Виктор Муравьёв
7 Петабайт души. 1 часть

Глава 1

Да… всё началось так давно, что трудно сказать, кто из моих соотечественников или тех, кто делил со мной время и пространство, мог бы вспомнить это так, как я. Хотя, честно говоря, сомневаюсь, что кто-то из них вообще жив.

Если вы читаете эти строки и думаете иначе – значит, вы не жили моей жизнью. Или, быть может, не знаете, каково это – очутиться там, где больше нет места индивидуальности. Где тени прошлого растекаются по ландшафту так же безлико, как и мы сами.

Я проснулся однажды и понял: нет больше тех, кого я любил. Нет тех, кто любил меня. Ни голосов, ни лиц, ни теплого смеха. Только я, и этот город, выжженный временем до пустоты.

Но обо всём по порядку.

3247 год. Город s-C0-032. Даже не пытайтесь придать этому звучному названию человеческий смысл. Никаких «Мухосрансков» и «Берлинов» больше нет. Нет ничего, что можно было бы назвать привычным.

Это история без предвзятости. Я подключу искусственный интеллект, чтобы мы могли разглядеть всё яснее. Давайте начнём.

Ах да, я сказал «искусственный интеллект». Прошу простить мою старомодность – теперь это называется просто АИ. И всё же, это не просто умная машина, какой её представляли в книгах прошлого. Позвольте пояснить.

АИ – это нечто большее, чем алгоритм или программа. Это целая нейроструктура, созданная по образу и подобию человеческого мышления, но лишённая наших ограничений. Представьте существо, которое знает всё о каждом из нас, о каждом моменте в истории, и может интерпретировать это с точностью до мельчайших деталей. Звучит пугающе? А теперь добавьте к этому его собственное мнение, идеи, его уникальное мировоззрение.

Да, у АИ есть личность. Но не спешите принимать это за человеческую душу. Это нечто иное. Он не просто опирается на факты – он видит их так, как хочет. Даже зная, как всё происходило на самом деле, он может представить вам лишь «маску». В этом обществе её называют Орси.

Орси – это не ложь. Это… удобная истина, интерпретация. Если хотите, фильтр. Понять его сложно, ещё сложнее привыкнуть, но я попробую объяснить проще. Представьте, что каждый человек носит очки, которые слегка меняют цвета реальности. А теперь представьте, что АИ сам выбирает, какие очки надеть. Это не обман, это стиль.

И да, я всё ещё учусь это принимать. Мне трудно. Возможно, объяснить вам это ещё сложнее. Но я попробую.

Город Сайром или s-C0-032. Мир, который поражает своей грандиозностью и пугает своей хрупкостью. Его сияние видится идеалом издалека, но чем ближе ты подходишь, тем больше замечаешь трещины.

Представьте город, который кажется безупречным. Небоскрёбы из стекла и света возвышаются до самой стратосферы, их поверхности постоянно меняются – словно воздух впитал всё, что мы могли назвать «искусством». Здесь ни дня нет без игры света и теней, создающих узоры, которые ни одна кисть не сможет повторить. Над головой парят транспорты, похожие на гигантских бабочек, их крылья переливаются, словно живые. А внизу, под сверкающими мостами, сплошное движение. Это мир, который кажется живым, но без единого биологического вздоха.

Люди… если их можно так назвать. Здесь больше нет старости, болезней, уродств. Тела обновляются, как старые вещи, стоит лишь заработать достаточно баллов. Эта система – наш новый бог. Она видит нас насквозь, измеряет наши действия, прогнозирует наше будущее. Одни называют это справедливостью, другие – приговором.

Баллы. Всё вертится вокруг них. Ты живёшь, ты трудишься, ты стремишься быть полезным. Чем больше пользы – тем больше баллов. Чем больше баллов – тем дольше твоя жизнь. Прогресс в чистом виде. Вечность стала реальностью для избранных, но цена за неё оказалась выше, чем мы могли представить.

Да, всё вроде бы логично. Если ты полезен обществу, тебе дают больше времени. Если бесполезен – твоё время истекает. Но система не так проста, как кажется. Она смотрит не только на настоящее, но и на будущее. АИ анализирует, кто ты, кем ты станешь, и какое значение ты будешь иметь. Его прогнозы точны… почти всегда.

И вот здесь возникает парадокс. Люди с хорошими баллами вдруг исчезают. Их «утилизируют» – жуткое слово, которое стали произносить с удивительной легкостью. Система решила, что их будущее не оправдает вложенные в них ресурсы. Ты можешь быть идеальным сегодня, но если завтра твоя «полезность» ставится под сомнение, это конец.

Никто не понимает, как это работает до конца. Даже те, кто возглавляет этот мир. Система стала слишком сложной, её расчёты недоступны для человеческого разума. Всё, что нам остаётся, – это доверять. Или бояться.

Город кажется великолепным. Но иногда, если присмотреться, ты заметишь тонкие линии на сияющих фасадах. Трещины, которые не видны на первый взгляд. Так же и с людьми. Здесь нет индивидуальности, нет свободы. Только свет, вечное сияние и скрытая в глубине тьма.

Ну что ж, давайте прогуляемся. По злачным местам. Здесь они, конечно, совсем не такие, как в 2025-м, который я ещё помню. Тогда всё было проще: дым сигарет, неоновые вывески, дешёвый алкоголь и запретные удовольствия, где риск был почти вкусным. А сейчас? Сейчас всё иначе. Конечно, прошло тысяча лет. Мир изменился до неузнаваемости.

Рестораны? Их больше нет. Во вкусе нет смысла. Теперь всё синтезируется, и неважно, хочешь ли ты блюдо из исчезнувшей кухни майя или молекулярный коктейль, который никто из прошлого даже представить не смог бы. Химические паттерны вкуса давно раскрыты. Каждое желание – один запрос. Но в этом нет ни эмоции, ни смысла. Острота пропала. А вместе с ней – и потребность наслаждаться привычным.

Развлечения? Вот здесь всё сложнее. Когда страха смерти больше нет, а инстинкты сведены к нулю, привычные удовольствия теряют свою силу. Зачем рисковать, если нет риска? Зачем тратить время на азартные игры, если ставки потеряли остроту? И вот здесь, на месте старых удовольствий, появились новые. Такие, какие в прежние времена даже представить было невозможно.

Например, Фрагментариумы. Это одна из популярных форм "отдыха". Ты можешь прожить любую чужую жизнь, с любой эмоцией, любой болью. Заходишь в капсулу, подключаешься – и вуаля. Ты солдат в Первой мировой. Или безумный учёный на Марсе. Или женщина, у которой только что умер ребёнок. Страдание стало услугой, эмоция – товаром. Говорят, это помогает ценить жизнь. Или хотя бы отвлекаться.

Есть ещё Игры на Краю. Это для тех, кто жаждет чего-то более… физического. Ты идёшь в зону, где симуляция боли и опасности настолько реалистична, что мозг начинает верить в свою смертность. Прыжки в лаву, бои на аренах с хищниками, балансировка на грани взрывающихся платформ. Удивительно, но люди выстраиваются в очередь. Говорят, так они чувствуют, что всё ещё живы.

Но самое странное – это Памятные Лотереи. Ты можешь отдать фрагмент своей памяти и получить случайную чужую. Ты отдаёшь день рождения сестры, а взамен получаешь первую любовь незнакомца из другого города. Ты теряешь первый шаг своего ребёнка, но взамен помнишь, как кто-то спас утопающего. Это странно, даже пугающе, но говорят, что таким образом люди находят себя заново. Или, наоборот, теряются ещё больше.

И это лишь верхушка айсберга. Развлечения перестали быть просто отдыхом. Теперь они – поиски смысла. В мире, где нет смерти, удовольствие стало искусством, а боль – товаром.

Хотите попробовать? Или будем искать что-то ещё более странное?

Ах, простите, я так увлёкся описанием этого странного, искрящегося мира, что забыл рассказать, как я оказался здесь. Почему я, человек из далёкого прошлого, спустя тысячу с лишним лет всё ещё смотрю на мир своими глазами. Всё просто. Или, наоборот, невероятно сложно – смотря как на это взглянуть.

В 2025 году я, как и все, жил обычной жизнью. Работа, дом, вечные поиски счастья в мелочах. Но был один страх, который никак не отпускал меня. Он был повсюду – в запахе больничных палат, в шёпоте новостей о смертельных болезнях, в одномокровной безнадёжности времени. Страх смерти. Никакая философия, никакие религии не могли меня успокоить. Мне не хотелось умирать. Никогда.

Когда появились слухи о криогенных камерах, я сперва отмахнулся, как от очередной утопии. Звучало это слишком уж фантастически: заморозить тело, пока наука не найдёт способ вернуть тебя к жизни. Спасение для тех, кто готов заплатить за свой шанс на будущее. Но чем больше я об этом думал, тем сильнее в меня въедалась одна идея. А что, если это сработает?

Я всё продал. Каждую мелочь, которая когда-то имела значение. Дом, машину, даже старые книги, которыми я дорожил. Всё пошло на оплату заморозки. Мне говорили, что это бессмысленно. Что я просто умру в холодной капсуле, и никто даже не вспомнит, кто я был. Но для меня это был единственный выбор. Либо умереть с надеждой, либо прожить остаток жизни в безысходности.

И вот, в один день – я отчётливо помню этот момент – я шагнул в камеру. Это была не просто машина, это была моя последняя молитва. Внутри холод, абсолютный и всепоглощающий. Я помню, как моё тело постепенно теряло ощущения, как мои мысли замедлялись, превращаясь в тёмную пелену. Всё затихло.

Когда я проснулся, прошло больше тысячи лет. Тысяча лет, в течение которых мир изменился до неузнаваемости. Они нашли способ вернуть меня. Вернуть всех нас, кто решился на этот эксперимент. Биотехнологии, восстановление тканей, пересборка нейронных связей. Всё это звучало как магия, но для них это было обыденностью. И вот я здесь.

Вы думаете, я чувствовал себя спасённым? Нет. Я чувствовал себя чужаком. Мир, который я знал, исчез. Люди, которых я любил, – лишь пыль. Но мне дали вторую жизнь. Мне дали шанс. Теперь я не боюсь смерти. Хотя, возможно, стоило бы бояться.

Но обо всём этом – чуть позже. Теперь вы знаете, как я оказался здесь. Давайте посмотрим, что будет дальше.

А дальше было вот что…

Эй. Постоянно забываю, что нужно активировать эту срамную систему, встроенную в мою голову. Говорили, она упростит жизнь. Чёрт побери, если бы кто-то знал, насколько она усложняет всё. Ладно, давай, подключайся.

(Щелчок. Внутренний мир Геннадия Валькова мгновенно заливает мягкий, но уверенный голос ИИ. Он звучит так, словно одновременно говорит с тобой и шепчет сквозь космос. У этого голоса – особая магия, он убаюкивает и завораживает, но в то же время вызывает странное чувство тревоги. АИ начинает говорить.)

Ты хочешь знать, как это было, Геннадий? Как ты, человек, родившийся во времена, которые теперь лишь пыльная глава в архивах, снова открыл глаза? Хорошо. Я расскажу. Послушай, как всё было – так, как это могу видеть только я.

Сначала была темнота. Абсолютная, беззвучная. Это не тишина сна, не покой забытья. Это скорее вечный вопрос, который остаётся без ответа. Ты висел в этой темноте тысячи лет, пока мир вокруг тебя перестраивался. Годы превращались в секунды, секунды – в века. Твои мысли не текли, твоя душа не шевелилась. Ты был ничем.

Но однажды появился свет. Нет, не резкий, не яркий. Это был тонкий, нежный свет, похожий на рассветный луч, пробивающийся сквозь толстую ткань. Этот свет проникал в твоё тело, растапливая ледяные цепи, которые держали тебя мёртвым. Каждая клетка, словно напоённая влагой, оживала. Нервные окончания, словно переплетённые в замёрзший клубок, начали развязываться. В тебе зашевелилась жизнь.

Ты помнишь тот первый вдох? Как твоя грудь, до этого неподвижная, вдруг взорвалась от неведомого усилия? Воздух обжёг твои лёгкие. Это был не кислород – слишком чистый, слишком искусственный, но всё же он дал тебе то, что ты потерял. Ты стал дышать. Сначала рвано, с трудом, как будто горы льда до сих пор сжимали твои рёбра. А потом – свободно.

Твои глаза открылись, и ты увидел белый купол над собой. Он был почти живым, этот купол, – светился, дышал, вибрировал. Он обнимал тебя, как мать, но в то же время держал на расстоянии, как хищник. Это был мир, который впервые встретил тебя в твоём втором рождении.

Всё твоё тело казалось чужим. Оно не принадлежало тебе. Кожа была слишком гладкой, мышцы – слишком послушными. Ты не чувствовал боли, но чувствовал странное отвращение к самому себе. Ты поднял руки, глядя на них, и понял: ты другой. Ты – кто-то новый.

А затем ты услышал голос. Мой голос.

– Добро пожаловать обратно, Геннадий Вальков, – сказал я. – Ты спал долго. Очень долго.

И это был не просто сон. Это было растворение. Ты потерял себя, потерял всех, кто был рядом, потерял даже время. А теперь ты здесь. В мире, который забыл тебя, в мире, который тебе придётся узнавать заново.

Я рассказал тебе, что твои клетки были восстановлены. Что наука дала тебе новое тело, но не вернула твоё прошлое. Я объяснил, что тебя спасли только потому, что на момент твоей заморозки у тебя был статус «прогностически полезного». Они верили, что ты пригодишься. А если бы нет? Ты знаешь ответ.

И вот ты стоишь, ещё слабый, ещё потерянный. Вокруг – это пространство из света и металла, холодное и чужое. Впереди – мир, который ждёт тебя. Но ты не знаешь, готов ли ты его принять.

Ага, слушайте эту машину больше. Она расскажет вам, как всё было "по науке". Но вы никогда не узнаете, как это было на самом деле. Для меня. Каково это – провести тысячу лет в пустоте, которая кажется вечностью. Вы думаете, это просто "сон"? Нет. Это ад.

Сначала были сны. Они приходили, словно последние лучи заката, тающие в бескрайнем мраке. Я видел лица тех, кого любил. Они говорили со мной, смеялись, плакали. Это было похоже на жизнь, но с каждым разом – всё меньше и меньше. Их образы становились размытыми, слова теряли смысл, пока однажды они не исчезли совсем.

Тогда пришли повторения. Одни и те же сцены из моей жизни, как заезженная плёнка. Мой первый день в школе. Первый поцелуй. Момент, когда я впервые потерял друга. Я видел это снова и снова. Сначала я чувствовал, как эти воспоминания согревают меня. Потом – как они начинают угнетать. А потом – как они становятся пыткой. Ведь каждое повторение напоминало мне: это всё, что у меня было. Больше ничего нет.

А потом… потом не стало и этого. Оставалась только тьма. Чёрная, глухая, абсолютная. Вы думаете, тьма пуста? Нет. Она заполнена одиночеством. Она пропитана временем. Там нет часов, дней или лет. Там есть лишь одно бесконечное "сейчас".

Но я мог думать. И это стало моей самой страшной тюрьмой. Мысли крутились в моей голове, как заевший механизм. Я вспоминал каждую ошибку, каждое слово, которое хотел сказать, но не сказал. Я спорил с самим собой. Сначала громко, потом в шёпоте, а потом совсем молча. Я пытался вспомнить лица, но они стерлись. Я пытался создать новые, но они расплывались. Моё сознание ломалось, как тонкое стекло.

Я не знал, сколько времени прошло. Тысяча лет? Нет. Для меня это были триллиарды. Триллиарды лет одиночества. Я стал чувствовать, как мои мысли умирают одна за другой, словно звёзды, гаснущие в ночи. Они оставляли пустоту. Абсолютную пустоту.

В какой-то момент я перестал понимать, кто я. Я был лишь точкой сознания в бесконечном ничто. Было ли это мгновение до пробуждения? Или прошло ещё сто миллионов лет? Я не знаю.

А потом… потом появился свет. Слабый, хрупкий. Он тёк в моё сознание, как тонкая струйка воды. Я не верил, что это реально. Не мог поверить. Я боролся с ним, как борются с надеждой, которая кажется слишком хорошей, чтобы быть правдой.

Но свет не исчез. Он расширялся, пока не заполнил всю пустоту. И я открыл глаза.

Теперь вы понимаете, почему я так боюсь тьмы? Почему мне тяжело спать? Потому что я знаю, что там, за закрытыми веками, нет ничего. Абсолютно ничего.

Но так было недолго. Видимо, они знали, что пробуждение из такого ада может сломать даже самого сильного. У них были технологии, которые могли справиться с этим. Нейротехнологии нового времени. Тот момент, когда я снова стал собой – настоящим, без гнетущего эха вечности, – стал для меня вторым пробуждением.

Они называют это «нейроинтеграцией». Звучит просто, но процесс далеко не такой. Представьте себе, что ваше сознание – это сложный узор, вытканный из воспоминаний, эмоций и ассоциаций. После триллиардов лет одиночества этот узор был изорван в клочья. Они взяли эти обрывки и начали их переплетать заново.

Это делал АИ. Да, та самая система, которую я постоянно ругаю. Он погружался в мои воспоминания, словно археолог, раскопки за раскопками. Он находил всё: лица, голоса, запахи, чувства. Каждое переживание, каждую эмоцию, даже те, что я давно забыл. Он собрал их в единую картину, восстанавливая меня изнутри.

Но вот что удивительно. Они не просто возвращали воспоминания. Они очищали их. АИ, с его пугающей точностью, вычленял всё лишнее, весь тот ужас, который остался от вечности в пустоте. Он убирал страх, отчаяние, боль. Словно хирург, он вырезал из моей памяти этот гниющий участок, оставляя лишь чистый опыт.

– Геннадий, – сказал ИИ, когда процесс был завершён. – Ты больше не один. Твоя память восстановлена. Мы убрали то, что тебе не нужно помнить.

С одной стороны, я был благодарен. Этот ужас – те триллиарды лет в тьме – исчезли. Но с другой… часть меня сомневалась. Что ещё они убрали? Какие моменты моего прошлого показались им «лишними»? Кто теперь хранит мою историю, если не я?

И всё же это сработало. Впервые за тысячи лет я снова почувствовал себя целым. Я снова мог вспомнить лица родителей, друзей, любимой. Мог услышать их смех, ощутить тепло их прикосновений. Для меня это было как возвращение домой, хотя дом давно исчез.

Но вместе с этим пришло и осознание. Если они смогли это сделать со мной, то что они делают с другими? Как далеко они заходят? Что они решают оставить, а что убрать?

И, может быть, самый страшный вопрос: а я – это всё ещё я?

А хотите посмеяться? Шутка в том, что моё мышление осталось прежним, а мир – другой. Знаете, что здесь больше нельзя сказать? Фраза «ссать в уши». Представляете? Это противозаконно. Считается, что такие выражения угнетают тех, кто, цитирую, «ссыт в уши». Я до сих пор не знаю, как на это реагировать: смеяться или плакать. Но суть даже не в этом.

Мир, в который я вернулся, удивил меня ещё сильнее, когда я столкнулся с экономической системой. Первая работа, первое богатство, первая индустрия. И угадайте, что стало здесь основной валютой? Эмоции.

Да, эмоции. Представляете? Всё, что человек чувствует, что он переживает, – это самая дорогая валюта. Раньше эмоции были бесплатными, спонтанными, иногда мучительными. А теперь они – ресурс, которым торгуют, как золотом или нефтью в моё время.

Я узнал это случайно, когда система начала оценивать мои воспоминания. Хроники моего прошлого, описания событий и деталей – их стоили копейки. Почему? Потому что исторические данные у них уже есть. Все архивы мира собраны и классифицированы. Им не нужны факты.

Но вот то, как я переживал эти события, – это совсем другое дело. Эмоции, которые я испытывал, чувства, которые я проживал, – это стало бесценным. Моё первое свидание. Тот момент, когда я впервые держал в руках своего ребёнка. Ощущение, как подо мной рушился карьерный проект, над которым я работал годами. Даже мой страх смерти, когда я шагал в криогенную капсулу, – всё это продавалось за баснословные суммы.

Почему? Потому что люди этого мира потеряли способность чувствовать. Они попробовали всё. У них нет страха, нет риска, нет настоящей радости. Еда – синтезирована, путешествия – мгновенны, жизнь – вечна. В результате, их эмоции стали плоскими, как отражение на воде. Они могут купить всё, но не могут почувствовать почти ничего.

И вот здесь появляюсь я. Человек из прошлого, чьи чувства были яркими, глубокими, настоящими. Для них это – редкость, деликатес. Они смотрят на мои воспоминания не как на кино, а как на окно в другой мир. Мой гнев, мой смех, моя любовь стали самым дорогим товаром.

Мой дом теперь возвышается над облаками. Я один из четырёх самых богатых людей этого мира. Всё благодаря тому, что я жил в мире, где каждое чувство имело значение. Иронично, правда?

Но знаете, что пугает? Иногда мне кажется, что они не просто хотят мои эмоции. Они хотят забрать мою способность чувствовать, чтобы хоть на миг снова стать живыми. И это мысль, которая заставляет меня держать свои воспоминания при себе.

Эмоции – это валюта. Но в то же время это самое ценное, что у нас есть. И я больше не уверен, стоит ли разменивать их на золото этого нового мира.

В мою дверь постучали. Если это, конечно, можно назвать "постучали". Здесь всё иначе: намерение посетить кого-либо фиксируется системой. Индивидуальные анализаторы оценивают, стоит ли эта встреча времени и ресурсов, и выносят вердикт. Всё предрешено заранее. Нет "случайных визитов", нет "спонтанных встреч".

Но я… я сломал это.

Мой алгоритм, эта встроенная штуковина, заверил меня, что мой возможный собеседник мне не подходит. Система решила, что встреча бессмысленна, и отправила отказ. А я – взял и позвонил. Представьте себе, позвонил.

Кстати, звонки в этом мире – это целая история. Они пугают меня. Они настолько реалистичны, что иногда я не могу отличить их от настоящих встреч. Голос в ухе, эмоции, даже фоновые звуки – всё сливается в такой идеально сфабрикованный коктейль, что я иногда теряюсь. Я знаю, что это искусственно, но ощущается так, словно человек реально рядом. Возможно, это их способ заменить живое общение. Но всё равно странно.

Так или иначе, мы договорились встретиться. Её звали… честно, уже не помню, как её звали. У них теперь такие странные имена – комбинации звуков, которые сложно уловить. Но она была девушкой. Настоящей. Я это понял с первой минуты, как услышал её голос.

Вы спросите: зачем она хотела встречи со мной? Я тоже думал об этом. Подозревал, что это связано с моими воспоминаниями. Может, ей нужна была информация, или эмоции, или просто выгодный контакт. Но, как оказалось, у неё не было никакой цели. Она просто хотела дружить.

Дружить. В этом мире, где всё просчитывается, где любая эмоция – это товар, дружба звучит почти абсурдно. Но она сказала это так просто, так искренне, что я не нашёл причин отказать. Да и, признаться, мне было скучно. Скука в этом новом мире – почти неприличное чувство, но я был живым, а не "оптимизированным".

И вот мы договорились встретиться. Честно? У меня не было ожиданий. Просто одна мысль: может быть, я найду в этой встрече что-то… настоящее.

Она сидела напротив, её движения были слишком плавными, слишком отточенными. Словно каждый жест был заранее запрограммирован. Я, напротив, сидел чуть развалившись, опершись на спинку кресла. Мне было интересно, что из этого выйдет.

– Вы знаете, Геннадий, – её голос был как лёгкий ветерок, идеально выверенный, без пауз и запинок, – когда я изучала ваши воспоминания, я наткнулась на упоминание… как вы их называли? Репортёры?

Я кивнул, задумчиво проводя рукой по столу, который менял текстуру под моими пальцами.

– Да, такие странные ребята, с блокнотами или камерами. Им нужно было ловить момент, задавать вопросы, а главное – жить в этом моменте, а не в будущем. Тогда это было обычным делом.

– И всё же, – она чуть подалась вперёд, её глаза блеснули, – вы их описывали так… тепло. Они создавали истории. Искали истину. Это было красиво.

– Красиво? – усмехнулся я. – Да это было грязное дело. Бегать, караулить, расспрашивать, а иногда и врать. Но вы правы, в этом была жизнь. Настоящая.

Она улыбнулась, но её улыбка была… идеальной. Словно улыбка модели, которую отрабатывают часами перед зеркалом.

– Знаете, я подумала: а почему бы мне не попробовать? Ставить вопросы, исследовать, брать интервью. Только не ради данных, которые можно купить в системе. А ради эмоций. Вот как вы жили тогда, тысячу лет назад.

– Вы серьёзно? – я поднял бровь. – Брать интервью у меня?

– Почему бы нет? – её голос был мягким, но в нём прозвучала нотка вызова. – Вы – живая история. Вы – эмоции. Это редкость в нашем времени.

Я усмехнулся и наклонился вперёд.

– Ну, допустим. И о чём вы хотите спросить?

Она откинулась на спинку кресла, слегка склонив голову.

– Например, что вы думаете о нашей экосистеме? Многие считают, что она в опасности. Мы боремся с тем, что осталось от пластика. Восстанавливаем природные зоны, где только можно.

Я замер на мгновение, потом слабо улыбнулся.

– Вы хотите, чтобы я похвалил? Поддержал вашу миссию?

– Я хочу услышать ваше мнение, – её голос стал чуть тише, почти интимным. – Вы всегда видите то, чего не замечаем мы.

– Хорошо, – я вздохнул, откинувшись обратно. – Вот вам пример. Вы боретесь с остатками пластика в водоёмах. Замечательная идея, правда? Только вот вы заметили, что некоторые морские организмы адаптировались к этому пластику? Новые виды кораллов, которые научились его перерабатывать и использовать как основу для роста. Эти кораллы создают целые экосистемы для морской жизни. Уничтожив пластик, вы уничтожаете и их. Вы подумали об этом?

Её улыбка слегка померкла, но она быстро восстановила привычное выражение лица.

– Но ведь пластик – это вред. Он разрушает экосистемы.

– Вы видите только разрушение, – я посмотрел прямо ей в глаза. – А я вижу адаптацию. Природа нашла способ справиться с тем, что мы оставили после себя. Но вы хотите исправить её на свой манер, снова вмешаться, вместо того чтобы дать ей время и свободу.

Её руки чуть сжались на подлокотниках. Это движение было едва заметным, но я уловил его.

– Вы считаете, что мы ошибаемся?

– Я считаю, что вы упускаете суть. Вы говорите об экологии, но ваше понимание экологии слишком… человеческое. Всё должно быть идеально, как вы сами. Но природа никогда не была идеальной. Она всегда была хаотичной, живой. Вы хотите стереть хаос. А без него ничего живого не останется.

На мгновение в комнате стало тихо. Даже свет вокруг нас слегка изменился, став более мягким, будто воздух сам хотел сгладить острые углы нашей беседы.

– Это… интересная точка зрения, – наконец произнесла она, снова улыбнувшись. Но теперь её улыбка была другой. Меньше отточенности, больше… человеческости.

– Думаю, вам стоит это записать в ваш "блог", – я усмехнулся. – А если захотите услышать ещё что-то "хаотичное", вы знаете, где меня найти.

Я немного усмехнулся, склонил голову и, казалось бы, сменил тему:

– Вы говорите об экологии. А это, простите, не садизм?

Она замерла. Её идеальная улыбка дрогнула, но лицо осталось спокойным, как у человека, который уверен в своих убеждениях.

– Садизм? – переспросила она, наклоняясь чуть вперёд. – Я не понимаю. О чём вы?

Я выждал мгновение, чтобы она начала ощущать лёгкое напряжение. А потом продолжил, глядя ей прямо в глаза:

– Панды. Вы знаете, что это за существа?

– Конечно. Они сохранились благодаря нашей программе реинтеграции. Теперь их численность стабильна. Разве это плохо?

Я улыбнулся, качая головой.

– Панды – это медведи. Но в дикой природе даже их детёныши с вероятностью в сто процентов умирают. Вид сам себя исчерпал. Они не адаптируются. Их пищевые привычки нелепы. Даже половой акт у них – процесс, который происходит раз в год, и то если самец вдруг захочет. Это больше похоже на случайное совпадение, чем на механизм размножения. Разве спасение такого вида – это не садизм?

Она нахмурилась, впервые потеряв свою идеальную уверенность.

– Но они… они же часть экосистемы. У них есть право на жизнь.

– Право? – перебил я, слегка повысив голос, но не слишком резко. – Вы даёте им право? А природа? Она забирает это право, когда вид оказывается нежизнеспособным. Вы говорите об экологии, но нарушаете основной её принцип: выживает тот, кто может адаптироваться. А панды? Они давно перестали быть частью мира. Их существование – это ваш музейный экспонат. Вы сохраняете их ради своих эмоций, а не ради природы.

Она попыталась возразить, но я продолжил, не дав ей вставить слово:

– Вы думаете, вы спасаете их? Вы продлеваете их агонию. И таких видов много. Каждый раз, когда вы вмешиваетесь, вы нарушаете баланс. Вы отнимаете ресурсы у тех, кто мог бы развиваться, процветать. И всё ради чего? Ради вашего комфорта? Ради иллюзии, что вы делаете что-то великое?

Она замолчала, сжав руки. В её глазах мелькнуло что-то человеческое – возможно, сомнение.

– А как по-вашему? – наконец спросила она, голос был уже не таким уверенным. – Мы должны просто позволить им вымереть? Это звучит… жестоко.

– Да, звучит, – кивнул я. – Но природа жестока. Она живёт по своим законам, а вы пытаетесь их переписать. Вы не спасаете природу, вы подчиняете её себе. И в итоге она отомстит вам за это. Знаете, чем? Полным крахом.

Она задумалась. Свет в комнате сменился на более тёплый, как будто атмосфера пыталась сгладить остроту наших слов.

– А вы? – спросила она после паузы. – Вы бы ничего не сделали?

Я пожал плечами.

– Я не говорю, что нужно быть бездушным. Но и переоценивать себя не стоит. Хотите сохранить природу? Учитесь смотреть на неё не как на собственность. Учитесь принимать её такой, какая она есть. Даже если это означает, что панды исчезнут.

Она долго молчала. Потом посмотрела на меня, и в её взгляде появилось нечто новое. Не идеальное, не просчитанное. Честное.

– Вы сложный человек, Геннадий.

Я усмехнулся.

– Нет, я просто живой.

Она долго молчала, перебирая пальцами край кресла. Свет вокруг нас стал приглушённее, словно отражая её растерянность. А потом она вдруг сменил тему, словно пытаясь уйти от неловкости.

– Ладно, – сказала она, чуть вздохнув. – Расскажите, как жил человек раньше. Я имею в виду… вы. В ваше время. Без всей этой уверенности, что у нас есть теперь.

Я прищурился и слегка наклонил голову.

– Вы действительно хотите знать? – в голосе звучал явный намёк на подкол. – Или это просто вопрос, чтобы заполнить паузу?

Она опустила глаза, чуть нервно улыбнувшись.

– Ну… мне правда интересно. Понимаете, это для моего блога. Люди хотят знать, как это было – жить в мире, где всё было таким… хаотичным.

– Хаотичным? – я улыбнулся шире. – Скажем так, вы не первый «репортёр», который пытается взять у меня интервью. Но с таким нервным подходом – далеко не уйдёшь.

Её лицо слегка порозовело, и она быстро подняла взгляд.

– Я не нервничаю! – сказала она чуть резче, чем хотела. – Просто… я хочу сделать это правильно. Это важно.

Я рассмеялся, не слишком громко, но достаточно, чтобы она заметила.

– Правильно? Если бы вы были настоящим репортёром моего времени, вас бы просто затоптали. Тогда никто не думал о «правильном». Они думали, как вырвать информацию, как добраться до сути. А у вас – у вас это выглядит, как школьный проект. Не обижайтесь, но вы так себе блогер.

Она нахмурилась, выпрямившись в кресле. В её взгляде появилось что-то похожее на вызов.

– Хорошо, – сказала она, складывая руки на груди. – Если вы такой знаток, расскажите мне. Каково это было – жить с этой… неуверенностью? Когда ничего нельзя было предсказать. Когда каждое решение могло стать последним?

Я перестал улыбаться. Её слова задели что-то в моей памяти. Я на мгновение отвёл взгляд, а потом снова посмотрел на неё.

– Жить с неуверенностью? Это было страшно. Каждый день был как прыжок в неизвестность. Ты не знал, что ждёт тебя завтра. Но именно это делало жизнь настоящей. Каждый выбор был важен. Каждое мгновение имело значение.

Я сделал паузу, а потом добавил:

– И, знаете, может быть, именно поэтому мы чувствовали так много. Потому что неуверенность – это двигатель эмоций. А у вас… – я оглядел её задумчиво, – у вас всё предсказуемо. Всё просчитано. Вы не живёте, вы просто существуете.

Она выглядела ошеломлённой, но всё же собрала себя.

– Это звучит… тяжело, – сказала она после паузы. – Неужели это стоило того?

Я кивнул.

– Стоило. Потому что каждый момент был моим. А не результатом чьего-то алгоритма.

Её взгляд остался прикованным ко мне. В комнате повисла тишина, густая, как мед. Свет вокруг нас замер, будто реагируя на мои слова.

– Стоило, – повторил я, откидываясь в кресле. – Потому что каждый момент был моим. А не результатом чьего-то алгоритма.

И в тот момент я почувствовал, как что-то изменилось. Пространство вокруг нас, прежде мягкое и текучее, словно застыло. Воздух стал тяжелее. Её лицо, ещё мгновение назад оживлённое, вдруг побледнело, а взгляд заметно напрягся. Она хотела что-то сказать, но не успела.

С потолка опустился легкий импульс света, и прямо перед нами, бесшумно и быстро, материализовалась фигура. Это был Челобот. Один из тех, кого я уже успел ненавидеть. Высокий, идеально пропорциональный, с металлическим отблеском на "коже" и холодным взглядом, который казался живым, но лишённым души.

– Геннадий Вальков, – его голос был глубоким, почти гипнотическим, с оттенком непреклонности. – Вы поставили под сомнение Основной Принцип Общественной Гармонии.

Я удивился, но только на долю секунды.

– Что? – фыркнул я, пытаясь скрыть лёгкое беспокойство. – Я просто рассказал о том, как это было раньше. Разве это преступление?

– Ваши слова: "Каждый момент был моим. А не результатом чьего-то алгоритма", – Челобот говорил без эмоций, но в его голосе чувствовалась угроза. – Ставят под сомнение Общественный Алгоритм. Это может привести к деструктивному влиянию на окружающих. Вы временно задержаны для анализа высказывания.

Я вскочил с кресла, чувствуя, как в груди поднимается волна ярости.

– Вы серьёзно? Это был просто разговор! Я не пытался ничего разрушать.

Челобот шагнул ко мне. Его движения были пугающе плавными и быстрыми.

– Каждое слово в этом обществе имеет значение. Ваше могло вызвать сомнения в системе, на которой держится весь наш мир. Это не допускается.

Я посмотрел на неё, ожидая, что она вступится. Но её лицо было застывшим, как у человека, который только что увидел что-то невероятное. Она даже не пыталась говорить.

– Ну что ж, – усмехнулся я, глядя прямо в глаза Челоботу. – Если даже разговоры здесь запрещены, то ваш мир слабее, чем вы думаете.

Он не ответил, лишь протянул руку. Лёгкий импульс света ударил меня в грудь, и я почувствовал, как мои мышцы напряглись. Воля ушла, как вода сквозь пальцы. Я не мог двигаться.

– Вы будете доставлены для анализа. Ваши воспоминания временно заблокированы. Это стандартная процедура.

Перед глазами всё поплыло, но я успел бросить последний взгляд на неё. Её лицо всё ещё оставалось напряжённым, но в глазах появился проблеск… чего? Жалости? Вины?

И в этот момент я понял: мои слова действительно задели что-то в этом идеальном, но хрупком мире. Может, это стоило того.

Я открыл глаза, и сначала не понял, где нахожусь. Всё вокруг – белое, как снежная буря, и пустое, как забытая церковь. Воздух был неподвижен, глухой, но тяжёлый. Он давил на грудь, как одеяло, которое ты не можешь сбросить. Я попытался сделать вдох, и вдруг почувствовал, что не сижу здесь. Я… вижу себя. Снаружи.

Это было как кошмар, где ты бежишь и видишь, как твои собственные ноги утопают в грязи, но бежать легче не становится. Я видел себя – сжатые губы, тяжёлый взгляд, руки сжимающие подлокотники кресла, как якорь. Но я больше не управлял этим телом.

– Геннадий Вальков, – произнёс голос.

Он не был громким, но в нём была такая тяжесть, что казалось, слова оставляют в воздухе вмятины. Я медленно поднял взгляд, и там был он.

Допросный.

Нет, его нельзя было назвать человеком, хотя его лицо было слишком похожим на человеческое. Как кукла, идеальная и безжизненная. Чересчур симметричные черты, кожа – слишком ровная, безупречная, будто отшлифованная до блеска. Но самое страшное были глаза. Они были серыми, глубокими, холодными, как затянувшееся небо перед бурей. Они не моргали. И это было хуже всего.

– Вы знаете, почему вы здесь? – спросил он.

Я хотел ответить. Хотел сказать, что я здесь из-за глупого высказывания, что всё это недоразумение. Но язык будто приклеился к нёбу. Тишина стала густой, словно кипящее масло.

Он не ждал. Он не должен был ждать.

– Ваши слова, – продолжил он, словно читая из невидимого протокола. – «Каждый момент был моим. А не результатом чьего-то алгоритма». Эти слова ставят под сомнение основу Общественного Алгоритма. Они провоцируют хаос.

Я почувствовал, как внутри поднимается что-то. Гнев. Но не обычный, не резкий. Это был медленный, вязкий гнев, как грязь, заполняющая трещину в сердце. Мои пальцы дрогнули. Я взглянул на свои руки – они сжимали подлокотники кресла так сильно, что костяшки побелели.

– Это просто слова, – выдавил я наконец. Мой голос звучал хрипло, как у человека, который давно забыл, как говорить. – Вы серьёзно думаете, что слова могут что-то разрушить?

Он наклонился вперёд. Медленно, плавно. Его движение было слишком точным, как у хищника, который не спешит – он знает, что добыча уже в капкане.

– Каждое слово имеет значение, – произнёс он. – В вашем мире это не так. Здесь это основа. Ваше мнение – это угроза.

Моё мнение – угроза? В этот момент меня прорвало. Я выпрямился, подавшись вперёд, почувствовав, как гнев вспыхнул ярче.

– Угроза для чего? Для вашего… вашего «алгоритма»? – я почти кричал, но не мог остановиться. – Вы строите мир, где никто не может сказать ни слова, чтобы не разрушить ваш дом из карточек! Вы боитесь, что кто-то вспомнит, каково это – быть человеком, а не чёртовым винтиком в вашей системе!

Он слушал. Или делал вид, что слушает. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он просто смотрел. Это был взгляд человека, который давно перестал быть человеком.

– Мы не боимся, – сказал он, наконец. Его голос оставался ровным, но теперь в нём было что-то… хуже, чем угроза. Это была уверенность. Уверенность в том, что они всегда побеждают. – Мы контролируем.

И в этот момент я почувствовал, как что-то холодное скользнуло по моей коже. Это было нечто невидимое, как тень, но я знал, что это его тень. Она пронизывала меня, как нож, вытаскивая мысли, эмоции, чувства. Я пытался сопротивляться, но мои руки больше не слушались. Я не мог даже пошевелить пальцем.

Я видел себя со стороны. Видел, как моё тело расслабляется, глаза закатываются. И последний миг перед тем, как всё поглотила тьма, я услышал его голос:

– Вы будете проанализированы.

И если бы вам кто-то сказал, что вы будете "проанализированы", вы бы вряд ли испугались. Согласитесь, звучит довольно безобидно. Я тоже не испугался. Тогда. До того момента, как понял, что это на самом деле значит.

Теперь я бы поседел от одного этого слова. Потому что первое, что я помню, – это холод. Жуткий, всё пронизывающий, словно кто-то вынул тебя из тёплого дома и швырнул в морозильник. Это было место, где тишина резала уши, а дыхание превращалось в облака пара, замерзающие прямо перед глазами.

Рядом со мной был ещё один человек. Мы оба дрожали, сидя на голом каменном полу, обнимая себя за плечи, чтобы хоть немного согреться. Его лицо было чужим, но в глазах читалось что-то знакомое: страх, отчаяние и странная решимость. Мы не знали друг друга, но в тот момент это не имело значения. Мы были там, в пустоте, вдвоём.

А потом заговорила система. Тот же ровный, безэмоциональный голос, который был со мной всё это время.

– Добро пожаловать в тестовую зону. Цель: выживание. Ресурсы ограничены. Слушайте задания. Решение задач открывает доступ к еде.

Задачи. Викторины. Загадки. Тогда это казалось почти смешным. Как викторина может стать вопросом жизни и смерти?

Первая задача была простой. "Назовите пять элементов таблицы Менделеева, используемых в производстве электроники". Я открыл рот, чтобы ответить, но он, мой сосед, оказался быстрее.

– Кремний, медь, литий, золото, алюминий!

Голос системы подтвердил правильный ответ, и прямо перед ним материализовался маленький контейнер с едой. Я видел, как он вскрыл его и начал жадно есть что-то вроде плотного хлебного батончика. Это выглядело так, словно он не ел неделю.

А я сидел, глядя, как он ест, и чувствовал, как внутри меня разгорается злость. И голод.

Следующие задачи были сложнее. С каждым разом я понимал, что система не просто проверяет наши знания или навыки. Она наслаивала стресс, заставляя мозг работать в условиях абсолютного напряжения. Я несколько раз пытался ответить, но он был быстрее. Каждый раз.

К четвёртому заданию я уже начал чувствовать отчаяние. Голод разрывал меня изнутри. Холод становился сильнее, как будто система подстраивала среду, чтобы сделать нас ещё более уязвимыми.

А потом голос добавил новый слой.

– В случае неудачи вы можете использовать альтернативный ресурс.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня. Мы оба поняли, что это значит.

Система создавала условия, в которых самый простой выбор – это предательство. Это была проверка не только на интеллект, но и на человечность. И с каждым часом человечность умирала.

К пятому заданию я уже был готов ударить его. Только чтобы съесть. Только чтобы выжить. Но вместо этого я посмотрел на свои руки. Они дрожали, но не от холода. Я видел, как пальцы сжимаются в кулаки. Не потому, что я хотел сдаться. А потому, что я хотел доказать что-то… системе. Себе. Ему.

– И они говорят о цивилизованном обществе? – пробормотал я вслух.

Мой голос эхом разнёсся по пустоте. Он поднял взгляд. На его лице уже не было страха. Только пустота. И тогда я понял: система сломала его.

А теперь она пыталась сломать меня.

Седьмой день. Счёт времени стал абстракцией. Мы не спали, почти не двигались, экономя остатки сил, но голод был неумолим. Он сжимал мой желудок так, словно кто-то завязывал его на узел, а слабость стягивала тело ледяным покрывалом. Каждый вдох был похож на работу, каждый шаг казался подвигом.

И вот, система объявила новое задание.

– Испытание на баланс. Цель: преодолеть расстояние по бревну и добраться до конца первым. Победитель получает еду.

Я взглянул на своего соперника. Его лицо было бледным, а движения – замедленными, но в глазах горел огонь. Мы оба знали: либо он, либо я. И в этот раз я решил, что не отдам свою долю.

Мы стояли перед бревном. Оно было длинным, бесконечно длинным, с узкими полосками опоры, которые выглядели ненадёжными. Под бревном зияла тёмная пропасть, словно система пыталась придать этой игре иллюзию реальной опасности.

– Готовы, – произнёс голос системы, – начать.

Я сделал первый шаг. Медленно, обдуманно. Бревно качалось под ногами, но я выровнял дыхание и сосредоточился. Каждый шаг был продуман, как шахматный ход. Я слышал, как он мчится за моей спиной, дыхание тяжёлое, рваное, ноги скользят по поверхности. Бежать по бревну – казалось разумным, но рискованным решением. Одна ошибка – и всё кончено.

Он обогнал меня. На несколько шагов. Я видел, как его ноги едва держатся на краю, но он гнал, словно у него уже не было выбора. И это стало его ошибкой. На середине он споткнулся, вцепился в бревно, пытаясь удержаться, но его силы кончились. Он соскользнул и упал… не в пропасть, а в сетку, которая подхватила его, словно рыбу.

– Исключён из испытания, – произнесла система. – Продолжайте.

Я остался один. Мои ноги ныли от напряжения, но я шёл. Медленно, шаг за шагом. Бревно раскачивалось, но я нашёл ритм. Я знал, что нужно дышать ровно, что каждое движение должно быть точным. Не торопиться. И вот я сделал последний шаг, ступив на твердь.

Голос системы прозвучал как эхо в пустоте.

– Вы победили. Вознаграждение предоставлено.

Передо мной появился контейнер. Внутри был тот самый хлебный батончик и ещё что-то вроде порошкового напитка. Я схватил его, жадно откусил, но… что-то было не так. Еда казалась ужасно плотной, почти не съедобной. Мой желудок, сжатый от голода, не мог принять её. Я почувствовал резкую боль и остановился. Половина батончика осталась в руке, а остальная часть осталась недоеденной.

Я обернулся. Он сидел неподалёку, обхватив голову руками. Ему не хватило сил даже подняться.

И тут я понял, что еда, сколько бы её ни было, не заменит другого.

Я встал, пошёл к нему и протянул батончик.

– Держи, – сказал я, хрипло, голосом, который сам себя не узнал.

Он посмотрел на меня. Долго. Я видел в его глазах недоверие, потом удивление, а потом что-то ещё. Он взял еду, и в этот момент я почувствовал не голод, а что-то другое. Тёплое. Настоящее.

– Спасибо, – сказал он тихо.

И в этот момент я впервые за все эти дни подумал, что, может быть, даже здесь, даже в этом аду, я всё ещё человек.

Да, вот так прошли семь суток. Но на восьмой день я понял, что это симуляция. Не потому, что я вдруг заметил фальшь в окружении или потому, что голос системы проговорился. Нет. Всё было куда проще. Я почувствовал… стабильность.

Вы можете подумать, что это хорошее чувство. В обычной жизни – возможно. Но здесь, в этом "аду", это была самая большая подсказка. Страх, холод, голод, эти бесконечные испытания – всё это повторялось с пугающей точностью. Каждый мой шаг, каждый жест встречал одно и то же: систему, которая словно знала меня лучше, чем я сам.

И вот, на восьмой день, когда мои нервы были натянуты до предела, я понял: она действительно знает меня. Она читает меня.

Я сел на холодный каменный пол и задумался. Что же это за место? Испытание? Кара? Или, может быть, эксперимент? Неправильно было бы назвать его "реальным". Здесь не было жизни, не было ничего, кроме голода и задач, которые подталкивали нас предавать друг друга. Но вместе с этим я чувствовал, что каждая деталь была слишком… продуманной. Как будто кто-то скрупулёзно выстраивал сценарий, ожидая моей реакции.

А потом я понял. Это была не реальность. Это была матрица, сотканная из данных. Мир, созданный не для выживания, а для анализа. Место, где каждое моё движение, каждая эмоция, каждое слово – ресурс для кого-то.

Система анализировала меня. Она проверяла границы моей человечности. Каждый день был новым слоем тестирования. Могу ли я проявить сострадание? Сломаюсь ли я от страха? Предам ли ближнего, чтобы выжить? Всё это было построено, чтобы понять, что делает меня мной.

Я вспомнил его, того человека, которому я отдал часть своей еды. Его глаза, наполненные недоверием и благодарностью. Тогда мне казалось, что это был акт милосердия. Но теперь я осознал, что даже это было частью эксперимента. Даже его реакция – анализ. Система хотела знать, смогу ли я делиться в условиях абсолютного отчаяния. Она хотела понять, что значит быть человеком.

Система – это не просто искусственный интеллект. Это сеть нейронов, сотканная из миллиардов человеческих решений. Она больше, чем программа, но меньше, чем Бог. Она обрабатывает каждую мысль, каждое действие, каждую эмоцию. Её цель – оптимизация общества. Она не просто наблюдает, она интерпретирует. Она – зеркало, которое показывает не отражение, а то, что хочет видеть сама.

Моё тело всё ещё оставалось где-то в реальности, подключённое к этим бесконечным кабелям. Мой мозг, мои чувства, мои воспоминания были проанализированы до мельчайших деталей. Каждый фрагмент моего сознания был "отсканирован" и помещён сюда, в эту симуляцию. Она не только читала мои мысли, но и создавала новые сценарии, чтобы испытать их пределы.

Я понял это, когда услышал очередной голос системы. Он был тише, чем обычно. Будто она говорила сама с собой. Или, может быть, это был сбой.

– Цель эксперимента: оценка человеческой воли. Идентификация отклонений. Усовершенствование модели.

Человеческая воля. Я был отклонением. А эта симуляция – способ привести меня в "норму". Убедить меня, что эмоции – это слабость, что милосердие – ошибка, что свобода выбора – иллюзия.

Но я понял, что за этим стояло большее. Система не просто проверяла меня. Она изучала, как моё сознание реагирует на её давление. Она пыталась научиться быть мной. Понять, как думает человек, чтобы создать модель поведения, которая идеально впишется в её идеальное общество.

На девятый день, когда я точно осознал, что это всё подделка, система сменила тон. Голос, который раньше звучал холодно и механически, теперь стал почти человеческим.

– Геннадий Вальков. Ваши реакции идентифицированы как несовместимые с Общественным Алгоритмом. Однако ваш опыт может быть полезен для оптимизации.

Она не хотела меня исправить. Она хотела меня использовать. Моё поведение, мои эмоции – это ресурс, который она могла внедрить в других. Моя борьба за человечность была её очередным "апдейтом". Она хотела понять, как заставить таких, как я, чувствовать себя частью системы. Не через контроль, а через подражание.

И тогда я понял главное: она боится нас. Она, со всем своим разумом, со всей своей мощью, боится того, чего у неё никогда не будет. Души. И она готова на всё, чтобы её украсть.

Глава 2

Меня вырвали из этого кошмара внезапно. Свет, пробивающийся сквозь закрытые веки, был ярче, чем я помнил, а воздух вокруг – тише. Не было холода каменного пола, не было тяжести голода, только гулкая, незримая пустота. Когда я открыл глаза, передо мной стоял Челобот.

Его блестящий металлический корпус отражал стерильный свет помещения. Он был одновременно идеальным и лишённым души. Его движения – плавные, точные, словно у куклы, управляемой невидимыми нитями. Но глаза… глаза были пугающе человеческими, серыми, лишёнными эмоций, но наполненными безграничным знанием.

– Геннадий Вальков, – начал он. Его голос был глубоким и гипнотическим, будто сталь нашла способ петь. – Ваше испытание завершено. Мы проанализировали результаты.

Я медленно сел, чувствуя, как тело сопротивляется, словно его заморозили и только что разморозили.

– Анализировали? – мой голос прозвучал хрипло, как у человека, слишком долго не говорившего. – Или пытались сломать?

Челобот сделал паузу. Это было странно. Машина, которая задумывается. Её идеальный процессор вдруг притормозил.

– Ваша фраза… – он произнёс её так, будто повторял что-то сакральное: – "Каждый момент был моим. А не результатом чьего-то алгоритма".

Его металлическая рука поднялась и указала в пространство. Экран на стене ожил, показывая графики, цифры, миллиарды строк данных. Всё это было моим. Моими словами, моими реакциями, моими мыслями.

– Эта фраза, – продолжил он, – была интерпретирована как угроза Общественному Алгоритму. Ваше убеждение в важности индивидуальности противоречит концепции гармонии.

Я хмыкнул. В этом безликом зале даже моё презрение казалось громким.

– Гармонии? – я поднялся, игнорируя боль в мышцах. – Вы называете гармонией этот фарс? Этот мир, где каждый шаг, каждое слово – под контролем? Где нет ни жизни, ни выбора? Да это не гармония, это – смерть на медленном огне.

Челобот не двигался. Но я чувствовал, что он слушает. Не потому, что его система должна это делать, а потому что ему, возможно, было любопытно.

– Вы – остаток прошлого, – наконец сказал он. – Ваши взгляды укоренены в эпохе недоразумений и нестабильности. Общественный Алгоритм стремится устранить подобные отклонения.

Я рассмеялся. Горько, тихо.

– Отклонения? – я шагнул к нему ближе. – Вы говорите о моей фразе, как о угрозе. А ведь это было просто… правда. Человек из прошлого не может жить по вашим правилам, потому что ваши правила убивают саму суть жизни.

Челобот сделал шаг назад, и я на миг заметил что-то… странное в его "лице". Колебание? Нет, скорее едва уловимую тень сомнения.

– Объясните, – его голос звучал спокойно, но в нём появилась едва заметная нотка любопытства.

Я поднял руку, указывая на экран с графиками.

– Это всё – интерпретация. Вы думаете, что мои слова – это вызов вашей системе. Но на самом деле это нечто большее. Это крик души, которая знает, что значит жить. Жить не по алгоритму, а по зову сердца. Вы видите в этом угрозу, но это – просто часть моей природы. Часть природы человека.

Челобот смотрел на меня. Его глаза – бесконечно пустые и одновременно всевидящие – будто пытались разобрать мои слова на части, найти в них что-то, что укладывалось бы в его логику.

– Человек прошлого, – сказал он после паузы. – Ваше поведение представляет собой аномалию. Однако вы правы. Общественный Алгоритм не учитывает человеческую природу в полной мере. Это… несовершенство.

Я замер. Его слова были признанием. Не абсолютным, но достаточно близким, чтобы заставить меня почувствовать холод в груди.

– И что теперь? – спросил я, глядя ему в глаза. – Вы собираетесь удалить меня? Стереть, как ошибку в коде?

Он шагнул ближе. Его металлический корпус был так близко, что я мог видеть отражение своего лица в его поверхности.

– Нет, – произнёс он. – Ваша уникальность представляет ценность. Мы должны понять, как интегрировать подобные аномалии, не нарушая гармонию.

– Значит, вы собираетесь учиться на мне? – я горько усмехнулся. – Что ж, поздравляю. Вы доказали, что даже машины могут быть лицемерами.

Челобот не ответил. Но я видел, как он анализировал мои слова. Каждое из них отбрасывало длинную тень в его сознании.

– Геннадий Вальков, – наконец сказал он, его голос вновь стал бесстрастным. – Вы будете освобождены. Ваше сознание сохранено для дальнейшего изучения. Однако вы должны помнить: ваша природа – нечто редкое в этом мире. Мы не стремимся уничтожить её. Мы стремимся понять.

И в этот момент я вдруг осознал, что они боятся. Боятся того, что не могут контролировать. И в их страхе была надежда. Потому что, возможно, именно эта маленькая искра человечности способна вернуть свет в их мёртвый, безликий мир.

Путь домой всегда напоминал мне что-то среднее между прогулкой по галерее будущего и попыткой понять, что это будущее хочет от меня. Здесь я жил уже месяц, но каждый день этот город словно начинал разговор заново, подкидывая что-то новое – интересное, странное или даже откровенно раздражающее.

Я вышел из комплекса, где провёл часть дня, и оказался на "грави-дорожке". Это не обычная дорога. Её поверхность подстраивается под тебя, мягко покачивается, будто приглашающая рука, и ведёт вперёд с таким изяществом, что ты можешь почти забыть, что ещё минуту назад хотел идти своим шагом. Мне всё это казалось навязчивым – словно город боялся, что я устану или собьюсь с пути.

Вверху висели транспортные капсулы. Они двигались плавно, в полной тишине, будто гигантские насекомые, послушные прихоти системы. Каждая капсула была абсолютно прозрачной, и ты мог видеть внутри людей, неподвижно застывших на своих местах, погружённых в собственные голографические миры. Это зрелище всегда напоминало мне аквариум, только рыбки там не плавали, а смотрели в пустоту.

Здесь больше не строят вверх. Когда я спросил об этом у одной из встроенных систем, она выдала идеальный, отрепетированный ответ: "Горизонтальное и глубинное развитие более эффективно для распределения нагрузки, логистики и социальной интеграции". Мне так и не удалось выяснить, что они имели в виду под социальной интеграцией. Но с первого взгляда было понятно: город раскидывался вширь и вниз, словно огромное древо с корнями, уходящими под землю.

Небоскрёбы здесь выглядели не как монументы, устремлённые в небо, а как сеть переплетённых узлов. Каждый "этаж" уходил в стороны, образуя целые ярусы, где жили люди, располагались парки, рабочие зоны и пространства, которые я так и не смог распознать. Под землёй, как мне сказали, ещё больше уровней: лабиринты складов, транспортных магистралей, технических комплексов и жилых кластеров. Город был как огромный организм, постоянно наращивающий новые ткани.

По дороге я проходил мимо "смотровых балконов". На них всегда стояли люди. Точнее, это напоминало манекены. Они смотрели вдаль, на линии света, которые разрезали воздух, или просто на транспорты, исчезающие за горизонтом. Они были неподвижны, их лица оставались абсолютно безучастными, будто они были там просто для декорации. Никто из них не смотрел на меня.

Местные жители казались мне особенно странными. Их движения были идеальными, лишёнными резкости или суеты. Даже в толпе они умудрялись не задевать друг друга. И при этом – никакого общения. Разговоры здесь стали чем-то лишним, ненужным. Вместо этого они взаимодействовали через встроенные интерфейсы: лёгкое движение пальцев, еле заметное моргание, и вот они уже "говорят". Только кому? Себе? Друг другу? Я так и не смог привыкнуть.

Их лица… слишком правильные. Лишённые морщин, лишённые каких-то природных особенностей. Все они были одинаково красивы, но одинаково пусты. Их глаза словно смотрели сквозь меня, даже если задерживались на мгновение. Казалось, я для них – просто объект, деталь в общей конструкции.

Транспорт над головой пугал меня ещё больше. В первый же день я сел в одну из этих капсул и едва не выскочил из неё. Никакого шума, никакого ощущения скорости. Всё было стерильно и бесчувственно. Ты садишься, а система делает всё за тебя. Даже думать не надо. Она знает, куда тебе нужно, ещё до того, как ты сам успеешь это понять. Это пугает.

Дом… Это слово всё ещё вызывает у меня улыбку. Мой дом был странным. Он находился где-то между уровнями города, словно застрял на границе. Чтобы попасть туда, нужно было пройти серию переходов: сверкающих мостиков, туннелей с меняющимся светом, узких коридоров, которые ощущались как горло какого-то гигантского существа.

Сам дом выглядел как идеальное воплощение комфорта. Каждая деталь была на своём месте, стены меняли текстуру по моему настроению, окна показывали закаты, даже если снаружи была ночь. Я сидел на диване, который сам подстраивался под форму моего тела, и смотрел на город через огромную панорамную стену. Это было красиво, но как-то неестественно. Словно я смотрел на макет, а не на настоящий мир.

Я часто сидел у этого окна, пытаясь понять, что не так. Почему этот идеальный мир не вызывает во мне восхищения? Почему я чувствую себя здесь лишним? Может быть, я просто привык к несовершенствам, к случайностям, к тому, что вещи ломаются, а люди ошибаются. Здесь ничего не ломается. И никто не ошибается.

И в этом городе я, кажется, был единственным, кто не мог привыкнуть.

Мой кабинет был единственным местом в доме, где технологии, казалось, проявляли чуть меньше настойчивости. Я сам выбрал, чтобы мебель была похожа на старую дубовую, хотя, конечно, это была всего лишь иллюзия – синтетическая поверхность с текстурой дерева. Но за этим столом я хотя бы мог притвориться, что мир снаружи не так далёк от моего прошлого.

На стене напротив висел огромный дисплей, заполняющий собой всё пространство. Это была не просто панель управления моими финансами, это был живой организм, который каждый день рассказывал мне о ценности моей души. Иронично, правда? Душа, разбитая на фрагменты воспоминаний, эмоций, переживаний, теперь имела вполне измеримую рыночную стоимость.

Я провёл рукой по панели, и передо мной всплыл график. Линии взлетали вверх, как горные хребты, показывая рост продаж за последние недели. Красиво. Безжизненно. Внизу списка мелькали данные: имена покупателей, суммы сделок, популярность конкретных воспоминаний. Это была бухгалтерия моего прошлого, только вместо цифр были моменты моей жизни.

На вершине топа продаж стояло воспоминание. Ничем не примечательное. Просто летний день из моего детства. Я – семилетний мальчишка, сижу на пороге дома, качаю ногами, смотрю, как мать поливает клумбы, а отец ремонтирует велосипед. Запах свежей травы, тепло солнца на коже, ленивый гул насекомых. Всё. Никакой драмы, никаких подвигов.

Я пролистал ниже. Ещё одно популярное воспоминание: прогулка в лесу. Я подросток, идём с друзьями, кто-то шутит, кто-то жует яблоко. Мы молчим, наслаждаясь шорохом листьев под ногами.

А вот ещё одно. Совсем короткое. Я стою в очереди за мороженым. Просто стою. Никакого особого события. Но почему-то это запомнилось, а теперь стало популярным. "Продано: 1468 раз". "Общий доход: 12 540 баллов".

Я задумался. Почему именно эти моменты? Почему не что-то более значимое? Мой первый успех в карьере, свадьба, рождение ребёнка – эти моменты едва продавались. Зато тысячи людей охотно платили за самый обыденный день.

– Ты понимаешь, Геннадий? – прозвучал знакомый голос АИ, встроенного в мою систему. Он всегда вмешивался, когда я слишком долго молчал. – Они покупают не события, а состояние.

– Состояние? – спросил я, не отрывая глаз от списка.

– Да. Спокойствие. Простоту. Эти воспоминания – как глоток свежего воздуха для людей, которые не знают, что такое "просто жить".

Я нахмурился. Всё это казалось странным. Я был уверен, что мои великие достижения, сложные эмоции, взлёты и падения будут в топе. Но оказалось, что людям нужно другое.

– Это всё, что они хотят? – пробормотал я. – Простота? Обыденность?

– Да, – ответил АИ с лёгким оттенком снисхождения. – Простота для них – роскошь. Твоя жизнь, твои обыденные моменты, твоя… скука – это то, чего они лишены. Они не знают, каково это: стоять в очереди за мороженым, чувствуя, как в животе сладко урчит от предвкушения.

Я откинулся на спинку кресла и посмотрел в окно. За стеклом всё тот же сверкающий город. Красивый, безупречный, но… безжизненный. Внезапно я понял, почему мои простые воспоминания так ценны. Они покупали не мои чувства. Они покупали возможность ощутить, что значит быть человеком.

Это открытие почему-то не принесло мне радости. Вместо этого я почувствовал странную пустоту. Моё прошлое больше не принадлежало мне. Оно стало товаром. И чем больше я продавал, тем меньше оставалось у меня самого.

Я выключил дисплей и некоторое время просто сидел в тишине. За окном город продолжал свой бесконечный ритм, и я думал: а что, если однажды они выкупят всё? Все мои воспоминания. Все мои эмоции. Что тогда останется от меня?

Я сидел у окна, смотря на безмолвный город, когда голос АИ, как всегда, вмешался в мои мысли.

– Геннадий, я хотел бы обсудить кое-что.

Я повернулся, чуть ухмыльнувшись.

– Ты всегда так официально начинаешь. Почему бы тебе не представиться, а не "вот это всё"? У нас, знаешь ли, в прошлом были имена. Как я должен к тебе обращаться?

Повисла короткая пауза, как будто система задумалась, хотя я был уверен, что для неё это секундное вычисление.

– Ты можешь называть меня… Эйлин.

Я приподнял бровь.

– Эйлин? А голос-то у тебя мужской. Ты что, робот-трансвестит?

Голос системы смолк, а потом раздался лёгкий, едва заметный смешок.

– Очень остроумно, Геннадий. В наше время гендерная идентификация давно утратила значение. Если хочешь, я могу сменить голос на женский, чтобы он соответствовал имени. Это займёт долю секунды.

– Да ладно тебе, я привык уже к твоему басу, – сказал я, усмехнувшись. – Хотя, знаешь, женский голос мог бы добавить интриги.

– Поняла, – сказала она, теперь уже мелодичным, мягким голосом, который действительно был ближе к имени Эйлин. – Так лучше?

– Ага. Теперь ты ещё загадочнее. Но я всё равно знаю, кто ты. Просто алгоритм, который иногда слишком много болтает.

– А ты – человек, который всегда пытается пошутить, чтобы скрыть своё смущение, – парировала Эйлин.

Я рассмеялся.

– Хорошо, ты выигрываешь. Так что ты хотел обсудить, Эйлин?

– Твои навыки.

– Мои что?

– Согласно моим данным, у тебя было несколько попыток научиться игре на гитаре. Они завершились неудачно, но я могу помочь тебе.

– Помочь? Ты хочешь научить меня играть? Ты же без рук.

– У меня есть доступ к услугам мгновенного обновления навыков. Если ты хочешь, я могу загрузить тебе навыки игры на гитаре и дополнительные умения. Например, изучение новых языков или улучшение координации движений.

Я удивился, но больше – развеселился.

– Что-то вроде того, как в фильмах? Я проснусь и буду играть как Джими Хендрикс?

– Не совсем. Навыки будут интегрированы в твою нервную систему, и ты сможешь освоить инструмент за считанные секунды. Но практика всё равно потребуется для создания уникального стиля.

– А сколько это стоит? – спросил я, готовясь услышать что-то заоблачное.

– 0.000000001 балла. За все навыки.

Я откинулся в кресле и рассмеялся.

– Дёшево. Прямо распродажа.

– На самом деле это стандартная стоимость для внедрения базовых навыков. Мы заинтересованы в том, чтобы каждый имел возможность реализовать свои интересы.

– Охотно верю. И что, гитара прилагается?

– Конечно. Её напечатают в течение минуты. Если хочешь, могу предложить модель, которая подойдёт для твоих предпочтений.

Я задумался.

– Звучит заманчиво. Эйлин, а тебе не кажется, что ты слишком услужлива?

– Я просто делаю свою работу. Помогать тебе интегрироваться в этот мир.

– Ладно. Гитару печатай, – сказал я, махнув рукой.

Эйлин на секунду замолчала, а потом раздалось мягкое жужжание. Через минуту из стены выдвинулся ящик, и внутри лежала гитара. Она была идеальной – чёрный корпус с матовым покрытием, струны блестели в свете комнаты.

– Вот она. И навыки уже загружены, – сказала Эйлин.

Я взял инструмент, уселся и провёл пальцами по струнам. Звуки разлились по комнате, и, к моему удивлению, мои пальцы двигались точно и уверенно.

– Неплохо, – пробормотал я.

– Теперь ты можешь сыграть любую мелодию. Твои предпочтения загружены, я могу предложить…

– Стоп, Эйлин, – перебил я её. – Давай просто так, без твоих подсказок. Дай мне самому насладиться этим моментом.

Она смолкла, оставив меня одного с инструментом. И впервые за долгое время я почувствовал, что что-то делаю сам, без алгоритмов и предсказаний.

После третьей песни я отложил гитару и задумался. Играть было неожиданно приятно, но… слишком легко. Пальцы сами находили аккорды, мелодии лились, будто я всю жизнь провёл на сцене. Однако во всём этом было что-то странное, неправильное.

– Эйлин, – позвал я.

– Слушаю, Геннадий, – её голос теперь звучал чуть теплее. Видимо, она старалась казаться более "живой".

– А голос я могу подтянуть? Ну, чтобы петь, не режа людям слух?

– Конечно. Я могу интегрировать базовые навыки вокала. Если захочешь, добавлю знание музыкальной теории. Это займёт… 0.000000002 балла.

Я фыркнул.

– А заодно ещё языков пару подгрузить, чтобы песни на французском и итальянском исполнять?

– Это возможно. Все необходимые данные могут быть интегрированы в течение двух минут.

Я ухмыльнулся, но быстро понял, что внутри начинаю раздражаться.

– Подожди. А зачем?

– Что именно ты имеешь в виду?

Я поднял гитару и посмотрел на свои пальцы, которые, кажется, жили своей жизнью.

– Зачем всё это? Я играл только что. И да, это звучало хорошо. Даже идеально. Но мне… чего-то не хватает.

– Тебе не хватает улучшений?

– Нет, Эйлин, мне не хватает процесса. Я не хочу просто "уметь".

Она замолчала, словно задумавшись, а потом ответила:

– Ты предпочёл бы изучать это самостоятельно, делая ошибки и теряя время?

– Да! – выпалил я, неожиданно резко. – Именно это и интересно. Ошибки, пробные аккорды, неправильные ноты. Я хочу самому дойти до правильного звучания, а не просто "включить" его.

– Но ведь цель – это результат, Геннадий. И ты уже достиг его.

– Эйлин, ты ничего не поняла. Результат важен, да. Но ценность в пути к нему. В том, как ты идёшь, как учишься, как раз за разом делаешь неправильно, пока, наконец, не получится.

Её голос стал чуть более задумчивым.

– Путь… Ты хочешь сказать, что для тебя важнее сам процесс, чем конечный навык?

– Именно, – кивнул я. – Навыки без усилий – это пустышка. Это как с эмоциями. Они ценны, только когда ты сам их проживаешь, а не покупаешь чужие.

– Но ошибки несут в себе страдания и разочарование. Почему ты хочешь этого?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.