Аоко Мацуда
Фабрика душ

Aoko Matsuda

THE SUSTAINABLE USE OF OUR SOULS

The Sustainable Use Of Our Souls

Copyright © 2020 by Aoko Matsuda

© Борькина А., перевод, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Часть 1

Те люди вовсе не исчезли.
Их просто больше нет в вашем мире.

«Юная революционерка Утэна»[1]

В самом начале, когда «дядюшки» только-только перестали видеть девушек, и вправду поднялся небольшой переполох. Этого никто не отрицает.

И более того, заволновались-то сами «дядюшки».

«Дядюшки» искренне верили – если нечто происходит с ними, то и у остальных дела обстоят не лучше, поэтому и всполошились так сильно.

А для других ничего не изменилось, жизнь текла как обычно, и взбудораженные «дядюшки» в их глазах выглядели странно.

Большая часть людей не восприняла «дядюшек» всерьез, решив, что это их очередная шуточка или какая-то игра. В сущности, все, что говорили или делали «дядюшки», оказывалось гораздо менее постижимым, чем им казалось.

Осознав, что видеть девушек перестали лишь они сами, и без того разнервничавшиеся «дядюшки» совсем потеряли покой.

Само по себе это не дало никакого результата – лишь заметив, что «дядюшки» несут какую-то чушь и ведут себя нелепо из-за своей слепоты, люди начали понимать, что это не пустая выдумка.

Похоже, девушки исчезли из их поля зрения.

Настоящая загадка, и с этим нужно было что-то делать.

Некоторые, не желая признавать свою принадлежность к числу «дядюшек», делали вид, будто продолжают видеть девушек, но неловкие слова и поступки выдавали их с головой.

«Дядюшки», бесспорно, влипли в неприятности.

Некоторые из них принялись писать в газеты, публиковать статьи в журналах и выступать на телевидении, везде твердя, как им тяжело, что они перестали видеть девушек. Так «дядюшки» пытались вызвать резонанс в обществе.

Однако хотя все и отнеслись с должным пониманием к внезапному несчастью, постигшему «дядюшек», не нашлось ни одного человека, кто бы выслушал их жалобы и постарался приложить все усилия, чтобы исправить ситуацию.

Главная причина состояла в том, что никто не ощущал в «дядюшках» глубины.

Чувствовалось, как они бесятся из-за того, что их лишили такого важного развлечения. «Дядюшки» были ужасно недовольны, что тот самый элемент, расцвечивавший их серые будни, исчез без следа. Они все меньше старались на работе, уровень стресса у них все рос, и число таких «дядюшек» увеличивалось прямо на глазах.

Не на шутку разозлившись и забыв о каких бы то ни было правилах приличия, «дядюшки» попытались надавить на общественность, взывая к окружающим, вот только в тот момент вся эта история уже особенно никого не интересовала.

События шли своим чередом.

Были, конечно, и те, кто пытался исследовать, анализировать это непостижимое явление, но поскольку большую их часть составляли все те же «дядюшки», ничего дельного не вышло. «Дядюшки» только и вели дискуссии о том, почему девушки пропали и что с ними произошло, но вот того, что причина может крыться в них самих, что с ними может быть что-то не так, не касались и вовсе.

Несмотря ни на что, «дядюшки» не желали в это верить.

Офтальмологи, осмотрев «дядюшек», заключили, что никаких отклонений не обнаружено.

Психиатры, побеседовав с «дядюшками», тоже ничего особенного не нашли.

Отклонений не наблюдается?

Правда?

Наконец окружающие, безучастно наблюдавшие за всем происходящим, решили, что так даже лучше.

С тех пор «дядюшки» больше не видели девушек.

Я хочу, чтобы вы запомнили это в первую очередь. Год, когда девушки исчезли из мира «дядюшек».

Что же до самих девушек, то сначала они в основном молчали.

Невероятные вещи случались все чаще.

«Дядюшки», не замечавшие девушек, наталкивались на веселые компании учениц, возвращавшихся домой из школы, шагали вперед нетвердой походкой и вновь сталкивались с кем-то из них. В метро «дядюшки» грузно опускались на как будто незанятые места, где на самом деле сидели девушки.

И это не шутки.

Нисколько.

Девушки, конечно, были не в восторге от происходящего, но быстро приспособились. Во всяком случае, они-то «дядюшек» видели прекрасно. И это было большим преимуществом. Завидев кого-нибудь из «дядюшек», нужно было лишь предугадать, что он сделает дальше, и избежать столкновения. Легкая победа.

Для девушек «дядюшки» превратились всего лишь в очередную помеху.

Теперь девушки обходили их, точно какой-нибудь столб. С единственной разницей, что этот столб мог перемещаться.

Во всей этой хлопотной суете, уже вошедшей в привычку, девушки нашли и некоторое развлечение. Что-то вроде записок и сладостей, которыми они обменивались на уроках, пока учитель не видит. Хранить девичьи секреты от взрослых – уж это они умели делать лучше всего.

Иногда девушки бросались врассыпную от ничего не подозревавшего «дядюшки», шагавшего между ними, точно Моисей перед расступившимися волнами, а затем выстраивались в шеренгу и с серьезным видом некоторое время молча следовали за ним.

Девушки почувствовали азарт.

Все они тоже были непохожи одна на другую. Мечтательницы, которых оттеснили на задний план более сильные подруги. Тихони. Мятежницы. Те, кто вовсе не представлял собой ничего особенного. Но как только «дядюшки» перестали видеть девушек, все они смогли объединиться во имя своих шуточек и смеха. Веселье снизошло на них, точно божественное откровение.

Тот факт, что «дядюшки» больше не замечали их, кардинально переменил жизнь девушек. Правда, заметили они эти, можно сказать, драматичные изменения или отличия не сразу. И как назвать их, каждая тоже решала сама в соответствии с собственными ощущениями.

А имя им было – свобода.

Девушки впервые почувствовали, что пристальный взгляд, направленный на них, без сомнения, исчез. Никто больше не волочился за ними, не пялился на щеки, ресницы, пряди, выбившиеся из прически, груди, подолы форменных школьных юбок, ноги, лодыжки.

Это мерзкое липкое чувство испарилось из мира.

Теперь девушки были свободны.

Без взглядов «дядюшек» в школьной форме и спортивных костюмах не было ничего особенного. Это всего лишь одежда. Просто прикрывающие тело куски ткани, необходимые для школы.

Позабыв те дни, когда они безучастно молчали в постоянном напряжении от взглядов, поступков и слов «дядюшек», девушки расслаблялись – их затвердевшие души и тела медленно оттаивали.

Взрослым теперь без надобности было бесконечно предупреждать девушек, чтобы те опасались «дядюшек». Отпуская дочь куда-нибудь из дома, родители могли больше не трястись от страха, не переживать, а их натянутые до предела нервы постепенно приходили в норму.

Никто не говорил об этом вслух, но такие изменения были ничем иным, как благом.

Впрочем, проблемы все равно должны были однажды начаться.

Благом для девушек стала месть, хоть в этом и не было никакого смысла, и они радостно приступили к осуществлению своего плана. Напряжение все возрастало.

Месть была делом несложным.

Дни тянулись чередой, и каждый из них таил новую возможность отомстить «дядюшкам». Взбудораженные и счастливые, девушки бросили все силы на то, чтобы придумывать все новые и новые способы.

Маленькая месть.

Большая месть.

Опустим подробности – в конечном итоге все это привело к трагическим событиям, а когда погиб первый «дядюшка», были приняты меры.

«В будущем девушки никоим образом не должны пересекаться с “дядюшками”».

Произошел раздел территорий, и часть их досталась девушкам.

Девушек провожали с улыбками на лицах. Впрочем, сами они тоже улыбались.

Если подобное происходит, значит, это можно было сделать и гораздо раньше, много веков назад, ведь так?

Все, кто при этом присутствовал, в глубине души так считали.

Если подумать, то просто несправедливо позволять тем, кто является источником угрозы, продолжать существовать там же, где живут и их жертвы. Некоторые изначально предлагали изолировать «дядюшек», но это было невозможно. Все потому, что именно «дядюшки» и стояли во главе всей системы.

Место, куда отправились девушки, оказалось приятным, утопающим в зелени и с мягким климатом. Все было устроено там как нельзя лучше.

Впервые увидев эту землю из окна поезда, девушки радостно закричали и засвистели. Вместо фанфар.

С тех пор «дядюшки» больше не попадались им на глаза.

Я хочу, чтобы вы запомнили это в первую очередь. Год, когда «дядюшки» исчезли из мира девушек.

* * *

Она почувствовала себя как-то странно, еще пока ждала посадки на самолет до Ханэды[2]. Неизвестно по какой причине, но ей было не по себе. Наверное, это все просто ее выдумки. Аэропорты в целом не располагают к спокойствию.

Кэйко заранее подошла к выходу на посадку. Не обращая внимания на скамьи, выстроенные в ряды одна к другой, она устроилась на ковре в углу, вытянув ноги и откинувшись спиной на стену. Учитывая предстоящие ей десять часов, а то и больше, в тесном кресле эконом-класса, сейчас она хотела сесть с максимальным комфортом.

Включив музыку в наушниках, она коротала время, то заполняя дорожный дневник, то читая книгу. У выхода понемногу начинали собираться люди.

И вот, стоило ей лишь на мгновение вынуть наушник из уха, как внутри возникло это странное чувство. Кэйко тут же воткнула наушник обратно, и вскоре ощущение рассеялось без следа. Она отпила глоток лимонада из бутылки, лежавшей рядом. Иностранной марки, такой в Японии не найдешь. Кэйко купила его в одной из забегаловок в аэропорту, поведясь на милую упаковку. Заодно и мелочь потратила.

Скрестив ноги, Кэйко устроилась на вылинявшем ковре, как будто совершенно не подходившем по духу к окружающей обстановке, и принялась спешно записывать накопившиеся впечатления.

Блокнот в твердой обложке на резинке лежал у нее на коленях. Дорогая вещица – лучше, чем все ее прежние, – Кэйко торжественно приобрела его еще в Японии, когда решила, что будет вести заметки во время путешествия.

Писать в дневнике в обычной жизни – та еще морока, честно говоря. Если не иметь подобной привычки, стоит только пропустить два-три дня, и вот, пожалуйста, уже набралось. А чтобы все это занести в блокнот, потребуется полдня свободного времени – немыслимая роскошь в заграничной поездке, так что у Кэйко были по поводу дневника большие сомнения. С другой стороны, оказаться на месяц в Канаде – возможность редкая, и Кэйко, подбадривая саму себя, продолжала вести записи. Когда пишешь в кафе или парке, смешавшись с толпой людей, живущих обычной жизнью, кажется, что и сам привыкаешь к ней, становишься ее частью, а Кэйко это нравилось.

Пока она неразборчивым почерком заносила в блокнот заметку о том, как они мило побеседовали с сотрудницей на стойке регистрации, послышался какой-то шум. Посадка, оказывается, уже началась, и пассажиры выстроились в длинную очередь.

Кэйко в спешке извлекла наушники, вскочила и пересела на скамью, возле которой людей было поменьше. Их ряд, похоже, еще не приглашали пройти на борт. Глядя на розетку, встроенную в скамью, она вдруг вспомнила, что забыла свою зарядку для смартфона. Впрочем, теперь телефоны можно заряжать прямо на борту.

Надо же, как все изменилось, даже не верится. Стоило Кэйко вспомнить свой первый полет во время их семейной поездки, когда она еще училась в средней школе, как недавнее чувство дискомфорта нахлынуло с новой силой. Она растерянно огляделась вокруг.

Повсюду толпились люди, приехавшие из разных стран, говорившие на разных языках, включая множество вариантов английского. И дело тут не только в том, что они в аэропорту – пробыв в Канаде месяц, Кэйко поняла, что здесь это в целом вполне естественно. В этом нет ничего странного.

Тут наконец вызвали их ряд, и Кэйко снова поднялась, чтобы встать в длинную очередь. Первая проверка на прочность – полет начался.

Прибыв в Ханэду, Кэйко преодолела длинный проход, спустилась по ступенькам и направилась к зоне выдачи багажа. В этот момент ее вдруг осенило, что именно вызвало у нее то самое странное чувство.

Точнее – кто. Девушки.

Девушки, которые, хихикая, шагали рядом с ней. Девушки, летевшие с Кэйко одним рейсом, которые теперь ждали багаж – лица уставшие, но голоса радостные. Японские девушки, небольшими компаниями отправившиеся в веселое путешествие за границу, а теперь вернувшиеся на родину.

Кэйко глядела на них, не веря своим глазам. Она испытывала настоящий шок, по-другому и не скажешь.

Японские девушки выглядели беспомощными.

Раньше это никогда не приходило ей в голову, но теперь, после месяца за рубежом, в стране, где каждый может вести себя совершенно раскованно, Кэйко заметила очевидную разницу.

Да вот хотя бы их голоса.

Японские девушки говорят такими сладкими голосами, чтобы ненароком никого не обидеть. Кэйко вспомнила, что на секции волейбола, куда она ходила в старшей школе, девочки тоже не кричали. Переговаривались они почти не размыкая губ, точно боясь потревожить хоть что-то в окружавшем их мире. Бестелесные голоса. Искусственно сдерживаемые. А эти девушки, похоже, даже не замечают, что происходит.

Еще почему-то все стоят потупившись. Выстроились в ряд сбоку от нее и будто уставились в пол в одну точку, иногда тихонько хихикают между собой.

Их радостный вид еще больше поразил Кэйко. Какое уж тут веселье после изнурительного десятичасового перелета – но, похоже, это только еще больше раззадорило их, хотя резонного объяснения происходившему у Кэйко не было. Впрочем, дело не в этом. Что-то было не так глубоко внутри, в самой основе мироздания.

Кэйко огляделась вокруг.

Немного поодаль с семьей стояли две девушки-иностранки, явно сестры. Слева – группка девочек-азиаток. Понаблюдав за их поведением и манерой речи, Кэйко уверилась в том, что разница все-таки имеется.

Слабачка.

Это слово вдруг пришло ей на ум.

Да, японские девушки показались Кэйко слабачками. Беспомощными созданиями. И это ее напугало.

Стоило ей только ощутить это, и вот по дороге домой из аэропорта она уже не могла перестать рассматривать молодых японок. Происходило это бессознательно, точно какой-то безусловный рефлекс – девушки снова и снова притягивали взгляд Кэйко.

Опустившись на сиденье токийской электрички – как же давно она тут не была, Кэйко, внутри которой бушевала буря, продолжила наблюдения, старательно придерживая большой обшарпанный чемодан, который все норовил укатиться в сторону. Она просто не могла отвести глаз от девушек.

Хрупкие фигурки. Короткие юбки из тонкой, летящей ткани. У многих челки и кончики волос подкручены внутрь – неважно, стрижка короткая или длинная. Плечи напряжены, ссутулены, будто они пытаются занимать как можно меньше места, сжимаются в тугой комок.

Эти девушки больше напоминали танцующих поп-айдолов[3] из популярной группы, силуэты которых мелькали яркими вспышками на жидкокристаллическом дисплее над дверями электрички. Чем больше участниц – тем лучше продажи, и все же множество таких групп похожи одна на другую, поэтому Кэйко не различала, кто есть кто.

Неужели вы им подражаете?

Кэйко адресовала немой вопрос девушке, стоявшей сбоку от нее.

Та, конечно, ничего не ответила.

Айдолы, танцевавшие на дисплее над дверями, исчезли, вместо них началась реклама фильма «Король Лев». На оконном стекле у бокового сиденья красовалась ностальгическая надпись «Вагон для женщин». Теперь, наверное, не осталось никого, кто бы мог в полной мере осознать ее значение.

Девушка сбоку от Кэйко с отсутствующим видом уставилась в экран смартфона. Как и остальные, она была в мини-юбке с цветочным узором и блузке, волосы коротко подстрижены, челка завита внутрь. Лицо бледное, только губы и щеки розовые, точно у пластмассовой куклы.

Девичий образ, который Кэйко не видела в течение месяца. Образ молодой японки.

Кэйко, родившейся и выросшей в Японии, показалось, что она впервые столкнулась с этим существом – японской девушкой. Самое интересное, что такое же впечатление производили даже те из них, кто носил мешковатые, тяжелые, неженственные вещи – суть была одна. Иными словами, дело тут совсем не в одежде.

Так мы проиграем.

Эта мысль почему-то промелькнула в голове Кэйко.

Чему?

Кому?

И как только она удивленно задумалась о том, почему ей пришли на ум такие слова, поезд подъехал к станции и двери открылись.

Люди в спешке принялись выходить из вагона.

Мужчина в поношенном костюме, протискиваясь позади девушки, стоявшей сбоку от Кэйко, вдруг опустил руку ей на спину, будто толкая вперед, хотя места там было предостаточно. На секунду его лицо в профиль замерло перед глазами Кэйко. Девушка подвинулась, но выражение ее лица осталось таким же безучастным.

Электричка снова тронулась.

Теперь мысль стала гораздо более четкой.

Так японские девушки проиграют.

* * *

Спала она очень долго.

Удивительно. Слегка приоткрыв глаза, она огляделась в полумраке комнаты, но, так ничего особо и не рассмотрев, опять сомкнула веки. Как только она закрыла глаза, сознание снова унеслось куда-то далеко. «Удивительно», – отметила про себя Кэйко в этот краткий миг пробуждения, будто она сама себе лечащий врач и делает запись в медицинской карте.

Или это всего лишь сон?

Проснувшись, она так и подумала – все из-за того, что в одном из многочисленных снов, привидевшихся ей, фигурировал доктор. Одетый в белый халат, он остановился у постели спящего пациента. Она вспомнила его спину. Он стоял, молча разглядывая больного. Может, ей просто приснилось все то, о чем она размышляла?

Вместе с грязным бельем, накопившимся в путешествии, Кэйко закинула в стиральную машину спортивные штаны, которые носила на протяжении последних пяти дней, и достала из контейнера под умывальником жидкое средство для стирки. Отмерив колпачком нужный объем, она залила жидкость в отверстие в углу машинки. Почти пустую пластиковую бутыль поставила на пол.

Такая легкая. Если пнуть, наверное, далеко полетит.

Кэйко нажала кнопку включения, и машина загудела.

«Моя стиральная машина».

Так подумала Кэйко, глядя на нее сверху вниз. Та тарахтела, будто в буйном припадке.

«Моя стиральная машина».

Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как Кэйко стала жить одна.

Тогда, десять лет назад, первым делом она обзавелась квартирой, при этом все еще сомневаясь. Впрочем, несмотря ни на что, свою главную функцию эта маленькая квартирка выполняла успешно – она могла вместить ее вещи. Тогда Кэйко перешла к следующему этапу. Теперь нужно было обзавестись этими самыми вещами.

Кэйко приобрела холодильник. Потом телевизор.

Купила стол и стулья.

Она брала разные вещи, большие и маленькие.

На месячную зарплату всего необходимого для жизни за раз не купить. Так что это заняло у Кэйко какое-то время.

Делая покупку, а потом пользуясь этой вещью, Кэйко всегда мысленно отмечала: «мой холодильник», «мое чайное ситечко», «мой тостер», размышляла о появившихся в ее квартире предметах и всякий раз удивлялась. Казалось бы, все просто, вот только стоит задуматься еще раз – такая нелепица!

Кэйко купила стиральную машину.

Глядя, как машина с дребезгом крутит барабан, Кэйко думала: «Моя стиральная машина».

Прямо как сейчас.

Стиральная машина была уже вторая по счету. Кэйко вышла из ванной, где та стояла, и шагнула в гостиную – на полу лежал ковер, который тоже можно стирать в машине. Телевизора у Кэйко больше не было.

Она плюхнулась на диван, купленный шесть лет назад. Кэйко чувствовала удовлетворение – наконец-то она разобралась с делами, теперь можно и отдохнуть.

Эти пять дней Кэйко все время спала.

Она буквально оказалась прикована к кровати – страшная штука этот джетлаг.[4] От длинного перелета любой может устать, но к тому моменту, как Кэйко добралась от аэропорта до ближайшей станции, она уже еле переставляла ноги. Может, дело еще и в возрасте.

Батарейка села.

Так про себя назвала это Кэйко. Чтобы спокойно пережить это время в своей квартире, она предусмотрительно закупила в круглосуточном магазинчике сладких булочек, желе и других продуктов.

По плану после месячного отдыха Кэйко рассчитывала, что на следующий же день поднимется бодрой и с новыми силами примется за дела, вот только тело ее категорически воспротивилось ожиданиям и потребовало сна. Всякий раз, вставая, чтобы сходить в туалет или на кухню, Кэйко думала, что вот наконец и наступил момент для того самого нового начала, но тут же, пошатываясь, вновь укладывалась в кровать. Когда запасы еды подошли к концу, единственным источником энергии для Кэйко стали припрятанные у изголовья кровати приторно-сладкие ириски с кленовым сиропом, которые она купила в аэропорту Торонто.

Хорошо, что она безработная.

«Удачное время выбрала», – подумала Кэйко. И снова сделала запись в своей воображаемой медицинской карте.

Она снова было задремала на диване, но беспокойные пищащие звуки вернули ее в сознание.

Дверной звонок. Нагреватель в ванной. Машина, закончившая стирку. Вся техника будто призывала ее наконец заняться повседневными делами. Эти звуки врываются в нашу жизнь, и тело покрывается мурашками, когда их слышишь, но так же быстро они и забываются.

Пытаясь подняться, Кэйко опустила взгляд, и на глаза ей попался чемодан, который она оставила открытым, чтобы проветрить, предварительно вынув все вещи. Он верой и правдой служил ей в путешествиях, но стоило только опустошить его, и он словно становился одиноким и никому не нужным.

Кэйко развесила по плечикам изрядно надоевшие ей за месяц немногочисленную одежду, которую вынуждена была носить в поездке, и, собрав в охапку, вынесла на балкон. Даже складки как следует не расправила.

Внешний мир, который ей довелось наблюдать впервые за долгое время, и этот вид, что открывался теперь с ее балкона, совершенно не вязались друг с другом. И тем не менее та бытовая жизнь, которую она уже не раз начинала с нуля, будто просачивалась в ее тело. В конце концов, куда уж воспоминаниям о месяце за границей соперничать с этим. Кэйко сразу же перестроилась. Ничего не изменилось. Даже те три стоматологические клиники, что видны с ее балкона. Многовато их, конечно.

Она развесила белье на слегка запылившемся рейле. Вешалки с одеждой покачивались на ветру.

Когда все высохнет, можно будет начать носить по новой.

«Точно продержусь еще разок. У меня все приготовлено».

Почувствовав облегчение, будто она завершила какой-то ритуал, Кэйко зашла обратно в квартиру и закрыла балкон на защелку. Она никогда не забывала об этом. Другое дело, конечно, когда приоткрываешь окно или балкон, чтобы проветрить, но это не тот случай. Эта привычка буквально впечаталась в ее ДНК – одна из условностей взрослой жизни.

Один из ее младших коллег-мужчин на прежней работе рассказывал, что, уходя в офис, не закрывает окна на защелку. Жил он при этом один. Кэйко понимающе улыбнулась в ответ, и разговор на этом закончился, но в глубине души она испытала настоящее потрясение. Глядя на него, такого бодрого и беспечного, Кэйко чувствовала неловкость, и это ранило ее душу.

Потом она вспомнила о мужчине, с которым встречалась, когда ей было около двадцати пяти. Выходя купить что-нибудь в ближайшем комбини, он никогда не опускал защелку, хотя Кэйко оставалась в квартире. Каждый раз ей приходилось делать это самой.

Вернувшись как-то, он даже не сомневался, что дверь открыта, но каково же было его удивление, когда он подергал ручку и та не поддалась – Кэйко и здесь постаралась. Попав наконец внутрь, он с удивлением спросил ее, зачем надо закрываться, если уходишь совсем ненадолго, но сама Кэйко была поражена не меньше.

Так уж повелось в мире, что женщине безопаснее рядом с мужчиной. Мужчины должны защищать их. А незамужние, одиноко живущие женщины во всех смыслах подвергают себя опасности.

Опасность реальна. Но Кэйко казалось, что защитные стены, которые она всегда строила, рушились именно в тот момент, когда рядом с ней был мужчина, а сама она становилась слабее. Разве мог защитить ее партнер, который даже не подозревал об опасности, которую ощущала она?

«В одиночку я ведь сильнее?»

Так думала Кэйко. Она разбирала пакеты с покупками, глядя на беспечное лицо своего сожителя. «Хотя я и благодарна за то, что в такой холод он вышел и купил для меня мороженое и одэн»[5], – мысленно добавила она. Предаваясь размышлениям о силе, одновременно проживая все будничные события их совместной жизни, Кэйко чувствовала, что она одна парит где-то в облаках.

Почему же она молчала? Этим вопросом она задавалась, когда видела беззаботное выражение на лице молодого коллеги. Почему она не могла сказать, что криминал все еще существует, что ей неспокойно, даже если она на короткое время остается одна, что ей страшно, и она просто хочет закрыть окно на защелку?

Да, тогда ей было страшно. А вдруг собеседник решит, что Кэйко слишком много о себе возомнила, что чересчур зацикливается на всем этом, что она просто сама по себе неприятная личность? Кэйко была еще очень молода.

Когда она вернулась в гостиную, на глаза ей снова попался стоявший на полу чемодан. «Хватит, наверное», – подумала Кэйко и, даже не проверив, выветрился ли запах, захлопнула чемодан и убрала в шкаф.

Вместо ирисок с кленовым сиропом, которые Кэйко съела в период своего вынужденного затворничества, Кагава получила в качестве сувенира прямоугольный плоский магнит с канадским городским пейзажем. С улыбкой она объявила, что прикрепит его на холодильник. Магнит излучал старомодную изысканность.

– Прости, что так вышло, – добавила Кэйко.

– Нет, что ты, мне в самом деле нравится. Я ведь музеями увлеклась в последнее время, а там всегда в магазинчиках предлагают магниты со знаменитыми полотнами. И формы такой же, как этот. Сколько раз я обращала на них внимание – ну такие красивые, а теперь я их собираю. И на память магниты приятно сохранять.

Кагава принялась перечислять известные картины, магниты с которыми имелись в ее коллекции.

Кэйко, которая впервые за долгое время выехала далеко из дома, все еще нервничая, разглядывала многочисленные растения под высоким потолком.

Поскольку Кэйко вышла из дома заранее, задолго до того времени, в которое они с Кагавой договорились встретиться в этом кафе, она решила заглянуть в расположившийся на той же улочке мультибрендовый магазин, славившийся своей утонченной атмосферой.

– Благодарим, что выбрали нас! – обратился к ней продавец, когда она принялась бродить по залу.

Он продолжал повторять это всякий раз, как Кэйко проходила мимо. Она ведь только зашла и еще даже ничего не купила. Кэйко начало мутить, и, потеряв всякий интерес к выставленной в зале одежде и прочим товарам, она присела на скамейку у входа, где и провела оставшееся до встречи время.

Ей становилось не по себе от одной только мысли об этом. Только что вернувшись из-за рубежа, Кэйко со всей остротой ощутила, насколько образ жизни и манера общения там отличаются от местных. Это чувство искажения реальности, каждый раз возникавшее в подобных местах, вызывало у нее головокружение.

Почему же все так по-разному?

Почему все так неестественно?

Кэйко искренне хотелось понять причину этого.

Привыкнув к тому, что покупатель и продавец находятся на равных, а их общение – не больше, чем продолжение повседневного диалога, она уже не могла воспринимать излишнюю услужливость, подразумевающую, что по статусу клиент выше обслуживающего персонала, иначе как напряжение для обеих сторон. Казалось, во всем этом не хватает чего-то важного, искреннего.

Да, эту тягость она заметила уже с самого начала, когда прилетела.

В выражении лица молодого сотрудника, который проверил у нее билет на автобусной остановке, когда она вышла из здания аэропорта, и велел встать в очередь. В том, как пассажиры и сотрудник старались не смотреть друг на друга, не вступать в контакт, будто по обоюдному молчаливому согласию решив, что так будет спокойнее. Отчетливо осознав эти будничные различия в манере общения, Кэйко на мгновение ощутила, как ее сердце рвется на части. Не успев открыться миру, оно снова захлопнулось. Здесь это обычная вещь – об этом тоже нельзя было забывать.

Когда Кэйко вновь оказалась на улочках, где толпилась молодежь, внутри нее ожило то самое странное чувство по отношению к девушкам. Городок полнился беспокойством, его семена прорастали в смехе и разговорах вокруг.

Даже в кафе Кэйко то и дело невольно поглядывала на молодых японок. Идеально подкрученные челки, точно в рекламе шампуня – только нимба над головой не хватает. Изящные кисти, сжимающие чашки. Ногти, выкрашенные в нежные цвета. Ровные небольшие белые зубы – их становится видно, когда девушки смеются.

– Недавно Унами – да, она поступила к нам уже после тебя, – так вот, Унами сказала, что у нее совсем нет сбережений, я уже и забыла, к чему она это. А тут Ёсида возьми и спроси, мол, и куда же ты все растратила, хотя его никто и не спрашивал. У меня, говорит, десять миллионов накоплено – просто влез в разговор, и все. Наверное, не только с зарплаты, но и с остальных выплат. И если бы он еще серьезно во все это верил… Куда уж тут растратила! Она и не получает-то столько, чтобы хоть что-то откладывать. – Кагава нахмурилась, лицо ее было недовольным.

– Для него это в порядке вещей, – ответила Кэйко. Она по инерции втянула напиток через трубочку, на секунду вдруг перестав понимать, что именно пьет. Сладковатая жидкость лилась в горло. Точно, это же чай со льдом.

– В порядке вещей, значит. Всего-то. «Дядюшки» вроде Ёсиды вечно копошатся, кичатся непонятно чем. Как же их много вокруг – всякий раз думаю об этом, когда иду на работу, в это адское местечко. Целый океан «дядюшек». – Переведя дух, Кагава взглянула в глаза Кэйко. – Я, конечно, понимаю, что все это было ужасно, и тем не менее искренне рада за тебя, Кэйко. Тебе удалось сбежать из этого ада.

– Рановато стемнело, – заметила Кагава, торопливо шагая в сторону станции. – И ветер холодный стал.

Кэйко, все еще не до конца осознававшая реальность происходящего, не отставала от Кагавы, но мыслями была где-то далеко.

На пути их показался мужчина в костюме, и Кэйко отступила назад, за Кагаву, чтобы уступить ему дорогу. Теперь она видела перед собой нервно подергивающиеся узкие плечи подруги.

Когда мужчина прошел мимо, Кэйко снова поравнялась с Кагавой.

– Слушай, а ты все еще носишь с собой тот розовый электрошокер?

– Всегда, – как ни в чем не бывало ответила та, даже не повернувшись.

Чем ближе они подходили к станции, тем больше становилось людей. Голоса прохожих и уличных музыкантов смешивались, так что вокруг стоял гул.

Внутри тоже было так шумно, что казалось, дрожит земля. Громкие звуки доносились с большого экрана, установленного на высоте третьего этажа здания. Кэйко невольно задрала голову вверх, чтобы посмотреть.

На экране были девушки, на первый взгляд – участницы очередной поп-группы. Кажется, показывали еженедельный хит-парад: в левом верхнем углу экрана, транслировавшего музыкальный клип, где девушки активно пели и танцевали, значилась маленькая табличка с надписью «первое место», а сбоку – названия коллектива и композиции. Кэйко они ни о чем не говорили. Когда она уже собиралась отвести взгляд и последовать за не сбавлявшей темпа Кагавой, на экране вдруг появилось еще одно девичье лицо.

Девушка уставилась на Кэйко холодным пронзительным взглядом. Она смотрела ей прямо в глаза, будто пригвождая к месту. Никакого кокетства – для нее это просто не тот уровень. Девушка словно бросала вызов всему остальному миру. Блестящие черные, коротко стриженные волосы обрамляли бледное лицо, концы волос торчат точно шипы, что прячутся у нее глубоко в груди.

Замерев, Кэйко завороженно смотрела в экран.

И она тоже айдол?

– Что случилось?

Кагава, заметив, что подруга отстала, вернулась и теперь стояла рядом с Кэйко, с подозрительным выражением на лице оглядывая ее.

Кэйко почти инстинктивно схватила Кагаву за худую руку и заговорила. Голос ее был тихим, точно у человека, что разговаривает во сне, но при этом в нем звучала решимость:

– Кагава, кто эта девушка?

* * *

Кэйко, конечно, начала искать работу по объявлениям в интернете, но жара становилась все сильнее, так что все закончилось просмотром музыкальных клипов и других видео в сети.

С тех пор, как Кэйко увидела ХХ на уличном экране, каждый раз, входя в интернет, она не могла удержаться, чтобы не посмотреть, как та поет и танцует, или не поискать о ней информацию.

ХХ – солистка новой поп-группы, дебютировавшей всего два года назад. Ей нет еще и двадцати. Группа, в которой поет ХХ, выпускает один хит за другим, и популярность их сейчас просто невероятна.

Кэйко не смотрела телевизор и относилась к поп-культуре весьма прохладно – такая история успеха вызывала у нее легкие сомнения: вот ты никто, а вот спустя два года тебя знает каждый. Но почитав в интернете и соцсетях бесконечный поток дифирамбов и критики в адрес ХХ и других участниц группы, она внутренне согласилась, что подобное и правда возможно. Но еще больше ее удивила заносчивость девушек – они будто упивались собственным успехом. Без сомнения, они были совсем не похожи на айдолов прежних лет.

Это и привлекало Кэйко больше всего. Участницы группы никогда не улыбались во время выступления. Не только ХХ, но и остальные девушки пели и танцевали, сверля публику злобными взглядами, ни тени улыбки на лицах.

Девушки-айдолы, которые не улыбаются.

Одно это заставило Кэйко ощутить неожиданную радость.

Улыбки. Улыбки. Улыбки.

Все требовали от японок улыбаться – и по телевизору, и в обычной жизни.

Прихоть японских мужчин, и они искренне верят, что заслуживают этого. Мужчины высокомерно рассуждают о разных улыбках: вот скромная, а вот нежная, точно распустившийся подсолнух, делают замечания угрюмым девочкам, мол, хмуриться нехорошо, да и вообще всячески поощряют тех открывать рот лишь для того, чтобы натянуть на лицо очередную улыбку. Этого не избежать, даже когда японские девочки становятся женщинами.

Но эти девчонки во главе с ХХ, избавившиеся от необходимости улыбаться, используют свою силу исключительно для того, чтобы продемонстрировать собственные таланты посредством танца и музыки.

Кэйко вспомнила вечер того дня, когда они встретились с Кагавой.

Тот момент, когда она, вернувшись домой, открыла ноутбук и, воткнув соломинку в питьевой йогурт, купленный в круглосуточном магазинчике, вбила в поисковую строку видеохостинга имя, подсказанное Кагавой, и нажала на кнопку воспроизведения первого в списке клипа.

Вступление звучит немного тревожно. ХХ, лежащая на дороге, поднимается и вскидывает к небу руку, сжатую в кулак. Откуда-то сзади подбегают остальные участницы группы, и когда все собрались, каждая принимает воинственную позу. «Готов ли ты быть как все?» – строки у песни вызывающие, девушки одеты в костюмы, напоминающие армейскую форму, они двигаются синхронно, воинственно поют и танцуют.

Ого.

Кэйко, пораженная происходящим на экране, была не в силах оторвать от них взгляд.

Когда клип закончился, она тут же запустила его еще раз.

Немного придя в себя, Кэйко открыла следующее видео, посмотрела его несколько раз, затем перешла к еще одному клипу.

В каждой песне чувствовалась сила – сила сопротивляться давлению общества и конформизму окружающих. Костюмы девушек хоть и имели прообразом школьную форму, как у других похожих групп, все же смутно напоминали обмундирование военных – материал был плотным, и сколько бы они ни вертелись, под задиравшимися юбками виднелись лишь темные шорты. Это тоже успокаивало.

Еще, конечно, особенно впечатляли их танцевальные постановки. Были и такие песни, в клипах на которые девушки двигались, точно призраки из японских фильмов ужасов. Что-то из разряда темной магии.

Каждая из них была великолепна.

ХХ и другие участницы пели песни, несвойственные айдолам, необычно танцевали, носили необычную одежду, не улыбались и тем не менее производили неизгладимое впечатление.

Кэйко, которой с некоторого времени перестало нравиться большинство поющих и танцующих поп-айдолов с их приклеенными на лица улыбками, с их юбочками в школьном стиле, нарочито короткими, так что можно увидеть нижнее белье, почувствовала настоящее облегчение, глядя на этих девушек, совсем не похожих на обычных поп-звезд.

Смотря на ХХ и остальных девчонок, Кэйко снова почувствовала себя уязвленной.

От того, что каждый день видит по телевизору девушек, которых мужчины принуждают быть милыми и послушными. Да, в реальном мире так все и устроено, но в точности воспроизводить это на экране…

Если для Кэйко это неприятно, хотя она просто смотрит, то каково же самим девчонкам? Каждый раз, когда на глаза ей попадалась очередная новость о том, как одна из артисток нарушила правила группы и подверглась наказанию – были даже случаи, когда девушек, пойманных на свидании с мужчиной, заставляли побриться наголо и принести извинения, приостановить выступления из-за «плохого самочувствия» или и вовсе «выпуститься» из коллектива, – что-то сжималось у Кэйко в груди. Иногда сообщали и о происшествиях: например, сталкерах или «сложностях» на фанатских встречах, но никаких мер по этому поводу впоследствии не предпринималось.

С самого детства – это нисколько не изменилось и сейчас – Кэйко постоянно наблюдала в передачах бесконечное насилие и дискриминацию, и это касалось не только айдолов. В конце концов, не выдержав, она решила больше не смотреть телевизор. Конечно, в мире рекламы и интернет-новостей невозможно было заслониться от всего, но, лишив себя доступа к телевидению, где зритель вынужден следить за происходящим на экране, Кэйко вздохнула гораздо свободнее.

А теперь она знала о существовании ХХ.

Но как бы ее ни привлекала, как бы ни нравилась ей группа, в которой поет ХХ, невозможно было закрыть глаза на тот факт, что и они – часть массовой поп-индустрии, с некоторых пор занявшей в Японии лидирующие позиции.

И улыбчивых девчонок-айдолов в легких юбках, и мрачную ХХ с подружками в плотных, прилегающих к телу костюмах продюсируют одни и те же мужчины. Влиятельные мужчины, издавна правящие в японской индустрии развлечений.

Если подумать, то эти самые мужчины одновременно и задевали, и воодушевляли Кэйко. Не очень-то хотелось признавать, но это было так.

За всем стоят эти мужчины. Множество мужчин, которые управляют этими девушками. Эта система существовала всегда.

«Не жмись к остальным! Не бойся выделяться!» На мгновение вернувшись в действительность, Кэйко услышала, как поют девушки. Голоса и танцевальные движения сливались в унисон. Все это выглядело как плохая шутка, как одно большое противоречие.

Что-то кроется за всем этим.

Так подумала Кэйко.

Например, могли бы идеальные движения и модная одежда участниц быть задуманы так, чтобы воспитать у молодого поколения агрессивный взгляд на мир? Если поразмыслить о современном японском обществе, становится понятно, что ничего хорошего в подобной идее нет.

И все же.

Кэйко была очарована.

Очарована ХХ, очарована остальными девчонками из группы.

Отложив поиски работы, Кэйко по несколько раз пересмотрела их клипы, а более-менее разобравшись с основными композициями, перешла к чтению многочисленных комментариев, которые зрители оставляли под записями телевизионных выступлений и музыкальными видео, блогов самих девушек и фанатских форумов. Информация будто сама стекалась к Кэйко, проникая в самое ее нутро. Так бывает – когда что-то нравится, ты буквально впитываешь все об этом. Впитываешь само это.

Она уже успела позабыть эти эмоции – так много воды утекло с тех пор, как Кэйко, которой тогда не было еще и двадцати, собирала журнальные вырезки об айдолах и других знаменитостях, так давно ее сердце не трепетало при мысли о ком-то. Как ни посмотри, а это чувство сродни любви.

Неужели у меня появился кумир?

Кэйко, которая всегда завидовала коллегам и друзьям, обожавшим кто аниме, кто актеров из труппы «Такарадзука»[6] или фигуристов, искренне этому обрадовалась. Пусть даже пока ее увлечение не вышло за пределы дома. Будто в попытке реабилитироваться, она заказала по интернету диск с новыми песнями группы. Из множества доступных обложек Кэйко выбрала ту, на которой ХХ, снятая в профиль, смотрела куда-то вверх. Как же давно она в последний раз приобретала CD, чтобы послушать музыку.

Конечно, чем больше она узнавала про ХХ и других девушек, тем больше подмечала, что ей не нравилось.

Такие самоуверенные во время выступлений, во всех остальных ситуациях девушки будто становились зажатыми, говорили тихими, дрожащими голосами. Даже ХХ. А некоторые из участниц и вовсе снимались в купальниках для мужских журналов. И к чему тогда была вся эта мешковатая одежда? Только это и приходило Кэйко на ум, когда она глядела на выставленные напоказ тела на снимках.

Уж слишком похоже на то, что цель всех этих уловок – успокоить мужчин. Кэйко ощутила раздражение. Да, мы сильные, мы крутые, но одновременно с этим мы обыкновенные девчонки, и слабость нам тоже свойственна. Как будто они стремятся себя обезопасить.

В расстроенных чувствах Кэйко, включив очередную запись телевизионной передачи, решила промотать разговорную часть. Но стоило только начаться выступлению – вот девушки задергались, точно одержимые злым духом, – как Кэйко вдруг поняла, почему они ей так приглянулись. В этом танце, больше напоминавшем пляски злых колдуний, ощущалась бешеная энергия – казалось, она может убивать мужчин, которые вершат судьбами обычных женщин, а может, когда-нибудь и взаправду убьет. На это определенно можно было надеяться.

И пусть даже те, кто стоит за ними, преследуют свои цели, молодежь, которая увидит выдающиеся выступления ХХ и ее подруг по группе, скорее всего, просто воспримет смысл их песен, не задумываясь ни о чем.

Кэйко готова была поставить на это.

* * *

…

…

…

…вроде красивее, чем ХХ.

ХХ нереально красивая девчонка.

Ты вообще понимаешь, что это значит – «красивая»?

Я обожаю ХХ.

Просто не могу поверить, что ХХ существует.

Если ХХ не красивая, то кто тогда?

…

…

…

Проматывая сообщения на форуме, Кэйко поняла, что ее собственная позиция по этому поводу довольно странная.

Она не решалась признаться в том, что ей кто-то нравится – будь то любимый человек или музыкальная группа. И дело не в ее возрасте или что она женщина. Каждый свободен в своих увлечениях. Это понимала даже Кэйко. Все дело в предпосылке, которую создали за это время японские женщины. Казалось, если она объявит, что ей нравится ХХ и ее группа, то, таким образом, как будто поддержит мужчин, что руководят ими, хотя это совсем не так. Будто станет потребителем, как они. В этой системе нельзя открыто признать, что кто-то тебе по душе.

И все же это было так.

На данный момент разрешить это противоречие Кэйко не могла.

– И чего это вдруг тебя туда понесло? Ты что, совсем ничего про это не знаешь? Японская поп-культура – сплошная объективизация молодых девчонок, а то и похуже! За границей люди от этого не особо-то в восторге! – возмутилась Михоко, когда во время их разговора по скайпу Кэйко в продолжение какой-то темы упомянула, что с недавних пор фанатеет от одной популярной группы. Впрочем, этого следовало ожидать.

– Понимаю. Но что теперь поделать.

– Ну, если тебе настолько наплевать, то хотя бы почитай зарубежные новости. Ты ведь сама только оттуда! Как же так вышло?

– Да, но…

– Возвращаясь к нашему разговору – если не найдешь работу, в любом случае приезжай к нам. А об этом забудь. Мой тебе совет.

– Михо! – кто-то за кадром окликнул Михоко по имени.

– Ой, мне пора, – сказала она и отключилась.

Кэйко закрыла окно скайпа и вновь перешла на страницу видеохостинга, чтобы посмотреть очередной клип ХХ. Следя за ее решительным взглядом, за танцевальными движениями девушек, Кэйко почувствовала, как на глаза почему-то наворачиваются слезы.

Спустя некоторое время ей захотелось есть. И тем не менее она продолжала смотреть на ХХ и остальных.

…

…

…

…вроде красивее, чем ХХ.

ХХ нереально красивая девчонка.

Ты вообще понимаешь, что это значит – «красивая»?

Я обожаю ХХ.

Просто не могу поверить, что ХХ существует.

Если ХХ не красивая, то кто тогда?

…

…

…

Перед глазами проплывают незнакомые слова, губы подрагивают, проговаривая текст.

Так странно.

Оглядевшись вокруг, Тиё заметила недовольные усмешки. Сама она ужасно покраснела.

– Красивая девчонка.

– Красивая девчонка.

– Красивая девчонка.

Одна за другой они пробовали сказать это вслух.

Стоило только произнести эти слова, и по языку будто начинала расползаться стайка муравьев, отчего во рту ужасно зудело. Не в силах больше терпеть, Тиё выдохнула.

– Красивая девчонка, вот еще.

– Это еще что за…

– Ну дают!

– Вот это, конечно…

По библиотеке разнеслись недовольные вздохи и веселые голоса. Тиё, обычно такая смешливая, плакала.

«Девчонка», а перед ней – «красивая». Только и всего. И почему это так занятно? «Красивая» и «девчонка», «девчонка» и «красивая». Им еще не доводилось использовать эти два слова вместе.

– Красивая девчонка.

– Красивая девчонка.

– Красивая девчонка.

Чем больше повторяешь, тем веселее становится. Вот они уже хохочут, схватившись за животы и топая ногами. Но сколько бы они ни произносили эти слова, смысл их не становился яснее.

– Ну все, хватит, – велела, тяжело дыша, Мика, их главная. Она принялась небрежно вытирать тапочком накапавшую на пол слюну. Подошва неприятно скрипела.

Все тут же последовали приказу Мики, выпрямили согнутые спины и сделали глубокий вдох.

– Об ХХ так и писали. Это было первое, что приходило им в голову, – немного отдышавшись, произнесла Фумико, выдавливая прыщ на щеке. Казалось, в указательных пальцах обеих рук была сосредоточена сила всего ее тела. Содержимое резко и без остатка выскочило наружу.

– Прекрати! А если я тебе?! – Юкиэ, на юбку которой попал гной, принялась отряхивать подол. На ее щеках тоже краснело несколько прыщей.

Нет, еще нет. Так бормотала Юкиэ последние дни каждый раз, когда касалась их. Мы соглашались, дотрагиваясь до прыщей, чтобы удостовериться. Давить их нужно, когда они станут максимально большими – в этом сомнений не было. Потому что в противном случае не так весело. И всякий раз нас восхищало это удовлетворение, разливающееся по телу в тот миг, когда из кожи наружу выходит содержимое прыща.

– Получается так. Странно это. И кто будет «девчонку» называть «красивой»?

– Да, обычно эти слова вместе не употребляют.

На лицах у всех читалось удивление.

«Красивая девчонка». Нас тоже можно было назвать «девчонками». Иногда это слово говорили также по отношению к девушкам чуть постарше или девочкам помладше нас. А тут к нему прицепили еще прилагательное «красивая». «Красивыми» бывают, например, цветы, закаты. Что-то, чем можно любоваться.

«Красивая девчонка».

Мы снова задумались, но так ни к чему и не пришли, поэтому снова расхохотались. На лицах у каждой расплывалась легкомысленная улыбка.

– Наверное, все-таки надо выяснить, как было устроено общество, в котором употреблялись эти слова. – Тиё произнесла это с хладнокровным видом, но все равно было заметно, как подрагивают уголки ее губ – она изо всех сил старалась сдерживать смех. Тиё обожала историю. Спросите почему – просто в истории полно интересных фактов, вроде сплетен или еще каких забавных событий.

– Может быть.

– Отлично сказано, Тиё!

– Да, это важно. В том числе и поэтому до сих пор спорят, была ли ХХ «красивой девчонкой» или нет.

– Ну что, тогда разделимся на две команды?

Пять сжатых кулаков, готовых сразиться в камень-ножницы-бумагу, взметнулись в воздух.

По правилам популярной у девочек в последнее время версии игры если все показали «камень», то начинали лупить друг друга что есть силы. Побеждала та, кто до последнего молча терпела боль. Перевес здесь был на стороне упрямой Фумико, но не стоило недооценивать и Юкиэ, безжалостно колотившую соперниц. Я же уже давно поняла, что волосы на руках создают своего рода защитный барьер, поэтому принялась отращивать пушок, и этого, похоже, еще никто не заметил.

Кулаки ударялись друг о друга, а дыхание становилось все более прерывистым. Подмышки вспотели под формой. Мы били и били, вкладывая всю силу в каждый удар.

– Итак, выступление группы состоится послезавтра. Успеем до этого? – вдруг придя в себя, спросила Мика, торопливо накрывая растопыренной ладонью четыре других кулака, все еще ожесточенно ударяющихся друг в друга.

– Это всего лишь часть информации. Да, так называли ХХ, но все дело в том, что мы пока не знаем, насколько это принципиально. Времени у нас полно, так что давайте сейчас займемся изучением ХХ в соответствии с нашим вопросом. Мы ведь не хотим выступить кое-как? Тебе, Аканэ, в особенности будет досадно, правда? – глядя на меня, добавила Мика.

Скоро конец семестра. Другого шанса для нашей группы восстановить свою репутацию после оглушительного провала на конкурсе ораторского мастерства в прошлом месяце – тогда я, будучи организатором, заболела и вся обвешалась соплями – уже не будет.

Мика права.

Мы с серьезными лицами кивнули и опустили покрасневшие кулаки.

– Михо! – Эмма вошла в комнату и легонько поцеловала Михоко в макушку. В левой руке она держала две бутылки пива. Какие все-таки у нее большие ладони.

Выключив компьютер, Михоко вытянула руки назад и едва коснулась плеч Эммы.

– Ну, как там Кэй?

Удостоверившись, что экран погас, Михоко закрыла ноутбук, повернулась к Эмме и взяла протянутую прохладную бутылку.

– Холодненькое, – с улыбкой заметила она.

С тех пор, как Михоко переехала в Канаду, она стала озвучивать даже самые незначительные свои мысли – в Японии ей бы и в голову не пришло об этом говорить.

Теперь она не могла пользоваться своим родным языком, и отсюда пошли проблемы с тем, чтобы выразить некоторые вещи и чувства. Именно поэтому Михоко хотелось облечь в разборчивые слова и донести до Эммы все свои мысли и ощущения, включая самые мелочные. Ей хотелось, чтобы Эмма поняла – Михоко размышляет и чувствует, испытывает разные эмоции, живет рядом с ней. Так ей, по крайней мере, казалось.

– Выглядит хорошо. Увлеклась вот какими-то японскими айдолами.

– Айдолами? Парнями или девушками?

– Девушками.

– Интересно, – сказав это, Эмма опустилась на ворсистый диван, который они купили в магазине подержанных товаров. Полюбили с первого взгляда. Михоко тоже поднялась со своего места и уселась рядом.

Рабочее место, за которым она только что сидела со своим компьютером, они делили с Эммой. «Фуросики»[7], совместный бизнес, который они запустили несколько лет назад, все еще периодически лихорадило, так что Михоко продолжала работать организатором мероприятий для Японского фонда, базировавшегося в Торонто, а Эмма училась на дизайнера в университете и параллельно разрабатывала разнообразный визуал для их проекта, например, внешний вид платков и визиток магазина.

– Говорит, сейчас они невероятно популярны, эти девчонки. Большая группа, появилась совсем недавно. Проект очередного влиятельного дядюшки-продюсера. И Кэй на это повелась – не оттащить от экрана, – не отрывая бутылку от рта, сказала Михоко. Ей приятно было ощущать край горлышка, прохладный и гладкий, точно чьи-то губы.

– Это ведь все равно что японские мужчины, которые сходят с ума по молодым девушкам. Айдолы на самом деле всего лишь девчонки. И добровольно подписываться на то, чтобы их объективизировать…

– Но мы ведь не можем отворачиваться от этих девочек-айдолов только потому, что в самой системе есть некоторые проблемы? – заметила Эмма, вытирая губы. Ее бутылка почти опустела.

– Наоборот, меня ужасно злит, когда из-за системных недостатков японских компаний и общества в целом осуждению подвергают в том числе и японских женщин, которые вынуждены трудиться и жить в таких условиях. Я не шучу. И это справедливо для любой страны.

Эмма отставила пустую бутылку на приставной столик и кивнула, потягиваясь.

– Не знаю почему, но в Японии из всех стран женский вопрос больше всего бросается в глаза, в плохом смысле. Что тут скажешь – насквозь патриархальное общество. Ясное дело, что все внимание и вся критика направлены на женщин, а существование мужчин, в которых и кроется причина того, что происходит с женщинами, игнорируется. В самой системе кроется проблема. Мужчины словно невидимки, – невероятно расслабленным тоном продолжила она. Как будто говорила что-то вроде: «Как же вкусно выпить пива после обеда!»

Михоко всегда удивляла способность Эммы и других ее соотечественников, с которыми ей доводилось встречаться, мгновенно облекать в слова даже самые туманные и мрачные мысли и внутренние состояния, вроде того, в котором она находилась сейчас. И дело не во владении языком – они просто к этому привыкли. Со времени переезда сюда чувства Михоко как будто с каждым днем становились все острее. Раньше никто не учил ее озвучивать свое мнение, свои эмоции.

Да, так было всегда.

Михоко тогда была еще подростком – она и другие девчонки будто жили в неясной дымке, а если и находилась среди них та, которая отчетливо выражала свое мнение, остальные удивленно округляли глаза, едва заметно улыбались и отходили в сторону. Только этому они и учились – отходить в сторону, приспосабливаться к окружению.

Ничего не изменилось и когда они выросли. Учеба, работа, развлечения, отношения, встречи – все по-прежнему было окутано этой дымкой.

И как ни старайся, ее не развеять. Наоборот, она становится все плотнее. Она неоднократно спрашивала у своих близких, замечают ли они эту дымку. И каждый раз ответ был отрицательным. Что, правда не видите? Михоко была очень удивлена.

Лет в двадцать пять Михоко почувствовала, что терпеть это больше нет сил – она буквально задыхалась. И в этот самый момент, сама не зная почему, она решительно, точно тореадор, отправилась в какой-то невзрачный клуб на Сибуе с подобием диджея и там познакомилась с Эммой, которая тогда только приехала в Японию, получив должность лектора в крупной английской языковой школе. Изъяснялись они наполовину на японском, наполовину на английском, но это не помешало им сблизиться, и уже вскоре они отправились вместе в Канаду, на родину Эммы.

Иначе как побегом это не назовешь. Михоко сбежала из Японии.

– Но я понимаю. В том числе из-за этого я уехала. Понимаю, и именно из-за этого меня так выводят из себя покорно подчинившиеся японки.

Вновь подумав о Кэйко, Михоко вздохнула.

Кэйко, которая была всего на три года старше Михоко, приехала в совершенно изможденном состоянии – как физически, так и морально, внешне напоминая больше старую исхудавшую собаку – полная противоположность бодрой и счастливой Михоко, наслаждавшейся своей новой жизнью. За тот месяц, что старшая сестра провела у нее, Михоко успела сполна ощутить гнет японского общества, накопившийся за несколько лет на душе и в теле Кэйко, и это повергло ее в ужас. То, что рассказывала Кэйко, было не менее пугающим.

Но они с Эммой как следует взялись за нее – водили гулять по залитым солнечным светом улочкам, угощали разными блюдами, и Кэйко прямо на глазах становилось лучше, она даже начала выходить из дома в одиночку.

«Да, в этой стране я, наверное, могла бы жить», – говорила она, возвращаясь.

«Да, в этой стране я могла бы жить».

«Я хочу жить в этой стране».

Она иногда повторяла это точно в бреду, пугая Михоко. Тем не менее та уже постепенно начала привыкать к мысли о том, что сестра и вправду тоже переедет в Канаду, и это здорово.

В этом городе жило много таких людей. Политические эмигранты, беженцы, те, кто искал лучшей жизни.

Я хочу большего.

Михоко удивилась, впервые услышав эти слова.

Почему ты сюда переехала?

Поначалу люди всегда задавали этот вопрос, узнав, что она такая же приезжая, как и они сами.

Я хочу большего.

Были люди, которые, обсудив историю, ситуацию в обществе и законы своих стран, в довершение добавляли эту простую фразу.

Михоко, конечно, хотела сбежать из Японии, но в ней все еще живо было чувство вины, так что она не решалась произносить это вслух. К тому же в стране, где она воспитывалась, детей учили сдерживать сильные желания. Особенно девочек. «Вылезший гвоздь нужно забить» – такая в Японии есть поговорка. Особенно в отношении девочек. «Излишества – враг твой»[8] – еще совсем недавно эта фраза должна была помочь японцам пережить лишения военного времени и дотянуть до победы.

Я хочу большего.

Познакомившись с людьми, которые могли свободно говорить об этом, Михоко поняла, что она и сама такая. Что она здесь именно поэтому.

Я хочу большего.

Михоко была счастлива, что теперь может думать и говорить об этом, как о чем-то само собой разумеющемся. Постепенно ее перестали спрашивать о причинах переезда. Одного этого объяснения уже хватало, и ничего другого не требовалось.

Я хочу большего.

Ей хотелось, чтобы и Кэйко так думала. Так говорила.

Михоко вспомнила, как Кэйко на протяжении всего месяца, что они провели вместе, с серьезным видом записывала что-то в блокнот. Сестра всегда была заторможенной. Во всех детских играх – будь то пятнашки, прятки или вышибалы – выигрывала Михоко. Когда они проказничали, нагоняй от взрослых всегда получала Кэйко – она просто не успевала убежать. Может, все дело в имени? И пришло же дедушке в голову выбрать такие иероглифы – «почтенный ребенок»! Михоко думала так каждый раз при виде своей неуклюжей сестры.

Из распахнутого окна доносились шумные голоса прохожих.

Чрезвычайно прелестная улочка – тут тебе и букинист, и ресторан, и эко-кафе. Обставленная забавной подержанной мебелью квартира, в которой жили Михоко с Эммой, находилась в невысоком старом здании. На первом этаже удачно расположилась забегаловка, где подавали тако. Теперь эти тако – основа их с Эммой рациона. Очень вкусные. А сегодня вечером они с Эммой идут в Чайна-таун, чтобы поесть фо.

Конечно, и в этой стране, где она начала жизнь с чистого листа, есть дискриминация и другие проблемы. Иногда Михоко даже становится страшно. Но, вслушиваясь в льющийся с улицы через окно поток звуков, Михоко подумала о том, что, кажется, ей все-таки хочется продолжать жить здесь, в месте, где ее желания стали реальностью.

«Михо!» – зовет ее Эмма.

Да, у нее ведь есть Эмма, и это самое лучшее. Михоко положила голову ей на плечо.

В последнее время Михоко почти не писала свое имя иероглифами, даже не представляла их в голове. Теперь это короткое, мягкое «Михо» было для нее важнее всего. И в чем смысл этой пресловутой национальной идентичности, если на родине ты не можешь жить так, как тебе хочется? Михоко почти перестала это понимать.

* * *

Интересно, почему словосочетание «Клиника для женщин» вызывает такие смешанные чувства – одновременно тревогу и умиротворение? Оно настолько цепляет, что поневоле начинаешь задумываться – ведь обычные врачи вроде терапевта или лора, к которым обращаются в повседневной жизни, лечат не только женщин, с другой же стороны, тот факт, что для женщин имеется отдельное лечебное учреждение, даже в некоторой степени успокаивает.

Кэйко сидела на белом кожаном диване в светлой приемной и с безучастным видом оглядывалась вокруг.

На небольшой стойке – зеленые растения, выстроившиеся в ряд женские журналы и журналы с объявлениями. Меланхоличная мелодия будто из музыкальной шкатулки. Женщины, уткнувшиеся в смартфоны.

Кажется, именно с тех пор, как смартфоны распространились повсеместно, люди почти перестали читать журналы в приемных. Улыбающиеся женские лица на обложках, пылящиеся на стойке, выглядели удивительно резкими, даже слишком. Одна из них, с модной сумкой-тоут на плече, напоминала школьницу-хулиганку из старой манги для подростков. С ровными белоснежными зубами.

Время едва перевалило за полдень, но на диване в приемной уже не было свободных мест, а перед стойкой администратора «Клиники женского здоровья и красоты» женщины уже выстроились в очередь, чтобы без осмотра врача получить рецепт на комбинированные контрацептивы.

Единожды побывав у врача, можно было выписывать таблетки без повторного посещения.

Кэйко уже даже успела позабыть, как выглядел тот врач-мужчина, который осматривал ее в первый раз. Он производил неприятное впечатление, и Кэйко слушала его вполуха, а в конце он зачем-то заключил издевательским тоном, что, мол, ей самой решать. Тогда она подумала, что этот человек как-то не вяжется с «Клиникой для женщин».

А теперь раз в несколько месяцев ей нужно приходить сюда за рецептом. Многие женщины посещали клинику с этой же целью.

Тот самый один процент?

Бросая взгляд на очередь из женщин, Кэйко всякий раз испытывала благоговейный страх.

Довольно давно она прочитала в статье в интернете, что в Японии комбинированными контрацептивами пользуется лишь один процент женщин. Там же приводились данные по другим странам за тот год: Франция – сорок один процент, Германия – тридцать семь процентов, Великобритания – двадцать восемь процентов.

В некоторых странах эти препараты можно легко приобрести по доступной цене в круглосуточных магазинах и аптеках, в других их и вовсе раздают бесплатно, но на родине Кэйко женщины вынуждены обращаться в специализированные клиники и тратить тысячи иен. Неудивительно, что многие женщины обескуражены такими трудностями и высокими ценами, иные из-за этого и вовсе решают не делать ничего.

Некоторые вообще не знают о том, что подобные заведения существуют, и это тоже понятно. Японское общество по какой-то загадочной причине строго следит за тем, как женщины развлекаются, в чем находят удовольствие и что выбирают. В этом обществе контроль женщины над своим телом не одобряется.

«Для тех, кто занят, мы открыты по субботам и воскресеньям».

На главной странице клиники, где указано время работы, имеется такая приписка, выполненная в розовом цвете изящным шрифтом. Когда Кэйко перед первым посещением смотрела адрес, эти знаки мелькали перед ее глазами, точно мигающая лампочка.

Уже закрыв страницу, Кэйко вдруг поняла, отчего ее глазам было так неприятно – во фразе на сайте чувствовалась легкая, но все же навязчивость.

Разве бывают женщины, которые ничем не заняты?

Как будто в этом мире есть «женщины, которые заняты» и «женщины, которые свободны». Кэйко тут же сообразила, что про мужчин такого бы точно не написали – «Для тех мужчин, кто занят, мы открыты по субботам и воскресеньям». Изначально предполагается, что у мужчин много дел. Явно было, что эта мысль и лежит в основе всего, не говоря уже о самом существовании отдельного заведения – «Клиники для женщин», – это прямо-таки бросалось в глаза.

– Вход только для женщин, – остановила молодого человека, сопровождавшего свою девушку, женщина-администратор, одетая в облегающее форменное платье кремового цвета. На талии у нее был затянут тонкий коричневый пояс, губы покрыты блестящей помадой розовато-кораллового оттенка.

– Не для мужчин, – повторила администратор по-английски, заметив, что парень с девушкой колеблются.

Молодой человек наконец понимающе кивнул, затем что-то тихонько шепнул девушке и вышел из клиники. Наверное, сказал, что подождет ее где-нибудь, а потом вернется. Здесь редко увидишь такое, чтобы парень сопровождал девушку к гинекологу. И чтобы без всяких пререканий ушел, услышав, что «вход только для женщин».

Наверное, это студенты откуда-нибудь из Азии или просто путешественники. Девушка, оставшись в одиночестве, похоже, не слишком переживала по этому поводу и тут же уткнулась в смартфон.

«А той девушки все-таки здесь нет».

Так подумала Кэйко, впрочем, мысль пришла ей в голову совершенно неосознанно. В тот день Кэйко почему-то перепутала время приема и прибыла в клинику на двадцать минут раньше.

Клиника располагалась в углу третьего этажа высотки у южного выхода со станции Синдзюку, стены ее были полностью стеклянными и закрывались кремового цвета занавесками, производившими впечатление чего-то неестественного – возможно, все из-за того, что их складки создавали тени, отливавшие серым, а у входа висела небольшая табличка с временем работы.

У входа уже ждали посетители.

Мужчина и женщина, на вид – только-только стукнуло двадцать. Наверное, уместнее даже было назвать их парнем и девушкой.

Парень ужасно злился:

– Они что, издеваются? Почему все еще закрыто? Вот дерьмо, а ну, пускайте нас! Выдайте эти чертовы таблетки, и дело с концом!

Он все продолжал язвить в такой резкой, точно у комика, манере, которую редко встретишь в обычной жизни. Похоже, они, как и Кэйко, ошиблись со временем – ничего особенного, но его в высшей степени разгневанная реакция по этому незначительному поводу заслуживала удивления.

Интересно, как у него в голове все устроено?

Кэйко была просто поражена.

А парень, кажется, и не замечал, что Кэйко на него смотрит. Или ему просто было все равно. Поэтому и сама Кэйко без стеснения принялась внимательно наблюдать за парочкой.

Девушка же с невозмутимым видом смотрела на парня, по-детски пытавшегося выплеснуть свое раздражение. Притихнув, она будто всем видом демонстрировала, что здесь уже ничего не поделать. Наверное, это у них не впервые. Длинноволосая девушка была в обтягивающих джинсах по последней моде. У парня – острые локти и подбородок, вся одежда мешковатая. Девушка чуть выше его ростом.

Разгневанный парень и его безмолвная подруга.

Сколько раз Кэйко доводилось наблюдать эту картину в школе и на работе.

Разгневанный парень и его безмолвная подруга.

Кэйко и сама бывала в подобной ситуации. Поэтому ей стало грустно, когда она увидела, что молодежь воспроизводит в отношениях тот же паттерн.

Пусть она скажет хоть что-нибудь, приведет его в чувство. «А ну, перестань». Хотя бы это. «Замолчи». И даст ему подзатыльник.

Кэйко умоляюще глядела на парочку, но ничего не изменилось. Перед ней все так же разгневанный парень и его безмолвная подруга.

Не выдержав этого зрелища, Кэйко на лифте спустилась на минус первый этаж и провела время до приема в местном круглосуточном магазинчике. Внимательно разглядывая один новый товар за другим, она ощутила, как чувство беспомощности отступает. Все-таки материальное имеет неоспоримую силу.

Спустя какое-то время Кэйко вернулась в клинику. К тому моменту там уже вновь собралась очередь – четверо-пятеро пациенток, – но той самой парочки нигде не было видно. Они неожиданным образом испарились.

Кэйко легко могла себе представить, как до одури разозлившийся парень уходит из клиники, и девушке ничего не остается, кроме как последовать за ним.

А ведь контрацептивы нужны были именно ей.

Кэйко стало стыдно. За себя, потому что ничего не могла сделать для нее. Ведь и сама она была безмолвной подругой, безмолвной женщиной. И теперь, и раньше.

Кэйко не знала, будет ли еще у той девушки возможность прийти за таблетками.

При самом худшем раскладе парень привел ее сюда, будучи убежденным, что теперь они смогут заниматься сексом без предохранения, что, конечно, ошибочное и поверхностное мнение. К сожалению, сложно представить, что эта девушка, молча наблюдавшая за скандалом, который устроил ее бойфренд, могла бы сама решиться прийти в клинику за таблетками. А даже если и так, если она сама высказала это желание, все равно все испортил ее парень, который за ней сюда потащился. Женщина должна решать, принимать ей контрацептивы или нет. Но на деле так не получилось. Вроде бы это и ее тело, а выходит, что как будто и нет.

Розовато-коралловые губы женщины-администратора произнесли имя Кэйко.

Кэйко поднялась с дивана, словно очарованная этим прекрасным оттенком и ее мягким голосом, и направилась к стойке, чтобы получить таблетки, которые упростят жизнь ей и ее телу.

Все новые и новые женщины появлялись у стойки, и очередь росла.

Неужели их и правда всего один процент? Неужели это нужно всего одному проценту женщин?

Не может быть.

Кэйко была в этом уверена.

Очередь, которой не было конца, казалась ей неопровержимым доказательством.

Покинув высотку и нырнув в прямой подземный переход, Кэйко тут же надела наушники и включила песню группы ХХ.

В уши полилась драматичная, навязчивая мелодия вступления. Даже на этом моменте, сколько бы Кэйко его ни слушала, настроение ее заметно улучшалось. В ней вновь оживали те эмоции, что она испытала, познакомившись с композицией впервые.

Кэйко шагала в такт голосам девушек. Судя по прогнозу, погода должна была ухудшиться, так что она надела лоферы из искусственной кожи, которые не жалко и промочить. Обувь была жестковата, но в то же время создавала ощущение надежности.

Большинство прохожих тоже были в наушниках. Что ни говори, а для многих людей возможность одним нажатием кнопки включить любимую песню – настоящее спасение от ежедневной рутины.

Кэйко хотелось хлопнуть каждого из них по плечу, понимающе кивнуть.

Стены подземного перехода выцвели, а один из небоскребов, к которому он прилегал, совсем обветшал – по плану его должны реконструировать, так что всех арендаторов попросили на выход. Разглядывая информационный стенд, с которого исчезли все названия, кроме «Макдоналдса», Кэйко подумала, что вот так, наверное, и выглядит конец света. Находившийся в том же здании ресторан русской кухни, который нравился Кэйко, переехал по соседству, вот только она пока так ни разу там и не была – обычно она заглядывала туда на обратном пути из «Клиники для женщин».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Комикс манга в пяти томах (1996–1997), автор – художница Сайто Тихо. Повествует о приключениях молодой девушки Утэны, ученицы привилегированной Академии Отори (прим. пер.).

Вернуться

2

Крупный аэропорт в Токио, обслуживающий внутренние и часть международных рейсов (прим. пер.).

Вернуться

3

Отдельная категория японских поп-звезд, медиаличность (музыкант, актер, модель и т. д.) с привлекательным, наивным имиджем (прим. пер.).

Вернуться

4

Синдром смены часового пояса. Дискомфорт или тяжелое недомогание, вызванное резкой сменой часовых поясов при авиаперелете (прим. ред.).

Вернуться

5

Блюдо японской кухни, в основе которого рыбный бульон даси. В бульоне тушатся разнообразные ингредиенты, например, вареные яйца, редька дайкон, рыбные полуфабрикаты. В качестве приправы обычно используются соевый соус или горчица. Блюдо употребляют преимущественно в зимнее время (прим. пер.).

Вернуться

6

«Takarazuka Revue» – женский музыкальный театр, основанный в Японии в 1913 году. Труппа базируется в городе Такарадзука префектуры Хёго, отсюда и название. Постановки театра вдохновлены бродвейскими мюзиклами, мангой, аниме, видеоиграми (прим. пер.).

Вернуться

7

Квадратный платок, предназначенный для заворачивания и переноски вещей. Может также использоваться в качестве подарочной упаковки (прим. пер.).

Вернуться

8

Данный лозунг во время Второй мировой войны активно распространялся в Японии, в том числе посредством СМИ (прим. пер.).

Вернуться