рубаху, сильно смахивал на бедного крестьянского деда. Поставив к стене лопату, Анатолий Петровичу вопросительно посмотрел на гостя. Красноармейцы беззаботно лущили семечки сплевывая шелуху прямо на чистенький пол веранды.

– Оружие, велосипеды, военное обмундирование имеете?

По прыщавому лицу молодого человека обильно стекал пот, почесав под круглыми очками горбатый нос, юноша вопросительно посмотрел на Анатолия Петровича.

– Нет, не имеется, ваши товарищи, три дня назад уже приходили с обыском.

– Вот как! – удивился молодой человек, – Пройдемте в дом. Сколько человек здесь проживает?

– Шестеро.

– Указано, что вы из рабочей интеллигенции, это как понимать?

– До выхода на пенсию, работал механиком на Путиловском заводе.

Скрипя хромовыми сапогами, молодой человек заглянул во все комнаты, поправил ремень,

– В соседних домах кто проживает?

Из соседей у Соболевых никого не осталось. Шикарные некогда дачи зияли выбитыми окнами и пустыми дверными проемами. Лишь кое где продолжала жить прислуга, распродавая остатки мебели и железо с крыш.

– На даче Аникеева бывший сторож, дом генерала Шелковникова пустует с тех пор, как в восемнадцатом генерала расстреляли. Да, там почти ничего от дома и не осталось. Убранство, крышу, двери, окна растащили, а дом подожгли. Одни обгорелые стены стоят.

– Если заметите подозрительных военных, из числа офицеров, то ваш долг сообщить.

– Непременно. Могу я узнать вашу должность товарищ?

– Член местного ревкома Зингальский Яков Иосифович.

– Ваш отец кажется владел аптекой?

Молодой человек неопределенно хмыкнул, поправил фуражку, и повернулся к молчаливой женщине.

– Сара Самуиловна, что скажете насчет уплотнения семьи Соболевых красноармейцами?

Окинув брезгливым взглядом сильно поношенное платье Серафимы Степановны, и дырявые постолы Глаши, женщина неопределенно пожала плечами.

– Далеко от центра и телефона нет. Нет, не годится. Пойдемте Яков Иосифович, у нас на сегодня еще несколько адресов.

На следующий день, зашел сторож дачи Аникеевых, и сообщил, что в потребкооперацию завезли муку.

– Я пойду, – сказала Глаша.

– Посмотри, если есть газеты, то непременно купи, – попросил Анатолий Петрович.

Глаша взглянула в зеркало, порывшись в обрезках материи у швейной машинки, выбрала красный лоскут и приколола на лацкан кофты. Анатолий Петрович в изумлении уставился на это действо.

– Глафира, ты в красную армию собралась вступать?

Глаша смутилась.

– Сейчас Анатолий Петрович, все с красными бантами ходят.

– Правильно – не надо выделяться, – одобрила Серафима Степановна.

Газет купить не удалось, но зато страшных новостей в очереди рассказали много.

Говорили, что схваченных офицеров посадили в тюрьму, а некоторых скрутив проволокой побросали в море. Еще рассказывали, что из квартир выгоняют купцов, разрешая им взять лишь по одной смене белья, а в освободившиеся комнаты селят рабочих, матросов и красноармейцев, а еще, что всех зажиточных граждан обложили контрибуцией, обязав сдавать даже ношенную одежду. После шести часов вечера выходить в город нельзя, а виновных ожидает расстрел. А еще необходимо заделать все окна, иначе малейший свет сочтут за пособничество Добровольческой армии, и могут за это расстрелять.

– Глаша, прекратите нас пугать, ну какие мы пособники? – возмутился Анатолий Петрович.

– Рассказывали, что два дня назад, четырнадцатилетнего подростка с фонарем поймали, так до смерти били и провели по всем главным улицам города.

– Свят, свят! – испуганно перекрестилась Серафима Степановна, – Анатолий не спорь, окна надо заклеить! А еще что узнала Глаша?

– Излишки продовольствия будут изымать.

Как будто услышав об этом, из сада жалобно заблеяла коза.

– Ой, совсем забыла, Зинку пора доить, – всполошилась Глаша.

Белоснежная козочка Зинка, выменянная у татар на драгоценное фамильное ожерелье Серафимы Степановны, выдавала в день до четырех литров молока и считалась самым выгодным вложением за последнее время. Был еще заморенный крохотный поросенок, которого Глаша отстояла от смерти согревая теплом своего тела и поя козьим молоком, но мясо от него следовало ожидать не раньше осени. Еще по саду бродило несколько курочек-несушек. Вся эта живность, обитавшая в глубине сада за густыми зарослями малины, была незаметна со двора или с улицы, но разве можно было что-то утаить от прод разверсточных отрядов, разбредшихся сейчас по окрестным хуторам и изымающих хлеб у крестьян.

Голодная зима семнадцатого года вспоминалась как страшный сон.

– Глафира, может спрятать Зинку в хлев? – с тревогой спросила Серафима Степановна.

– А чем кормить? Сена с прошлого года совсем не осталось, а от свежей малиновой поросли она вон какая гладкая стала, а молоко прямо как мармелад душистое. Совсем забыла. Церкви все пограбили, а священников арестовали. – вспомнила Глафира, – поэтому колокола и не звонят.

– Хватит Глафира, не могу этого слышать! – возмутилась Серафима Степановна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.