Галина Погодина
Капер его величества

Несостоявшийся юрист

– Энн, моя звёздочка, как я счастлив снова обнять тебя! Смотри: вчера твой отец заплатил мне жалованье, и я купил тебе подарок, держи!

– Генри, мой любимый, какой красивый платок!

– Я заказал, чтобы на нём вышили монограмму, видишь?

– «Э.Г.М.»! О, мой дорогой!..

– Энн Генри Мэйнуэринг – неплохо звучит, правда, моя радость?

– Да, но что скажет отец?

– Ну, он же должен понимать, что потомок соратника Вильгельма Завоевателя обязательно добьётся успеха и сможет достойно содержать свою семью. Тем более, что моё образование позволяет мне сделать карьеру, нужно только набраться опыта, заработать денег и открыть собственную адвокатскую контору.

Статный девятнадцатилетний юноша держал за руку миловидную девушку со светло-каштановыми кудрями, которая отвечала улыбкой на его восторженные взгляды. Эта сцена происходила в совсем не подходящем для этого месте – на задворках сарая, среди дырявых вёдер, сломанных мётел и других совсем не романтичных предметов. Вдруг из одного из окон по двору разнёсся визгливый крик:

– Где тебя опять носит, Мэйнуэринг, бездельник?

– Я должен идти, – вздохнул юноша, поцеловал девушке пальчики и проскользнул между сараем и забором, чтобы незаметно вернуться в контору.

– Что, опять живот схватило? – ехидно встретил его патрон.

– Да, сэр, – невозмутимо ответил Генри.

– Это значит, что ты слишком много ешь, и я прикажу, чтобы тебе уменьшили порции.

Юноша только вздохнул. Разваренная фасоль, которой его кормили в хозяйском доме, и так выдавалась в мизерном количестве… Не глядя по сторонам, Генри снова уселся за свой стол, на который за время его отсутствия успели навалить целую гору бумаг. Другие клерки и писцы, скрючившись, скрипели перьями и бросали на него исподтишка насмешливые взгляды.

Генри Мэйнуэринг родился в 1587 году в деревне недалеко от Манчестера, в старинной, но обедневшей дворянской семье. Несмотря на финансовые трудности, родители постарались дать своим шести детям хорошее образование, и Генри более всех остальных оправдывал эти вложения. Он успешно учился сначала в колледже в Оксфорде, где получил диплом бакалавра искусств, затем изучал юриспруденцию, финансы и другие науки в квартале Иннер Темпл в Лондоне. Это было легендарное место, когда-то принадлежавшее могущественному ордену тамплиеров, а после разгрома ордена это владение было передано госпитальерам, главным конкурентам тамплиеров. И теперь именно госпитальеры (они же мальтийцы) обучали юношей на английской земле, заодно прививая им свои правила и понятия.

Юный Мэйнуэринг не только стал одним из лучших учеников – он отличался выраженным литературным талантом. Будучи вторым сыном в семье, он не мог рассчитывать на наследство, поэтому после завершения учёбы устроился младшим адвокатом к известному в городе юристу с обширной клиентурой. В надежде когда-нибудь прославить своё имя и основать собственную адвокатскую контору, юноша вкалывал по четырнадцать часов в сутки за мизерное жалованье и отказывал себе в лишнем куске хлеба ради того, чтобы изредка радовать любимую подарками.

Все работники конторы были неравнодушны к Энн, единственной дочери хозяина, но её не привлёк ни косолапый Билли, ни Питер с его кривыми зубами и шепелявой речью. Она не обратила благосклонного внимания даже на Тома Гардинера, хотя он тоже был выпускником «Иннер Темпл», но до такой степени глуповат, что работал не адвокатом, а писцом. Объектом девичьих мечтаний Энн стал Генри, который умел красиво выражать свои мысли, а его внешность могла очаровать не только дочь стряпчего, но и дорого одетых посетительниц, которые оставляли свои кареты где-нибудь за углом, а сами поднимались по лестнице, скрыв лица под вуалью. Молодой помощник адвоката обладал высоким ростом, красивой фигурой, густыми светло-русыми волосами и правильными чертами лица, а его синие глаза впечатляли женщин из любого сословия. Да и не только женщин: знаменитый мастер чистописания Джон Дэвис, учитель из «Иннер Темпл», на прощальном вечере прочитал во всеуслышание стихотворение, которое называлось «Моему любимому ученику, мистеру Генри Мэйнуэрингу», в котором прославлял его сияющий взгляд, безупречный ум и бодрость духа. Это неумеренное восхваление заставило юношу покинуть банкет и больше никогда не возвращаться в Alma mater.

На другой день Генри с самого утра украдкой поглядывал в окно и прислушивался к шагам на лестнице, надеясь снова ускользнуть во двор и увидеться с Энн. В ожидании этой встречи он не обращал внимания ни на шушуканье писцов, ни на голод, но до самого вечера не получил никакого сигнала. Точно так же прошли ещё несколько дней. С Энн явно что-то случилось. Тогда Генри, рискуя вызвать ярость владельца конторы, пробрался на жилую половину хозяев, нашёл служанку, заплатил ей шиллинг и узнал, что его возлюбленную отправили к родственникам в деревню, чтобы выдать замуж за пожилого и богатого вдовца.

– За ваш шиллинг я вам больше скажу. Мисс Энн горько плакала и призналась отцу, что любит только вас. И получила ответ, что вы – красавчик, от которого нет никакого проку, а он, отец, должен думать о её будущем. К тому же этот будущий муж – его деловой партнёр, прекрасный человек, которого он знает уже лет тридцать и полностью в нём уверен, так-то. На вашем месте, мистер адвокат, я бы обратила внимание на других красивых девушек, которые не зависят от мнения каких-нибудь там папенек! – заявила служанка, касаясь его руки с самым многозначительным видом. Но Генри был настолько потрясён, что даже не заметил намёка.

Юноша тяжело перенёс этот удар. Он погрузился в своё несчастье и утратил интерес к жизни, механически выполнял обязанности и с полным равнодушием жевал на обед свою порцию фасоли. Писцы злорадствовали, их издевательский шёпот с каждым днём становился всё громче, но Генри не обращал внимания на пакостное хихиканье вокруг себя. Отсутствие реакции с его стороны внушило писцам чувство безнаказанности, и однажды Том Гардинер, проходя между столами со стопкой документов в руках, грубо задел Мэйнуэринга локтем по затылку. Этот удар вывел молодого адвоката из его забытья. В нём мгновенно вспыхнула ярость, он ответил метким пинком под колено, Гардинер грохнулся и рассыпал бумаги по всей конторе. Остальные вскочили со своих мест и подняли ужасный гвалт, поливая ненавистного конкурента площадной руганью. Генри с насмешкой смотрел на них, покусывая кончик пера. На шум вошёл хозяин и застал контору в самом неподобающем виде. При виде господина писцы принялись наперебой обвинять его помощника в побоях и срыве рабочего процесса.

Генри стремительно шагал по улице, заложив руки в карманы и сдвинув на глаза свою потрёпанную шляпу. К счастью, он не стал продолжать драку, а просто повернулся и ушёл, хлопнув дверью, но обратного пути для него больше не существовало. Теперь требовалось срочно найти себе пристанище и новую работу, иначе его могли схватить за бродяжничество, а тогда – бичевание, прожигание уха, исправительный дом, а в случае повторной ловли – виселица. Закон не щадил никого. Недавно в Тайберне казнили целую семью крестьян, согнанных со своей земли ради того, чтобы местный епископ смог устроить там пастбище для овец. Палачи повесили отца, мать и троих детей, младшему из которых едва исполнилось девять лет. Мэйнуэринг передёрнул плечами: сам он не ходил смотреть на это зрелище, но писцы специально отпрашивались у хозяина и потом со смехом смаковали ужасные подробности. «Кровожадные ничтожества», – скрипнув зубами, подумал Генри о своих бывших коллегах.

Скандал в конторе, по крайней мере, вывел молодого Мэйнуэринга из его отрешённого состояния – теперь он был полон решимости противостоять неудачам. Он стремительно прошагал метров триста и внезапно остановился перед знакомой вывеской трактира «У зелёного дракона», куда изредка заходил подкрепиться, поскольку невозможно было выжить на скорбном рационе из воды, сухарей и фасоли. Только сейчас он понял, что умирает от голода, и прошагал к столику. Сэндвич с жилистой говядиной и стакан дешёвого эля показались ему пищей богов.

– Не нужен ли вам бухгалтер? – поинтересовался он у трактирщика.

– А как же твоя контора, парень?

Генри молча мотнул головой.

– Я бы и рад взять тебя, учёные люди всегда нужны, да только мы сами едва сводим концы с концами, – развёл руками владелец трактира.

Генри постеснялся сказать, что в его положении согласился бы работать за еду, попрощался и вышел на улицу. Он шёл наугад, изредка заходя в какое-нибудь заведение, чтобы предложить свои услуги, но повсюду получал отказы. Неурожаи и земельные реформы последних лет вызвали приток людей в города, поэтому вакансий не было. Пройдя половину Лондона, парень увидел впереди лес мачт, маячивших над крышами домов. Это был порт, и Генри ускорил шаг: он подумал, что в таком оживлённом месте больше шансов найти работу. Но в то же время сердце юноши кольнуло сожаление: его покойный дед по матери, сэр Уильям Мор, был вице-адмиралом Сассекса, он часто брал внука на корабли, начал учить его морскому делу и был уверен, что мальчик пойдёт по его стопам.

Генри исполнилось одиннадцать лет, когда дед в очередной раз привёз его в лондонский порт. Они долго шли среди пришвартованных кораблей, Уильям Мор рассказывал о каждом из них: откуда он пришёл, что привёз, кто его капитан, чем отличается оснастка, какие пушки находятся у него на борту… В этот раз они прошли дальше обычного и добрались до дальнего уголка, где не было ни штабелей товаров, ни суетливых грузчиков, ни респектабельных пассажиров. Здесь, в забвении и покое, стояли только несколько старых кораблей. Вице-адмирал показал внуку на потрёпанный небольшой галеон с необычной носовой фигурой: это была не ундина, дракон или рыцарь, а лань. Когда-то её покрывала золотая краска, которая сильно облезла, но сердце юного Генри отчего-то забилось сильнее.

– Перед тобой знаменитая «Золотая лань», мой мальчик. Корабль Фрэнсиса Дрейка, который совершил на нём кругосветное путешествие и добавил немало блеска английской короне. Я говорю не только о славе, но и о вполне реальном золоте!  Когда Дрейк вернулся в Англию, он преподнёс нашей славной королеве больше сокровищ, чем она собрала у себя в стране за целый год.

– Откуда же Дрейк взял эти сокровища?

– Грабил испанцев, а те выбивали всё это добро из индейцев. Знай, дитя моё, что через океаны плывут нескончаемые караваны кораблей, трюмы которых набиты золотом, серебром, драгоценными камнями. Так представь, насколько богат испанский король, если Дрейк преподнёс нашей королеве всего несколько из захваченных им галеонов Серебряного флота, и Англия после этого стала богаче в два раза. Посмотри ещё раз на этот корабль: по его палубе ходила сама королева Елизавета, а Дрейк здесь был пожалован рыцарским званием.

– А как ему удавалось побеждать испанцев на таком маленьком судне?

– Отважным многое удаётся, мой мальчик. Но на этом его подвиги не закончились. Уже когда Дрейк постарел, стал мирным человеком, членом парламента, и лет пятнадцать спокойно жил в своей усадьбе, королева опять призвала его на службу. Таких людей, как он, всегда не хватает, когда страна оказывается в опасности. Дрейк не стал отговариваться возрастом или болезнью, собрал флотилию и разграбил побережье Испании, а потом переплыл океан и напал на две или три испанские колонии в Вест-Индии. При этом королева была вроде как была и ни при чём, возмущённым испанским посланникам отвечали, что Дрейк плавает сам по себе. Тогда король Филипп назначил за его голову награду в двадцать тысяч дукатов и начал строить огромный флот, чтобы противостоять англичанам. И Армада была построена, да вот только Дрейк вошёл в гавань и потопил кораблей тридцать, пока они стояли на якорях.

– Вот это смельчак! – горячо произнёс юный Генри. – Я хочу быть таким же, как он!

– И ты им станешь, мой мальчик! У тебя есть ум и отвага, а к тому же ты из породы мореплавателей, – улыбнулся дед, потрепав внука по плечу.

Юноша даже шмыгнул носом от огорчения: этот достойный человек с радостью помог бы ему сделать военно-морскую карьеру, но его, к сожалению, уже восемь лет как не было в живых. А когда вице-адмирала не стало, родители Генри решили, что для их второго сына карьера юриста станет самым подходящим вариантом. «Значит, сама судьба возвращает меня к предназначению стать моряком», – подумал парень, решительно входя в порт. Он миновал торговые корабли и замедлил шаг перед великолепным трёхмачтовым галеоном, щедро разукрашенным резным деревом и росписью. С низкого ловердека на причал был переброшен широкий трап. Генри остановился, любуясь кораблём.

– Его строил сам Финеас Петт!

Генри повернулся: перед ним стоял моряк с седыми бакенбардами, серьгой в левом ухе и дымящейся трубкой в руке. Его одежда выдавала в нём офицера.

– Да-да, парень! Это один из лучших кораблей британского военного флота – правда, не новый, но его переделывал Финеас Петт – главный кораблестроитель верфи в Вулвиче. Тридцать две пушки, не больше и не меньше. Только вот экипаж сюда нужен под двести человек, а нас пока всего восемьдесят три. А всё потому, что этому кораблю предстоит выполнять важные задания, так что на него не берут кого попало. Начальство требует, чтобы были не пьяницы, не лентяи, не маменькины сынки. Ты-то сам с какого корабля?

– Если возьмёте, то с вашего, мистер!

– Возьмём, почему не взять. Парень ты приличный, сразу видно…

Так молодой Мэйнуэринг оказался на борту галеона «Вангард», которым командовал сэр Роберт Мэнселл. Корабль присоединился к союзному голландскому флоту и был направлен в Индийский океан для блокады португальской колонии Гоа.

Генри воспрянул духом. После пыльной и душной конторы, где ему приходилось целыми днями сидеть, согнувшись над бумагами, и слушать глупое шушуканье писцов, он очутился на свежем воздухе, в постоянном движении. Парень с наслаждением подставлял лицо ветру и солёным брызгам, поднимался на мачты, стоял вахты, драил палубу, участвовал в военных учениях и чувствовал себя прекрасно. Он с честью выдержал испытание ураганным ветром в Бискайском заливе и штормом возле мыса Доброй Надежды. На толкового новобранца обратил капитан и поручил своему помощнику, мистеру Болдерсу, учить его штурманскому делу. Теперь Генри регулярно нёс вахту на ходовом мостике, выполняя работу младшего штурмана.

В районе Малабарского побережья англичане наткнулись на эскадру из четырёх больших и отлично вооружённых португальских кораблей. При виде меньшего по силам противника португальцы сменили курс, на мачте флагмана взвился красный флаг – сигнал к бою. Просвистала боевая тревога, артиллеристы бросились расчехлять пушки, матросы карабкались по вантам, палубная команда при помощи лебёдок брасопила реи…

– Быстрее, быстрее, шевелитесь, чёртовы дети, – орал мистер Болдерс, подбадривая затрещинами своих необстрелянных моряков.

Мэйнуэринг находился на вахте в качестве штурмана и наблюдал, как на вражеском флагмане открылись пушечные порты, из них высунулись угрожающие чёрные стволы и нацелились на англичан. Он почувствовал, как предательски задрожали его ноги, опёрся о румпель и сделал вид, что поправляет курс. Сверкнула вспышка, грохот залпа слился с треском ломающегося дерева, криками и стонами раненых. Генри присел на корточки, зажмурившись и закрывая голову руками – сверху сыпались обломки разбитой реи. Раздался ответный залп, палубу заволокло пороховым дымом. Вспомнив практики в Иннер Темпл, Мэйнуэринг принялся сбивчиво шептать молитву, но не мог сосредоточиться. «Скорее бы всё закончилось, пусть даже убьют, это невыносимо», – мелькнуло у него в голове. Но сам Генри был жив и даже не ранен, к нему начало возвращаться самообладание, но приоткрыв глаза, он увидел, что прямо ему под ноги по палубе текут струйки крови, и его едва не затошнило. Подняв взгляд, он увидел лежащего человека – это был один из марсовых матросов, который упал вместе с реей. Генри усилием воли поднялся на ноги и встретился взглядом с рулевым: парень смотрел на него белыми от ужаса глазами, и это придало ему мужества.

– Н-ну что ж делать, Брайан, м-мы должны выполнять свой долг! Право пять!

Генри не узнал собственный голос – он стал хриплым и дрожащим. Море было неспокойным, ветер усиливался, но бой продолжался. К сражению подключились другие португальские корабли, которые обходили англичан, поставив их между двух огней. Те отвечали нестройными залпами с обоих бортов и подожгли калёными ядрами паруса одного из торговцев. За это время самый опасный противник – флагманский галеон успел сделать разворот и снова зашёл для атаки, его борта окутались дымом, раздался оглушительный грохот, «Вангард» содрогнулся от прямого попадания и резко накренился на левый борт. Мэйнуэринга сбило с ног, но он тут же вскочил и увидел, что рулевой лежит с разбитой головой, румпель бьётся о транец, паруса обстенило. Он бросился к румпелю, пытаясь понять, где находится враг, и увидел: в клубах дыма, в опасной близости маячили паруса галеона. К счастью, ему удалось укротить мотающийся румпель и поймать ветер парусами, галеон набрал скорость и понёсся с сильным креном, смахивая пенистые верхушки гребней. Залп португальцев с критически малого расстояния не достиг цели, ядра с шипением зарылись в море возле самого борта. Почти сразу Генри почувствовал, как палуба дрогнула от ответного залпа, одно из английских ядер оказалось особенно удачливым: оно влетело в пушечный порт галеона и попало в бочонок с порохом. Взрыв взломал палубу и вызвал пожар, сильный ветер раздувал огонь, португальцам стало не до сражения, и им больше ничего не оставалось, кроме как позволить англичанам уйти.

После этого боя капитан Мэнселл расхвалил Мэйнуэринга перед строем и удостоил его звания уорент-офицера.

– Вы далеко пойдёте, мой мальчик, помяните моё слово, – вполголоса сказал капитан, протягивая ему офицерский кортик.

Молодой моряк ликовал, уверенный в том, что теперь военно-морская карьера у него в кармане. Шли месяцы, он набирался опыта, приобрёл репутацию отличного стрелка и фехтовальщика, мог командовать боевым отрядом, умел прокладывать курс, ориентироваться по звёздам, пользоваться ветрами и течениями, отлично знал порты и стоянки Индийского и Атлантического океанов, но всё это, и даже участие ещё в нескольких горячих делах не принесло ему ожидаемого продвижения по службе.

Уже давно схлынула первая радость, работа стала восприниматься, как тяжёлая рутина, и молодой моряк с печалью признавался себе, что и здесь не пахнет материальным достатком. На высокооплачиваемые командирские должности назначали сыновей из влиятельных семей, даже если те были совершенно бесполезны, а Генри рисковал своей шкурой, работал за троих, спал урывками, питался надоевшим до чёртиков рисом с солониной и получал гроши. Когда ему в очередной раз отказали в повышении, Мэйнуэринг посвятил ночную вахту невесёлым раздумьям о своих перспективах и наметил план действий. Теперь на каждой стоянке он шатался по самым злачным портовым закоулкам, заводил неблагополучные знакомства и старательно прислушивался к разговорам подозрительных личностей. В одну тёмную ночь в грязной таверне Плимута он подсел поближе к тесной компании из двух десятков моряков и услышал то, что хотел.

– На нашей «Наяде» то же самое, – мрачно говорил коренастый молодой ирландец, сжимая в руках бутылку дешёвого рома. – Как ни старайся, в награду получишь только линёк боцмана да пощёчины офицеров. А я не раб и не негр. Раньше был свободным рыбаком, жениться хотел, да вот только наш старый бот затонул во время бури. Брат, отец и дядя погибли. Я спасся, и должен теперь один кормить мать и младших, а земельного надела у нас нет. Но клянусь святым Патриком, когда-нибудь ночью я вышвырну за борт этого пса, нашего боцмана.

– И повесят тебя, дружок Оскар, на марса-рее, как пирата и разбойника, – иронично продолжил второй собеседник, моряк средних лет.

– Лучше уж и в самом деле стать приватиром, – подал голос третий. – Иначе ни денег нам не видеть, ни жизни человеческой. А не угнать ли нам корабль, в самом деле?

Собеседники неуверенно переглядывались.

– Нужен капитан, – авторитетно заявил Оскар. – Да, нужен капитан, который умеет пользоваться навигационными инструментами и прокладывать путь по звёздам, который знает правила судоходства и сможет управлять большим кораблём, а не только рыбацкой лодкой. Но капитанам и так богато живётся, зачем им рисковать?

Наступила печальная пауза, и тут Мейнуэринг, раздвинув плечом собравшихся, влез в середину, обвёл всех взглядом исподлобья и негромко, с придыханием произнёс:

– Я буду вашим капитаном!

Все удивлённо уставились на вновь пришедшего. Генри было всего двадцать два года, а выглядел он ещё моложе.

– Ты курс-то хоть можешь проложить? – осторожно спросил Оскар.

Генри кивнул.

– Не беспокойтесь, могу. Умею и пушку навести, и отобрать ветер у противника, и провести абордажную атаку.

В этот момент один из участников беседы с рёвом кинулся на него с кортиком в руке. Мэйнуэринг, почти не повернув головы, выбросил вперёд руку и перехватил кисть противника, сжав её так, что тот выронил оружие.

– Ну ладно, ладно, проверку ты прошёл, отпусти уже, – усмехнулся моряк.

– Раз так, капитан, ты теперь должен одним глотком осушить эту чарку, – заметил другой, протягивая огромную пивную кружку, полную рома.

Генри отпил немного и протянул кружку соседу.

– А теперь каждый из вас сделает глоток, а потом вы встанете на колени и поклянётесь мне в верности.

Так и произошло: больше никто не пытался устраивать ему проверки. Это был только один пример из многих, показывающих удивительную способность Мэйнуэринга подчинять себе людей.

– Ну, не будем тянуть парус за шкоты, – деловито произнёс ирландец. – Предлагаю захватить баркалон «Наяду», у нас там полные трюмы шерсти и вяленого мяса, а на страже всего один матрос, остальные сошли на берег.

– Клянусь черепом папы, «Наяде» уже лет сорок, это старая гнилая калоша! Лучше наш пинас «Бристоль», это отличный, быстроходный корабль, и ему всего восемь лет!

– А я предлагаю флибот «Мэри энд Маргерит» – отлично идёт курсом крутой бейдевинд!..

– Стоп, – произнёс новоявленный капитан, подняв ладонь. – судно должно быть каким угодно, но не английским.

Генри поставил перед собой цель сделать такую же головокружительную карьеру, как и Фрэнсис Дрейк, а для этого требовалось не ссориться с соотечественниками. Поэтому его выбором стал голландский двухмачтовый флибот «Хорн», перевозивший оружие, предназначенное для продажи алжирским пиратам. Среди заговорщиков находился один из его матросов, и он сообщил, что почти вся команда пьянствует на берегу, а на борту остались всего шестеро, которых несложно будет уговорить примкнуть к бунту. Такое положение дел позволило захватить корабль, не поднимая шума, и спустя полчаса «Хорн» поднял паруса и покинул Плимут.

Новые правила

На следующее утро Генри собрал команду на палубе. Все, за исключением вахтенных, построились на баке. Молодой капитан принялся прохаживаться вдоль линии моряков, всматриваясь в лица, которые он накануне в полумраке таверны толком не успел разглядеть.

– Ну что, бродяги, мы неплохо стартовали! В наших руках надёжный корабль, мы сильны, храбры и хорошо вооружены, так почему бы нам через три-четыре года не стать богачами, чтобы вернуться к мирной жизни? Но так, чтобы потом не приходилось удирать от каждого копа и не украсить своим бренным телом виселицу перед Ньюгейтской тюрьмой, как считаете? А для этого нужно сохранить репутацию, и потому наши правила будут такими. Я запрещаю причинять вред англичанам, кто бы они ни были. Я запрещаю причинять зло пленным. Также я запрещаю обижать женщин любой национальности и любого достатка хоть словом, хоть делом – и кто нарушит этот запрет, будет сурово наказан.

– Этот приказ тоже ради того, чтобы потом спокойно жить в Англии? – с хитрым прищуром спросил матрос с квадратной головой, лохматыми чёрными бровями и такой же бородой.

– Этот приказ ради моего собственного желания, понял, барбос? И ты его выполнишь, иначе покинешь этот корабль повешенным, клянусь моей правой рукой, – насмешливо ответил Мэйнуэринг. – Кто с этим не согласен, сообщите об этом, и я высажу вас на ближайший берег.

Генри обвёл взглядом строй. С некоторых лиц сползли радостные улыбки.

– Но почему, капитан? – нерешительно спросил совсем молодой матросик с прыщавым лицом. – Разве не самая большая радость пирата – ходить в шелках и золоте, есть каждый день мясо, пить ром и получить власть над другими людьми, и мужчинами, и женщинами? Можно ведь убить их потом, так что никто ничего не узнает. Это слова Фокса, а он знает толк…

– Я объясню тебе. Понимаете, парни, я не только морской офицер. Я учился в Иннер Темпл, если это о чём-то вам говорит. И хочу познакомить вас со следующей информацией: тот, кто причиняет зло беззащитным, отдаёт свою душу Сатане и рано или поздно заплатит за это. Заплатит такую цену, что жизни не рад будет. И я, как капитан, стану соучастником этих ваших дел, что меня категорически не устраивает. Хотите безумствовать и  – ваш путь к другому командиру. И кстати: пьянство я тоже запрещаю. Стакан грога по выходным, и то если корабль в полном порядке. Понятно вам?

Моряки начали переглядываться, но многие лица просветлели.

– Простым труженикам не очень-то хочется брать грехи на свою душу, – пробормотал Оскар.

– Вот и славно, на этом закроем тему, – продолжал Генри. – А теперь поговорим о приятном. Джентльмены удачи перед выходом в море заключают соглашение о дележе добычи, шасс-парти. Кто сколько получит из того добра, которое мы отнимем у врагов английской короны. Этим мы сейчас и займёмся.

Было решено, что капитан будет получать пять долей от добычи, старший артиллерист, боцманы и плотник – по три доли, дополнительные премии получат те, кто проявил особую храбрость или получил ранение. Остальное должно быть поделено поровну между остальными. Каждый член команды поставил на листе пергамента свою подпись или просто отпечаток пальца. После этого пираты выпили по чарке рома и встали на колени, чтобы принести капитану клятву в верности.

– А теперь – боцмана, сигнальте аврал! Вынести на палубу мушкеты, порох и пули. Я объявляю боевые учения!

Команду поделили на палубную команду, марсовых, мушкетёров, канониров и абордажников. Брюнет с растрёпанной бородой, которого звали Фокс, оказался неплохим фехтовальщиком и стал начальником абордажного отряда. Ему было поручено обучать остальных владению саблей и кортиком. Огромный матрос из Уэльса проявил явные способности к искусству артиллериста и был назначен старшим канониром, а заодно получил прозвище Фэтти Джон. С этого момента учения проходили ежедневно, экипаж учился стрелять, фехтовать, отрабатывать военные манёвры и боевую слаженность.

Кораблю требовалась безопасная база, где можно будет укрыться от преследований, пополнить экипаж и продать добычу. Для этой цели Мэйнуэринг выбрал пиратский порт Ла Мамора на атлантическом побережье Марокко, но не хотел являться туда с пустыми трюмами. Потянулись недели в поисках подходящей добычи. В одно ясное утро капитану доложили о появлении в поле видимости двух кораблей, которые шли курсом на север. Выскочив на палубу с подзорной трубой, Генри рассмотрел на них португальские флаги.

– Фок, грот, марсели поднять! Все по боевым постам! Орудия к бою! – произнёс капитан, отнимая от лица окуляр.

Засвистали боцманские дудки, корабль наполнился топотом, заскрипели лебёдки, марсовые полезли на реи, распуская паруса. Португальцы тоже засуетились и бросились выкатывать артиллерию, но они шли на довольно большом расстоянии друг от друга, чем и воспользовался Генри. Пираты, набирая скорость, помчались навстречу ближайшему противнику. У португальского капитана сдали нервы, поэтому он скомандовал «огонь!» слишком рано – ядра достигли англичан на излёте и не причинили серьёзных повреждений. Португальцы лихорадочно перезаряжали пушки и начали разворот, чтобы дать залп другим бортом, но потеряли на этом в скорости. Мэйнуэринг сменил курс и с расстояния полутора кабельтовых дал прицельный залп, повредив корпус галеона чуть выше ватерлинии. Волны стали захлёстывать в пробоину, экипаж занялся спасением корабля и спустил флаг.

– Поворот фордевинд! Право руля!

– А как же абордаж, капитан?! Мы что, зря на него ядра тратили?? – завопил Фэтти Джон.

– Эти от нас теперь не уйдут, надо не упустить второго!

Действительно, второй галеон пытался удрать, но он сильно уступал в скорости флиботу добротной голландской постройки. Разбойники совершили манёвр и помчались наперерез, Генри приказал выстрелить из носовой пушки поперёк курса, португальский капитан не захотел более рисковать, подчинился и приказал убрать паруса. Мэйнуэринг перешёл на его палубу, принял у капитана ключи и выяснил, что корабли шли из Мозамбика с полными трюмами тканей, пряностей и драгоценной посуды. Всех португальцев посадили на тот галеон, у которого был пробит борт, предварительно выгрузив с него все ценности. На палубе флибота образовалась огромная груда сундуков, мешков, ящиков, рулонов великолепных индийских тканей, слоновых бивней… Второй парусник, не разгружая, Генри оставил себе, переведя на него одиннадцать человек, и дал ему имя «Сан-Мартин».

Деньги были поделены сразу. Товары тщательно переписали, чтобы продать в порту. Все пребывали в восхищении от лёгкости, с которой удалось провернуть это мероприятие, и беспрекословно подчинялись своему молодому командиру. Сам Генри тоже был окрылён, но не потерял головы. Он понимал, что на двух его кораблях слишком мало людей. Несмотря на общие призывы напасть на кого-нибудь ещё, он решил свернуть плавание и поспешить туда, где можно было продать добычу и набрать матросов.

В октябре 1610 года Мэйнуэринг прибыл в порт Ла Мамора. Солнце уже наполовину ушло за горизонт, подсвечивая алым светом лёгкие облака. Вершины Атласских гор блестели вдалеке, но город уже погрузился в ночную тьму и светился огоньками. Ла Мамора располагался в устье реки Уэд-Себу, вода здесь была пресная и пахла по-другому, чем в море, с берегов тянуло запахом земли, цветов и пищи, которую готовили на очагах. Возле причалов стояли корабли, рыбаки вытаскивали на песок свои лодки и развешивали сети для просушки. Несмотря на поздний час, пришельцев тотчас окружили плоты и лодки торговцев фруктами. Смуглые мужчины и женщины в синих и голубых одеждах кричали, стучали кулаками по бортам и протягивали наверх корзины с товаром. Их предложение пользовалось спросом, моряки щедро платили за бананы, финики и плоды опунции.

Было уже совсем темно, когда от берега отделилась большая лодка с фонарём на носу и направилась к кораблю Мэйнуэринга. Генри потянулся за подзорной трубой: лодка была большая, украшенная драпировками, и явно принадлежала какому-то значительному лицу.

– Эгей, кто там на вахте – Сирил Боксхолл? Спустить забортный трап!

Через несколько минут лодка стукнулась о борт пиратского флибота.

– Посланник от эмира к господину капитану, – произнёс по-английски скрипучий, властный голос.

На палубу поднялся сухопарый, невысокий мужчина средних лет, обшаривая взглядом корабль. Генри шагнул ему навстречу, сняв шляпу.

– Капитан Мэйнуэринг, к вашим услугам.

– Вы? – гость сверлил его взглядом и не мог скрыть удивления. – Вы больше похожи на какого-нибудь образованного молодого дворянина, совершающего путешествие для собственного удовольствия, или на клерка, на худой конец!

– Вы угадали, сэр, я и то и другое. Но именно я сейчас командую этими кораблями. Не соблаговолите ли пройти в мою каюту?

Гость оказался голландцем на эмирской службе. Зная несколько языков, он проводил переговоры с капитанами европейских кораблей. Через час он, очень довольный, вышел на палубу. Его глаза блестели после нескольких стаканов отменного портвейна и вследствие прекрасных известий, материализованных в дорогие подарки.

Весь следующий день Генри посвятил переговорам с арабскими, мавританскими и португальскими купцами, которые заплатили звонкой монетой за добытые товары. Доля самого капитана оказалась настолько большой, что он весь вечер до глубокой ночи просидел в каюте, привыкая к своему новому статусу богача. С горечью он вспоминал Энн: теперь его сватовство могло быть принято совсем по-иному, но не было сомнений, что она потеряна для него навсегда. Будь у него характер попроще, он поступил бы так же, как его матросы: пробежался по борделям и напился до потери сознания. Но его религиозность и природная брезгливость не позволяли ему допускать в своё личное пространство общедоступных женщин, к которым он не испытывал никакой личной привязанности – не говоря уже о сифилисе и прочих последствиях подобных отношений. Что касается пьянства, то он терпеть не мог терять над собой контроль, поэтому если и пил, то умеренно. Однако становиться монахом и отказываться от мирских радостей Генри тоже не собирался – ровно наоборот, он жаждал получить от жизни как можно больше, но его желания простирались намного дальше минутных удовольствий. Капитан отправился спать уже за полночь, определив для себя ближайшие планы. Кроме мечты повторить успех Фрэнсиса Дрейка, он для начала очень хотел иметь собственный особняк – пусть не роскошный дворец, но достойное жилище, куда не стыдно будет приглашать знатных гостей.

Когда все товары были проданы, а деньги поделены, Мэйнуэринг дал своим морякам несколько дней отдыха, а сам занялся набором экипажей и закупкой продовольствия. К этому времени слух об успехах молодого капитана разнёсся по всему городку, так что не было отбоя от желающих примкнуть к команде. Видя, что дело движется, Генри передал полномочия своим офицерам, а сам занялся поиском участка под строительство дома. Он арендовал лошадь у владельца портовой харчевни и объезжал окрестности городка, выбирая не низины возле реки, кишащие насекомыми, а продуваемые ветром возвышенности. Во время одной из таких вылазок он нашёл неплохую дорогу, по которой можно было проехать даже на повозке. Минуя рощицу из низкорослых кустарников, Генри услышал позади размеренный цокот копыт. Оглянувшись, он увидел худощавого мужчину лет двадцати пяти – двадцати семи, одетого в чёрный тюрбан и простой синий плащ, но с дорогой саблей за поясом, который ехал на прекрасном гнедом арабском коне. Его сопровождали четверо вооружённых всадников, которые следовали в нескольких десятках ярдов позади своего господина. В этой ситуации было самым естественным придержать лошадь и подождать своих невольных попутчиков, что Генри и сделал.

– Каид Сиди Мухамед Аль-Аячи, – представился всадник хрипловатым голосом, слегка поклонившись. Его карие глаза смотрели колюче и внимательно.

– Капитан Генри Мэйнуэринг, – ответил англичанин, тоже наклонив голову.

Мужчины поехали рядом. Скоро выяснилось, что они могут объясниться по-испански, и тут же сошлись в своей враждебности по отношению к испанцам. Аль-Аячи, как оказалось, принадлежал к влиятельной местной семье, был одним из самых популярных племенных вождей и возглавлял гарнизон Ла Мамора. Общность политических взглядов и неуловимое внутреннее сходство сразу сблизили двух командиров.

– Испанцы – вот главная опасность для моей страны, и я сейчас расскажу, почему, – говорил Мухаммед. – Семь лет назад на престол в Марракеше вступил султан Зидан абу-Маали, который тотчас же отказался от союза с Англией и Голландией и стал союзником Испании. Но беда в том, что он никаким образом не самостоятельный правитель, потому что женат на испанской еврейке из рода Паллаче. Считается, что евреи не в ладах с испанским правительством, но на самом деле это касается только тех, кто не захотел или не смог откупиться, и к клану Паллаче это не относится. О, это очень богатый и древний род! Я приказал мудрецам составить их семейное древо, чтобы установить источники их могущества, так вот: предки этого клана с давних времён контролировали западную часть Великого шёлкового пути, они были крайне влиятельны в Александрии при Птолемеях, и до сих пор вся торговля шёлком в Египте находится в их руках. Они всегда меняли фамилию в зависимости от страны, где проживали, маскируясь под местных. Ветвь, которая осталась в Испании, носит фамилию Паласьос, это испанские гранды, приближённые короля. Никто не поминает им еврейское прошлое и не мешает поддерживать связи с родичами в других концах света – напротив, ведь они помогают королю Испании устанавливать власть над другими странами, и конечно, сами становятся при этом всё более могущественными и богатыми. Этот род полностью контролирует султана, причём делают это во благо лично себе и на пользу Испании.

– Но ведь Зидан абу-Маали не единственный правитель в Марокко…

– Да. Есть его старший брат Мухаммед эш-шейх эль-Мамун, который находится с ним во вражде. Он претендует на верховную власть, но его права оспариваются, так как он рождён от рабыни-наложницы, тогда как Зидан абу Маали – от законной жены. В погоне за властью эти два человека готовы разорвать страну. Эль-Мамун тоже вступил в переговоры с испанцами и получил от них военную помощь против брата, но при этом совершил настоящее предательство, отдав им порт Лараче, который находится всего в двух днях пути отсюда, и это очень опасно для Ла Мамора. Как ты видишь, оба султана являются испанскими марионетками, и испанцы пользуются их враждой, чтобы поддерживать то одного, то другого, и захватывать Марокко по частям.

– Кого ещё ты можешь назвать здесь влиятельными лидерами и с кем посоветуешь вступить в союз?

Ахмед ибн Аби Махалли – мой друг, но он против любых союзов с неверными. К сожалению, он не понимает, что и единомышленников, как и врагов, можно найти в любой вере. А сейчас особенно необходимо иметь друзей за пределами мусульманского мира.

– Тем более, что люди меняют веру, как хотят, и выбирая союзников по религиозному принципу, можно нарваться на лжецов, для которых на самом деле нет ничего святого.

– Так что сам Аллах свёл нас с тобой на этой дороге, – улыбнулся Аль-Аячи.

Через некоторое время дорога повернула, и Генри увидел красивую усадьбу на склоне каменистого холма.

– Вот моё скромное жилище, и ты будешь там желанным гостем, – произнёс Мухаммед, с улыбкой поведя рукой.

Генри отметил, что дом похож на крепость: внешние стены были высокими, слегка наклонными и практически без окон, построены из известняка и обмазаны красной глиной. В стенах были предусмотрены желоба на случай вражеского приступа, чтобы поливать нападающих кипятком и расплавленной смолой. Приближение хозяина не осталось незамеченным: Генри зоркими глазами моряка заметил суету на стенах. Распахнулись высокие ворота, окованные металлическими листами, за ними находились вторые – из резного дерева, украшенные золотыми гвоздями. Всадников встретили расторопные слуги: одни приняли лошадей, другие поднесли ароматическую воду, чтобы смыть пыль с лица и рук.

Пройдя во внутренний дворик, Генри почувствовал себя в другом мире. Здесь стены были побелены, этот приём создавал эффект большего пространства, чем было на самом деле. Повсюду виднелись красивые каменные орнаменты и резное дерево. Пыльная, обожжённая солнцем дорога осталась позади: воздух был свеж и чист, а высокие, толстые стены надёжно защищали от жары. Среди апельсиновых и лимонных деревьев искрились и журчали фонтаны, обрушивая прозрачную воду в бассейны. Розы насыщали воздух тонким ароматом, откуда-то доносились звуки струнного музыкального инструмента. Навстречу вышла красивая молодая женщина с блестящими чёрными волосами, в длинном голубом платье с серебряной вышивкой по вороту и таким же поясом. Её белая атласная накидка была расписана цветами и птицами. Едва слышно звенели серебряные подвески на лбу, шее, запястьях. Аль-Аячи, не стесняясь гостя, нежно поцеловал женщину в губы. Приложив руку к сердцу в знак извинения, он попросил Генри подождать.

Пират с удовольствием опустился на прохладную каменную скамью, вдыхая аромат цветов. Подошёл слуга в голубом бурнусе и поднёс ему чашу с ледяным шербетом. Вскоре вернулся хозяин, переодетый в белоснежное одеяние, и провёл гостя в обеденный зал. На низком столе уже было расставлены два серебряных прибора, шербет в запотевших венецианских бокалах, ваза с фруктами и кувшин с ледяной водой. Генри неловко опустился на подушки, которые здесь использовались вместо стульев. Слуги внесли только что зажаренного барашка, закуски из маринованных овощей, кускус и свежие лепёшки. Когда мясо было съедено и тарелки убраны, мужчины продолжили беседу. Генри, помогая себе жестами, сообщил, что намерен здесь поселиться и ищет место для строительства дома.

– Ты можешь купить землю на соседнем холме, там есть хороший участок с родником, – заметил Аль-Аячи. – Утром проедем, посмотрим. Я не желаю ничего лучше, чем если бы ты стал моим соседом.

Место действительно оказалось подходящим, и ещё до нового выхода в море Генри сделал заказ архитектору-португальцу по фамилии Фернандуш, который служил у османского султана и волею судеб оказался в Ла Мамора.

Мэйнуэринг быстро набрал недостающих людей, особенно он был рад тому, что нашёл судового хирурга, которого звали Джереми Питерс. Это был спокойный, ироничный мужчина высокого роста, не только врач, но и боевой офицер, который несколько лет служил во дворце у эмира, но предпочёл снова выйти в море. Кроме него, в составе новой команды оказалось много местных жителей, несколько греков и двое-трое итальянцев. Заново заключая шасс-парти, Мэйнуэринг ещё раз перечислил свои требования, касающиеся дисциплины, и подчеркнул, что несогласным лучше сразу покинуть его корабли.

– Я не хочу брать на свою душу ваши грехи, но совершенно спокойно возьму на себя грех избавления человечества от какого-нибудь мерзавца, если такие окажутся в моей команде. Я вас предупредил, – спокойно заверил он и повторил то же самое по-испански.

Несогласных не нашлось: все подписали условия принятия в команду.

Крейсируя к северу от своей базы, Мэйнуэринг встретил флотилию вооружённых торговых кораблей под испанскими флагами и принял решение атаковать.

– Свистать боевую тревогу! Все наверх, поворот оверштаг – и поднимите сигналы для «Сан-Мартин»!

– Тебя не смущает, что у нас два корабля против восьми, капитан? – поинтересовался Фэтти Джон.

– Ты когда-нибудь встречался со стаей бродячих собак? Здесь то же самое: если не нападём мы, то нападут они, и тогда нам будет намного сложнее перехватить инициативу. Так что шёл бы ты к своим пушкам, приятель.

Фэтти хмыкнул и подчинился, через минуту с артиллерийской палубы раздались его гулкие команды, перемежаемые забористой руганью. Два пиратских корабля совершили манёвр, чтобы атаковать с наветренной стороны. Видя, что противник настроен решительно, пять испанских кораблей откровенно пустились наутёк, но три приняли бой и попытались окружить пиратов. Генри велел передать на «Сан Мартин» приказ идти тем же курсом, а сам снова совершил поворот и заблокировал самый крупный из испанских галеонов, который попытался, в свою очередь, повернуть, но потерял ветер и вынужденно лёг в дрейф; его паруса оглушительно хлопали. Артиллеристы Мэйнуэринга довершили дело успешным залпом по рангоуту: у испанцев оказалась сбита фок-мачта.

– Молодец Фэтти, – прошептал Генри, и тут же завопил:

– Право двадцать! Абдулла, живо брасопить реи, Фокс, гони парней на бакборт!

Абордажники, которые на правом борту готовились к сближению с галеоном, с топотом помчались на левый борт, вахтенный налёг на румпель, флибот накренился и повернул, уворачиваясь от бортового залпа другого испанского корабля, который, пользуясь попутным ветром и дымовой завесой, приблизился на расстояние прямого выстрела. Несмотря на то, что испанские ядра достигли пиратов по касательной, они зацепили верхнюю палубу, ранив несколько человек – по палубе текла кровь, раздавались стоны и ругань. Судовой хирург Питерс бесстрашно ходил под обстрелом, помогая раненым. В следующий момент раздался ответный залп, левый борт пиратского корабля окутался пороховым дымом. Генри приказал повернуть влево, чтобы, в свою очередь, под прикрытием дыма подойти ближе и отработать по мачтам калёными ядрами. Ему это удалось: опасный противник теперь полностью был занят тушением пожаров, практически лишился парусов и беспомощно качался на волнах.

Теперь флибот произвёл правый поворот, намереваясь атаковать флагман.

Генри вертел головой, стараясь понять, что происходит за плотными клубами дыма, затянувшими море. Порыв ветра помог ему в этом: дым начал рассеиваться, и взгляду открылся большой галеон, команда которого сбросила за борт сломанную мачту и теперь использовала вёсла, пыталась увести корабль подальше от простреливаемой зоны, в то время как «Сан-Мартин» и испанский галеот удалялись, обмениваясь артиллерийскими залпами. «Хорн» без труда настиг намеченную жертву. Корабли столкнулись, пираты забрасывали крюки и десятками взбирались на высокий борт испанского флагмана. Их встретили разрозненные выстрелы, но это слабое сопротивление было быстро подавлено.

Капитан наблюдал за атакой с квартердека, когда до него донеслись абсолютно истошные вопли. На галеоне явно происходило что-то помимо грабежа. Мейнуэринг сделал знак Оскару и другим, которые оказались рядом с ним, следовать за собой и поспешно перешёл на палубу призового корабля. Из внутренних помещений доносились крики, звуки выстрелов и звон клинков, но на палубе бой уже заканчивался. Возле грот-мачты лежали несколько мёртвых или умирающих испанцев и двое-трое пиратов. Раненым уже начал оказывать помощь судовой хирург. Капитан с саблей в руке пересёк залитую кровью палубу и спустился по трапу, отмечая, что тут и там его люди методично взламывали двери и выносили добро.

Ужасные крики не прекращались. Генри торопливо прошёл в кают-компанию, где увидел пять или шесть своих моряков с оружием наготове и толпу охваченных ужасом пленников разного возраста. У них под ногами лежал мертвец с отрубленными руками. В спёртом воздухе стоял тошнотворный запах горелого волоса. В середине расступившейся толпы богато одетый мужчина бился в руках коренастого пирата в красном платке – голова пленника была объята пламенем.

– Это было лишнее, Майлс-Кутёжник, – негромко произнёс один из разбойников – совсем молодой парень, взял со стола кувшин и залил водой горящие волосы и бороду несчастного.

Обгоревший человек продолжал громко кричать, тогда Майлс поднял саблю и вонзил её в спину страдальца. Последний вскрик перешёл в угасающий стон.

– А то не слышно ничего за воплями этого болвана, – усмехаясь и вытирая саблю, произнёс пират. – И так будет с каждым, кто промедлит с выдачей своих сокровищ, поняли? Следующий!

Мэйнуэринг раздвинул толпу плечом и вышел вперёд.

– Связать его! – негромко произнёс он.

Майлс с недоумением оглянулся, но пираты, которые пришли с капитаном, бросились на него, связали и поволокли на верхнюю палубу. Мэйнуэринг прошёл вплотную к участникам этого шабаша, запоминая лица.

Теперь стало слышно, что где-то в районе кормы истошно визжала женщина, не оставляя сомнений в том, что с ней происходило. Капитан с саблей в руке побежал на голос и вскоре увидел выломанную дверь, за которой суетились его люди. Посередине каюты стояла роскошная кровать с сорванным балдахином, поперёк которой лежала молодая испанка в разорванном дорогом платье, её держали двое матросов, так что она не могла сопротивляться, а третий – им был командир абордажников Фокс, грубо насиловал её под общий гогот. В углу ещё двое пытались сладить с орущей и брыкающейся служанкой. Генри в холодной ярости оглушил Фокса ударом в ухо.

– Все! Вышли вон отсюда! – рявкнул Мэйнуэринг. Стараясь не смотреть на несчастную девушку, он набросил на неё покрывало и невольно встретился с ней глазами, поразившись абсолютно спокойному выражению ее лица и еще не понимая, что это означает.

– Ты, сопляк!.. – взревел было немного пришедший в себя Фокс, но Генри с насмешкой перевёл взгляд на его спущенные штаны.

– Думаю, что будет справедливым повесить тебя именно в таком виде.

Фокс побагровел и принялся одеваться, и тут сбоку вывернулся молодой матрос-араб, который терзал служанку. Он попытался напасть на капитана с кортиком, но Генри, почти не оглянувшись, небрежным движением сабли отрубил ему кисть. Мёртвые пальцы разжались, выпустив оружие, а матрос принялся завывать, с ужасом глядя на своё увечье и пытаясь остановить кровь. Ещё один замахнулся саблей, но не рассчитал тесноты пространства, так что клинок запутался в портьерах, предоставив Мэйнуэрингу возможность без помех нокаутировать растерянного противника.

– Если ты проклятый евнух, то не смей мешать мужчинам делать своё дело! – зарычал один из тех, кто держал девушку и ждал своей очереди – это был огромный детина со смуглой кожей, весь заросший волосами, и он шагнул вперёд, расставив руки, словно желая придушить своего капитана.

За спиной Генри раздался топот – это очень кстати прибежал Оскар и ещё несколько парней.

–– Разоружить их, связать и отвести в трюм! – отчеканил Мэйнуэринг.

Пока выполнялся этот приказ, капитан краем глаза заметил какое-то движение позади себя и рванулся к испанке – она подняла кортик, выпавший из отрубленной руки пирата, и замахнулась, чтобы вонзить себе в сердце. Генри успел в последнее мгновение схватить оружие за клинок, а второй рукой довольно бесцеремонно толкнул девушку обратно на постель. Даже не пытаясь прикрыть наготу, она уткнулась в подушки и принялась исступленно рыдать. Генри посмотрел на свою ладонь с двумя поперечными порезами и повернулся к служанке. Она вся дрожала, но в целом выглядела спокойнее, чем её хозяйка.

– Э-э-э… Сеньорита, прошу вас, позаботьтесь об этой несчастной девушке и заверьте её, что негодяи, нанёсшие вам оскорбление, завтра же будут повешены, слово капитана Мэйнуэринга.

Генри вышел на палубу и удивился встретившим его испуганным взглядам. Многие только теперь поняли, что требования молодого капитана не были минутной блажью. Больше никаких нарушений дисциплины не возникло, найденные ценности перенесли на борт «Хорна», галеон оставили в покое.

На следующий день, пользуясь спокойной погодой, два пиратских и два призовых корабля пришвартовались бортами и легли в дрейф. Команды построились так, чтобы видеть и слышать своего командира. Мэйнуэринг приказал вывести из трюма одиннадцать провинившихся. Все они были со связанными руками, за исключением матроса с отрубленной кистью: он стоял и тихо подвывал, качая руку, замотанную окровавленной тряпкой.

– Перед выходом в море все мы подписали договор, – начал Генри. – Я обязался найти добычу и сделать вас обеспеченными людьми, а вы согласились соблюдать мои требования, касающиеся дисциплины. Вы все поставили свои подписи под документом, согласно которому нарушители караются в зависимости от тяжести своего преступления: трус лишится доли добычи, лжец будет изгнан с корабля, пьяница – выпорот… Следствием насилия над женщиной или убийства беззащитного человека является смертная казнь.

При гробовом молчании капитан проходил вдоль строя.

– Достоверно известно, что эти пятеро надругались над беззащитными женщинами, и я не собираюсь выяснять, кто насиловал, а кто только собирался, они все подлежат казни. Еще пятеро были свидетелями того, как один из нас замучил до смерти двух пассажиров, и только у одного хватило порядочности этому воспротивиться. Это Лазенби. – Генри указал на молодого пирата, который пытался спасти одного из пленников. – Развязать его!

– Я… я слишком поздно спохватился, капитан, этих парней успели убить… И не прошу о помиловании.

Генри положил руку ему на плечо.

– Нужно много мужества, чтобы противостоять злу, когда оно сильнее. Ты из числа тех, кто не посрамит имени англичанина. Назначаю тебя моим лейтенантом. Те, кто присутствовал при убийствах пассажирах и ничего не предпринял против, приравниваются к трусам и лишаются своей доли добычи. Что касается остальных – вы можете сейчас сказать своё последнее слово, после чего будете повешены.

– Нет, это ты скажи, зачем тебе понадобился этот дерьмовый цирк, капитан. – хрипло заговорил Фокс. – Ты хочешь сидеть одновременно на двух мачтах, но ведь невозможно быть одновременно джентльменом удачи и просто джентльменом, любой дурак это понимает. Да, бывали пираты, которые становились лордами и членами парламента. Но покуда они плавали по морям, творили, что хотели. Твой драгоценный Дрейк участвовал в убийстве четырёхсот стариков, женщин и детей клана Макдоннелл в замке Ратлин, они были перерезаны после того, как все их мужчины погибли с оружием в руках!..

– Я не собираюсь делать из Дрейка невинного ангелочка, но на самом деле он там даже не сходил на берег, потому что занимался морской блокадой замка, мне об этом рассказывал мой дед Томас Мор, вице-адмирал Сассекса. А ещё Дрейк отрубил голову двум своим офицерам за нарушение дисциплины, предварительно продержав их несколько дней привязанными к мачте. Что до меня, то я буду и дальше придерживаться своих планов и убью каждого, кто попытается мне в этом помешать. Есть ещё аргументы?

– Ты не должен защищать проклятых испанцев и испанок – врагов англичан! Это наша законная добыча!

– Мужчины сражаются с равным противником, а не с беззащитными. Только так можно сохранить уважение других народов к своей нации. Эта испанская девушка – чья-то дочь, сестра, невеста, и рядом не оказалось мужчины, чтобы её защитить. У многих из вас есть подруги, жёны, сёстры, а у некоторых и дочери. Вы все, представьте, что такое случится с вашими близкими, и скажите, очень ли это была бы весёлая затея?

– Если бы кто-нибудь так поступил с моей невестой, я бы отрубил такому парню его детородный орган, руки и ноги, и оставил бы его умирать в мучениях, – отчётливо и недобро проговорил Оскар.

Генри склонил голову, признавая справедливость такого решения. Все молчали.

– Преступники будут повешены. Те, кто присутствовал при этом и не воспротивился – лишатся своей доли. В порту они сойдут на берег и больше никогда не вернутся на мои корабли. А теперь – Абдулла! Поставь фока-рей над палубой!

Заскрипели лебёдки, нижняя рея опустилась и повернулась почти параллельно корпусу судна. Только тут многие заметили, что с реи свисают верёвки с петлями на концах.

– Капитана, ты простить меня, я плохо знать испански и англиски, а читать и писать совсем не уметь, я подписаться потому что как все, – закричал однорукий.

Генри свёл брови: такого затруднения он не предвидел.

– Я больше никогда… Никогда… Клянусь небом и землёй, я молодой, мне только двадцать лет… я не думать… теперь я всё понимать!

Он всё тряс своей окровавленной культей и продолжал голосить. Капитан, несколько секунд колебался, но в итоге был побеждён его жалким видом и сделал знак снять петлю с шеи осуждённого. Тот упал на колени и принялся целовать его сапоги, причитая:

– Наджиб стать твой раб навсегда, о мой господин!

Генри поморщился и сделал знак рукой.

Снова заработали лебёдки, и рея закачалась над морем, а под ней – тела казнённых пиратов. Вдруг верёвка, на которой висел Фокс, оборвалась, и он полетел в море. Несколько секунд он бился на поверхности со связанными руками, что-то пытался прокричать, потом исчез и больше не появлялся.

Поздно вечером Мэйнуэринг сидел в своей каюте, кусая губы и устремив хмурый взгляд на фитиль масляной лампы. Всё получилось не так, как он хотел. Он помиловал одного из преступников, причём именно того, который пытался зарезать со спины его самого. Негодяй был так жалок и бледен, что капитан пожалел его вопреки здравому смыслу. Наконец Генри вытащил из-за пазухи серебряный мальтийский крест на кожаном шнурке, долго смотрел на него, а потом сжал реликвию в кулаке и прошептал:

– Пусть рассудит Бог!

Тадефи

После продажи добычи и дележа выручки Генри отпустил экипажи на отдых, а сам вплотную занялся строительством дома. Проект, который предложил португалец, ему понравился: двухэтажный замок на высоком цоколе с традиционным внутренним двориком. Второй этаж и с внешней стороны, и со стороны дворика был обведён галереями с высокими стрельчатыми проёмами, что должно было обеспечить жилым комнатам защиту от дневной жары, ночного холода и песчаных бурь. Крышу архитектор предложил сделать плоской, обрамлённой красивыми зубцами. Теперь Мэйнуэринг стал настолько богат, что сразу закупил в нужном объёме дорогой серый камень, оплатил найм мастеров, и работа закипела.

Одновременно Генри начал учить арабский язык. Заняться этим ему посоветовал его Аль-Аячи, и он же стал его учителем. Скоро они могли, смешивая арабский и испанский, обсуждать достаточно сложные темы. Генри рассказал другу о драме, произошедшей во время последнего рейса.

– Многим трудно устоять, видя красивую женщину в своей полной власти, – задумчиво произнёс марокканец. – Конечно, я поступил бы так же, как ты, друг, но честно признаюсь, что я не смог бы вот так, сразу справиться со своим естеством.

– Ты тоже честолюбив, Мухаммед, и ты меня поймёшь. Я хочу стать знаменитым и вовсе не желаю, чтобы на моей репутации осталась грязь от поступков, к которым я непричастен.

– Это сложная история, – задумчиво продолжал Аль-Аячи. – Я-то полностью тебя поддерживаю, потому что у меня есть Аише, возлюбленная роза моего сердца, и только благодаря ей я познал счастье в этой жизни. Ради неё я поступил бы так же, как и ты. Думается мне, и у тебя есть такая любовь?

– Была. – вздохнул Генри. – Отец выдал её замуж за другого. И признаюсь тебе, что не только честолюбие владело мной, когда я повесил насильников. Я был в ужасе. Я подумал: а если муж моей Энн обращается с ней вот так же?.. Конечно, может быть я и неправ, может, она вполне счастлива, но у меня всегда было очень богатое воображение.

– Тебе надо найти себе подругу сердца и забыть то, что было, – доверительно произнёс Аль-Аячи.

– Боюсь, что в моём сердце было место только для одной женщины, – вздохнул Генри. – Мы отмечали Рождество в дорогой таверне, там были красавицы, которые замечательно танцевали и пели, соблазнительно улыбались, словом, умели завлечь и расслабить, так что мне и делать ничего не пришлось, чтобы заполучить их. Но потом у меня было одно желание – больше никогда не видеть этих женщин, не смотреть в их пустые глаза. Знаешь, я учился в школе, основанной рыцарями-тамплиерами, которые давали обет безбрачия и всю жизнь проводили в сражениях, постах и молитвах. Не могу сказать, что меня привлекала такая перспектива, но сейчас я думаю: неужели это моя судьба?..

Мэйнуэринг направил свои корабли к Канарским островам, где остановил два торговых судна под испанскими флагами, которые следовали в порт Ла Корунья. Трюмы трофеев оказались забиты какао, сахаром и пряностями, пираты забрали груз себе и отпустили испанцев плыть своей дорогой. После этого главарь приказал взять курс на юг, к островам Зелёного мыса. Корабли провели там несколько недель, но попали в шторм и получили ряд повреждений. Из-за этого пришлось прервать крейсирование и вернуться в порт.

Пираты пришвартовались поздно вечером, а на рассвете к сходням «Хорна» явился посетитель с пухлым портфелем под мышкой и принялся умолять часового дать ему возможность увидеться с «адмиралом Мэйнуэрингом». Выглядел он довольно странно. Его камзол был застёгнут не на те пуговицы, воротник завернулся внутрь, парик был растрёпан.

– Смотри куда идёшь, пьянчуга, – недовольно произнёс Оскар, на которого гость налетел на шкафуте.

– Простите меня, сэр, честное слово, я не нарочно…

– Клянусь святым Патриком, кум Энтони! Откуда ты здесь взялся?

Пришелец страшно обрадовался знакомцу и обеими руками вцепился в лацкан его рукава.

– Ах, кум Оскар, какая удача! Не знаешь ли ты, где мне найти мистера капитана Мэйнуэринга?

– Должно быть, ещё не выходил из своей каюты – знаю, что он вчера допоздна работал с документами. А в чём, собственно, дело?

– Понимаешь, он месяца два назад напал на два испанских корабля в районе Тенерифе и так разорил их, так разорил, так ужасно обошёлся с командой…

– Эге, кум, давай-ка без вранья. Команду никто пальцем не тронул.

– Э… Ну да, как бы, ладно, но убыток такой, что слов нет!.. В общем, я живу в Ла Корунье и работаю тамошним агентом от торгового дома «Блейк и К°». Мы ждали два корабля из Гаваны, которые должны были доставить товары, закупленные в Вест-Индии на наши деньги. И вот они пришли пустые, как скорлупа от ореха, а их капитаны доложили, что груз был похищен английским пиратом Мэйнуэрингом. Я на последние деньги нанял корабль, чтобы спешно приплыть сюда и успеть раньше, чем вы распродадите наши товары, две недели ждал вас тут и чуть не умер от беспокойства. Ты должен понять, как я расстроен! Три тысячи фунтов стерлингов пропали, словно их и не было! Хозяин банкрот, а моя карьера уничтожена! Что делать, что делать!

Агент, вне себя от тревоги, стащил с головы парик и принялся его терзать.

– Ладно, кум, не стони – вон идёт капитан.

Оскар с видимым облегчением сдал посетителя на руки Мэйнуэрингу и в двух словах рассказал ему суть проблемы. Тот понимающе кивнул.

– Документы на груз у вас есть? Они оформлены на вашего хозяина?

– Конечно, сэр. Всё в этом портфеле. Владелец груза – мистер Валентайн Блейк из Голуэя. Меня зовут Энтони Линч, я его агент и доверенное лицо в Ла Корунье. И весь груз помечен его печатью.

– Хорошо, сейчас разберёмся. Оскар, попроси кока принести нам кофе и что-нибудь перекусить.

Мэйнуэринг взял агента под локоть и повёл в свою каюту. Через полчаса, разобравшись с документами, оба спустились в трюмы: действительно, мешки и ящики были помечены печатью ирландского купца. Уже к обеду корабли встали борт к борту, чтобы вернуть пиратскую добычу её владельцам. Линч был вне себя от счастья, он то и дело хватал пирата за руки, называл его благодетелем и сбивчиво благодарил.

– Я прошу у вас извинения за причинённое беспокойство, сэр. Мы никогда не нападаем на соотечественников и не причиняем ущерб их имуществу. Вы правильно поступили, что прибыли в Ла Мамора и доверились чести английского офицера, – сказал Мэйнуэринг, кланяясь на прощание.

Однако пираты не были в таком же восторге от поступка своего капитана. Они уже предвкушали делёж и гулянки, как вдруг добыча рассеялась, как дым. Генри отлично понимал их настрой и потому собрал всех на палубе.

– Друзья, я уже объяснял вам мою политику: не трогаем англичан. Я хочу оставить нам всем возможность вернуться на родину и благоденствовать остаток своих дней, не опасаясь, что в дверь постучится констебль с каким-нибудь соседом-купцом, которого мы ограбили десять лет тому назад. Корабли, которые мы с вами выпотрошили, были испанскими, но их груз оказался английским, мало того – ирландским, а ирландцев среди нас хватает. И чтобы с ними в будущем не произошла та неприятность, о которой я уже сказал, я вернул нашу добычу её владельцам. Точно так же я буду поступать и впредь, зато испанцы, португальцы и все прочие по-прежнему будут нашей законной добычей, и я обещаю, что мы быстро наверстаем сегодняшние убытки. И ещё раз повторюсь: кто не согласен с моими условиями, может уйти к другому командиру. А мы через неделю выходим курсом на мыс Спартель.

Если среди экипажа и остались признаки недовольства, то все они улетучились после успешного нападения на семь кораблей испанского Серебряного флота. Бой был скоротечным и принёс роскошные трофеи. За следующие десять месяцев Мэйнуэринг совершил несколько настолько успешных рейсов, что оказался во главе флотилии, состоящей из восемнадцати кораблей. Пять или шесть из них прежде состояли в пиратском братстве и добровольно примкнули к молодому главарю, но большинство были трофеями, взятыми на поле боя.

Ещё до того, как эскадра вошла в гавань, едва ли не все жители городка столпились на берегу, размахивая платками и шляпами, выкрикивая приветствия. После швартовки на борт поднялись приближённые эмира, которым Мэйнуэринг представил отчёты о захваченных ценностях и уплатил портовые сборы. Теперь наступил самый приятный этап пиратской экспедиции, который заключался в продаже добычи и дележе вырученных сумм. Поздними вечерами усталый капитан выпроваживал последнего купца и просил кока принести ужин к нему в каюту.

Когда все получили расчётные суммы, Генри отвёл корабли вверх по реке и поставил там на ремонт и кренгование, а сам на лодке вернулся в город, чтобы наведаться к месту строительства своего дома. Одновременно он отправил курьера к Аль-Аячи с подарками и с приглашением повидаться.

Капитан привстал на стременах и издалека увидел массивные красные башни крепости, принадлежащей Аль-Аячи, а на холме напротив – красивый новый замок из серого камня. Пират ощутил огромное воодушевление при виде воплощения своей мечты и пришпорил коня. Менее чем через полчаса он въезжал в ворота собственного поместья. Тут и там ещё трудились рабочие – сажали цветы и вывозили мусор, но в целом замок был готов.

Фернандуш повёл хозяина смотреть его новое владение. Внешне оно выглядело скорее европейским, чем арабским. Башни, фронтоны, оконные ниши были украшены тонкой резьбой. Глубокий, прохладный подвал предназначался для хранения припасов. В цокольном этаже располагалась кухня, мастерские, помещение для повозок с отдельным выездом, конюшня, хлев и курятник. Восточную часть первого этажа занимали жилые комнаты, которые предназначались для прислуги. В северной части находился большой зал, который Генри сразу определил, как мужскую гостиную: здесь стояли широкие диваны со спинками, массивный стол на резных ножках и несколько сундуков в том же стиле, что и стол. Стены были оформлены тщательно отшлифованными балками из оливы. Из зала можно было выйти на внутреннюю галерею или спуститься по мраморной лестнице в прохладный дворик. Там искрились фонтаны, цвели розы, лилии и жасмин, в огромных вазонах зеленели апельсиновые деревья.

От источника, который бил на этом месте ещё до строительства дома, была отведена труба в кухню, к ёмкостям, предназначенным для хозяйственных нужд. Вторая труба доставляла воду к бане с проточным бассейном в форме полумесяца. Скрытые под настилом каналы обеспечивали работу фонтанов во внутреннем дворике. Удивление Генри возрастало с каждым шагом: пусть он заплатил немалые деньги, но результат превзошёл все его ожидания. Теперь всё это великолепие, весь этот уют принадлежал ему!

Мужчины поднялись в жилые помещения второго этажа. Там их встретила тишина, прохлада и шелест портьер, колеблемых ветром, залетающим в открытые ставни. Комнаты были разделены изящными арочными дверями или роскошными драпировками, в гостиной располагались низкие диванчики перед красивым мозаичным столиком, в нишах стояли вазы и скульптуры, а в спальне оказалась великолепная, очень широкая кровать из резного и полированного дерева. К спальне примыкали две комнаты: одна – рабочий кабинет, вторая была оформлена, как дамский будуар с низкой тахтой, столиком, двумя пуфиками и венецианским зеркалом. И в кабинете, и в будуаре были оборудованы уборные.

– Это для господина и госпожи, – с низким поклоном произнёс архитектор.

Генри холодно кивнул, стараясь скрыть раздражение этим неуместным замечанием, и первым начал подниматься по лестнице, ведущей на плоскую крышу. Его встретило жаркое солнце. На западе сверкали Атласские горы, на востоке между холмами виднелся порт и кусочек синего моря. Пират снял шляпу и тряхнул головой, подставив лицо сухому ветру.

– Благодарю вас, сеньор Фернандуш. Я доволен, вы получите вознаграждение сверх договорных сумм…

Снаружи донёсся стук копыт. Мэйнуэринг выглянул наружу: это был Аль-Аячи, за ним следовал небольшой отряд. Генри сделал архитектору знак подождать и радостно побежал встречать друга.

– Я подумал, что тебе теперь понадобится толковый и преданный управляющий, и нашёл его для тебя, – сообщил Мухаммед. – Этого парня зовут Муниб, он поможет нанять прислугу и будет вести хозяйство.

Аль-Аячи указал на одного из своих сопровождающих – представительного мужчину в белоснежном тюрбане, с невозмутимым лицом, словно вырезанным из тёмного дерева. Тот низко поклонился.

– Я учился в Кайруане, господин, потом много путешествовал, работал старшим лакеем в загородном поместье фамилии Дориа. Умею говорить и писать по-арабски, по-английски и по-итальянски. Также умею считать, знаю правила этикета разных стран, знаю, как вести хозяйство в большом доме…

– Отлично! Мухаммед, благодарю тебя за этого человека. Муниб, я назначаю тебя управляющим, выбери для себя помещение на первом этаже…

Генри вернулся в портовую гостиницу и нанял телегу с возчиками, чтобы привезти своё имущество – четыре больших сундука, набитых дорогой посудой, тканями, одеждой, оружием. Очень кстати в этой же гостинице остановились судовой хирург Джереми Питерс, Оскар, Лазенби и ещё два офицера, которым Генри тут же предложил на время стоянки пожить в его новом доме.

Содержимое одного из сундуков состояло из великолепных образчиков самого разнообразного оружия, и до вечера все вместе увлечённо развешивали по стенам зала трофейные кинжалы, сабли и пистолеты. После ужина к хозяину явился Муниб.

– Не хочет ли господин нанять прислугу? Завтра в Ла Мамора откроется базар, там можно будет найти нужных людей.

На следующее утро Генри вместе с Мунибом сели на лошадей и поехали на в город, чтобы нанять штат слуг и сделать необходимые покупки. Муниб устроил придирчивый опрос среди кандидатов и нашёл конюха, плотника и садовника, а также повара, который умел готовить европейские блюда. Помощников они должны были позднее нанять себе сами. Затем была куплена крытая телега и ослик со сбруей, а повар предложил немедленно приобрести посуду и запас съестного.

Чтобы попасть к продуктовым рядам, нужно было проехать мимо работоргового рынка – большой площади, окружённой бараками, в которых в страшной тесноте жили невольники в ожидании продажи. Площадь была заполнена связанными людьми, одетыми в лохмотья или просто в набедренные повязки. То одного, то другого несчастного заставляли подняться на помост и во всю глотку выкрикивали навыки очередного невольника: этот писец, тот каменщик, ювелир или резчик по дереву. Тут же начинался торг. Генри сморщился и задержал дыхание: ветер доносил со стороны площади нестерпимый смрад.

– А вот лучшие красавицы вселенной, способные удовлетворить знатока любовной игры! – раздался зычный голос очередного зазывалы.

Генри повернулся с невольным любопытством. В женской части невольничьего рынка он увидел группу молодых негритянок и берберок, которых по одной выводили на помост. Начался торг, вокруг помоста столпились мужчины, чтобы с видом знатока пощупать очередной рабыне руки и ноги. Девушек быстро продавали одну за другой. Внезапно пират вздрогнул – на помост потащили белую пленницу, босую, в одной только грязной рубахе, с растрёпанными тёмными волосами. Несмотря на своё ужасное положение, она гордо держала голову. Молодого пирата поразила её изящная красота и то, что она выглядела здесь абсолютно неуместно. Её присутствие в этом страшном месте казалось какой-то ошибкой. Мэйнуэринг остановил лошадь.

Начался торг. Глашатай зычным голосом перечислял достоинства «товара», бесцеремонно поворачивая и хватая девушку для большей наглядности. Над толпой замелькали кошельки и растопыренные пальцы. Рабыня с отрешённым видом смотрела куда-то на вершины далёких гор, словно её не касалось похотливое мельтешение толпы.

– Сто пиастров и ни реалом меньше, – заявил торговец жирному перекупщику с масляным взглядом, известному всему базару.

– Тридцать! И это много за такую тощую девку, которую ещё кормить и кормить!

– Это редкая красотка и в самом лучшем возрасте! Разжиреть ещё успеет… Девяносто два – только из уважения к тебе, почтенный господин.

– Тридцать пять!

– Так и быть: восемьдесят семь!

– Тогда сначала покажи её!

Торговец повелительным жестом приказал девушке раздеться, но она продолжала стоять неподвижно, её лицо исказила презрительная усмешка. Один из надсмотрщиков схватил рабыню за рукав и попытался сорвать с неё рубашку, она вывернулась и оттолкнула мужчину так сильно, что он не удержался на ногах и полетел с помоста вперёд затылком. На несколько секунд все замолчали. Генри понял, что сейчас на его глазах произойдёт расправа. Он спрыгнул с седла, бросил поводья своим людям и начал прокладывать себе путь сквозь толпу. На непокорную рабыню кинулись сразу несколько человек – она пыталась закрыться руками, но её сбили с ног, разорвали рубаху, снова подняли, заломив руки за спиной, и один из мужчин с размаху ударил её кулаком в лицо. Мэйнуэринг, на ходу снимая камзол, распихал плечом особенно плотную группу зевак и поднял руку, привлекая к себе внимание.

– Я согласен на твою цену, торговец, и забираю эту рабыню, – громко заявил пират, как о решённом. Поднявшись на помост, он закутал девушку в свой камзол и, поддерживая, повёл вниз по деревянным ступенькам.

– Нет! Я первый начал торг и ещё не сказал свою цену! Такая смелая сучка будет ого как горяча в любви! – заорал жирный перекупщик.

– Расплатись, Муниб, – пират подал свой кошелёк помощнику, который, сообразив в чём дело, пошёл следом за хозяином.

Девушка двигалась с трудом, шатаясь и хромая, с разбитой губы капала кровь. Генри, недолго думая, подхватил её на руки и понёс к телеге, по пути кивнув продавцу родниковой воды, который с большим интересом наблюдал за торгом.

– Как вы себя чувствуете? Скоро доберёмся до дома, можно будет чем-нибудь перекусить, и там есть врач.

Незнакомка подняла на Генри измученное лицо с набухающим кровоподтёком. Она явно ничего не поняла и только плотнее запахнула на груди слишком большой камзол. Водонос снял с плеча глиняный кувшин, поднял деревянную крышку и налил в пиалу холодную, чистую воду. Рабыня приняла её дрожащими руками и принялась медленно пить, смакуя каждый глоток.

– Грацие, синьоре, – прошептала она, внимательно посмотрев в глаза своему новому хозяину.

Генри почти не говорил по-итальянски, но внезапно ощутил то удивительное чувство счастья, которое охватывало его каждый раз, когда он видел Энн. Он только теперь рассмотрел свою покупку: тонкая талия, гибкая шея, правильные черты лица, большие тёмные глаза. Молодой пират на несколько секунд забыл обо всём, охваченный гаммой сильнейших чувств: состраданием, восхищением, внезапно вспыхнувшей страстью. Однако нужно было соблюсти приличия и познакомиться. Он приподнял шляпу и назвал своё имя.

– Тадефи, – тихо ответила девушка, наклонив голову.

Муниб догнал своего господина, ведя за руку совсем юную негритянку – перепуганную и некрасивую девочку одиннадцати-двенадцати лет.

– Это Имани. Взял на сдачу, господин. Всё равно госпоже понадобится служанка…

Генри только кивнул. Теперь у него не было никакого желания мотаться по базару. Он оставил Мунибу денег с поручением добавить к покупкам женскую одежду, посадил девушку перед собой на седло и поехал домой, осторожно поддерживая её левой рукой. «Куда её устроить? – думал он. – Прямо в мою спальню как-то не очень, ведь мы ещё толком не знакомы… К тому же ей нужна помощь врача. Пусть живёт в будуаре и приходит в себя».

Офицеры сидели на каменных скамьях во дворе, беседовали и курили трубки, когда в арочном проёме появился капитан с девушкой на руках.

– Вот это да! Наш капитан раздобыл себе девчонку, – прокомментировал Оскар.

– Джерри, нужна твоя помощь.

Врач отложил трубку и поднялся с места.

– Минутку, только соберу мой саквояж.

– Кстати, ты же говоришь по-итальянски?

Тот кивнул.

– Девчонка – итальянка?

– Да, и я всю дорогу чувствовал себя, как последний болван, пытаясь завязать с ней разговор на латыни…

Питерс заговорил с девушкой и перевёл:

– Она просит разрешения прежде всего помыться.

– Отлично, пусть оценит купальню. Муниб! Скажи повару, пусть бегом принесёт в мою комнату что-нибудь из еды и напитков…

Пока Тадефи мылась, Генри поднялся в свою спальню и принялся перетряхивать один из сундуков. Выбрал самый новый комплект белья из тонкого полотна и прекрасный шёлковый халат, чёрный с золотым орнаментом, который купил по случаю у португальского купца. Сбежал вниз и просунул одежду между ширмами, так, чтобы девушка её увидала.

К его радости, она спокойно отнеслась к перспективе носить мужские панталоны, обратив всё внимание на халат – принялась разглаживать ткань и разглядывать диковинные рисунки. Спохватившись, она подняла глаза и тихо произнесла несколько слов благодарности. Генри поклонился, снова взял своё приобретение на руки и понёс в будуар, где повар уже поставил поднос с едой. Но девушка поела совсем немного и откинулась на подушках, прикрыв глаза.

Вошёл врач, непринуждённо уселся на пуфик, раскрыл саквояж и принялся расставлять на столике флаконы и баночки, снабжённые ярлычками. Генри ободряюще кивнул Тадефи, которая расширенными глазами наблюдала за происходящим, вернулся в спальню и занялся укладыванием разбросанных вещей обратно в сундук. До него доносились то успокаивающие интонации Джереми, то срывающийся голос девушки. Наконец Питерс отдёрнул портьеру.

– Где ты гуляешь? Топай сюда. Тебе задание: втереть этот бальзам ей в фингал…

Она тихо лежала с закрытыми глазами, а Генри осторожными прикосновениями массировал кровоподтёк, задевая длинные ресницы, вдыхал запах её волос и чувствовал, что у него начинает кружиться голова. Тем временем врач налил стакан воды из кувшина, размешал в нём несколько ложек снадобий из своих флаконов и молча протянул другу. Генри, поддерживая Тадефи, поднёс напиток к её губам, потом уложил обратно на подушки и накрыл одеялом.

– Ну, что скажешь?

Врач жестом пригласил его выйти на галерею.

– Я дал твоей даме изрядную дозу успокоительного, пускай спит, не будем мешать…

– Она сильно ранена?

– Что я обнаружил: набор довольно сильных ушибов, истощение, обезвоживание, но в целом ничего критического. Если не проявятся какие-нибудь инфекции, недели через две-три сможет выходить на прогулки. По пульсу ясно, что она сильно нас боится, так что пока лишний раз её не беспокой, и пусть при ней лучше будет служанка.

Генри благодарно сжал его руку.

– Ещё одна просьба: научи меня говорить по-итальянски…

Капитан спустился в дворик и принялся безжалостно обламывать розы и жасмин. Критическим взглядом осмотрев довольно-таки растрёпанный букет, он постарался придать ему благородную форму, нашёл для него подходящее ведёрко и поднялся в комнату Тадефи. На столике стоял кувшин с водой, чашка, поднос с фруктами и несколько флаконов с лекарствами. Девушка крепко спала и даже не пошевелилась, когда Генри принялся расчищать место для цветов. Он расправил букет и полюбовался получившейся картиной. Всё это было настолько непохоже на вонючие казармы и кубрики, набитые храпящими мужчинами, что Генри понял, что совершенно не знает ту часть мира, которая населена женщинами.

Вечером вернулся Муниб, он привёз нанятых слуг и негритянку Имани, которую поселили в комнате для горничной, расположенной рядом с покоями хозяев. Распорядившись переносом в подвал купленной провизии, управляющий протянул Мэйнуэрингу большой тюк, объяснив, что это платье для госпожи.

Утром Генри долго лежал в постели с закрытыми глазами, вспоминая волнующие события вчерашнего дня, и пришёл к выводу, что это приключение было покруче, чем морское сражение. Он вскочил и осторожно отодвинул портьеру. Тадефи ещё не проснулась. «Неудивительно», – сочувственно подумал капитан, и, одевшись, поспешил по лестнице вниз. Зайдя в кухню, где уже кипела работа, он попросил повара сервировать кофе, оладьи, жареный бекон и яичницу в оружейный зал на шестерых человек, а ещё две порции передать негритянке для госпожи и для неё самой.

После завтрака Питерс прихватил свой саквояж и отправился к пациентке. Через полчаса он вернулся с сообщением, что девушка чувствует себя, во всяком случае, не хуже, состояние стабильно, а значит, несколько дней хорошего ухода должны стать началом выздоровления.

– Я узнал, что она родом из Перуджи, была похищена тунисскими корсарами, и разрази меня гром, если здесь не скрывается исключительно грязная история, которую она сама до конца не понимает.

– Расскажи!

– Прости, но это как тайна исповеди.

– Понял, согласен. Пойду навещу её.

Тадефи отдыхала на тахте, на мягких подушках, укрывшись индийским кашемировым пледом. В соседней комнате раздались шаги.

– Пермессо? – услышала она из-за портьеры знакомый голос.

Дождавшись разрешения, в будуар вошёл хозяин дома с большим тюком в руках.

– Вестито, – улыбнулся он, приподняв свою ношу.

Генри вытряхнул одеяние из мешка, и у него отвалилась челюсть. Муниб по-своему понял задание и раздобыл пышное чёрное платье испанского фасона с жёстким корсетом, с плоёным воротником-«гнездом», на широченном кринолине. Такое платье было пригодно разве что для придворного бала, и то лет тридцать назад, а сейчас оно вышло из моды, полиняло, начало расползаться, а в довершение всего на заду оказалась большая прореха. Тадефи смотрела с тревогой то на платье, то на Генри, явно опасаясь, что он потребует, чтобы она это носила. Он сердито запихал раритет обратно в мешок и на ломаном итальянском пообещал при первой возможности доставить что-то более приемлемое. Однако в Ла Мамора не было магазинов европейского платья, так что Генри смог раздобыть только одежду местного покроя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.