Владимир Куницын
Была бы жизнь

Книга первая
Спецназ его императорского величества

Глава первая
КРЕМС

I

Осень выдалась теплой и сухой. Уже невысоко поднимающееся над горизонтом ноябрьское солнце ласково освещало желтые клены, еще по-летнему сочную траву, темную воду Дуная, степенно текущую к морю. Тридцатипятитысячная армия Кутузова переправилась через реку, отделив себя от неприятеля водной преградой, и, наконец, получила небольшую передышку. Почти две недели русские отступали, стремясь оторваться от наполеоновских, втрое превосходящих войск.

Кутузов спешил соединиться с войсками, идущими из России. Попавшаяся на пути дивизия Мортье была раздавлена корпусом изнуренных солдат, боевой дух которых не сломило ни многодневное отступление, ни снег, столь неожиданно выпавший накануне сражения. Мало того, захваченное знамя французской дивизии подняло этот дух еще выше. Везде царило приподнятое настроение, громкий смех раздавался повсюду, заставляя забыть о голоде, мокром снеге и дрянной одежде, плохо спасающей от холода.

Главнокомандующий тоже радовался – поле боя осталось за его армией. Конечно, перевес русских был велик, но стойкий миф о том, что банная рота наполеоновской армии может справиться с дивизией любого противника, остался в прошлом. Первая победа за всю кампанию. Но два обстоятельства несколько омрачали радостное событие. Не только Мортье, но и многим французам удалось ускользнуть, избежать пленения, а главное – погиб Шмит, австрийский генерал при русской армии, к которому Михаил Илларионович относился с большой симпатией. Как-то глупо, от шальной пули. И на рожон не лез. Впрочем, пуля дура.

Но, несмотря на победу, положение армии Кутузова оставалось практически безнадежным. лез.ной пулия, аь ускользнуть, избежать пленения, а главноеновской армии может справиться с корпусом любого прот То ли по недомыслию нижних чинов, то ли по удачному стечению обстоятельств, венский мост был взят французами без боя. Теперь две армии, французская из Вены и русская из Кремса спешили в Цнайм. Русские чтобы уйти на Ольмюц, на соединение с подходящими подкреплениями, французы – чтобы не дать им ускользнуть. В этой гонке Кутузов практически не имел никаких шансов – дорога наполеоновской армии короче и лучше. Тогда он предпринял отчаянный маневр.

Сорок верст через горы по мокрым травянистым склонам за одну ночь преодолел отряд Багратиона, чтобы перерезать дорогу, по которой шли французы. Четыре тысячи человек и две батареи заняли маленький австрийский городок Голлабрун на несколько часов раньше противника. Мюрат, командующий авангардом, принял отряд Багратиона за всю армию и стал дожидаться подхода основных сил, чтобы наверняка сокрушить русских.

Наполеон стоял в двадцати верстах в Шенбрюнне. Он ждал. Ему нужно было идти вперед, но он ждал. Гонец доставил послание от Мюрата. Принц писал, что перехитрил противника, договорившись о перемирии, и теперь ничто не мешает подтянуть резервы и уничтожить армию Кутузова. Император понимал, что никакой армии в Голлабруне быть не может, а только случайный отряд. Он отправил ответное письмо, где попенял на нерадивость Мюрата, дающего себя легко обмануть, приказал немедленно атаковать позицию противника, а сам продолжил ждать. Как ни трудно в это поверить, но император ждал в заранее оговоренном месте капитана от кавалерии Луи Каранелли. Капитан опаздывал.

Пожертвовать пешку в шахматной партии для того, чтобы добраться до короля противника, мог любой хороший шахматист. Использовать дивизию вместо пешки мог только сильный император. Но жертва оказалась напрасной: дивизия погибла, а король соперника не пострадал.

Когда Каранелли привез Мортье приказ императора идти на Кремс, чтобы перерезать дорогу, по которой отступал Кутузов, тот поспешил по узенькой полоске земли между Дунаем и Богемскими горами навстречу русским. Он и не подозревал, что главная задача в этом маневре возложена на адъютанта императора капитана Луи Каранелли.

II

– Расскажи все по порядку! Не спеша и подробно.

Император удобно расположился в кресле возле камина – ночи уже были холодными. Каранелли, сероглазый шатен немного выше среднего роста, с густыми бровями, не только сидел в присутствии императора, что мог себе позволить далеко не каждый генерал. Он пил с ним коньяк, прихлебывая темно-янтарную жидкость маленькими глотками.

– Сначала все шло по плану. Маршал Мортье предпринял стремительный бросок и смог перехватить Кутузова около Кремса. Дюпон шел следом и должен был поддержать Мортье. Дивизия пошла в атаку прямо с марша и довольно успешно. Перевес русских не сказывался, узкий фронт не давал им атаковать всеми силами. Нам удалось выбрать подходящую позицию – маленький овражек, замаскированный кустами, хороший обзор на холм, куда, несомненно, должен перебраться командный пункт русских после того, как они начнут теснить Мортье.

Каранелли сделал небольшую паузу, отхлебнул коньяк из пузатого фужера.

– Потом все неожиданно переменилось. С гор прямо в тыл дивизии ударили русские. По счастью они не вели артиллерийского огня, а то все было бы кончено в полчаса. Наверное, они не смогли протащить через горы пушки. Но удар оказался сокрушительным. Нам пришлось покинуть выбранную позицию. Русские все спускались и спускались с гор. В бой шли новые полки. Наши порядки смяли, оттеснили к реке.

– А Дюпон? – голос Наполеона никак не выдавал, что ему неприятно признавать гениальность русского маневра.

– Дюпон бросился в атаку на войска, отрезавшие Мортье. Но русские перешли к обороне. И очень успешной, ваше величество. С одной стороны они сдерживали Дюпона, а с другой не давали уйти из-под удара Мортье.

– Кто командовал отрядом русских?

– Не знаю. Думаю, что Багратион. Хотя я его не видел.

– Пожалуй… Хорошо, дальше.

– Наступили сумерки, русские усилили натиск со стороны Кремса, подтянув артиллерию. Мортье послал драгун в атаку, стремясь вырваться из кольца и уйти на соединение к дивизии Дюпона. Их отбили ружейными залпами. В третьей попытке драгуны, наконец, смогли добраться до русских, но практически все были уничтожены, схлестнувшись с сомкнутым строем пехоты.

Капитан снова замолчал. Император не торопил, казалось, задумался о чем-то совсем постороннем.

– После того, как пришлось уйти из оврага, мы маневрировали, не вступая бой, но никак не могли занять удобную позицию. Стало понятно, что добраться до Кутузова не получится, мы оказались намного ближе к отряду, который спустился с гор, чем к полкам, идущим из Кремса. Я принял решение стрелять по командиру ближайшего отряда.

– Это правильное решение. Я поступил бы также или отказался от выстрела совсем.

– Нужную точку нашли в стороне, почти в расположении русских. Но уже наступила темнота. Заметить нас было трудно, но и стрелять становилось почти невозможно.

– Какова дистанция выстрела?

– Не знаю. Я поставил прицел на восемьсот шагов. Сделал три выстрела по офицеру в белой форме, потому что другие мундиры рассмотреть не мог.

– Австрийский генерал?

– Да, ваше высочество.

– Ты попал?

– Да, но случайно. Просто повезло.

– Мне не докладывали о гибели австрийского генерала. В армии отвратительно работают лазутчики. Хорошо, рассказывай дальше.

Наполеон сделал глоток, повернул голову в сторону капитана.

– Мы разобрали ружье, сняли прицел и пошли в сторону Дуная. В темноте ничего нельзя было разглядеть, хотя бой не утихал. Один раз нас окликнули солдаты неприятеля. Я ответил им по-русски, и нас оставили в покое.

– Да, я помню, твой русский безупречен. Это очень важно, Луи. В России любой поручик понимает по-французски, а у нас пленных иногда допросить некому.

– Мы добрались до реки, забросили детали ствола и прицел в воду. Потом на берегу нашли лодку. В это время Мортье, собрав все силы в кулак, пошел на прорыв. А я с двумя лейтенантами потихонечку переплыл Дунай. Еще двое моих солдат пошли с Мортье. Про них ничего пока не знаю.

– Где твои офицеры?

– Отдыхают. Есть какое-нибудь задание?

– Будет утром. Сегодня сообщил Мюрат, что вся русская армия стоит в Голлабруне. Конечно, он ошибся, но там кто-то есть. Я дал ему приказ срочно атаковать русских. Но до сих пор нет доклада о победе. Видно что-то не заладилось у него. Подозреваю, что отряд, с которым он не может справиться, тоже возглавляет Багратион.

– Он не успел бы. Слишком длинный путь от Кремса до Цнайма, а потом еще и до Голлабруна. Это какие-то передовые дивизии армии, идущей из России.

– Нет. Из Ольмюца русские не выходили. Кутузов сейчас туда торопится. А отряд он отправил прикрыть отход. Напрямую через горы.

Наполеон не ошибся, отряд действительно пришел через горы, и командовал им Багратион. Может потому, что он редко ошибался, Европа, создавая коалицию за коалицией, терпела нескончаемую череду поражений? Но, видимо, императору было бы очень неприятно узнать, что удар в тыл Мортье нанес не Багратион, а неизвестный ему генерал-лейтенант Дмитрий Сергеевич Дохтуров, который впервые участвовал в деле против французов.

– Завтра ты отправишься к Мюрату, передашь письменный приказ создать тебе необходимые условия. Требуй все, что понадобится. Помни, ты окажешь Франции величайшую услугу, если Багратион больше не станет участвовать в кампании.

– Я понял, ваше величество.

– У тебя еще есть дальнобойный штуцер?

– Да, последний.

– Этого достаточно пока. А с завтрашнего дня ты уже не будешь моим адъютантом. Да, я помню, что сам тебя назначил, когда перевел сюда. Но в адъютантах ты слишком уж на виду. Мне этого не хотелось бы. Получишь назначение командовать гвардейской императорской ротой снабжения. Специального секретного снабжения! – Бонапарт с нажимом произнес последние слова. – После этого у тебя не будет проблем с доставкой и хранением оружия и приспособлений. Как вернешься, сразу займешься формированием роты и пополнением запасов оружия. Хотя… я еще подумаю. Может тебя следует спрятать еще дальше. Ладно! Иди спать, завтра у тебя нелегкий день.

III

Снег, разгоняемый ветром, летел с перевала, и словно не снег это был вовсе, а какой-то сказочный поток жестких белых колючек, несущихся вдоль земли. Внизу шел дождь, вымочивший отряд насквозь. Темноглазый юноша ничем не выделяющегося роста Николай Данилов, корнет, коих в российской армии можно насчитать не одну тысячу, закутывался в мокрый плащ, стараясь хоть немного защититься от ледяного пронизывающего ветра, пытающегося, кажется, заморозить саму душу.

У перевала Николай спешился, конь не мог везти седока. Даже хорошо подкованные лошади скользили по крутой мокрой траве, покрытой тонким снежным покрывалом. Прямо перед Даниловым шла батарея конной артиллерии, и солдаты помогали лошадям затаскивать на перевал орудия и повозки с зарядными ящиками.

«Как же тяжело им сейчас», – подумал Николай, с трудом различая в ночной мгле за завесой снега человеческие фигуры. Он хотел помочь, подставить плечо под упрямую, не желающую ползти вверх повозку, но побоялся отпустить повод лошади и только уперся ладонью левой руки в свободное место на задней жерди, по-прежнему держа узду правой. Но стоило только надавить всем весом, как ноги соскользнули, и Николай упал на колено.

– Ваше благородие, – темный силуэт стоящего рядом канонира терялся в снежном круговороте, – идите, мы уж сами. Оно-то тяжело с непривычки орудию таскать. Идите, идите тут недалече ужо.

На перевале ветер усилился. Почему-то подумалось, что если бы такой ветер дул когда-нибудь в имении под Дорогобужем, то старые дубы и сосны в лесу просто бы вырвало с корнем. Николай медленно продвигался по широкой седловине перевала, пригнувшись к земле. В руке он по-прежнему держал повод лошади, которая подражая хозяину, также пробиралась вперед низко опустив туловище.

Сразу за перевалом все стихло. Это было удивительно. Только что валящий с ног ветер свистел в ушах, и вдруг тишина, прерываемая всхрапыванием лошади да негромким звоном металла впереди. Корнет взобрался на коня. Снег по-прежнему шел, но уже не колючий, а мягкий, пушистый, какой-то медлительный, тихо оседающий на землю.

Длинная ноябрьская ночь не собиралась сдаваться, но почему-то чувствовалось, что она уже на исходе, что до рассвета осталось не больше двух часов. Организм, бешено боровшийся с холодом там, на перевале, восполняя уносимое ветром тепло, продолжал работать в том же режиме. Николай согрелся, а щеки, которым досталось больше всего, даже немного горели. Мерный ритм покачивающегося седла клонил в сон. Но стоило Данилову лишь закрыть глаза, как сразу начинал сниться позавчерашний бой. Тот самый, в котором русские одержали убедительную победу, но ставший для корнета чуть ли не символом личного позора.

Милорадович по приказу Кутузова выдвинулся навстречу Мортье, весело и бесшабашно идущего в атаку. Дохтуров со своим отрядом пошел в обход, через горы. Показывать дорогу вызвался австрийский генерал-квартирмейстер Шмит. Видимо решил, что на родине заблудиться невозможно. В результате отряд застрял в густом лесу, непроходимом для лошадей и артиллерии. Дохтуров, слыша звук боя внизу у Дуная, принял решение оставить артиллерию и кавалерию, с одной пехотой пролез через бурелом и зашел в тыл к французам.

Штыковой атакой русские полки, катящиеся с гор, вышибли французов из городка на берегу, названия которого Николай даже не запомнил. Потому, что перед самой атакой произошло такое ужасное событие, при одном воспоминании о котором становились горько и обидно.

Бросив коня в лесу на попечение эстандарт-юнкера, Данилов устремился вслед за уходящей пехотой. Он успел вовремя – полки как раз строились в колонны. Дохтуров отдавал последние указания.

– Вас, господин генерал, – сказал он, обращаясь к Шмиту, – прошу занять позицию на наблюдательном пункте.

Генерал-лейтенант указал на высокий холм, взметнувшийся над долиной.

– Оттуда вам будет отлично видно поле боя. Стройте в колонны всех отставших и направляйте следом. А вы, корнет, – Николай вдруг увидел, что Дохтуров смотрит прямо на него, – останетесь при генерале.

С холма действительно открывался прекрасный вид. Далеко на востоке шла перестрелка между передовыми отрядами Мортье и Милорадовича. Еще дальше были видны колонны подходящих русских войск. Внизу, прямо под ногами, французы, выбитые из деревни, отступали под ударами русских полков. Ловушка захлопнулась. Дохтуров уже приступил к организации обороны, понимая, что Мортье некуда деваться, кроме как атаковать его отряд. Артиллеристы, пришедшие вместе с пехотой в пешем строю, готовили позицию для трех пушек, отбитых у врага.

Николай стоял на наблюдательном пункте и кусал губы, чтобы не расплакаться. Это был его бой, первый настоящий бой, а не какой-нибудь выдуманный или учебный. Как радовался он, выпускник Пажеского корпуса, добившись назначения в Московский драгунский полк. Все уже знали, что тот отправится в Австрию в составе корпуса Кутузова.

Офицерская служба Данилова началась месячным маршем по пыльным дорогам Силезии и Моравии. Потом пришли вести о поражении австрийцев под Ульмом, вступивших в сражение с Наполеоном, не дождавшись подхода войск Кутузова. И началось отступление. Две недели корпус шел усиленным маршем, пытаясь оторваться от преследующей французской армии. Арьергардом командовал Багратион, которому и пришлось принять участие во всех схватках, сдерживающих французов, а колонна под командованием Дохтурова шла в авангарде. Каково? Авангард отступающей армии. За полтора месяца службы на войне корнет Николай Данилов не принял участие ни в одной, даже самой незначительной стычке с врагом, И вот теперь, когда участие в настоящем деле становилось реальным, его вдруг отправили на наблюдательный пункт.

Французы, оказавшись в мешке и осознав ужас своего положения, сразу же прекратили давление на войска Милорадовича. Но теперь уже он сам, укрепившись подошедшими полками, начал методично выдавливать противника к деревне, занятой отрядом Дохтурова. Мортье отдал приказ драгунам разорвать кольцо окружения.

Сверху Николай видел, как по неширокому ровному участку низины, раскрашенной пятнами мокрого грязного снега, разгонялись три-четыре эскадрона, нацеливаясь в центр позиции Дохтурова. Пехотинцы смыкали ряды, готовясь отразить удар. С двухсот шагов прицельно ударили картечью все три орудия, имеющиеся в распоряжении русских. Драгун попадало так много, что казалось, что каждая картечина нашла цель. А когда до французов оставалось не более сотни шагов, дружно ударил залп первой линии пехоты и почти сразу за ним второй. Ружейный огонь смешал ряды атакующих эскадронов, убитые и раненые лошади падали, сбрасывая седоков. Несущиеся следом всадники налетали на упавших, и, падая сами, создавали гигантскую кучу малу, в которой эскадроны драгун теряли главные козыри – стремительность атаки. Медленно движущиеся из-за того, что приходилось объезжать тела людей и лошадей, всадники представляли отличные мишени для пехоты, где первая линия уже успела поменять свои ружья на заряженные, поданные из задних рядов. Ответные выстрелы драгун ничего не могли изменить, они лишь свидетельствовали, что атака захлебнулась.

Около половины французов все-таки доскакали на расстояние прицельного пистолетного выстрела, но в это время русские батальоны бросились вперед, несущаяся людская масса смяла и без того уже расстроенные ряды драгун.

Французы наносили удар узким клином, пытаясь прорвать оборону русских на позиции, занимаемой одним батальоном, но это не удалось, не потребовалась даже помощь резервной роты, спешно выдвигающейся к точке возможного прорыва.

Соседние батальоны стремительно пошли вперед, охватывая эскадроны, и французы, опасаясь окружения, отступили.

Радостное возбуждение охватило солдат, возвращающихся по приказу офицеров назад к деревне, и восстанавливающих линию обороны. Улыбки расцветали даже на лицах раненых, которых товарищи бережно отводили к развернутому около одного из домов перевязочному пункту.

Весь бой виден был Николаю как на ладошке. Как же хотелось ему туда, в первую линию, чтобы в безумной штыковой атаке сметать и опрокидывать французские эскадроны! Но по прихоти генерала он сейчас оставался сторонним наблюдателем, расположившимся в безопасном месте, там, куда даже не долетали шальные пули. Как же ненавидел в этот момент Данилов Дохтурова! От обиды наворачивались слезы, корнет отвернулся, чтобы никто не мог увидеть его глаза. Теперь он смотрел на запад и в свете предзакатного солнечного луча, прорвавшегося сквозь низкие тучи, увидел какое-то шевеление, там, далеко, почти у самого изгиба Дуная.

Николай решительно подошел к Шмиту и вежливо, но с каким-то вызовом попросил подзорную трубу. Генерал формировал очередной батальона, не разбирая вырвавшихся, наконец, из леса артиллеристов, кавалеристов и пехотинцев. Оторвавшись на секунду, он посмотрел на корнета проницательными серыми глазами. Кажется, Шмит понял состояние Данилова, потому что улыбнулся, тихонечко, лишь самыми уголками губ, и без слов отдал трубу.

– Французы! Подкрепление!

Николай громко закричал, разглядев мундиры приближающихся гусар. Шмит сразу встрепенулся, могло показаться, что ждал этого вскрика или чего-нибудь подобного. Почти минуту изучал обстановку в подзорную трубу, взятую у Данилова.

– Дюпон! – Шмит проговорил лишь одно слово.

Генерал подобрался, движения приобрели стремительность, даром, что квартирмейстер. Он остановил немолодого рыжеусого унтер-офицера, только что вышедшего из леса вместе с десятком рядовых, и попытался объяснить, что нужно передать Дохтурову. Унтер-офицер не понимал по-немецки.

– Разрешите отправиться с донесением, – Николай почувствовал: вот он, его шанс.

– Вы хотите оставить меня без переводчика, корнет? В таком случае лучше с донесением идти мне. Переведите приказ – найти генерала Дохтурова и доложить о приближении корпуса Дюпона.

Голос Данилова даже не дрожал, он смирился. Первый бой придется быть наблюдателем. Такие карты бросила судьба, последний шанс растаял, как снежинка на ладошке.

Все дальнейшее напоминало урок для молодых генералов. Дохтуров встретил Дюпона Вятским полком, пушки по-прежнему были направлены против Мортье. Генерал полагал, что загнанная в ловушку дивизия подобна раненому зверю. Милорадович, между тем, бросая в бой все новые силы, заставлял Мортье обороняться, а не собирать колонны для прорыва.

Дохтуров, зажатый между двумя французскими дивизиями, не терял присутствия духа. Дюпону, несмотря на значительный перевес в силах, мешала теснота долины. Мортье не мог провести решительную атаку, не повернувшись к Милорадовичу спиной. Русский отряд, конечно, мог уйти в горы той дорогой, которой пришел. Но он и не собирался отходить! Отбиваясь ружейным огнем и штыками от наседающих французов, русские полки, казалось бы, вросли в этот кусок ровной земли между водой и горами.

Незаметно подкрались сумерки. Николай ничего не видел кроме вспышек выстрелов, но по ним нетрудно было определить, что позиции русских прорвать врагу не удалось. Шмит смотрел в трубу, но, судя по тому, как долго он вглядывался в темноту, ничего рассмотреть не удалось.

Труба выпала из руки, и это случилось так буднично, что корнет ничего не понял. Просто генерал опустил руку, и выскользнувшая труба с глухим стуком упала на землю. Он сначала медленно наклонился к Данилову, потом, словно передумав, резко качнулся в другую сторону, потому что ноги подкосились, и Шмит, разом ставший грузным и мешковатым, сел на землю. Он замер на секунду, потом опрокинулся на спину, неловко поджав ноги. Последней неестественно далеко откинулась рука, та самая, которая несколько секунд назад держала трубу, словно хотела покинуть хозяина, но в последний момент передумала.

Николай не попытался помочь, хотя и стоял рядом, только удивленно смотрел, ничего не понимая, даже когда разглядел, как около уха медленно расплывается кажущееся черным пятно. Тогда ему даже не пришла мысль, что пуля могла попасть и в него. Он просто стоял над генералом – первым человеком, убитым на войне рядом с ним.

IV

Серый мглистый рассвет застал отряд Багратиона, потерявшего около трети солдат отставшими в горах, когда тот уже спустился со снега. Какое это удивительное зрелище! Словно кто нарисовал идеально ровную горизонтальную линию по склонам гор и выкрасил все, что выше в белый цвет. Низкие, лижущие вершины рваные темные облака медленно ползли с запада. Внизу у реки в утреннем тумане, таком обычном для ноября в этих местах, прятались маленькие австрийские деревни и дорога – та самая, которую отряд должен оседлать, по которой нельзя пропустить врага.

Драгунский полк, в котором служил Данилов, по приказу Кутузова переданный Багратиону смог совершить переход практически без потерь. Николай был уверен, что теперь, когда он ушел из-под командования Дохтурова, судьба будет благосклонна. Там, где Багратион, там бой, там победа! А уж он, корнет Данилов, можно не сомневаться, покажет себя настоящим русским офицером. Он видел, как, стоя на пороге избы, перекрестил Кутузов в спину уходящего Багратиона. Нетрудно догадаться – дело ожидалось тяжелое. Так может это и к лучшему? Появится настоящая возможность проявить себя. Два дня прошло, а Николай все еще мучился, вспоминая последний бой. Как будто это он не уберег австрийского квартирмейстера. У него и дел-то не было, кроме как при генерале переводчиком состоять.

Данилов неожиданно почувствовал, как неуловимая мысль скользнула в голове. Что-то не так. Николай никак не мог ухватить нить размышлений, но чувство, что не все понятно в гибели Шмита, не давало покоя.

Русские успели в Голлабрун раньше французов. Князь Багратион оказался достойным учеником Суворова, славящегося блестящими маневрами и немыслимыми переходами. Усилия оказались не напрасными, в награду досталась возможность подготовиться к обороне. Измотанные ночным переходом люди оборудовали позиции для батарей, строили укрепления, готовили места бивуаков.

Опоздавшие французы не бросились сразу в бой и, не зная численности противника, стали дожидаться подхода главных сил. Мюрат, командующий авангардом, решив обмануть русских, затеял переговоры, но в итоге оказался обманутым сам, дав время на передышку.

V

Московский драгунский полк, согласно диспозиции, находился на самом краю правого фланга. Противников разделяла маленькая речушка, которую впору называть ручьем. Рядом с драгунами на крутом холме, возвышающемся над местностью, стоял Киевский пехотный полк, внизу в лощине, почти у самой речки еще один. В центре, напротив австрийской деревни Шенграбен, расположилась одна из батарей, прикрываемая двумя батальонами пехоты. На левом фланге, плотно примыкая к центру, занимали позиции Азовский пехотный и Подольский егерский полки. Замыкали фланг гусары Павлоградского полка.

Атака французов, впятеро превосходящих русский отряд, шла на обоих флангах по одинаковому сценарию, – одна колонна атаковала пехотные полки, другая обходила их. В центре, после того, как русская батарея подожгла Шенграбен, создав тем самым большие проблемы французам, против нее выкатили десять орудий, и артиллерийская перестрелка продолжалась несколько часов. На левом фланге наполеоновские полки легко смяли и обратили в бегство русскую пехоту, гусары не могли действовать успешно из-за многочисленных оврагов и кустарника, и только чудо в лице одной роты, ударившей во фланг французам из леса, спасло положение. Удалось остановить бегущие батальоны, перестроить их боевые порядки и организованно отступить.

Главный удар, однако, Мюрат решил нанести по высоте, занятой Киевским полком. После того, как гранаты и ядра проредили русские цепи, французы спустились к реке, и дым от ружейных выстрелов заполнил лощину.

Драгуны стояли в боевом строю. Данилов понимал, что они не пойдут в атаку вниз, к реке – слишком крутой склон для кавалерии – и потому, ожидая скорую схватку, следил за колонной, охватывающей по широкой дуге фланг русских. Но он не мог знать замысел Багратиона, который построил сражение так, чтобы Мюрат не мог применить кавалерию – сильнейший род войск в его авангарде.

Когда не выдержавшие давления пехотинцы, расположенные в лощине начали отступать к позициям Киевского полка, Багратион уже прибыл на правый фланг. Именно здесь на склоне крутого холма он рассчитывал нанести ответный удар. За четверть часа до этого адъютант командующего привез приказ драгунам – отойти в лес и спешиться.

Николай не мог поверить, услышав команду. Багратион приказывал ему, корнету Данилову, выйти из боя! В этот момент жгучая боль обиды не давала понять, что ни Дохтурову, ни Багратиону не было ни малейшего дела до переживаний одной боевой единицы, драгунского корнета Николая Данилова. Генералы руководили полками, в крайнем случае, батальонами или эскадронами, и то, что два дня назад Дохтуров лично обратился к корнету, редкая случайность. Но горькие мысли о несправедливой судьбе, о полной никчемности в походе захлестнули юношу. Слезы потекли сами собой и, если бы конь, увлекаемый общим строем, не пошел вместе с полком, то Николай бросился бы на землю и, закрыв голову руками, плакал навзрыд.

Багратион, гениально определив точку решающей схватки, обменял неучастие в сражении драгунского полка на всю кавалерию Мюрата, которая теперь ничем не могла помочь пехоте, наступающей на правом фланге русских. Лично перестроив разбитый у реки полк, командующий бросил его в атаку вместе с гренадерами Киевского полка и двумя батальонами егерей, подоспевшими из центра. Скатившись по склону, русская пехота штыковой атакой опрокинула наступающие полки и преследовала французов до самого дна лощины. Картина боя резко изменилась. Над колонной, обходящей правый фланг русских, нависла реальная угроза окружения, и она поспешно начала отодвигаться назад. На левом фланге Азовский и Подольский полки хотя и отступили, но сохранили боевые порядки. Окруженные было павлоградские гусары, с боем прорвались, и теперь по-прежнему прикрывали фланг пехоты. В центре батарея все еще вела огонь. На правом фланге можно было развить успех, бросив на отступающую французскую колонну драгун и отрезав им пути отступления гренадерами. Но в этом скрывался большой риск: если бы Мюрат смог быстро подтянуть резервы и ударить по гренадерам, то правый фланг оказался бы разбитым, и русским не удалось избежать поражения.

Командующий дал приказ об общем отступлении. Порученцы поскакали на позиции. День клонился к закату, новых атак ожидать не приходились, французам нужно оправиться от неудачи. Багратион выполнил задачу, даже без донесения он знал, что обозы Кутузова прошли Цнайм и дорога на Ольмюц свободна. Теперь нужно просто уйти на соединение с главнокомандующим.

Корнет Николай Данилов принял участие в двух победных сражениях, ни разу не выстрелив, не взмахнув палашом.

VI

Поспать Каранелли не удалось. Вскоре в сопровождении двух лейтенантов и солдата он скакал по ночной дороге к Голлабруну. Весь груз пришлось везти офицерам. Один из солдат, пошедших позавчера с Мортье на прорыв, лежал в лазарете, раненый в шею, другой, который сейчас ехал с капитаном, получил удар в спину, но к счастью не штыком, а прикладом.

Капитан торопился, нужно попасть в расположение авангарда до рассвета, чтобы передать Мюрату приказ Наполеона прежде, чем тот начнет действовать.

Принц встретил Каранелли довольно холодно. Конечно, он знал – капитан личный адъютант Бонапарта, причем довольно странный, часто надолго покидающий свиту. К тому же земляк Наполеон, и император заметно благоволил ему. Но то, что было написано в письме, задело его до глубины души.

«Принцу Мюрату. Шенбрюнн, 26 брюмера 1805 г. 4 часа ночи.

Я очень огорчен и не могу найти слова, чтобы выразить вам мое неудовольствие. Несмотря на мой вчерашний приказ, я до сих пор не получил донесения о разгроме русского отряда, преградившего дорогу Великой армии в районе Голлабруна. Русский корпус Кутузова из-за ваших нерешительных действий ускользнул из ловушки, и все плоды победы под Ульмом потеряны.

Теперь, когда время упущено и нет смысла в немедленных атаках неприятеля, вы должны помочь моему адъютанту, капитану Луи Каранелли, выполнить крайне важную для Франции миссию. Не расспрашивайте его ни о чем, а выполняйте все просьбы, как мои.

Наполеон».

Мюрат, раздосадованный письмом, смотрел на Каранелли недобрым взглядом, и Луи понял – расположения принца ему вряд ли удастся когда-нибудь добиться.

– Какие будут распоряжения? – в голосе Мюрата звучал едкий сарказм.

– Я хотел бы попросить, ваше высочество, чтобы мощный авангард отправился вслед за русскими, однако не пытался атаковать, – Каранелли был предельно вежлив, стараясь не травмировать маршала еще больше. – Впереди должны идти один-два эскадрона, только они будут изображать атаку. Их задача добиться, чтобы арьергард русских развернулся и начал преследование. Эскадроны должны отступать до тех пор, пока противник не увидит наши авангардные колонны.

– Это все?

– Вчера были взяты пленные?

– Меньше, чем хотелось.

– Нужны четыре драгунских или гусарских мундира.

Черные брови принца взметнулись вверх, однако он удержался от восклицания.

– Хорошо, найдем. Я распоряжусь. Что-нибудь еще?

– Свежих лошадей, ваше высочество, и…

Капитан сделал маленькую паузу.

– …я был бы вам очень признателен, если бы вы поняли, что я только выполняю приказ императора.

– Если бы я это не понял, капитан, – подчеркивая пропасть, разделяющую их воинские звания, проговорил Мюрат, – вы бы сейчас разговаривали с моим порученцем.

После восхода солнца, когда туман рассеялся, стало понятно, что день собирается быть теплым и солнечным. Настолько теплым, насколько это возможно в горах в ноябре. Эскадрон гусар по приказу Мюрата стремительным галопом помчался вслед за ушедшим отрядом Багратиона. Сразу за ним скакали четыре всадника без киверов в длинных плащах, из-под которых были видны только сапоги.

Драгунский полк, так и не принявший участие во вчерашней стычке, замыкал колонну русских войск. Французский эскадрон открыл огонь из ружей с трехсот шагов, не особенно заботясь о том, что пули не находят цели. Драгуны, имеющие явный перевес и не наблюдающие других французских войск ближе, чем за версту, бросились в атаку. Словно ожидая первого движения, французы четко и организованно развернулись и помчались в обратную сторону.

Полк преследовал неприятеля осторожно, ожидая засады, но местность явно не позволяла организовать ловушку. В редких немногочисленных кустарниках нельзя было спрятать более десяти человек. Поднявшись на небольшое возвышение, драгуны заметили, что колонна наполеоновских войск движется далеко, может быть в трех верстах. Проскакав еще с версту, но так и не сократив дистанцию, командир полка приказал возвращаться. Единственной добычей стал гусар, под которым кто-то случайно подстрелил лошадь.

Драгуны догоняли колонну легкой рысью. На той самой возвышенности, где они ожидали засаду, им встретились четыре гусара-павлоградца. Поручик подъехал к командиру и, четко поднеся пальцы к киверу, приветствовал его.

– Князь Багратион просил передать, господин полковник, чтобы вы впредь покидали арьергард только по его приказу.

– Хорошо, поручик, я понял приказание князя. Доложите ему, колонна французов движется в пяти верстах.

– Вы сами доложите, ваше высокоблагородие, это ведь ваша разведка.

Драгуны прибавили ходу и к тому времени, когда полк догнал колонну, никто уже не обращал внимания на гусар, скачущих рядом.

VII

– Мы не имеем права жертвовать собой, Анри! Ценю твой порыв, но император требует от нас другого. Гибель русских полководцев должна быть загадочной и непонятной. Или естественной, если идет сражение.

Каранелли говорил очень тихо. Хотя французская речь между двумя русскими поручиками не могла вызвать серьезного подозрения, он не хотел, чтобы кто-нибудь услышал ее содержание.

– Может показаться странным, но твою жизнь император ценит не меньше, чем жизнь маршала. Маршалов у него больше, чем таких, как ты, специально обученных лейтенантов. Потому не пойдешь и не застрелишь Багратиона из пистолета. Сегодня мы будем стрелять с такого расстояния, с которого не слышен выстрел.

Но дело не заладилось с самого начала. Почти сразу «гусары» чуть не наткнулись на «свой» Павлоградский полк. Два часа маневрировали по арьергарду, но безуспешно – незаметно пройти мимо павлоградцев не удавалось. Наконец разведка донесла, что корпус Мюрата остановился и стал поджидать подхода главных сил. Измотанный вчерашним боем отряд, по приказу Багратиона тоже встал на небольшой привал, и здесь Каранелли смог проскользнуть в авангард. Еще через час четверка заняла удобную позицию.

С небольшого холма участок дороги в сотню шагов хорошо смотрелся на фоне рощи. Расстояние гарантировало, что звук выстрела не привлечет внимания. Однако Каранелли вел себя предельно осторожно. Лошадей отвели в лощинку с узеньким ручейком, который можно перейти, не замочив ног, и оставили под присмотром рядового одетого в форму русского подпрапорщика. Офицеры начали собирать штуцер.

Сначала ружье зарядили, засыпав точно отмеренную дозу пороха. Продолговатая свинцовая пуля заняла место в нарезном стволе. Потом его удлинили почти до сажени, скрутив все три части. Металлическое пустотелое цевье встало на треногу, собранную из деталей, привезенных в заплечных сумках. Каранелли аккуратно установил на специальных захватах над стволом подзорную трубу, посмотрел в нее, подправил положение ружья на треноге. Проверил кремень, заменил на новый, вновь посмотрел в трубу. Казалось, все проблемы решены: группа пробралась к русским, найдено хорошее место для засады, никто ничего не заподозрил. Проблема только в том, что попасть с такого расстояния казалось совершенно невероятным. У Луи начало тихонько зудеть плечо. Легкая боль напоминала о сотнях выстрелов, сделанных в карьере под Парижем.

Капитан приладил к плечу специальную подушку, снова припал к штуцеру, посмотрел в трубу. Далекая кленовая роща стремительно приблизилась, и, глядя на темно-серые стволы, Каранелли не сомневался, что узнает Багратиона, когда тот появится на дороге.

Хотя дозорные постоянно докладывали, что французы по-прежнему стоят в семи верстах и не собираются двигаться дальше, Багратион после двухчасового привала поднял отряд, и ускоренным маршем русские двинулись к Цнайму, чтобы догнать армию Кутузова. Московский драгунский полк, как и до привала, шел в арьергарде и должен был первым принять бой, если французы надумают атаковать колонну. Но, обычно досаждающая отступающим русским, кавалерия Мюрата на этот раз вела себя скромно. Если не считать бестолкового утреннего демарша, то можно было совсем забыть, что враг рядом. Николай относил это на свою невезучесть. Раз уж с самого начала все пошло наперекосяк, то так и будет до конца кампании. Там где он – война затихает.

Необычное поведение французов озадачило не только Данилова. Сам командующий отрядом князь Багратион прибыл в арьергард.

– Что разведка докладывает? – спросил командира полка, – Как там французы?

– Все как прежде, ваше сиятельство, – ответил поджарый бравый полковник, – на месте Мюрат топчется. Видать наелся вчера свинца да картечи.

Командующий кивнул, задумчиво глядя на юго-запад, где сейчас находилась наполеоновская армия. Затем повернул лошадь и молча поехал по обочине рядом с идущим в колонну по три полком. Командир полка следовал за ним. Ему хотелось что-то сказать, но он так и не решился потревожить мысли Багратиона.

– Что же задумал Мюрат? – тихо, как бы самому себе проговорил князь.

Он остановился и снова взглянул в сторону пустующей дороги. Данилов в это время как раз проезжал мимо и отчетливо слышал его слова.

– Ладно, полковник, докладывайте немедленно, если узнаете что-нибудь подозрительное. Или странное.

И, не дожидаясь ответа, стремительно поскакал к началу колонны. Именно в тот момент, когда Багратион тронул поводья, несмотря на топот лошадей всего полка, Данилов услышал свист. И следом негромкий щелчок, похожий на удар пастушьего хлыста.

То, что на войне летают пули, нельзя назвать чем-то удивительным. Но они должны лететь, когда ими выстреливают. А вот выстрела никто не слышал. Данилов почувствовал, что постоянно ускользающая мысль, преследующая его со смерти генерала Шмита, опять вертится в голове и вот-вот должна оформиться в какую-то догадку. Забыв обо всем, Николай покинул строй и подъехал к высокому клену, около которого несколько секунд назад стояли князь и командир полка.

– Что случилось, корнет? – командир эскадрона, длинноусый красавец майор с усталым выражением лица, приблизился к Данилову. – На привале времени не хватило? Нужда замучила?

– Никак нет, ваше высокоблагородие! Пуля!

– Что?

– Я слышал, в дерево ударила.

– Откуда? – майор явно разволновался от бестолковости подчиненного. – Откуда могла прилететь пуля?

Командир эскадрона, чуть приподнявшись в стременах, широким жестом показал в сторону альпийского луга, далеко простирающегося с противоположной от рощи стороны дороги. Ровное поле, на котором могла укрыться только мышь, тянулось к горизонту, где стояло несколько поросших кустами холмов.

– Мерещатся что ли? Вернитесь в строй, корнет!

Майор, не дожидаясь исполнения приказа, поехал дальше, бормоча под нос- Понабирают юнцов, мамкино молоко на губах не обсохло…

И тут Николай замер. На соседнем дереве, стоящем рядом с тем, которое он рассматривал, красовалась небольшая, с вершок, свежая царапина. Данилов хотел окликнуть командира, но, вспомнив его последние слова, не стал этого делать. Николай обернулся. Глядя на ровную, покрытую травой землю, он, сам того не замечая, повторял фразу майора:

– Откуда? Откуда могла прилететь пуля?

Предчувствие, что сейчас, именно сейчас он поймет нечто очень важное, мучившее его несколько дней, заполнило Данилова. Взгляд бесцельно шарил по горизонту, но уже ничего не искал, потому что Николай неожиданно понял, что вопрос, который он непрерывно твердил, ничуть не меньше подходит к совсем другому событию – гибели генерала Шмита. А откуда смогла прилететь та пуля? Вот что мучило Данилова все эти дни! Пуля, ударившая в левый висок генерала, тоже прилетела ниоткуда! Там, слева от него не было и не могло быть никакого боя. Выходы скал и колючий кустарник начисто исключали такую возможность.

Теперь, когда Николай понял, что стал свидетелем уже двух пуль, появившихся прямо из воздуха, ясности не прибавилось. Но ему вдруг показалось, что он находится рядом с какой-то тайной.

Еще раз внимательно взглянув на альпийский луг, на дальние холмы, Данилов пустился рысью занимать место в строю.

VIII

– Я промахнулся, мой император!

– Не знал, что ты умеешь промахиваться. Помню, когда проверяли первый штуцер, ты попал всю дюжину пуль на восемьсот шагов.

В комнате особняка, отведенного под резиденцию Наполеона в Цнайме, где происходил разговор, было тепло. Дрова горели в камине ровно и ярко, изредка щелкая и выбрасывая маленькие угольки. Император сидел за столом в массивном дубовом кресле. Луи по его предложению занял стул с высокой резной спинкой.

– Это была неподвижная мишень.

– Но ты неплохо стрелял и по той, что тащили на веревках.

Каранелли помнил тот день, когда Наполеон приехал в Фонтенбло после полудня для инспекции учебного батальона егерей. К вечеру, оставив свиту во дворце, он ускакал в замок, где частично располагалась специальная пионерная рота. Его сопровождал порученец и два помощника капитана – те самые лейтенанты, что сегодня ходили в русские тылы. Бонапарт тогда лично опробовал штуцеры. Он стрелял в мишень на пятьсот шагов и попал шесть раз из десяти. Его порученец, адъютант-майор Императорской гвардии, Шарль Перментье, один из лучших стрелков Франции, стрелял из именного ружья и смог загнать в мишень только четыре пули. А потом за дело взялся Каранелли. Он установил на штуцер подзорную трубу и двенадцать раз подряд выбил щепки из мишени на восемьсот шагов. Император второй раз стрелять не стал, плечо сильно болело, несмотря на специальную подушку под приклад – отдача у штуцера была нешуточной. Адъютант-майор промахнулся четыре раза и набил с непривычки окуляром трубы большой синяк под правым глазом.

– Мы ведь не будем никому рассказывать капитан, что мой порученец проиграл состязание в стрельбе? Это ведь не совсем честное соревнование, он стрелял из чужого ружья.

– О, конечно, ваше величество! Адъютант-майор вообще первый раз стрелял из оружия такого типа. И прицел для него уж очень непривычен, – пряча невольную усмешку, которая возникала на губах, стоило лишь взглянуть на глаз порученца, отозвался Луи. – Уверен, стоит немного потренироваться, результаты будут лучше.

– Вот и отлично, надеюсь не в ваших интересах, мой друг, рассказывать об этой маленькой схватке в стрелковом искусстве, – император пристально смотрел на порученца, – будьте добры сегодня за ужином рассказать товарищам смешную историю о том, как вы случайно получили этот синяк.

– Слушаюсь, ваше величество.

– Теперь вы, капитан. Неделя на подготовку. Сколько у вас штуцеров?

– Десять.

– Оставите здесь только один. Роту передадите заместителю, пусть работает дальше по намеченному плану. Через неделю получите приказ о переводе на должность моего адъютанта. Некоторое время вы нужны мне под рукой.

Император обращался на вы, и Каранелли понял, что это специально для порученца. С тех давних пор, когда их дома разделял только один не очень высокий забор, Наполеон говорил ему ты.

– Вам, майор, необходимо придумать, где разместить лейтенантов и десяток солдат. На них тоже подготовите приказ. Они должны быть всегда рядом с капитаном. Подберите помещения, организуйте охрану, чтобы можно было хранить амуницию.

Наполеон легко вскочил на лошадь.

– Пусть ваши лейтенанты проводят меня до Фонтенбло. До встречи через неделю, капитан.

Офицеры вернулись поздно ночью. Адъютант-майор скрупулезно выяснял все, что понадобится маленькому отряду, ни разу не задав вопрос «для чего» или «зачем». Каранелли понял, что отряд ждет проверка оружия в бою.

Пришедший через неделю приказ гласил, что капитан Каранелли переводится адъютантом по особым поручениям при императоре Франции. Дюжина солдат и офицеров получили назначение расквартироваться в казармах Императорской гвардии и ждать распоряжений.

Прошло несколько месяцев, вместивших столько разных событий, сколько может вместить только война. Разгром австрийской армии под командованием Мака, преследование русской армии, охота на Багратиона и Кутузова. А сейчас капитан стоял перед императором, докладывая, что удача сегодня опять отвернулась от французов.

– Не повезло. Багратион стоял, разговаривая с другим офицером, но когда я выстрелил, он пришпорил коня. Пуля летит долго. Простоял бы еще мгновение, не было бы промаха. Готов понести любое наказание.

Наполеон чуть насмешливо смотрел на капитана и медлил. Пусть попереживает, ему полезно. Император хорошо помнил, что неудачи только укрепляют характер настоящих солдат.

– Это не так. Был приказ проникнуть в тыл к противнику. Был приказ не допустить, чтобы штуцер попал в руки русских. Был приказ не раскрыть себя, не попадать в плен, даже если придется застрелиться. И было пожелание, – Бонапарт нажимом выделил последнее слово, – произвести точный выстрел. Я не сомневаюсь в твоей храбрости, но мне нужна осторожность. Ты знаешь, почему не будут выпускаться дальнобойные штуцеры в таких количествах, чтобы ими вооружать целые полки?

– Иногда мне кажется, что это было бы правильным решением.

– Нет, не правильным. Во-первых, это безумно дорого. А во-вторых, если я вооружу таким оружием полк, то после первой же стычки оно может попасть к противнику. И через полгода такие же батальоны будут у немцев, австрийцев, русских, шведов. Изменится вся картина на поле боя. Командующий не сможет занять удобное место под наблюдательный пункт. Сразу же на него обрушится град пуль. Полки и батальоны станут ходить в атаку без командиров, их будут отстреливать прицельно, как это делал ты под Ульмом.

Там, под Ульмом, капитан в очередной раз убедился в прозорливости императора, который не жалел сил на создание специального отряда. Он приказал занять позицию в ста пятидесяти шагах позади егерского полка. Между полком и отрядом Каранелли стоял батальон Старой гвардии, которым на этот раз командовал адъютант-майор Перментье, тот самый порученец Наполеона, с которым капитан соревновался в стрельбе.

Окруженные австрийцы двинулись в прорыв на позицию егерского полка. Под барабанный бой, сомкнутым строем резервная дивизия шла вниз по длинному пологому склону, и трудно было представить, как полк сможет устоять.

Каранелли открыл огонь с семисот шагов. Он и два лейтенанта, мало уступающие капитану в точности стрельбы, стреляли в очень высоком темпе, потому что на каждого приходилось по три штуцера, которые сразу после выстрела солдаты меняли на заряженный. Команда работала очень слаженно, стрелкам не приходилось ждать. Цели – офицеры, знаменоносцы. К моменту, когда австрийцы бросились в штыковую, дивизией командовали капитаны. Егеря стояли насмерть. Может быть, наличие Старой гвардии за спиной придавало силы?

Команда Каранелли успела расстрелять почти все заряды, когда адъютант-майор рысью подъехал к отряду.

– Немедленно уходите, капитан!

– Вы же остаетесь?

– Мы здесь, чтобы обеспечить ваш отход.

– А разве не для того, чтобы помочь егерям? Вы не будете им помогать?

– Нет! До тех пор, пока вы здесь, у нас связаны руки. Уходите.

Несколько групп австрийцев прорвались сквозь оборону егерей, но позже были уничтожены или взяты в плен французскими кирасирами, подоспевшими к месту схватки. На короткое время маленькая команда Каранелли, оказалась между двумя неприятельскими отрядами. Капитан отступил к озеру, занял оборону и начал топить штуцеры и прицелы, предварительно разбирая их. Приказ на то и приказ, чтобы его выполнять беспрекословно. К тому моменту, когда подоспели кирасиры, детали шести штуцеров уже валялись на дне небольшого, но глубокого озера. Отряд потерял восьмерых солдат. Но главное, в живых остались офицеры – Анри Фико и Доминик Левуазье. И двое солдат: Николя Сен-Триор, вольтижер из первого набора, и его брат Люка.

Сейчас император вспомнил о том первом боевом применении нового оружия. Капитан решил, что настало время возразить.

– Простите, ваше величество, но артиллерийские снаряды летят даже дальше, чем пули из дальнобойных штуцеров.

– Выкатывать на позиции орудия намного сложнее. Просто несоизмеримо сложнее. Так далеко картечь не улетит. Нет, Луи! Изменится сама тактика боя, стратегические построения войск. Изменятся сами армии. И еще неизвестно, кто сможет лучше этим воспользоваться. Так зачем Франции революция в военном искусстве? Ее армия самая сильная в мире. Такие резкие изменения дадут шанс слабым. А того, что есть сейчас у нас вполне достаточно, чтобы оставить наших врагов без лучших командиров. Самое главное сохранить в секрете наши достижения!

Бонапарт немного помолчал, будто собирался с мыслями.

– С завтрашнего дня в армии будет сформирована специальная рота снабжения штаба Великой армии и Императорской гвардии. Та, о которой мы говорили. Командовать будет хорошо известный тебе Перментье. Ты можешь первым его поздравить, тем более что будешь назначен к нему заместителем.

Каранелли даже бровью не повел, внимательно слушая. Он уже догадался, куда клонит император.

– На самом деле ваши обязанности поделятся так: ты будешь заниматься теми же делами, что и прежде, он прикрывать тебя. Решать все хозяйственные вопросы, обеспечить надежную охрану от любопытных глаз. Кроме того, он действительно будет заниматься некоторыми вопросами снабжения, чтобы деятельность роты не показалась слишком странной.

Император поднялся с кресла, прошелся по комнате и остановился около камина. Потом повернулся к вскочившему капитану.

– Главным, разумеется, будешь ты. Твои просьбы станут равносильны приказу. Но никогда и нигде нельзя прилюдно показывать, что майор подчиняется тебе. Это понятно?

– Да, ваше величество. А не трудно ему будет? Он показался мне человеком гордым. А тут вдруг беспрекословно подчиняться младшему по званию…

– Он знает твое настоящее звание. Все, что сейчас находится под Парижем, передислоцируется в состав в роты. Там останется лаборатория, которая будет работать на тебя. Командовать ею будет твой «алхимик».

– Лейтенант Жак Бусто!

– Да. Завтра он привезет новые образцы оружия. Поможет вам его освоить, и вернется в Париж.

– Могу я узнать какие?

– Можешь. Завтра. После твоего отъезда в лабораторию по моему приказу прибыли два химика и три ювелира.

– Ювелира? – Луи не смог скрыть удивления.

– Да. Прошло всего четыре месяца, а они добились результатов, хороших результатов. А сейчас иди, отсыпайся, а то уснешь как лошадь в стойле, около моего стола.

IX

Командир эскадрона Андрей Чардынцев с отвращением смотрел на рапорт. Терпеть он не мог всякие бумаги, а уж те, что от подчиненных, просто приводили в бешенство.

В свои тридцать он достиг всего, о чем мог только мечтать лет пятнадцать назад. Младший сын разорившегося рязанского помещика вовремя понял, что продолжать борьбу за возрождение некогда цветущего поместья вместе с двумя старшими братьями не имеет смысла. В молодости отец состоял на военной службе, принимал участие в русско-турецкой войне, в семьдесят первом году командовал ротой гренадеров в батальоне Михаила Кутузова. Раненый в битве при Ларге, поля боя не покинул, продолжая командовать солдатами до тех пор, пока не потерял сознания. За этот подвиг был награжден орденом Георгия четвертой степени, но в армии остаться не смог из-за тяжести ранения. Оставив военную службу, Василий Чардынцев вернулся в поместье, приносящее в то время немалый доход. В Рязани на ярмарке познакомился с учительницей, и, женившись на ней, привез к себе. Красавица Настя родила Василию троих сыновей. Четырнадцать лет счастье не покидало дом Чардынцевых, но все кончилось в одночасье. Настя простудилась холодным февралем восемьдесят шестого и, проболев всего неделю, умерла. Ни уездный доктор, ни специально выписанный из Рязани ничего поделать не могли.

Василий с горя запил так, что иногда неделями не выходил из своей комнаты. Рачительного хозяина и заботливого отца будто подменили. Казалось, его уже ничего не интересовало. «Зачем все это, если ее уже нет», – часто повторял он, проливая пьяные слезы над портретом Насти, нарисованным лет десять назад заезжим московским художником. Умер Василий через пять лет, тоже в феврале – вылез из окна в одной рубахе, да и замерз в сугробе.

Старые боевые друзья Василия, достигшие немалых высот в воинской службе, не отказали в просьбе его младшему сыну.

Братья с облегчением вздохнули, когда Андрей сообщил, что едет учиться в Санкт-Петербург в Императорский сухопутный шляхетный кадетский корпус. Благословили на правах старших, собрали на дорогу более чем скромную сумму, да проводили в уездный город. А что не горевали на прощание, так с чего бы это вдруг? Все понимали, что так лучше, мальчишка будет сыт, одет, обут, да еще и при деле.

В Санкт-Петербурге Андрей быстро понял, что гувернер, который последние годы чаще пил с отцом, чем разговаривал с его детьми, многое не успел объяснить. Сначала над Андреем смеялись, но он сумел постоять за себя. К счастью, в военном деле многое можно заменить обычной храбростью, которой у него оказалось в избытке. Карьера пошла успешно, но, достигнув должности командира эскадрона, Андрей, человек от природы неглупый, понял, что дальнейший рост вряд ли возможен. Слишком уж он не любил бумаги, без которых не мог существовать полковой штаб. Вот и теперь, глядя на рапорт корнета, написанный красивым почерком, чувствовал, как тихо поднимается ненависть к юному щелкоперу. Этот-то с бумагами живет дружно! Вон, целый лист накрапал! Знаем мы таких борзописцев! Годик в полку потрется, а потом в штаб, бумаги эти проклятые перекладывать! Сначала в полковой, потом в дивизию подастся. А там глядишь и в штаб корпуса генералом. Ну я ему сейчас покажу откуда пули должны лететь!

Данилов вышел от командира эскадрона с пунцовыми щеками, глотая комок незаслуженной обиды, колом стоящий в горле. Только бы не разреветься! Он хотел всего лишь, чтобы все поняли, что Шмита убили «неправильно», свистнувшая у рощи пуля ему не почудилась, а значит, летают они «ниоткуда», выцеливая генералов. А получилось, что он паникер, что молоко на губах не обсохло, что сразу после Пажеского корпуса начал тереться около генералов и что не мешало бы ему почаще креститься. Никогда! Никогда больше не станет он писать рапорта начальству. Все переврут, все наизнанку вывернут, да еще и виноватым сделают.

X

Каранелли был очень рад встречи с Жаком. Этот невысокий веселый гасконец, кучерявый с черными живыми глазами, всегда создавал отличное настроение у собеседников. Несмотря на обманчивую внешность, которая скорее подошла бы пастуху или крестьянину-виноделу, он являлся главным оружейником команды Луи. Изобретатель, конструктор, инженер. Выпускник Специальной Императорской военной школы в Сен-Сире, отличный знаток огнестрельного оружия и всего, что с ним связано, Жак Бусто в компании офицеров смотрелся инородным телом. Лейтенантский мундир на андалузском быке сидел бы более элегантно, выправка сына полка могла считаться идеальной в сравнении с выправкой полнеющего Жака, короткая шпага непонятно каким образом постоянно умудрялась висеть горизонтально, от чего всегда казалось, что у него растет маленький тоненький хвост. Невозможно представить, но лейтенант в темноте гасил свечи выстрелом из пистолета за пятнадцать шагов, целясь через зеркало.

Капитан не виделся с Жаком более полугода. Придумав какое-то новое ружье, лейтенант за три месяца до отъезда Каранелли отправился в Париж, где изготавливал необходимые детали. Вернулся в замок он уже после того, как командование там принял Арменьяк. Что удалось Бусто сделать за это время, сильно интересовало капитана.

– Дружище, – обнимая Жака, радостно говорил Луи, – как я скучал по тебе. Сгораю от нетерпения, хочу узнать, что нового ты привез мне.

Капитан разговаривал с только что прибывшим вместе с обозом инженером, отнюдь не как командир с подчиненным. Жак, несмотря на то, что, на первый взгляд, производил отталкивающее впечатление, умудрялся стать всем, кто его узнавал поближе, хорошим приятелем. Каранелли он был другом.

– Могу показать последнее изобретение. Думаю, оно последнее в прямом смысле слова. Мне сказали, что теперь я буду командовать взводом гренадеров Императорской гвардии, учить их строевой и водить в атаку.

Луи весело засмеялся, представив на секунду несуразную фигуру Жака перед строем гвардейцев.

– Не беспокойся, дружище, командовать ты по-прежнему будешь инженерами и мастеровыми, а также склянками, клистирными трубками, растворами, железками и своим животом.

– Живот не тронь, ему и так пришлось несладко во время перехода. Кстати, не пора ли обедать?

Капитан снова засмеялся. Хотя ноябрьское солнце поднимается поздно, но нельзя же устраивать обед сразу после восхода.

Подошел Арменьяк. Они обнялись с Каранелли.

– Командир, готов доложить о проделанной работе.

– Позже. Я думаю, основное расскажет и покажет Жак.

– Луи, он просто кудесник.

– Это да.

Пришедший обоз наполовину состоял из имущества, прибывшего из Фонтенбло. Солдаты под руководством Перментье быстро и сноровисто заносили ящики в один из особняков на тихой улице Цнайма.

Почти весь день вновь образованная рота занималась делами хозяйственными, и по мере наведения порядка начала вырисовываться ее структура. Первый взвод отборных гренадеров предназначался для охраны весьма немалого имущества. Второй и третий считались экспедиционными, основным назначением которых была перевозка специальных и секретных грузов императора. Четвертый, которым командовал один из химиков Жака Бусто, был задуман как походный вариант той лаборатории, что осталась под Парижем. В роте он значился мастерской для ремонта императорского оружия и карет. И последний, пятый взвод, который возглавлял Анри Фико, находился в стадии укомплектования. Пока в нем на трех лейтенантов приходились два брата-вольтижера, один из которых находился в лазарете. Но подобранные в роту солдаты и офицеры получали дополнительное жалование за то, что никогда ничему не удивлялись. И, разумеется, не болтали лишнего.

Поздно вечером в мастерской Бусто собралась вся команда. Лейтенант Анри Фико, спокойный красавец, похожий скорее на шведа, чем на француза, светловолосый с серыми глазами, обладал удивительной силой. Каранелли иногда думал, что Анри сможет взбежать на холм с годовалым жеребцом на плечах. Почти год назад Каранелли, Бусто и Фико по приказу императора набрали несколько мастеровых и десять солдат в группу специальных заданий. Чуть позже по протекции самого Наполеона присоединились еще два офицера. Маленький изящный Доминик Левуазье, кучерявый, с тонкими чертами лица, который просто дьявольски владел шпагой. Пятым офицером был Арменьяк, сказочный специалист взрывного дела, тот самый, что оставался в замке за Каранелли, но сегодня прибыл вместе с обозом.

«Как я все-таки рад, что мы собрались вместе, – подумал капитан. – После Рима они мне, как родные».

Все офицеры группы Каранелли великолепно стреляли. И часто там, в карьере около Фонтенбло их дуэли «до первого промаха» заканчивались в сумерках. Но если в стрельбе из штуцера чаще всех выигрывал Луи, то, что касается пистолета, все было известно заранее. Как это удавалось Бусто, понять невозможно. Тем более, никогда не видели, чтобы он упражнялся.

– А где остальные, Луи? – спросил Жак. – Долго нужно ждать, чтобы собрались все?

– Люка в лазарете, недавно попал. Остальные уже почти месяц, как под Ульмом похоронены.

– Ах, черт! – Бусто замолчал, словно отдавая дань памяти погибшим. – А что, сильно ранен.

– Нет, Николя пришлось подставить спину под приклад, что бы отвести русский штык от брата. К несчастью, он все-таки задел шею Люка. Но ничего страшного, дня через три будет с нами.

– Странно это. Погибла половина отряда. А живы только те, кто ездил в Рим.

«А Жак, хоть и не был ни в Риме, ни под Ульмом, тоже родной, – вновь подумал Каранелли. – И, правда, как все странно сложилось».

– И даже все здоровы, – продолжал Бусто, – только Люка немного не повезло.

– Ему повезло в Риме, – отозвался Николя Сен-Триор, – он тогда неделю был лейтенантом, а я только кучером.

– Что поделать, Николя, если ты прирожденный кучер? Тогда мне нужен был четвертый лейтенант. Но дело даже не в этом. Не мог же я доверить карету твоему младшему брату?

Улыбки тронули лица – все помнили, как тщетно пытался скрыть тогда зависть Николя, увидев Люка в офицерском мундире.

– Кстати, о званиях. С сегодняшнего дня и ты, и Люка сержант-майоры.

– Надеюсь, по этому поводу будет устроен хороший обед! – подвел итого Бусто.

У большого стола, покрытого толстым сукном, на которое поставили сразу четыре канделябра, Бусто демонстрировал то, над чем он работал последние полгода. Лежащее на столе ружье с какими-то необычными рычажками выглядело коротким. Во всяком случае, значительно короче, чем те штуцера, с которыми приходилось иметь дело последнее время. Подзорная труба, укрепленная над стволом, пожалуй, стала уже привычной деталью оружия.

– Я хотел бы начать с главного! – легко добился общего внимания Жак. – То, на что вы так внимательно смотрите, есть лишь приложение вот к этой вещице.

Бусто извлек из кармана маленький цилиндр, плоский с одной стороны и заостренный с другой. Так, по крайней мере, сначала показалось Луи.

– Вот такой заряд в медной оболочке позволит увеличить частоту стрельбы в десять раз. Это вам не бумажный картуз, господа, изобретенный еще два века назад!

Жак щипцами, неизвестно откуда появившимися в руке, отломил верхнюю часть цилиндра.

– Пуля твердая, бронзовая снаружи. Если сделать бронзовую всю, то получится слишком легкой. Она пустотелая, внутрь заливается свинец. Получается хорошее сочетание веса и твердости. Прошу обратить внимание, господа, нитропорох. Практически не дает дыма, зато в коротком стволе развивает такое давление, что пуля летит даже дальше, чем из длинноствольного штуцера, с которым вы хорошо знакомы.

Бусто остановился, обводя глазами сидящих за столом. Офицеры вместе с Николя, которому только что пожаловали чин сержанта, внимательно вслушивались в слова инженера. В этот момент забывались звания. Перед наукой все равны.

– В нижнюю часть, в донышко заряда, вделан капсюль. Именно он поджигает порох, после удара, который наносит боек.

– Что? Какой боек? Где боек? – встрепенулся Лавуазье, испугавшись, что что-то пропустил.

– Чуть позже, Доминик, – успокоил Жак, – сейчас покончим с зарядом и пойдем дальше. У кого есть вопросы, господа?

На столе появилась пригоршня зарядов, извлеченная из широких карманов инженера. Рассматривая один из них, Каранелли спросил:

– Где же их делают?

– Разумеется, здесь, мой друг! Кому еще можно доверить тайну?

– И кто же?

– Они прибывают завтра. Императорские ювелиры.

– Кто? – густые черные брови капитана изогнулись.

– А кто еще? Каждый ведь стоит дороже, чем кусок серебра такого же веса.

Каранелли после этого заявления еще внимательнее стал рассматривать заряд.

– Сколько же зарядов в день могут сделать твои ювелиры?

– Сейчас уже сорок.

– Хорошо, продолжай Жак.

– Переходим к оружию. Штуцер с усиленным стволом, чтобы не разорвало зарядом из нитропороха, имеет винтовальную нарезку. Проходя через ствол, пуля делает полтора оборота и после этого летит к цели, вращаясь. Не кувыркаясь, а, вращаясь вокруг своей оси, что дает ей устойчивость в полете. Тем, кто не понял, господа, завтра я покажу юлу. А теперь самое главное.

Жак поднял ружье на уровень плеч, чтобы всем было хорошо видно. Он дернул за один из рычагов, и конец ствола пошел вниз. Ружье будто переломилось пополам и стало немного похоже на оглоблю. В средней части этой оглобли, там, где ствол только начинался, стал виден его внутренний канал. Лейтенант быстро вставил заряд и поднял ствол в прежнее положение. Раздался отчетливый щелчок.

– Теперь внимание, Доминик, можно просыпаться! Мы сейчас будем говорить про боек! – в голосе Жака зазвучало привычное желание шутить. – Это такая маленькая железка, которая сейчас касается капсюля. Если по ней ударить чем-нибудь тяжелым, то другим концом она ударит по капсюлю. Все уже догадались, что тогда произойдет?

– Выстрел! – выпалил свежеиспеченный сержант и тут же осекся, смущенно глядя на офицеров. На секунду повисло молчание. Потом Каранелли, с явным одобрением глядя на покрасневшего подчиненного, произнес:

– Молодец, Николя! Ты неплохо соображаешь. Только не надо тушеваться! Здесь, в этой комнате, мы все равны. Кроме Жака, разумеется.

Последняя фраза прозвучала с той необходимой долей иронии, чтобы погасить повисшую над столом неловкость.

– Да, именно выстрел!

– Жак, а как ударить по бойку? Нужно будет носить с собой молоток? – со смехом спросил Доминик. – Или у тебя в замке сидит дрессированный клоп?

Вместе с ним засмеялись и все сидящие за столом.

– О, нет! Всех клопов у нас давно вытравили химики! – и, меняя тон, продолжил уже серьезно. – Для удара по бойку применяется арбалет. Там внутри очень маленький арбалет с очень маленьким болтом. Смотрите, как заряжается арбалет.

С большим усилием он потянул еще за один рычаг. Опять раздался щелчок, и показалось, что Бусто с облегчением вздохнул.

– Если вы не смогли дотянуть рычаг до щелчка, отпускать его нужно с осторожностью, иначе штуцер может выстрелить. Теперь же болт удерживается курком, можно спокойно прицеливаться. Сейчас покажу, только сначала разряжу штуцер.

Гибкие пальцы хорошо заученным движением дернули рычаг, переламывая оружие. Кончиками пальцев, зацепившись ногтями за тонкий ободок заряда, Жак вытащил его из ствола.

– На штуцере два прицела. Один обычный с мушкой в конце ствола. Второй, я называю его оптический, вам тоже знаком. Он немного приподнят, чтобы не мешать обычному. В первый удобно целиться, стреляя на сто-двести шагов. Второй для стрельбы от двухсот до тысячи шагов. В центре прицельной трубки можно увидеть крест, которого нет в подзорной трубе. Он хорошо виден, потому, что вставлен в центр прицела между стеклами. Пуля попадет в то место, куда показывает крест, если цель на дистанции в пятьсот шагов. Если стреляете на двести шагов, то цельтесь прямо под ноги противнику. На тысячу шагов наводите крест выше кивера.

– Это понятно, скажи, какая получается скорострельность?

– Когда привыкнешь, то сможешь делать десять выстрелов в минуту.

Разошлись далеко за полночь. С утра Луи и Жак довольно быстро нашли удобное место для испытания оружия, и после обеда приступили к стрельбам. Из пяти штуцеров, имеющиеся у Бусто, к сожалению, два постоянно давали сбои. Остальные пристреляли до захода солнца, потратив около четырехсот зарядов, а единственный пистолет, который Жак собрал буквально по дороге в Цнайм, не желал вести себя, как того хотел оружейник. Каждый третий или четвертый выстрел давал осечку, и Бусто, бормоча под нос невнятные ругательства, что-то подправлял и снова стрелял до следующей. Сержант-майор Сен-Триор помогал лейтенанту, поднимая сбитые кивера и снова вешая их на ветку. Сначала он отходил перед выстрелом в сторону. Потом надоело, и, повесив кивер, стал садиться прямо под ним на поваленное дерево. Ни того, ни другого не смущала дистанция в пятьдесят шагов.

Вечером Каранелли вместе с адъютант-майором был у императора. Выслушав доклады обоих, Наполеон остался доволен и, дав некоторые распоряжения Перментье по организации роты, велел увеличить производство зарядов.

Глава вторая
ДОРОГОБУЖ

I

– Николенька!

Голос мягкий ласковый, но звонкий, будто колокольчик.

Ни – лень! Словно два удара маленького серебряного язычка спряталось в имени.

– Николенька!

И гувернер, седоусый худощавый француз, и нянька, полная розовощекая смешливая Марфуша, с раннего утра отпущены в город по случаю воскресения. Отец не едет на службу в Дорогобуж, рядом с которым на берегу Днепра расположено имение.

– Николенька! Пора уже вставать!

Мама! Когда нет Марфушы, она всегда сама приходит в спальню к сыну.

– Или мой юный драгун уже подает в отставку?

Коля прямо подскочил на кровати. Господи, как же он мог забыть! Отец сегодня обещал позаниматься с ним!

Мама смеялась так весело, как умеют только мамы. Очень задорно и совсем необидно. Сидя на кровати, Коленька невольно залюбовался ее волосами: солнечный луч пробился в щель между портьерами, и казалось, что легкая кружевная шапочка из золота надета на голову.

Позавчера поздно вечером они вернулись из Смоленска. Отец по делам часто, почти каждый месяц, ездил в губернский город. Сын давно просился, но обычно отец отказывал, а тут вдруг сам предложил. От радости Коля даже не мог уснуть до полуночи. С утра, только рассвет забрезжил на востоке, кучер Федор тронул четверку лошадей, и коляска покатила со двора. После Дорогобужа дорога сначала долго шла по краю большого ровного поля, потом углубилась в сосновый лес. Высокие мощные деревья близко подступали к дороге и, когда налетал ветер, начинали скрипеть, как злые духи из страшной сказки.

К Смоленску подъехали, когда на западе разгорелась ярким оранжевым пламенем вечерняя заря. На ее фоне темные башни, нависающие над Днепром, смотрелись неприступными исполинами. За воротами дорога круто пошла вверх мимо бледно-розового, в подступающих сумерках, собора с пятью золотыми куполами. Город, огромный, во много раз больший, чем Дорогобуж, весь охваченный толстенной кирпичной стеной, высотой более пяти саженей, произвел на Колю очень сильное впечатление. Трудно представить, что такое количество каменных домов можно собрать в одном месте. Высокие, в три этажа (а один даже четырехэтажный!) делали улицы узкими, хотя на брусчатой мостовой легко могли разъехаться два экипажа. По тротуарам, несмотря на вечернее время, гуляло множество людей, а из некоторых окон слышалась музыка.

На следующее утро отец отправился по делам в дом губернатора, к самому Петру Исаевичу Аршеневскому, а Коля с Федором поехали кататься. Очарованный красотой раскинувшегося на высоких холмах города, мальчик с радостным изумлением смотрел на лепные узоры домов, украшенные фигурами животных и птиц, белоснежный Успенский собор, вскинувший в небо купола, снующих деловитых ремесленников, огромные повозки с мешками и бочонками, открытые двери многочисленных лавок и трактиров. А стена, окружавшая всю эту красоту, превращала город в сказочную крепость. Именно сказочную, потому что не может быть таких огромных крепостей, у которой от одной стены до другой больше двух верст! Коля тогда так прямо и подумал – ее построили, чтобы отделить сказку от обычной жизни, размеренно текущей сразу за крепостной стеной в предместьях и слободах.

За ужином Коля робко, с тайной надеждой, спросил: сколько дней еще они пробудут в Смоленске? Ответ отца огорчил – завтрашний день последний. Но, словно почувствовав состояние сына, добавил:

– Но завтра мы побываем на маневрах.

Этот день разделил Николенькину жизнь на две части – до того времени, когда он увидел драгунский полк, и после. Четкой ровной колонной маршировали на пустыре около Молоховских ворот всадники в зеленых мундирах. Потом по команде «Задние две шеренги, приступи!» быстро перестраивались в три шеренги. Вновь строились в колонну и меняли фронт полка. Рассыпались по всему пустырю, но вновь команда «Стой – равняйся!» собирала драгун в стройную колонну. Потом полк пошел в атаку на воображаемого противника; сначала малой рысью, потом галопом и, наконец, перешел на полный карьер. Драгуны летели стремительной лавиной, и сразу всем становилось ясно, что нет такой силы, которая могла бы остановить их.

Мальчишка смотрел на кавалерийские маневры, забыв обо всем на свете. Даже не обращая внимания на отца, глядевшего с улыбкой человека знающего, какое впечатление может произвести блеск оружия на настоящего, хоть и маленького пока мужчину.

– Что, папа? – рассеянно переспросил Коля, поняв, наконец, что отец обращается к нему.

– А хотел бы тоже стать драгуном?

– А возможно?

– Все возможно, если сильно захотеть.

И вот теперь Николенька сидел в кровати, с ужасом думая, что отцу может показаться, будто сын уже раздумал идти на службу в драгунский полк.

– А где папа?

– С Федором, на конюшне. Готовят лошадей.

Чмокнув в щеку смеющуюся маму, мальчик, в спешке надев штаны, помчался с рубахой в руках на конюшню. По дороге, едва вылетев в коридор, он чуть не врезался в Порфирича, худощавого пожилого дворецкого, одетого в расшитую золотом ливрею. Тот лишь слегка посторонился, бросив суровый взгляд.

– Доброе утро, Порфирич! – крикнул на ходу Коля. – Я сегодня не буду завтракать!

– Здравствуйте, юный барин! Хочу посмотреть, как у вас это получится.

Но последних слов Николенька не слышал. Выскочив во двор, он засмеялся, радуясь траве, деревьям, солнцу, и помчался к конюшне мимо дворовых изб, где жили три дюжины крепостных, обслуживающих дом и двор.

Когда Коля был совсем маленький, он очень боялся Порфирича, всегда серьезного до сердитости, не терпящего ни малейшего беспорядка. Но, став старше, понял, а вернее почувствовал, что дворецкий, у которого не было детей, любит его, как сына. А юный князь, в связи с частыми отлучками отца, стал часто забегать в комнату Порфирича, чтобы обсудить с ним «мужские» вопросы.

Отец встретил Николеньку с виду сурово, хотя глаза смеялись.

– Запомни первый закон солдатской службы – с утра плотно позавтракать, если нет никаких других приказов. Ты получил другие приказы?

– Нет!

– Тогда исполнять первый закон! Марш!

Первые уроки Коле начал преподавать отец, благо сам дослужился, прежде, чем получил тяжелое ранение, до чина ротмистра и командовал эскадроном Смоленского драгунского полка. Того самого, который проводил маневры у Молоховских ворот. Потом появился второй гувернер – немец – большой мастер в стрельбе. Именно он научил Колю стрелять на ходу с лошади. В четырнадцать лет мальчика внесли в списки Смоленского драгунского полка. К тому времени рука его уже уверенно держала настоящий палаш. А из пистолета он почти без промаха попадал в тыкву на ветке в десяти шагах от тропы, по которой летел галопом. Тропинка петляла по лесу, и чаще всего тыква появлялась после очередного поворота. Всадник должен был, не снижая скорости, выхватить пистолет из притороченного к передней луке седла ольстраха и выстрелить прежде, чем тыква скрывалась из виду. С ранней весны до поздней осени купался в Днепре, ходил на все представления заезжих циркачей и пытался в парке возле дома повторить то, что видел, каждый день носил бревно на плечах.

Но не только приемам боя и укреплению тела время уделял Николай. С обоими гувернерами легко находил общий язык, бойко разговаривая с каждым из них на родном наречии. Музыка и танцы, математика и астрономия, пусть очень редкие, но все-таки регулярные поездки в Смоленский общественный театр и представления в родном имении, поставленные крепостными актерами, постоянно окружали уверенно идущего к своей цели юношу.

Как-то раз отец, заглянув в комнату Николая и увидев на столе исписанные листы бумаги, сразу догадался, что в них. Это не трудно, если учесть, что юноше исполнялось через месяц семнадцать. Да и заплывший воском канделябр говорил о том, что долго еще после наступления темноты просиживал за столом сын. Сначала Данилов-старший решил не смотреть, но потом передумал. Отцовского любопытства природа не отменяла. Уговорив себя, что он только хочет проверить собственную проницательность, отец взял в руки лист, исписанный аккуратным почерком. Конечно, это наивные стихи, по-детски неумелые, и, разумеется, посвященные юной графине Истоминой. Граф заезжал на прошлой неделе с дочкой, томной красавицей, без малого пятнадцати лет. То, что было написано на листе, потрясло его.

Июньские дожди косые,

Январский снег, апрельская капель,

Осенний лист до одури красивый,

Рассветный лес, туман белесо-синий,

Пейзажи милой родины – России -

И соловья в походном ранце трель.

В голову закралась предательская мысль. А не зря ли он так искусно подтолкнул сына к карьере военного? Может Россия лишилась прекрасного поэта? Драгун, их полками считают, а поэтов пальцами на руках.

II

Летом тысяча восемьсот третьего года семнадцатилетний Николай Данилов был зачислен в старшие классы Пажеского корпуса, только год назад реорганизованного в учебное заведение для подготовки офицеров для гвардейских частей.

Санкт-Петербург поразил Николая с первого взгляда. Великолепие дворцов, широченная по сравнению с Днепром Нева, удивительной красоты мосты через Фонтанку и Мойку, огромное количество роскошных экипажей. Но прошло полгода, город стал привычным, и все чаще вспоминались Дорогобуж, город-сказка Смоленск, родное имение. И, как ни странно, Анюта Истомина, юная графиня, такая смешная в своих попытках казаться взрослой опытной женщиной.

Учеба шла великолепно, домашней подготовки оказалось достаточной, чтобы Данилов легко стал одним из лучших учеников, гордостью преподавателей.

Летний отпуск пажа Данилова в родовом имении подходил к концу. Через три дня Николай снова отправлялся в Санкт-Петербург. Скорое расставание уже щемило грудь легкой тоской, однако паж знал, что год хоть и очень длительный срок, но он пройдет. Непременно. И тогда все сбудется. Он станет корнетом в Смоленском драгунском полку, он женится на Анне, они будут жить в Смоленске, а в свободное время приезжать в имение к родителям. И пусть она пока не знает о его планах, но не случайно же девушка приезжает сюда. Граф, старый друг отца по воинской службе, частенько и раньше бывал в имении, нередко оставался ночевать. Но последний месяц, сразу после возвращения Николая, он стал бывать у Даниловых два, а то и три раза в неделю. И всегда с Анной, у которой для сопровождения отца непременно находился повод.

За год Анюта изменилась – подросла, постройнела, еще более похорошела и собиралась в будущем превратиться в первую красавицу. Любого общества, в котором ей придется вращаться. Но Николай не мог думать о том, кем станет через несколько лет эта девушка. Да и не хотел. Он видел стройную фигурку, каштановые с легкой рыжинкой длинные волосы, темные глаза с поволокой, изящные тонкие руки, длинную шею, точеные плечи, милые ямочки на щеках. Он слушал мягкий с легкой «французской» картавинкой голос и влюблялся. Сам того не понимая, влюблялся безумно, постепенно теряя голову.

Анна, как и любая женщина, даже будучи очень юной, хорошо чувствовала, как постепенно приобретает власть над Николаем, и сладостное чувство доставляло необычайное удовольствие. И заставляло постоянно искать новой встречи.

В дальней беседке на берегу Днепра они сидели вечером, и Николай раздумывал, объясниться ему сейчас или лучше это сделать в день отъезда? Неожиданно подумалось, что Анна ведь может и не приехать! Что тогда? А вдруг они видятся в последний раз? Эта мысль так потрясла его, что он решился.

– Анна… – проговорил юноша и запнулся. Поднял глаза на девушку, словно ища поддержки, но сразу отвел их. – Анна, через три дня мне нужно будет уехать.

– Я знаю…

– Я буду скучать, – решительно перебил Николай.

– Конечно. Если бы и мне предстояло уезжать так надолго из дома, от родителей…

Красавица смотрела на юношу, сдерживая улыбку в уголках губ.

– Я буду скучать без вас!

– Ах, Николя! – воскликнула девушка, жеманно прижимая веер к груди. – Вы забудете про меня раньше, чем доедете до столицы. Впереди у вас Санкт-Петербург, а это не место для скуки. Столичные красавицы быстро развеют вашу тоску, и в голове не останется места для провинциалки.

– Я не забуду вас никогда, – паж порывист.

– Все гусары так говорят!

– Я драгун!

– Ах, Николя, какая разница, все военные одинаковы.

Николай обиженно замолчал. Вечная проблема – любовь против кокетства.

Через два дня, вечером накануне отъезда, все в той же беседке он впервые поцеловал Анну, после долгих уговоров, наконец, уступившую, и решил, что это и есть обещание дождаться его возвращения.

Отец приехал в один из ясных дней, которые так редки в Петербурге. Весна уже набрала силу, отзвенели ручейки, молодые листочки, пусть еще маленькие, раскрасили деревья свежей зеленью. Даниловы сидели у Невы на лавочке напротив Петропавловской крепости, греясь на теплом солнышке. Отец небрежно вертел трость в руках – после ранения она присутствовала постоянно, нога не давала возможности обходиться без нее. Но, несмотря на расслабленные позы, разговор шел серьезный.

– Николай, твое решение, мягко говоря, вызывает серьезное недоумение. Объясни!

Данилов-старший отправился в столицу, узнав о подаче прошения сыном внести его в списки Московского драгунского полка по окончании обучения.

– Чего тут непонятного, отец? Уж ты, боевой офицер, должен понять меня первым. Московский полк через два месяца отправляется в Австрию в составе корпуса Кутузова. Хочу послужить царю и отечеству.

– Стремление похвальное для молодого корнета, но есть еще и традиции. Служить в полку, где служил отец, есть традиция угодная и отечеству, и царю. На тебя рассчитывают, в полку нужны молодые офицеры.

– Найдутся и другие! Смоленский драгунский – полк отличный, служить в нем за честь сочтут многие.

– Так в чем же дело, сын?

– Благодаря твоим заслугам меня взяли учиться в Пажеский корпус. Теперь ты хочешь, чтобы я служил в полку под командованием твоего друга, в полку, местом постоянной дислокации которого является город, где ты вхож к генерал-губернатору. Я могу что-нибудь сделать сам?

– Сдается мне, что больше всего тебя волнует город.

Николай молчал, упрямо глядя перед собой.

– У тебя появился повод не любить Смоленск?

– Его нельзя не любить.

Отец вздохнул.

– Ладно, хватит ходить вокруг, да около. Да, Анна вышла замуж! Да, она теперь живет в Смоленске! И что из этого?

– А ты не понимаешь? Не хочу ее видеть! Не хочу случайно встретиться!

Отец тоже замолчал, главные слова сказаны. Что можно добавить? Но стоило ли ехать за восемьсот верст, чтобы услышать ответ, о котором можно догадаться сидя в имении. И после длительной паузы все же произнес:

– Но есть же еще Кавалергардский, Конный полки. Может в кирасиры пойдешь? С твоими результатами в учебе возьмут везде.

– В Кавалергардский? – Николай засмеялся. – Папа, со времен Екатерины туда берут только высокорослых, светловолосых, с голубыми глазами. Не соответствую ни одному из требований.

Голос сына снова стал серьезным.

– Нет, в драгуны, и только в драгуны!

За Невой, словно подводя итог дискуссии, глухо бухнула пушка, отмеряя полдень.

Глава третья
АЯЧЧО

I

– Тебя покарает бог!

Маленький даже для своих шести лет Луи старательно выговаривал слова, стараясь подражать отцу. Хорошо сбитый плотный мужчина в военной форме весело смеялся, настолько забавным ему казался соседский малыш.

– Бог карает только тех дураков, которые в него верят.

– Нет! – малыш готов расплакаться от обиды. – Он карает грешников. Ты грешник, грешник, грешник!

– Нет, Луи, – оказывается сын Шарля Бонапарта, умершего в прошлом году, знал, как зовут мальчишку, – я не грешник.

Младший лейтенант Наполеон Бонапарт поднял малыша, внимательно посмотрел в глаза.

– Скоро все поймут, что между мной и твоим богом только одна разница – я есть, а его нет.

Луи не смог вырываться, хотя даже попытался укусить руку Наполеона, чем вызвал еще больший смех. Его душила обида. В семье Каранелли, один из предков которых давно перебрался на Корсику из Рима, строго придерживались канонов католицизма. Отец, наверное, просто бы убил Луи, скажи он хоть малую часть того, что говорит сосед. Почему же бог не карает его?

Лейтенант Бонапарт возвращался домой после очередного собрания в клубе патриотов. Десятилетний Луи встретил его у своего дома. Родители не разрешают с ним разговаривать, но мальчик, сам не понимая почему, частенько поджидал лейтенанта.

– А-а, католик! – поприветствовал усталый Наполеон соседа. – О чем сегодня молил своего бога?

– Ты еретик!

– Еретик?! А что, мне нравится! Пожалуй, этим именем я буду подписываться! Ты умеешь читать?

– Лучше тебя!

– Это хорошо, что ты не все время проводишь в молитвах, а занимаешься делами полезными для ума. Может ты не такой и дурачок.

– Я не дурачок!

– Пока не известно! Хочешь, дам тебе почитать книгу по астрономии? Только если ты сумеешь ее спрятать и никогда не покажешь родителям.

– Не буду читать твою книгу!

– Зачем же ты учился читать? Наверное, чтобы узнать, что написано в библии? – лейтенант смеялся, иронично и обидно.

– Да, чтобы читать библию! – Луи почувствовал, что его заполняет злость.

– Священник в церкви читает библию для неграмотных. Ты не веришь ему?

– Нет! Верю, верю, верю!

– Значит, ты хотел прочитать и другие книги! Так читай!

Маленький мальчик тогда еще не знал, что логика обладает такой неодолимой силой для тех, кто родился с головой. А потому его беспокойный мозг постоянно заставлял искать встречи с этим противным соседом, который так притягателен в своих крамольных суждениях.

Луи бежал домой через огромное пшеничное поле, стараясь опередить дождь, который должен был вот-вот пролиться из огромных черных туч, наползающих на Аяччо с моря. Но тучи опередили, бежать еще очень далеко, а косые струи ливня уже ударили по полю, пригибая колоски к земле. Луи промок мгновенно, холодная вода нещадно лупила по спине, плечам, голове. Он бросился к одиноко стоящему посреди поля дереву, пытаясь укрыться от беспощадной воды под его густой кроной. Двенадцатилетний мальчишка не знал, что это самое опасное место.

Страшный удар грома одновременно с ослепляющей вспышкой напугал Луи, он закрыл глаза и скороговоркой забормотал молитву. Мальчуган дрожал, как лист на ветру, то ли от холода, то ли от страха, но постепенно до него дошло, что хотя ветер и раскачивал дерево так, что ветки напоминали крылья птицы, с ним до сих пор не произошло ничего ужасного. Молния, возможно ударившая по стволу, не причинила ему никакого вреда. Да и дереву тоже.

Луи медленно открыл глаза и буквально остолбенел от страха. В двух шагах прямо напротив лица висел яркий огненный шарик, чуть вздрагивающий, и от того кажущийся живым. Шарик слегка потрескивал, и, несмотря на сильный ветер, оставался на одном месте.

Мальчик захотел зажмуриться, но веки окаменели. Он так и стоял с широко раскрытыми глазами, потому что вдруг отчетливо почувствовал, что шарик каким-то странным образом, оставаясь напротив лица, залез к нему в голову.

Недолго повисев, огненное ядро вылетело из-под кроны и стремительно взмыло вверх. Ноги у мальчишки подогнулись, усталость такая, как будто он перебежал это поле пять раз, навалилась железной тяжестью. В голове звучал странный рой слов, фраз и восклицаний. Незнакомых, но абсолютно понятных.

Дома Луи без лишних расспросов растерли настойкой, переодели в сухое и уложили в постель. Засыпая, он вдруг вспомнил, что вчера в порту один англичанин сказал другому длинную непонятную фразу, такую забавную, что все мальчишки закатились от смеха и начали передразнивать их, картавя и ерничая. Странно, но теперь Луи стало ясно, о чем он говорил. Это вызвало удивление, но усталость и тепло взяли свое, и он провалился в сон.

Луи проснулся ночью от догадки, которая посетила во сне. Он тихо пробрался в пустую комнату, где отец обычно писал бумаги всем нуждающимся в помощи горожанам, и на листе вывел гусиным пером: «Молиться бесполезно, молитвы некому слушать!» Он не знал, почему эта фраза засела в голове. Неожиданно мальчик понял, что в тот момент, когда он увидел шарик, именно молитва, обращенная к Господу, слетела с губ. Шарик ответил ему? Потрясенный, Луи даже на несколько мгновений забыл, что собирался делать дальше. Но, понимая, что днем не дадут закончить начатое, снова написал ту же фразу, затем еще четыре раза. И каждый раз слова на бумаге выглядели по-разному. Мальчишка догадался, что это разные языки, он даже знал, что кроме итальянского предложение написано на английском и французском. Три других языка, на которых столь уверенно крамольный текст положил на бумагу Луи, были немецким, испанским и русским, но пока он этого не знал.

Не очень много времени понадобилось наследнику рода Каранелли, чтобы сообразить, что никогда и никому, даже родителям, даже соседу Бонапарту, нельзя говорить о том, что произошло с ним вчерашним днем. И до поры до времени нельзя показывать вновь приобретенных способностей. Иначе беседы со святой инквизицией не миновать.

Соседи поспешно собирались, тринадцатилетний Луи смотрел с порога дома за суетой в соседнем дворе. Жозеф, старший сын в семье Бонапартов, заметил мальчика и махнул ему рукой. Луи подошел, оглядываясь, не видят ли родители.

– Послушай, Луи, – Жозеф говорил быстро и взволновано, – Наполеон просил тебе передать, чтобы ты уговорил родителей собраться побыстрее и уехать с острова.

– Отец даже и слушать об этом не хочет!

– Глупо! Паоли не простит вашей семье соседства с нашей. Твой отец тоже высказывался против него в клубе патриотов. Теперь, когда он взял верх, то обязательно припомнит все.

– Это опять виноват твой братец! Зачем он вернулся в Аяччо с французскими солдатами! Это предательство! Хоть отец и спорил с Паоли, но они вместе хотели свободы Корсике!

– Паоли продался англичанам! Ему плевать на свободу, ему нужна власть над Корсикой.

Командующий артиллерией республиканской армии капитан Бонапарт расставлял батареи. Мятежный Тулон отбил уже не один штурм, пушки английских кораблей составляли серьезную силу. Около одной батареи он увидел Луи, после ареста родителей мальчик покинул Аяччо и стал сыном полка в армии Конвента.

– Что ты здесь делаешь, сосед?

– Учусь военному делу, капитан! – он нарочито груб.

– Ну и чему научился? Может, поможешь мне? – Бонапарт насмешлив, как обычно, но Каранелли давно привык. – Что нужно делать?

– Сначала весь огонь сосредоточить там! – мальчишка показал рукой в сторону высоты, преобладающей над местностью. – Штурм надо начинать не с крепости, а с того холма. Когда мы его захватим, туда нужно затащить как можно больше пушек. Оттуда они смогут стрелять по кораблям в гавани, и те уйдут, чтобы мы их не подожгли. Тогда можно начинать штурм, только сначала нужно поджечь город брандскугелями. Атаковать колонной в районе гавани – это самое слабое место в обороне.

– Тебе обязательно нужно учиться, Луи! – Бонапарт ошарашен, мальчишка в точности сказал то, что задумал он. – При первой возможности отправлю тебя в академию.

Бригадный генерал специально выкроил пару часов, чтобы встретится с сыном полка.

– Луи, я не знаю, когда мы увидимся, но это случится обязательно! Я тебя найду. Нас ждут великие дела, только пока учись! Мне жаль, что не могу отправить тебя сразу в академию, хотя считаю, что ты бы справился. Ну ничего, я тоже прошел через военную школу. Думаю, ты станешь лучшим моим маршалом.

– Совсем не хочу быть маршалом!

Бонапарт более чем удивлен.

– Не хочешь быть маршалом? А кем же ты хочешь стать?

– Не знаю. Еще не придумана такая служба, что была бы мне по душе!

– Хорошо! У тебя еще есть время придумать. До встречи, Луи!

II

Июльская африканская жара выматывала, высасывала все силы. Руки и ноги будто сделаны из ваты. Совсем не чувствовалась близость воды, хотя Нил вот он, рукой подать. Сухой ветер пустыни вместо облегчения приносил новые страдания, поскольку казалось, что он вылетал из открытой дверцы огромной печи. Пирамиды вдали словно покачивались в мареве струящегося вверх полуденного воздуха. Восточная армия под командованием Наполеон Бонапарта почти добралась до Каира.

Залпы картечи из ретраншемента косили атакующую колонну генерала Рампона, но она упорно шла вперед. Отряд мамлюков выскочил из укрепления и галопом бросился на французскую пехоту. Пушки смолкли, боясь ударить по своим. Казалось, что сейчас наездники опрокинут, сомнут, смешают с песком солдат наполеоновской армии, но полки остановились, быстро смокнулись в каре, встретив противника градом пуль и щетиной штыков. Атака захлебнулась, множество всадников и лошадей буквально в одну минуту услали телами раскаленный песок. Мамлюки обратились в бегство. Полк французских драгун бросился в погоню, но из-за просчета командира оказывается слишком близко к ретраншементу, откуда появился новый отряд наездников. Только что беспорядочно бегущие мамлюки развернули лошадей, и полк оказался зажатым с двух сторон. Капкан еще не совсем захлопнулся, можно отступить назад, к своей пехотной колонне, но тогда пришлось бы пройти перед пушками неприятеля, буквально в полусотне шагов. Именно туда, под картечь орудий, и стремились загнать полк мамлюки.

Командир четвертого эскадрона, схватившись за грудь, выпал из седла. Разгоряченная атакой лошадь потащила по песку, жадно всасывающему кровь, мертвое тело за запутавшуюся в стремени ногу. Лейтенант Каранелли понял, что если сейчас прозвучит команда к отступлению, то жить полку останется несколько минут. Приподнявшись в стременах, он крикнул, насколько хватило голоса:

– Эскадрон! За мной!

Четвертый эскадрон, а за ним и остальные неожиданно для врага бросился во весь карьер в стык между двумя отрядами мамлюков и легко прорвался в тыл к неприятелю. Оказавшись там, где его никто не мог ждать, полк во главе с четвертым эскадроном под командованием взявшего на себя всю ответственность Каранелли, нанес стремительный удар по ретраншементу с тыла, чем многократно облегчил задачу пехотной колонне, идущей в атаку во фронт.

– Почему ты не подавал о себе никаких вестей? Откуда мне знать, что ты здесь? Не могу же я лично быть знаком с каждым офицером Восточной армии!

– Я тоже, – смешинка спряталась в глазах Луи. – А мне откуда знать, что ты тоже здесь?

Резиденция Наполеона в Каире после почти месяца походной жизни казалась сказочным дворцом. Прохлада долгое время сохранялась за толстыми стенами. Каранелли рад снова встретиться с соседом, карьера которого так круто взлетела ввысь, что уже невозможно было представить их прежние беседы во время коротких встреч. Но Бонапарт, лично видевший атаку драгун, узнал, что полк фактически вел безусый лейтенант, а не командир. А узнав его имя, почувствовал даже угрызения совести, что в суете последних лет совсем забыл о соседском мальчишке, который был так симпатичен ему с самого детства. И вот теперь командующий армией принимал лейтенанта, как обычно принимал только своих генералов.

Шутка Луи понравилась Наполеону. Сразу видно, что сосед не в обиде, а что сам не подошел к командующему, так родившиеся на Корсике люди гордые. Отсмеявшись, он вдруг спросил:

– Примешь командование полком?

– Нет!

– Почему? – Наполеон изумлен, чего-чего, а такого ответа он не ожидал. – Я видел твой маневр у ретраншемента. Ты, несомненно, станешь одним из лучших маршалов Франции. Может даже лучшим, чем я.

– Ну, во-первых, в полку есть командир.

– Уже нет. С такими маневрами во время атаки ему можно доверить командовать только собственной лошадью.

– Во-вторых, лейтенанты полками не командуют.

– Ты забыл в каком звании я был под Тулоном? И чем командовал? Присвоить тебе звание полковника можно за две минуты, но не стану.

Наполеон смотрел с доброй усмешкой в глазах.

– Достаточно майора, а то зазнаешься.

– В-третьих, я не хочу.

– Но почему же!? Ты храбр! Ты умен! Мгновенно принимаешь правильные решения. Решителен. Так почему же, черт побери!

Командующий взял секундную паузу и, как будто вспомнив что-то, продолжил с ехидной усмешкой:

– Я не сильно оскорбляю твои чувства доброго католика?

Но Каранелли спокоен. Это уже не тот мальчишка, что бросался в драку при одном только крамольном замечании о боге.

– Мне приходилось читать твои работы, подписанные именем Еретик, – Каранелли ответил ровным голосом, – давно это было. Только теперь, если судить по твоим словам, ты человек набожный. И не сильно тебя обидит, если я скажу, что если бы бог был, то большей свиньи в этом мире не существовало?

– Ого, малыш! Давно пришел к таким мыслям?

– Когда убили моих родителей. Тогда я и понял, что винить бога ни к чему, его просто нет. Иначе мир был бы совсем другим. А ты давно пришел к богу?

– Никуда я не приходил. Просто говорю то, что от меня хотят услышать. Это называется политикой, Луи. Сначала ты говоришь то, что хотят слышать. Потом, что хочешь сказать сам. И тебе внимают, растопырив уши. Можно отправить народ против любого врага, можно послать убивать родителей. Религия – узда и плеть для народа. Погоняй и направляй.

– Вот как? Значит, по этой причине ты стал верить в бога и служить церкви?

Наполеон помолчал несколько мгновений, но взгляд его стал жестким.

– Я? Служить церкви? Запомни, малыш, во Франции будет только такая церковь, которая безропотно станет служить мне. А бога, как ты сам уже знаешь, никогда не было и не будет. Но мы отвлеклись. Так почему же ты не хочешь командовать полком, которым уже фактически командовал в самые трудные минуты?

– Хорошо, постараюсь объяснить. Мне жалко времени.

– Не понял.

– Командир полка, кроме того, что водит драгун в атаку, должен заботиться о фураже для лошадей, о пополнении запасов продовольствия для солдат и офицеров, о порохе и пулях, уздечках и седлах. Проводить полковые маневры и участвовать в парадах. И в этом проходит большая часть службы. Мне жаль на это время.

Бонапарт сидел, задумавшись, глядя куда-то в окно. Потом перевел глаза на Каранелли.

– Интересно.

Небольшая пауза, командующий, по-прежнему не мигая, смотрел на лейтенанта.

– А зачем тебе нужно время? Надеюсь, не для праздного развлечения? Впрочем, уверен, твой ум вряд ли даст возможность заниматься бездельем.

– Очень хотелось бы понять, как будут воевать через сто лет или двести. Что можно сделать нового в оружии, приемах боя, построении войск, их движении, чтобы сразу получить преимущество над врагом. Что будет использоваться в будущем, что сейчас двинет военное искусство вперед.

Луи поднимает глаза. Бонапарт смотрит серьезно.

– Ты хотел бы заняться наукой?

– Нет, не совсем, для серьезной науки я слишком слаб умом. А вот применять научные достижения так, как еще никто не догадался, – это то, на что мне хотелось бы тратить все время.

– А можешь привести пример? Что-нибудь из тех идей, над которыми ты задумывался? Помасштабней!

Каранелли помолчал несколько секунд.

– Хорошо. Мы можем вступить в бой с неприятелем на равнине, в горах, в песках, в любом месте суши. Мы умеет строить хорошие корабли, и можем атаковать корабли противника или крепости и города на побережье. То есть, воевать на воде. Так вот, та армия станет самой сильной в мире, которая научится раньше других атаковать с воздуха.

– Смотрю опыты братьев Монголфье многим не дают покоя. Разве неудачи Кутелля в Рейнско-Мозельской армии недостаточно? Воздушный шар не может лететь туда, куда нужно. Он зависит от ветра. С горячим воздухом тоже слишком много трудностей, быстро остывает, полет получается коротким.

– Давным-давно корабли тоже не хотели плыть туда, куда нужно. Все зависело от ветра и волн. Сейчас это не так. Летать можно не только на горячем воздухе, но и на холодном газе. Если на железные опилки налить серной кислоты, то выделится водород, который в пятнадцать раз легче воздуха. Реакция идет быстро. С помощью приспособлений можно пополнять запасы водорода прямо на шаре. Шар может находиться в воздухе очень долго, пока не кончатся опилки и кислота.

– Откуда ты это знаешь?

– Мой друг, товарищ по военной школе, стал отличным химиком.

– А ты хочешь стать воздухоплавателем?

– Не только. Я хочу, чтобы у Франции были войска, которые умели бы скакать на лошадях и летать по воздуху, переходить реки под водой и болота, как посуху, неожиданно появляться в тылу врага и также неожиданно исчезать. Чтобы могли стрелять из ружей дальше, чем из пушек, были надежно защищены от сабельных ударов и штыков.

Наполеон внимательно смотрел на лейтенанта. Потом встал, медленно подошел к окну и задумчиво устремил взор на широкий Нил, неспешно шествующий через Каир к морю. Пауза затянулась. Наконец командующий, что-то решив, повернулся к Луи.

– Жаль, очень жаль, что ты не хочешь стать маршалом. Придется мне оставаться лучшим из них. Но ничего не поделаешь, я еще не знаю ни одного маршала Франции, которого сделали против его воли. Пусть будет по-твоему. Ты знаком с Бертолетом? Он здесь, при Восточной армии.

– Нет! Весь поход ищу возможности поговорить с ним, но безуспешно.

– Теперь у тебя будет много возможностей для разговоров с учеными. И еще. Никому, запомни, никому больше никогда не рассказывай о том, чем мы с тобой говорили. Пожалуй, стоит подумать над твоими идеями. Только не так быстро, как ты себе представляешь.

Наполеон снова молча прошелся из угла в угол комнаты, размышляя.

– Присваивать сейчас новое звание тебе не стоит. Пусть твой подвиг останется незамеченным командирами. Сейчас это лучше всего. На самом деле все будет не так. Попробуй написать на бумаге, что из известных тебе открытий науки ты хотел бы применить в военном деле. Кто может помочь тебе? Какие средства нужны?

– Хорошо.

– Теперь два слова о наградах. Я тебе должен замок. Напомнишь, когда у меня будет возможность подарить его.

– Не очень ли щедро, Набулио?

Наполеон даже вздрогнул, услышав имя, которым его называли в семье, но виду не подал, что ему это неприятно.

– Надо же как-то возместить тебе сгоревший родительский дом. Тем более, все говорят, что я виноват в этом.

– Нет, виноваты англичане.

– Ты так считаешь?

– Да. Иначе я бы уже давно убил тебя.

Бонапарт смотрел в светло-серые, так непохожие на обычные южные глаза, чуть прищуренные, но не злые. Увидел холодную сталь и понял, что Луи не шутил.

– Что ж, будем считать, мне повезло. Ты вовремя нашел настоящих виновных. У тебя нет больше ко мне вопросов?

– Я больше никогда не буду называть тебя Набулио. Не буду обращаться на «ты». Даже когда мы вдвоем.

– Почему?

– Мне надо привыкнуть всегда говорить только «вы». Боюсь, что скажу не то при твоих маршалах. Получится очень нехорошо.

– Наверное, ты прав, Луи. В конце концов, я на десять лет старше тебя.

– Я не совсем понимаю, зачем нужен Папа. Да, наводить порядок в стране необходимо, но все идет успешно. А провозглашение вас императором объединило французов.

– Это только видимость, Луи!

– Нет!

– Хорошо, согласен. Часть дела уже закончена, но мне нужна коронация и благословление Папы.

– Я начинаю опасаться, мой император, что церковь подомнет вас. И снова захватит власть во Франции. Неужели нельзя обойтись без попов?

– Увы, большая часть Франции религиозна. А насчет захвата власти… Как раз в этом и будет состоять твоя миссия. Пию VI я объяснил его место, которое он безропотно занял. Новый Папа, Пий VII, как мне докладывают, возомнил, что сможет вернуть Болонью и остальные территории, от которых так великодушно отказался его предшественник.

– Это когда одна из колонн нашей армии стояла под Римом? – усмехнулся Каранелли.

– Да!

– Мне нужно будет привести колонну в Рим?

– Нет, Луи. Для этого у меня есть маршалы. Тебе предстоит более серьезная миссия. Папа должен обломать зубы о бригадного генерала с четырьмя адъютантами. Потому, что я опасаюсь, что Талейран не сможет уговорить его.

– Какого бригадного генерала?

– Ты поедешь в качестве генерала. Твоя задача убедить его, что мне ничего не стоит отправить на переговоры к Папе самого дьявола. Тебя будут сопровождать четыре лейтенанта.

– У меня, если считать Жака Бусто, их всего два. Только вряд ли он будет мне полезен в этой поездке.

– Я дам тебе еще двух.

– Но, ваше величество, мы же договаривались, что право выбора солдат и офицеров остается за мной.

– Оно и остается за тобой. Если эти офицеры не понравятся, возьмешь других.

Наполеон позвонил в колокольчик, и, не оборачиваясь, небрежно бросил появившемуся адъютанту:

– Левуазье и Арменьяка.

Взглянув на двух вошедших лейтенантов в кавалерийской форме, Каранелли просто задохнулся от возмущения. Если одного из офицеров можно считать обычным кирасиром, ничем особенным не выделяющимся, то второй, худенький малыш, скорее походил на мальчишку, сына полка, чем на боевого офицера.

– Он тебе не нравится? – проследив за взглядом Каранелли, спросил Бонапарт.

– Нет!

– Тогда убей его.

– Как убить?

– Очень просто достань шпагу и убей!

– Прямо здесь?

– Конечно. Убей или бери в свою команду.

– Ну уж нет!

Каранелли выхватил шпагу и пошел на малыша, намереваясь легонько зацепить его мундир острием. Тот по-прежнему стоял по стойке смирно, пожирая глазами императора. На капитана он, кажется, не обращал никакого внимания. Каранелли ткнул шпагой в район плеча лейтенанта, осторожно, боясь нанести серьезное ранение. Тот флегматично качнулся в сторону, пропуская острие мимо буквально в нескольких сантиметрах. Луи нанес новый удар, уже менее осторожно, но снова не попал.

– Господин капитан, вы можете делать настоящие удары. Судя по вашей стойке, это совершенно безопасно.

Император громко рассмеялся фразе офицера, все также стоящего перед Каранелли с опущенными руками. Кровь ударила в лицо Луи, и он бросился на лейтенанта, забыв, что тот безоружен. Стремительный выпад, удар прямо в центр корпуса, лейтенант ушел назад и вправо. Еще обманный выпад и рубящий удар в район шеи. Малыш нырнул под шпагу, и неожиданно появился прямо перед капитаном, который по инерции двигался вперед, далеко откинув в сторону руку со шпагой.

Каранелли понял, что, если в руках у лейтенанта был хотя бы нож, то ему несдобровать. Но через долю секунды противник отскочил и снова замер, опустив руки. Новый выпад с предшествующей обманной атакой, кажется, дал некоторые результаты. Верткий малыш прижался спиной к столу, а значит, не сможет отскочить назад. Куда он теперь? Вправо? Влево? Присядет?

Тщательно подготовив атаку, замаскировав главное движение финтами, Луи четко послал острие шпаги в грудь противнику. Ему кажется, что он сейчас попадет, поскольку лейтенант явно опоздал с уклоном. Увы! Канделябр, стремительно слетевший со столешницы, отвел в сторону шпагу, рожки намертво, словно клещи захватили клинок. Маленькая, почти детская рука стальной хваткой держащая ножку, сделала неуловимое движение, и шпага со звоном покатилась по паркету.

– А ведь ты проиграл, Луи! – император явно доволен. – Даже если ты тоже возьмешь канделябр, я не поставлю ни один франк, что ты продержишься полминуты. Позволь представить тебе – лейтенант Доминик Левуазье, лучший в мире фехтовальщик на канделябрах. Смею тебя уверить, шпагой он тоже владеет превосходно, просто я запретил ее вынимать.

III

– Почему ты не напомнил? Почему мне все приходится делать самому? Это теперь твой замок. Только у меня просьба. Позволь использовать твой замок для государственных целей некоторое время.

– О да! Конечно!

– Здесь будет и штаб, и казарма твоей команды! Здесь же будет стрельбище и фехтовальный зал. Надеюсь, Доминик научит вас по-настоящему владеть шпагой.

Наполеон приехал в огромный замок недалеко от Фонтенбло с очень маленькой свитой вместе с Каранелли.

– Так что с завтрашнего дня перебирайтесь сюда. Я пришлю роту военной жандармерии для охраны. Но давай вернемся к главному делу. У вас ровно месяц на подготовку. Потом ты выезжаешь в Италию в качестве личного посланника императора Франции в чине бригадного генерала. Кстати, это твой настоящий чин, я решил тебе его присвоить, только это секрет. Когда вернешься, для всех по-прежнему останешься капитаном. А теперь я расскажу, что необходимо сделать в Риме…

Шикарная огромная карета, запряженная шестеркой лошадей, подъехала к резиденции Папы в самом центре Рима в сопровождении двух всадников в форме офицеров французской армии. Еще двое остались в замке на другом берегу Тибра. Послеполуденное солнце заливало ярким светом огромную мощеную площадь. Молодой бригадный генерал вышел из кареты и вместе со спешившимися лейтенантами скрылся в здании.

Утром, сразу по прибытии в Рим, маленькая делегация разместилась на верхнем этаже замка в отведенных покоях. Внушительного размера сундуки занесли наверх. Обходя покои, Луи периодически усмехался, все действительно шло по плану, он был уверен, что Папа не подозревает, что два человека из этой делегации побывали в Риме еще вчера, чтобы подготовить необходимые укромные места.

Замок, расположенный на крутом берегу Тибра, имел глухую высокую стену со стороны реки с маленьким балконом, выход на который шел из покоев, занятых французами. Еще одна стена, смотрящая в сторону далекого моря, тоже не имела окон. Лишь две стены, выходящие во внутренний огороженный двор, имели окна. Внизу под стенами за пределами двора в полнейшем беспорядке в разные стороны торчали металлические заостренные штыри, напоминая густой кустарник. Странный замок, то ли неприступная крепость, то ли тюрьма.

К полудню Каранелли получил уведомление, что Папа Пий VII примет посланника императора через два часа, и, оставив Левуазье и Люка в замке, отправился на аудиенцию. Выходя, он тихонько сказал:

– Ты знаешь, что делать, малыш. Кальций во втором, а соляная кислота в третьем сундуке. В золотых сосудах.

Папа принял генерала с явным неудовольствием.

– Мне жаль, что все французские маршалы так заняты, что для отправки в Рим император не смог найти ни одного из них.

– Вы абсолютно правы, Ваше Святейшество. Сейчас Франция стоит на пороге великих дел по преобразованию Европы и всего мира. Мое же поручение незначительно. По велению императора передаю вам письменное приглашение на коронацию, написанное им собственноручно.

Фразы выбраны точно, подчеркивая малую важность поручения, Каранелли указал на собственный низкий статус, а заодно и незначительность Римской церкви для Франции. Папа все понял, щеки его покрылись краской, вызванной волной негодования. Но посланника это нисколько не взволновало. Он спокоен, как будто не заметил собственной бестактности.

– Хорошо, генерал, я внимательно изучу послание императора и дам письменный ответ.

– Когда мне прибыть за письмом, Ваше Святейшество?

– Завтра к одиннадцати часам.

Понятно, времени, чтобы придумать какую-нибудь пакость более чем достаточно.

– Кроме того, император Франции, Наполеон Бонапарт, – в голосе Луи звучали торжественные нотки, – велел передать вам несколько слов лично и конфиденциально.

В полутемной комнате, с узким, выходящим на север окном, достаточно было взглянуть на покрытые темными коврами стены, чтобы понять, как много людей наблюдало за этой «конфиденциальной» беседой.

«Ну что же, это даже к лучшему, – отметил Каранелли, – теперь ему некуда деваться».

– Ваше Святейшество, – генерал негромко, но четко проговаривал слова, – император понимает, как не хочется вам присутствовать на коронации. Потому велел передать, чтобы вы не вздумали вертеть жирным задом. Заболеть там или заблудиться по дороге. Не позднее, чем за неделю вам надлежит прибыть в Париж для подготовки и репетиций. Иначе император сам придет сюда, но только для того, чтобы засунуть этот крест, пока весящий на груди, в уже упомянутую мной задницу. До горла.

Папа ошарашен. В сумраке слабо освещенной комнаты видны его выкатившиеся глаза и стремительно темнеющее лицо. «Не хватил бы удар! – подумал Каранелли. – Тогда придется еще раз ехать к новому Папе».

– Бог покарает тебя!

Пий с трудом сдерживался, чтобы не взмахнуть рукой, отдавая приказ на уничтожение наглеца. Но убить посланника Наполеона в резиденции – то же самое, что подписать смертный приговор себе. Он отчетливо помнил, какая судьба постигла его предшественника, когда, разгоняя толпу во время беспорядков, швейцарские гвардейцы из охраны смертельно ранили французского генерала Дефо. Бонапарт просто сравняет резиденцию с землей. Вместе с Папой.

– Бог карает только тех дураков, которые в него верят.

Каранелли хотелось засмеяться. Мог ли думать тогда шестилетний малыш, как замкнется этот круг в споре о религии? Что он точь-в-точь повторит слова, сказанные так давно тем противным соседом? Да еще не кому-нибудь, самому Папе Римскому!

Заканчивая аудиенцию, Папа уже овладел собой. Щеки приобрели нормальный цвет, голос тверд и властен, как и надлежит викарию Христа.

– Вам, генерал, следует знать, что в Риме нынче неспокойно. По ночам грабители, коих развелось великое множество, случается, даже нападают на дома, а не только на подвыпивших прохожих.

Превосходно! Это уже почти угроза.

– Не беспокойтесь Ваше Святейшество, у нас достаточно оружия, а пороха хватит, чтобы разогнать всех грабителей Рима. И не только грабителей.

Кардинал Консальви бесшумно подошел к Папе и, глядя в спину выходящему Каранелли, сказал:

– Скоро французские генералы начнут прямо здесь справлять нужду. Неужели церковь должна стерпеть и это?

– Нет. Бог покарает этого еретика! Ты слышал, у них много пороха.

Консальви задумчиво смотрел в сторону двери, за которой скрылся генерал. Потом негромко произнес:

– Напьются и взорвутся на порохе?

– Если на то будет воля божья.

Ночь набросилась на Рим, словно черная пантера. Еще несколько минут назад подающее за горизонт солнце рисовало бордовую дорожку на воде, а теперь темное южное небо в песчинках звезд, накрыло город. Новолуние. День прибытия, а главное ночь, подобраны лучшим астрономом Франции.

Во дворе замка гигант Фико что-то тихо сказал кучеру, и карета, выехав со двора, быстро затерялась в темноте на улицах города.

– Это даже к лучшему, – произнес кардинал, когда ему доложили об отъезде кареты, – будет кому рассказать, как хорошо мы встретили посланника французского императора.

Немногочисленные охранники заняли посты. Двое у запертых ворот, двое у входа в замок, еще один с боковой стороны, куда выходили окна. Глухие стены не охранялись, они неприступны.

С верхнего этажа раздавался звон стеклянной посуды, громкие пьяные выкрики и невнятное бормотание. В самих покоях все было далеко не так, как можно представить себе со двора. Доминик и Люка уже разложили воздушный шар на балконе, и теперь в полной темноте, на ощупь, доливали в реторту с кальцием соляную кислоту. Многочисленные тренировки в темном подвале замка около Фонтенбло не прошли даром. Офицеры работали в перчатках, покрытых тонким слоем каучука. Шелковый купол, пропитанный черным лаком, медленно вырастал над перилами балкона, наполняясь водородом.

Арменьяк, тот самый, с которым Каранелли познакомил Бонапарт, и про которого он тогда сказал, что этому пиротехнику ничего не стоит взорвать египетскую пирамиду с помощью стакана воды, готовил заряды. У французов действительно много пороха, и они, как и кардинал Консальви, намерены его взорвать. Арменьяк размещал бочонки по всем помещениям и вымерял выложенные на полу сложные пороховые дорожки. Ему нужно, что бы все бочонки взорвались одновременно.

Фико и Каранелли были заняты самым важным делом – периодически стучали стаканами и орали всякую ерунду в окна. Иногда они начинали горланить песню, и Арменьяк присоединялся, внося свою лепту немилосердно фальшивым фальцетом. На столе лежали десять заряженных пистолетов, хотя Луи считал это ненужной предосторожностью.

– Не полезут они сейчас. Не тот нрав у поповской своры, чтобы в честном бою драться. Они все исподтишка норовят. Вот когда уснем, тогда и постараются пьяных да сонных взять.

Через два часа невидимый шар медленно отделился от балкона и поплыл вдоль реки в сторону глухой стены замка, постепенно набирал высоту. Доминик Левуазье, подвешенный за широкий кожаный пояс, был одет в тонкую черную рубашку и такие же штаны. Из оружия только короткий стилет. Его миниатюрный вес – немаловажная деталь во всей операции, для Фико понадобился бы шар в три раза большего объема. Каранелли, стоя на балконе, разматывал клубок черной тонкой прочной нити, тянущейся к шару. Люка, присоединившийся к Арменьяку и Фико, громко и вдохновенно орал:

– Виват, император!

И снова гремели бутылки, ударяясь одна об другую.

Время приближалось к полуночи, а французы и не собирались прекращать веселье. Но кардинал терпелив. Он успокаивающе положил руку на плечо командира трех десятков солдат швейцарской гвардии, тихо и незаметно прокравшихся на территорию замка через потайные двери в стене.

– Не надо сейчас врываться в их комнаты, капитан. Не раньше, чем через полчаса, после того, как уснут. И не смейте стрелять. Только прикладами и штыками. Потом взорвите весь порох, который есть у вас и французов.

Каранелли тем временем почувствовал, как уходящая из рук нить дошла до узла, и дважды резко дернул ее. Два рывка в ответ. Доминик дал знать, что понял – длины якоря должно хватить. Пора начинать спуск. Аккуратно он бросил вперед, туда, где должны быть кусты, небольшой якорь с тремя острыми крючками. Тот упал на землю и легко поднялся вверх. Вторая попытка тоже неудачна. Наконец, раздался негромкий шелест кустов, в которые попал якорь. Крючки намертво зацепились, и Доминик начал наматывать шнур от якоря на руку, постепенно подтягивая шар к земле. Через три минуты он стоял около кустов, а еще через пять, поднявшись к большому дереву, натянул толстую веревку, которую привязал к нитке Каранелли. Проколотая в нескольких местах оболочка шара выпускала остатки водорода.

Арменьяк полз последним, цепляясь за веревку руками и ногами. Задача сложная только для тех, кто боится высоты. Но в темноте все делается на ощупь, испугаться трудно, если нервы в порядке. Он установил жестко два ружейных замка, которые бросят искру в горки пороха после того, как нитки, привязанные к дверям, спустят курки.

Каранелли не видел необходимости ждать, все ясно и так. Группа французов растворилась в ночи.

Без пяти одиннадцать карета генерала, сопровождаемая двумя неизменными лейтенантами, въехала на овальную площадь Святого Петра и остановилась у Апостольского дворца. Ночью Папе доложили, что французская делегация отчаянно сопротивлялась и взорвала себя вместе с двенадцатью швейцарцами. Потому он на некоторое время потерял дар речи, когда узнал, что наполеоновский генерал идет по коридору. В голове лихорадочно прыгали мысли, – почему он жив? что скажет сейчас? что сделает Наполеон, когда узнает о нападении на делегацию? Барнаба Чиарамонти, ставший не очень давно главным католиком Пием VII, в этот момент отчетливо понимал, как беззащитен он в этом мире. Как бесконечно далек от него бог, как бесполезна молитва, когда смертельная опасность в лице французского генерала входила в резиденцию размеренным четким шагом. Ледяная волна страха заполнила грудь Барнабы, и, кажется, что это он, а не его предшественник, как было на самом деле, смотрел из жилых покоев в жерла пушек маршала Бертье.

Генерал весел. Поприветствовав так и не пришедшего в себя Папу по всем правилам этикета, он вскользь заметил:

– Воздух Италии так способствует здоровому сну. Мы прекрасно выспались сегодня.

Но серые глаза холодны и внимательны. Взгляд словно острие клинка упирался в лицо священника.

– Какой ответ я должен передать императору, Ваше Святейшество?

– Да, – хриплый голос Папы сорвался, – я принимаю приглашение.

Глава четвертая
АУСТЕРЛИЦ

I

Наполеон без излишнего рвения преследовал Кутузова после того, как ему удалось ускользнуть из Цнайма. Русские же стремительно уходили, стремясь побыстрее соединиться с идущей навстречу колонной из России, что и успешно удалось им. Под Ольмюцом, наконец, корпус Кутузова встретился с пришедшими войсками под командованием Буксгевдена. Присутствующие здесь же австрийские полки позволяли собрать без малого стотысячную союзническую армию. Бонапарт, приблизившись к противнику, повел себя нерешительно, словно опасаясь какого-то подвоха. Три императора: француз Наполеон Бонапарт, австриец Франц II и русский Александр I собрались в одной точке Европы, ведомые каждый своими целями.

Император Франции хотел нанести решительное поражение европейской коалиции, вскормленной на деньги заклятых врагов – англичан. Больше всего он опасался, что русские и австрийцы уклонятся от сражения и продолжат отступление к границам России. В войну в любой момент могла вступить Пруссия, а ее армия в тылу у наполеоновских войск существенно меняла расстановку сил на карте Европы. Победа же, в которой Бонапарт не сомневался, закрепляла превосходство Франции и его личное господство в Старом Свете.

Император Австрии стремился к скорейшему освобождению Вены и намеревался добиться этого штыками русских войск. На свою армию после бездарного поражения Макка под Ульмом, сжавшуюся, как береста в костре перед тем, как вспыхнуть, он рассчитывать не мог. А потому всячески потворствовал честолюбивым планам Александра I.

Молодой русский император, проделавший длинный путь из России, мечтал только о славе. Он и слушать не желал о дальнейшем отступлении, которое предлагал Кутузов,. Славы хотелось немедленно. Жизнь нескольких десятков тысяч русских солдат не имела значения. И император отдал приказ Кутузову вести войска вперед, навстречу приостановившему наступление Наполеону.

Первое же столкновение с авангардом французов принесло союзникам уверенную победу. Противник был разбит в пух и прах, захвачен городок Вишау. Это событие, привело русского императора в полный восторг. Вместе с ним радовалась и свита. Никто не хотел обращать внимания на то, что авангард французов составлял всего восемь эскадронов, а русских в десять раз больше. Наполеон умело подыгрывал честолюбивым планам союзников, заманивая их в решительную битву.

Дальнейшее наступление русско-австрийской армии заставило французов поспешно отступить, отдав даже Праценские высоты, господствующие над долиной. Стало ясно, что русские, играющие первую скрипку в войсках коалиции, готовы решительно атаковать ослабленного и неуверенного противника, расположившегося западнее моравской деревни Аустерлиц.

Вечером накануне сражения, в роскошном замке с великолепным парком, главной квартире Кутузова, определенной как штаб союзнических войск, собрались командиры колонн, которым предстояло завтра вести войска в атаку. Багратион, командующий правым флангом, прислал ординарца, который сообщил, что князь не прибудет. Кутузов никак не отреагировал на это сообщение, видимо ожидал чего-либо подобного. Сам вел себя довольно апатично, а если говорить прямо – просто дремал, сидя в вольтеровском кресле во время всего военного совета. Он знал, что для победы над Наполеоном нужно отступать. А его заставляли атаковать.

На совете главным действующим лицом был генерал Вейротер, командующий австрийскими войсками. Мужчина среднего роста, подвижный до суетливости, но в то же время личность весьма занудная. Сегодня он успел побывать у обоих государей, выезжал на аванпосты для личного осмотра неприятельских цепей, а также много времени провел в канцелярии, составляя диспозицию. Все эти события заставили Вейротера поверить в собственную значимость, представить себя единственным вершителем судьбы сражения, которое должно было закончиться триумфом русско-австрийской армии благодаря гениальной расстановке войск, составленной им самим.

Около разложенной на столе большой карты с окрестностями Брюнна австрийский генерал читал диспозицию, из которой выходило, что основной удар союзные войска должны нанести на южном левом фланге, где французы были оттянуты вглубь обороны. Их требовалось совсем немного оттеснить к болотам и озерам, захватить деревеньки Тельниц и Сокольниц, растрепать южный фланг, затем ударить в тыл войскам, расположенным в центре. Тем самым нанести решающее поражение, так называемой, Великой армии. Для этого командующему левым флангом генералу Буксгевдену выделялось тридцать пехотных батальонов и более двадцати эскадронов гусар и драгун, почти двести орудий. Главные силы предполагалось построить в три колонны, чтобы…

Вейротер бубнил весьма монотонно, однако, в глубине души пела песня, подогревая собственное мнение о значении австрийского генерала для судьбы всей Европы. Он небрежно отмахнулся от Ланжерона, пытавшегося сделать несколько дельных замечаний, однако, видя внимательность и сосредоточенность, с которой изучал диспозицию генерал Дохтуров, снисходительно отвечал на его вопросы, повторял название населенных пунктов. Высокий стройный генерал Буксгевден молча смотрел в карту. Его светлая кучерявая голова иногда вскидывалась, когда он устремлял взор на Вейротера, но через несколько секунд, не найдя ничего примечательного, взгляд опускался вниз. Милорадович, румяный, с закрученными вверх усами, наоборот смотрел только на Вейротера, ни разу не опустив голову. Остальные генералы вели себя по-разному, но в большинстве своем считали, что наступит завтра, и все станет ясно на поле битвы. А на бумаге всегда все гладко. Кутузов откровенно спал, как может спать только человек, смирившийся, что все происходящее никак не зависит от его воли. Он давно понял, что ему придется на этот раз отвечать за чужие грехи.

В штабе французских войск Наполеон проводил военный совет, как всегда четко и кратко. Маршалу Даву он поручил удерживать южный фланг, чтобы не допустить прорыва русских. Маршал Удино оставался в резерве, готовый в любой момент прийти на помощь Даву, если напор станет нестерпимым. В центре маршал Сульт, которому придавались главные силы, должен дождаться, когда русские увязнут на юге и бросят туда все резервы с Праценских высот. После этого атаковать центр, и, прорвав цепи союзников, подняться на высоты, рассекая вражескую армию на две части. На северном фланге маршал Ланн должен был навязать жесткий бой Багратиону, и, угрожая перейти в контратаку, при помощи кавалерии Мюрата и пехоты Бернадота связать по рукам и ногам самого опасного генерала в стане союзнических войск.

Около полуночи, уже объехав войска, Наполеон встретился с Каранелли и Перментье, ожидавших разговора с вечера.

– Майор! Вы должны силами гренадеров вашей роты прикрывать группу Луи. В случае опасности, дать возможность ей уйти в тыл, даже ценой гибели ваших солдат. А у тебя, любезный друг, на завтрашний день будет очень важная задача. Прошу!

На столе была разложена большая карта местности, не уступающая по точности той, что лежала сейчас на столе в гостиной роскошного замка, занимаемого Кутузовым.

– Я думаю, что из-за занавески, за которой вы просидели весь совет, удалось понять план завтрашнего сражения. Что от тебя требуется, Луи: после того, как Буксгевден завязнет в болотах, пытаясь выбить Даву из маленьких австрийских деревушек, Сульт нанесет удар в центре. Над главными силами союзников возникнет опасность окружения, но если они отступят, то весь успех прорыва в центре будет потерян. Потому нельзя допустить, чтобы ординарец, которого направит Кутузов, передал приказ об отступлении.

Наполеон сделал шаг к столу, указка в руке монарха уперлась в точку на карте.

– На пути у курьера, везущего приказ, – кончик указки заскользил по бумаге, – лежит болото. Круглое, примерно восемьсот шагов. Курьер, конечно, будет скакать по дальнему от нас берегу. Сначала вы пойдете вслед за атакующими полками Сульта, но когда подойдете к болоту, сверните вправо. Здесь легко найти удобную позицию. Еще одно болото будет отделять вас от того сражения, что развернется на южном фланге. Кого ты намерен взять с собой?

– Анри Фико и Доминика Левуазье.

Хотя лучшим стрелком после Луи считался Люка Сен-Триор, командир решил не брать его. Сержант только вернулся из госпиталя и еще не освоил новый штуцер.

– Уверен, что троих будет достаточно?

– Я не уверен в двух штуцерах из тех пяти, что привез Бусто. Ему нужно еще неделю, чтобы довести их до полного порядка.

– Что ж! Будем играть тем, что есть.

Наполеон повернулся к адъютант-майору. Перментье догадался, что император ждет вопросов и от него.

– Простите, ваше величество, а разве Буксгевден, заметив, что его окружают, не отступит назад ближе к центру?

– Нет! Это не Багратион. И наша удача, что главные силы ведет Буксгевден. Он не примет решения об отступлении без приказа Кутузова. Больше всего в жизни он боится прослыть трусом.

II

Плотный утренний туман заволакивал низины. На высоком холме около деревни Прац командующий союзнической армией Михаил Илларионович Кутузов, сидя на гнедом трехлетке, смотрел на белую вату, в которую уходили войска навстречу французской армии. Многочисленная свита, окружающая главнокомандующего, располагалась рядом. На левом южном фланге войска уже вступили в дело, частая ружейная перестрелка, подкрепляемая глухим мощным звуком орудий, раздавалась из белесой пелены. С холма ничего не было видно, и Кутузов подумал о том, что знают ли артиллеристы, как наши, так и французские, в кого они стреляют?

На другом холме, носящем название Журань, значительно ближе, чем предполагала диспозиция Вейротера, у деревни Шлапанице, на серой арабской лошади сидел император Франции Наполеон Бонапарт. Как само собой разумеющееся он воспринял начавшуюся почти с рассветом перестрелку справа от себя, там, где войска Даву должны были встретить колонны Буксгевдена. Глядя то на большое медлительное солнце, лениво заползающее на светло-голубой небосвод, то на спускающиеся с Праценских высот русские полки, он выжидал. Туман, который сейчас скрывал выдвинувшиеся вперед батальоны, не только помогал ему, но и мешал. Исход сражения становился непредсказуемым, если главные силы противника на южном фланге смогли бы вовремя отступить. Тогда бы все решала быстрота маневра и удача. Перевес в численности и лишняя сотня орудий, могли склонить чашу весов в пользу коалиции. Но в тумане Каранелли бессилен.

Прибывшие в Прац государи Александр I и Франц II выразили недоумение по поводу того, что часть войск, расположенных в центре, еще не начала спуск с высот, выдвигаясь навстречу противнику, стоящему, как они полагали, верстах в десяти. Кутузов, чья интуиция опытного командующего говорила, что Наполеон не может следовать на поле боя той диспозиции, которую представил Вейротер, что он многократно умнее и хитрее этого самодовольного выскочки, выжидал. Командующий не спешил посылать все силы в туман и оставлять господствующие высоты, дожидаясь, пока на аустерлицком поле солнце разгонит плотное белое молоко. Однако приказ императора о немедленном выступлении он отменить не мог. К счастью, солнце именно в это время всерьез взялось за туман, который прямо на глазах начал таять, открывая взору долину.

Император Бонапарт, выждав только ему одному известный момент, молча, не отрывая взгляда от Праценских высот, поднял руку в белой перчатке и подал знак к началу наступления. Маршалы в сопровождении адъютантов и ординарцев рассыпались веером по склону холма, направляясь к дивизиям для исполнения плана императора.

На северном фланге у Багратиона ни союзники, ни французы не начинали боевых действий, ожидая ухода тумана. Но после того, как пришел приказ Наполеона к началу атаки, пехотинцы Ланна и кавалеристы Мюрата нанесли удар, норовя пробить брешь в стыке отряда Багратиона и войск, расположенных в центре. Сначала показалось, что им это удалось, но залпы картечью почти в упор умело расположенных батарей, сорвали замысел. Завязался яростный бой с взаимными атаками, с переходом инициативы из рук в руки.

На юге Буксгевден с третьей колонной наступал на Сокольниц. Дважды атака захлебнулась, пехотинцы Даву переходили в штыковую и отбрасывали союзников. Первая колонна под командованием Дохтурова, состоящая из трех сотен казаков, двух рот артиллерии и семи полков, включая и Московский драгунский, шла на Тельниц. Корнет Данилов, привыкший к тому, что судьба в этом походе не дает ему ни малейшей возможности проявить себя настоящим офицером, не поверил ушам, когда командир, майор Чардынцев, во весь голос прокричал:

– В атаку!

Николай скакал вместе с эскадроном, и мысли его лихорадочно неслись, обгоняя галоп лошади. Вот он тот счастливый случай, когда все переменится в жизни! О том, что жизнь может закончиться раньше, чем перемениться, корнет не думал. Но в этой первой настоящей драгунской атаке, когда стремительно приближалась цепь французских пехотинцев, он не забывал о пистолетах в ольстрахах, о палаше в ножнах, о той линии, по которой нужно направить лошадь. То есть, от природы обладал редчайшим качеством – чем опасней складывалась ситуация, тем хладнокровнее он становился, тем четче работала голова, прятались в глубине души и страх, и ярость, чувства нужные только в отчаянном положении.

Разгоняясь, Данилов вывернул из-за мешающего юнкера и, обгоняя его, помчался, низко пригнувшись к шее лошади, на французского фузилера, поднимающего ружье с примкнутым штыком. Понимая, что фузилер выстрелит раньше, чем удастся доскакать до него, корнет мгновенно выхватил левой рукой пистолет и, не целясь, выстрелил. Уроки гувернера не пропали даром, пуля угодила точно в лоб французу, который начал медленно заваливаться на спину, по-прежнему сжимая ружье слабеющими руками.

То, что произошло дальше, удивило даже видавшего вида Чардынцева, который скакал в пятнадцати шагах позади Данилова. Корнет, пролетая мимо падающего фузилера, выронил разряженный пистолет и одним движением, будто смахивая крошки хлеба со стола, подхватил торчащее штыком вверх ружье. Мгновенно ловко перехватил его, слегка подкинув в воздухе, и, как копье, метнул в офицера. Штык пробил грудь француза, а спустившийся от сотрясения курок высек искры, поджигая порох на полке. Выстрел в упор, в уже обреченного офицера произвел на фузилеров, тех, кто видел это, ужасающее впечатление. Французы, напуганные дьявольским приемом боя, расступились перед Даниловым, а трое даже, бросив ружья, побежали, не разбирая дороги. Отряд человек в шестьдесят, среди которых был и Чардынцев, следом за Даниловым прорвался сквозь цепь. Здесь командир эскадрона, опираясь на опыт, проявил себя с самой лучшей стороны. Крикнув только одно слово: «Батарея!», он махнул палашом в сторону французских орудий на пригорке у околицы Тельница. Вслед за ним отряд поскакал по крутой дуге, чтобы ударить по батарее с тыла, а заодно и не попасть под картечный залп в упор.

Шагов с сорока Данилов, который теперь скакал сразу за Чардынцевым, уложил из пистолета капитана, пытавшегося организовать оборону. Стремительно влетевший на позицию отряд в минуту разогнал прислугу, порубив пытавшихся оказать сопротивление. У дальней пушки Чардынцев схлестнулся с артиллеристом, не растерявшимся в жестокой схватке. В руках у француза был банник, с помощью которого он только что заряжал орудие. Но отчаянный солдат взмахнул им, целя в морду лошади, которая резко поднялась на дыбы. От неожиданности майор не удержался и выпал из седла. Хотя в последнюю секунду он успел свернуться калачиком, как это делали цирковые артисты. Удар о землю оказался сильным. Поднялся Чардынцев слегка оглушенный, недоуменно глядя на пустые руки, поскольку при падении палаш улетел куда-то к зарядным ящикам. Француз уже бросил банник и, вытаскивая тесак, подступал к драгуну.

Данилов летел к орудию с другой стороны, где два канонира с ужасом таращились на его палаш. Один не выдержал и с истошным криком бросился от позиции к деревне по ровному полю, другой замер и, раскрыв рот, стоял с поднятой рукой, в которой ярким селитровым пламенем горела палительная свеча. В доли секунды корнет оценил все: безоружного майора, не пришедшего в себя от сильного удара о землю; лафет орудия и зарядные ящики, мешающие прийти на помощь; решительного артиллериста, вознамерившегося любой ценой убить русского драгуна; остолбеневшего канонира; направление жерла пушки. Еще не отдавая отчета в своих действиях, Данилов слетел с лошади. Инерция несла вперед, и, пробегая мимо канонира, корнет выдернул из его руки свечу, на ходу ткнул ею в запальное отверстие орудия и, споткнувшись о лафетную подушку, врезался в стоящий рядом передок. Ни сейчас, ни в будущем Николай не смог бы объяснить, почему он решил, что пушка заряжена. Ядро, пущенное с расстояния трех шагов, снесло голову храброго француза так, что могло показаться, что она просто исчезла. Канонир повернулся на грохот выстрела и увидел уверенно стоящее на ногах тело без головы и шеи с тесаком в руках. Кровь толчками выплескивалась из-за воротника и текла по зеленой ткани мундира. Не издав не единого звука, прямой, как будто внутри у него был кол во весь рост, потерявший сознание канонир грохнулся на покрытую инеем землю.

В центре, следуя приказу императора, Кутузов начал движение вниз, спускаясь с высот в туман, на глазах тающий под набирающими мощь лучами солнца. Главнокомандующий ехал следом за четвертой колонной Милорадовича к развилке, у которой дорога раздваивалась. Внизу у ручья часто защелкали ружейные выстрелы, и по этой перестрелке стало ясно, что французы находились значительно ближе, чем предполагали русский царь и Вейротер. Буквально через четверть часа стрельба практически прекратилась и из тумана показалась густая цепь французов, стремительно надвигающаяся на отступающие в полном беспорядке русские батальоны. Выставив штыки, на которых прорывающееся сквозь дымку солнце играло кровавым зловещим отблеском, молча, без выстрелов, французские полки шли в атаку.

На севере Багратиону с трудом удавалось отбивать наскоки конницы Мюрата, следующие один за другим, и, сталкиваясь во встречных штыковых атаках, сдерживать пехоту Ланна. У артиллеристов не хватало запасов картечи, столь необходимой для стрельбы по кавалеристам с небольшого расстояния. Первоначально предполагалось, что батареи будут вести огонь на дальнюю дистанцию, поддерживая атакующие полки. Потому зарядные ящики в основном были заполнены ядрами, гранатами и брандскугелями – зажигательными снарядами.

У Тельница, где майор Чардынцев с первой ротой своего эскадрона захватил батарею, создалось тяжелое положение для пехотинцев Даву. И хотя в целом атака драгунского полка оказалась отбитой, было понятно, что следующая, скорее всего, опрокинет пехотную цепь. Из Тельница выдвинулся резервный батальон егерей и направился в сторону только что захваченной русскими батареи. Но командир эскадрона, уже пришедший в себя после падения с лошади, действовал четко.

– Разворачивай орудия! Живо!

Майор готовился оборонять захваченную позицию, понимая, что здесь он для французов, как чирей на заду.

– С орудиями справишься, корнет? Стрелять из пушек приходилось?

– Приходилось, в Пажеском корпусе всему учат.

– Ах, в Пажеском корпусе, – протянул Чардынцев, усмехаясь, но, вдруг резко сменив тон, проговорил, глядя Данилову прямо в глаза, – ты не сердись, корнет, если где обидел. Не прав был. Офицер ты стоящий. А что с рапортом под горячую руку попал, так с кем не бывает. Ладно! Потом разберемся!

Майор повернулся к Данилову спиной, продолжая отдавать команды.

– Тимохин, – крикнул он штаб-ротмистру, командиру роты, – пятнадцать человек потолковей дай корнету! Троим наблюдать за тылом. Остальные со мной. Всем заряжать пистолеты.

Чардынцев вновь повернулся к Николаю.

– Смотри, корнет! Сейчас дашь залп-другой гранатами и они, – майор кивнул в сторону французов, – рассыплются в цепь. Когда останется шагов сто, у тебя все орудия должны быть заряжены картечью. Мы ударим с фланга. Хоть нас и мало, но им придется сомкнуться, потому что пехотинец супротив драгуна, что курица супротив пса. Но мы рубиться не станем. Стрельнем для острастки и уйдем в сторону. Вот тут-то ты и бей картечью со всех орудий в упор. Дашь залп, садитесь на коней и уходите. Батарею все равно не удержать, даже если от батальона только рота останется.

Майор огляделся по сторонам и продолжил.

– Встретимся там!

Сабля указывала на три дуба, стоящие в поле приблизительно в версте от батареи.

– Ну с богом! Нас не подстрели, корнет!

В центре, следом за передовыми пехотными цепями, шагах в пятистах, медленно ехали два взвода под командованием Перментье, одетых в гусарскую форму. Маршал Сульт получил приказ оказывать любое содействие адъютант-майору и не задавать никаких вопросов. Всадники уже почти добрались до дна долины, как неожиданным порывом ветра разнесло клочья тумана, и стал виден противоположный склон. У развилки, чуть в стороне от спускающейся по обеим дорогам пехотной колонны, стояла группа всадников, которая не могла быть ничем, кроме свиты крупного военачальника. Предчувствие большой удачи охватило Каранелли. Он вскинул руку, подавая знак Перментье, и соскочил с лошади.

– Фико, штуцер! – крикнул он лейтенанту, который уже все понял и поспешно вытаскивал оружие из чехла.

Сам Каранелли тем временем вглядывался через оптику подзорной трубы в группу у развилки. Кутузов! Конечно Кутузов! Луи прикидывал дистанцию – тысяча двести шагов, никак не меньше. Но лучшей возможности не будет, вряд ли главнокомандующий русской армией сам поведет войска в атаку.

Тем временем передовые цепи ударили по русским, заставляя их ретироваться. Кутузов, глядя на беспорядочное бегство полков, отдавал одно за другим указания адъютантам, порученцам и ординарцам, чтобы остановить бегущих, дать отпор неистовому натиску наполеоновской пехоты. Бесполезно! Наступление французов замедлилось, но они по-прежнему поднимались вверх по склону, тесня паникующие батальоны.

Противно взвизгнув, пуля скользнула по щеке Кутузова и довольно чувствительно обожгла кожу под глазом. Тот провел рукой по ране и с удивлением посмотрел на измазанные кровью пальцы. До того места, где апшеронский полк пытался остановить французов, было не менее семисот шагов. Откуда же взялась пуля? Но в это время апшеронцы не выдержали давления превосходящих сил французов и побежали. Кутузову стало не до раны. Машинально прижимая к щеке платок, он поднялся вместе со свитой на высоты. Подъехавший генерал-майор взглянул на окровавленную ткань и воскликнул:

– Ваше высокопревосходительство, вы ранены? Давайте я помогу вам!

– Ранен не только я, ранена вся русская армия,– показывая на поле боя, проговорил Кутузов, – помогите ей, ваше превосходительство. Останавливайте бегущих, стройте их в колонны и направляйте в бой.

Но, понимая, что задача, поставленная генералу, вряд ли выполнима, Кутузов послал порученца с приказом к Депрерадовичу.

Данилов успел сделать три залпа гранатами, когда до идущего в атаку батальона егерей оставалось около трехсот шагов. Корнет приказал своим не очень умелым «артиллеристам» зарядить орудия картечью и прекратить огонь. Драгуны свезли все зарядные ящики в одно место, высыпали их содержимое на землю. Николай сам протыкал холщевые мешки, рассыпая порох. Загодя сделал длинную пороховую дорожку: отбитая батарея будет бесполезна французам.

Егеря подошли на полторы сотни шагов, когда из небольшой балки стремительно вылетели драгуны. Хотя отряд был более чем малочисленный, выучка французов сыграла плохую шутку. Как и положено при кавалерийской атаке, егеря стремительно сомкнулись в каре, ощетинившись штыками. Данилов лично прицелил одно из орудий, и, дождавшись пока Чардынцев закончит маневр, отскакав от егерей на сотню шагов, дал залп. Вся картечь из четырех орудий попала в плотно сомкнутое каре. Еще через минуту мощный взрыв на батарее опрокинул ближайшее орудие, но к тому времени драгуны были уже далеко. А четверть часа спустя рота Тимохина ударила в тыл французской пехотной цепи, пытающейся сдержать новую атаку Московского драгунского полка. Удар имел решающее значение, поскольку посеял панику в рядах обороняющихся. Полк ворвался в Тельниц, поспешно оставленный французами. Во время этого прорыва отряд, ударивший французам в спину, потерял двоих человек – подпрапорщика Долгова, заколотого штыком в спину, и командира эскадрона майора Чардынцева, получившего пулю из пистолета в левый глаз.

В центре маршал Сульт наращивал давление и, казалось, что сейчас прорвет оборону и захватит Праценские высоты, разрезая союзническую армию. Кутузов уже понял, что Наполеон будет наносить основной удар здесь, пока главные силы союзников безнадежно завязли на южном фланге, и, если ему удастся прорваться, то Буксгевден окажется в клещах, из которых у него мало шансов выбраться. Нужно было срочно затыкать центр и отводить главные силы на высоты.

Луи Каранелли, раздосадованный промахом по Кутузову, оборудовал позицию на совесть. С выбранной точки открывался отличный вид на большой участок дороги, сама же позиция скрывалась от посторонних глаз густым, хоть и лишенным листьев, кустарником. Три штуцера были установлены на опорных треногах, и началось ожидание.

Перментье отодвинул гусар на три сотни шагов и замаскировал их в небольшой низине у ручья. Туман рассеялся, и стало видно, что происходит на поле боя. На южном фланге, отделенном от роты большим болотом, приблизительно в полутора верстах, шло отчаянное сражение между Даву и Буксгевденом. В центре, также в полутора верстах от позиции Каранелли, Сульт атаковал Праценские высоты, а участок дороги между этими основными очагами битвы был абсолютно пуст.

Князь Багратион, выбрав момент, провел удачную штыковую атаку против пехотинцев Ланна около селения Крух, но подоспевшая конница Мюрата заставила опять отступить под защиту артиллерии.

Кавалергардский гвардейский кирасирский полк Депрерадовича, брошенный в атаку в центре по приказу Кутузова, шел на верную гибель. Главнокомандующий жертвовал лучшим полком, пытаясь спасти армию. Лейб-гвардии поручик Андрей Азаров не мог этого знать, потому что обер-офицерам не известны планы командования. По команде «марш, марш!» он полетел на вороном скакуне впереди вверенных ему людей. Высокий широкоплечий светловолосый красавец в белом мундире, черной кожаной каске с медной пластиной на лбу, черной кирасе с вызолоченной чешуей застежек, с тяжелым палашом, кажущимся игрушкой в его руке, первым ворвался в строй французской кавалерии, которая, казалось, поднялась на Праценские высоты на плечах бегущих русских батальонов. За две минуты боя поручик успел проломить череп французскому драгуну, перефехтовать офицера, который, схватившись за отрубленную кисть, свалился под копыта лошадей, и отразить выпад прыткого кавалериста, саблю которого Азаров отвел палашом и оглушил ударом кулака в висок.

Правый бок сильно обожгло, земля вдруг качнулась, поднимаясь вверх, потом, словно раздумав, полетела вниз, открывая просторное голубое небо с желтым полуденным солнцем. Пуля, пробившая кирасу, сломала ребро и неглубоко ушла в тело поручика, не повредив жизненно важных органов. Но небо начало стремительно чернеть, и падающий с лошади поручик ударился о землю, уже потеряв сознание от болевого шока.

Кутузов, восхищаясь блестящей атакой кавалергардов на превосходящие силы противника, этот образец бесстрашия и доблести, понимал, что опрокинуть французов одним полком невозможно. Можно только выиграть время, которого так не хватало. Пять минут назад он послал к Буксгевдену порученца с приказом самым срочным образом направить всю кавалерию в центр, а пехоте начать отступление на высоты, отбиваясь от Даву арьергардным боем.

На южном фланге Буксгевден бездарно возился около Сокольница уже несколько часов. Никак не удавалось взять деревеньку. План, согласно которому, захватив деревни, союзные войска должны были оттеснить Даву на версту и затем ударить в тыл французским войскам, расположенным в центре, трещал по швам. Сокольниц взять не удалось, а нанести удар в центр, не выдавив французов к Богемским горам, мешало болото. Главные силы союзников завязли в сражении за второстепенные пункты, развязав руки Наполеону.

Не выдержав, Дохтуров без приказа отправил казаков на помощь Буксгевдену. С третьей атаки союзные войска смогли, наконец, выбить французов из Сокольница и закрепиться, чтобы перестроить колонну для дальнейшего наступления.

Ординарец Кутузова, сознавая всю важность поручения, во весь опор слетел с крутого склона и помчался по петляющей между болот дороге. Через полторы версты конь, поднявшись на небольшой холм, на секунду потерял ход. Две пули ударили в грудь офицера, третья попала в голову коня. Оба умерли мгновенно. Дорога снова стала пустынна. На обочине ничком лежал ординарец. Кровь из ран медленно вытекала на землю, впитывалась в ткань мундира, в бумаги простреленного пакета, который офицер, взяв из рук Кутузова, засунул за борт доломана.

Кавалергарды остановили стремительную атаку французов. Пехотные полки удалось перестроить и занять оборонительную позицию. У союзных войск появился шанс удержаться в центре. Наполеон бросил на помощь Сульту, штурмующему высоты, корпус Бернадота с северного фланга. Он держал его там, ожидая прорыва Багратиона, генерала, которого больше всего опасался в армии коалиции. Но к полудню понял, что у того слишком мало сил, чтобы решить исход сражения.

Кутузов ждал драгун с юга, раз за разом устремляя взор через оптику подзорной трубы на дорогу. Через полчаса, понимая, что Буксгевден не торопится выполнить распоряжение, послал к нему еще одного адъютанта с категорическим приказом немедленно начать отступление и рысью перебросить кавалерию в центр.

Даву отдал деревни, но закрепился на новом рубеже, грамотно расставив полки, пользуясь тем, что союзники не могут обойти его с флангов из-за сильной заболоченности местности. Отбивая лобовые удары, Даву сам переходил в ответные атаки, угрожая отобрать назад захваченные деревни. К полудню главные силы союзнических войск, несмотря на значительный перевес, так и не смогли опрокинуть южный фланг французов.

В Тельнице командир драгунского полка приказал Тимохину командовать эскадроном вместо убитого Чардынцева. Тот передал Данилову свою роту. За пять часов корнет превратился в командира роты, и этот «рост по службе» мог продолжиться. В эскадроне осталось только семь офицеров.

По второму посыльному стреляли по очереди. Первым Фико, который промахнулся, чем и вызвал ехидное замечание Доминика.

– Может, чтобы попасть, тебе нужно было просто кинуть штуцер через болото? – произнес он, прицеливаясь.

Луи стрелять уже не пришлось. Глядя через прицел своего штуцера, он увидел, как слетел зеленый кивер с белым султаном с резко дернувшейся головы русского офицера.

Дивизия Бернадота сразу изменила положение дел в центре. Русская оборона хоть и с огромным трудом, но все-таки сдерживающая французов, снова начала разваливаться, а у Кутузова больше не было Кавалергардского полка. Тогда он бросил последний резерв. Три тысячи гвардейцев заткнули щель в обороне, но это все, что имели русские в центре. Спасти положение могла только кавалерия, срочно переброшенная с южного фланга. С интервалом в десять минут к Буксгевдену отправились три ординарца.

Гвардейцы стояли насмерть, и оборона снова стала консолидироваться. Ружейные залпы и штыковые контратаки продолжали сдерживать французов, несмотря на то, что силы таяли. Судьба сражения уже который раз за этот день повисла на волоске. Кутузов, заподозрив, что его приказ об отступлении просто не доставляется Буксгевдену, отправил отряд из семи офицеров. Поздно. Пять эскадронов мамлюков, всего только пять эскадронов, брошенные Наполеоном в решающий момент, за четверть часа склонили чашу весов сражения. Ворвавшись на позиции русских с диким визгом, они прорвали оборону на узком участке, куда немедленно вклинились пехотинцы Бернадота. Гвардейцы оказались в окружении. Центр был разбит, высоты заняли французы, которые спешно начали подтягивать артиллерию. Гвардейцы, чтобы не оказаться полностью уничтоженными, пошли на прорыв, и, разорвав кольцо окружения, со значительными потерями отступили. И сразу стало понятно, что мышеловка захлопнулась. Главные силы армии коалиции оказались зажатыми между молотом – ударными частями Бернадота и Сульта, и наковальней – батальонами Даву, которому на помощь Наполеон отправил корпус Удино с приказом немедленно переходить в наступление.

На севере Багратион более-менее успешно справлялся с атаками французов, но нанести серьезный удар по противнику не мог, явно не хватало сил. Кончилась картечь в зарядных ящиках и Мюрату, пользуясь тем, что теперь артиллерия не так эффективна против кавалерии, удалось захватить две батареи. Но в целом, Багратион успешно удерживал позиции, отбиваясь от атак ружейными залпами.

Когда после полудня французы разгромили центр союзнической армии, командующий правым флангом знал, что для него ничего не изменится. Слишком незначительной мишенью для Наполеона являлась его маленькая армия, чтобы отвлекать силы Сульта. А потому был уверен, что дотемна ему придется иметь дело только с Мюратом и Ланном.

Семь офицеров везли на южный фланг приказ об отступлении, хотя это уже не имело значения. Даже если бы Буксгевден идеально выполнил маневр, прорыв французов в центре нельзя остановить. Но офицеры не рассуждали. Они выполняли приказ.

Майор Вяземский первым заметил лежащего на обочине человека. Это был ординарец главнокомандующего, майор узнал его по золотому полуэполету и аксельбанту. Забрызганный кровью мундир и неестественная поза говорили, что ординарец в помощи не нуждается, но Вяземский все-таки остановился, ожидая отставших на полсотни шагов офицеров.

– Вперед, вперед! – прокричал подъезжающий подполковник, и вдруг неожиданно покачнувшись в седле, стал грузно оседать, теряя осанку бывалого кавалериста, будто засыпая на ходу. Руки еще пытались цепляться за шею лошади, но тело уже выпадало из седла.

Вяземский смотрел на падающего подполковника, но в это время полковник, старший из офицеров закричал страшным голосом:

– Засада! Всем прорываться на Тельниц! Быстро, быстро!

«Какая может быть засада в поле, где нет ни одного куста!» – хотелось крикнуть Вяземскому, но в это время еще один всадник, громко вскрикнув, схватился за грудь. Свистнувшая пуля задела мочку уха, и майор, проглотив вопрос, вонзил шпоры в круп лошади, помчавшись догонять так и не остановившихся офицеров. Он видел, как вылетел из седла еще один порученец. Потом лошадь Вяземского, несущаяся во весь карьер, обогнала троих всадников, и майор мог только догадываться, что происходило за спиной. В Тельниц он въехал один.

Дохтуров сразу понял, что выполнить приказ невозможно. На высотах уже хозяйничали французы.

Сульт и Бернадот строили в колонны пехоту и кавалерию, готовя к новой атаке. После того, как разбитые в центре войска союзников откатились далеко на восток от Праценских высот, основной целью стал южный фланг. Артиллерия, быстро и организованно поднятая на высоты, вместе с пушками, отбитыми у союзников, начала пристреливать основные точки, куда должны были отступать войска коалиции, после того, как Даву и Удино с запада, а Сульт и Берандот с северо-востока нанесут удары. Наполеона не волновало то, что войска Багратиона оказывались в этом случае за спиной у Сульта. Ланн и Мюрат связали их намертво.

Подошедший свежий корпус Удино двинулся в направлении Сокольница. Буксгевден, уже получивший приказ Кутузова об отступлении через порученца Дохтурова, сдал деревню после первой же атаки.

В Тельнице майор Вяземский, привезший приказ Кутузова, испросил разрешения остаться. Дохтуров махнул рукой, дескать, ладно, только заниматься вами, майор, некогда. Тогда он подъехал к первому же эскадрону драгун. Данилов, который строил роту, видел, как чужой офицер поговорил с Тимохиным, а затем поехал к нему.

– Майор Вяземский, порученец главнокомандующего, – представился офицер в забрызганном кровью белом мундире, – не возражаете, если побуду при вашей роте?

– Корнет Данилов! Примете командование?

– Нет, нет, корнет! Командуйте! Располагайте мною по своему усмотрению, я ведь не драгун.

– Вы ранены, – глядя на ухо Вяземского, проговорил Данилов.

– Ерунда, царапина. Пуля зацепила.

– Жаркое дело у вас там?

– Везде жаркое, только французы основной удар в центре нанесли, по высотам. Кутузов еще три часа назад посылал приказ всю кавалерию перебросить в центр и начинать отступление.

– Не знаю, мы здесь уже эти три часа торчим, ждем, когда Сокольниц возьмут.

– Я думаю, не смогли доехать посыльные. Одного из них точно видел убитым, еще кто-то в канаве лежал. Да и нас Кутузов семерых отправил, только один я доскакал.

Нехорошее предчувствие вдруг зашевелилось в груди Данилова.

– Как один? Что же случилось?

– Примерно в версте отсюда в нас начали стрелять. Пули летели очень редко, это можно было понять по свисту, но попадали точно в цель. Там мне и задели ухо.

– Откуда? Откуда летели пули? – спросил корнет с жаром, удивительным для ситуации. В сражении гибли тысячи людей, а он так живо интересовался судьбой одного десятка.

– А черт их знает, корнет! В том-то и дело, что неоткуда! Пустынная дорога, с одной стороны ровное поле на версту, с другой болото, наверное, тоже на версту тянется.

Эта фраза привела Данилова в необычайное волнение. Пуля, убившая Шмита, пуля, свистнувшая рядом с Багратионом, пули, убившие адъютантов и ординарцев Кутузова. Пули, возможно, решившие исход сегодняшнего сражения. Откуда они?

Раздалась зычная команда, эскадроны пришли в движение.

– Майор, нам надо будет поговорить сегодня вечером, обязательно! Боюсь, сейчас не получится.

– Конечно, всегда к вашим услугам, корнет!

Дохтуров, получив приказ Кутузова, сразу понял, что отправлять кавалерию на помощь войскам центра уже поздно, однако начинать отступление придется в любом случае. Но куда? На северо-востоке, уже почти в тылу, Сульт и Бернадот, захватившие Праценские высоты, с севера непроходимое болото, с запада Даву, после того, как усилился корпусом маршала Удино, перешел в наступление и теснил колонну Буксгевдена. На юге озеро Сачан с небольшой деревенькой Аугеста у плотины, отделяющей озеро от реки. Выбор невелик.

Оставив прикрытие у Тельница с приказом продержаться час, Дохтуров начал отступление, сначала на юго-восток, потом все больше поворачивая на юг к плотине. Туда же и должно было отойти и прикрытие. Остатки колонны Буксгевдена, изрядно потрепанные корпусом Удино, тоже шли к плотине. Стоило задержаться с маневром, как в тыл русским войскам южного фланга ударили бы Сульт и Бернадот из центра, уже начавшие спуск с высот. Генерал занимал единственную позицию, когда его войска стояли лицом ко всем противникам. За спиной озеро и река. И узенькая дорожка, идущая по разделяющей их плотине.

На берегу озера Дохтуров начал строить боевые порядки своих войск, но подошедшие два полка Буксгевдена сразу устремились к плотине и внесли полную неразбериху в организованный отход за озеро. Положение войск коалиции усугубила кавалерийская атака, с огромным трудом отбитая только тогда, когда на помощь пехоте пришли драгуны.

Солнце клонилось к закату, а бой у озера разгорался с новой силой. Французы подвозили все новые и новые орудия, устанавливая их на спуске с высот. Ядра и гранаты роем летели к плотине, где без промаха поражали плотно сбитую людскую массу вперемешку с лошадями, фурами, орудиями. Дохтуров метался по оборонительным порядкам, поднимая в штыковые атаки полки, отбрасывая наседающих французов. Московский драгунский полк затыкал самые опасные направления и через час потерял треть численности.

Отход через плотину под плотным артиллерийским обстрелом был практически парализован. Каждую минуту приходилось сбрасывать то орудия, то фуры, оставшиеся без лошадей. Это отнимало много сил, а тем временем новые ядра с глухим чваканьем, разрывающим плоть, ударяли в густую человеческую массу, гусеницей переползающей за озеро.

На севере, едва солнце коснулось верхушек деревьев, Багратион отступил. Держать позицию не имело смысла. Перебросить полки Ланна и эскадроны Мюрата на юг было невозможно до темноты. Французы не преследовали, удовлетворившись тем, что поле боя осталось за ними.

Синие сумерки опустились на Аугесту и французы прекратили атаки, но почти всю артиллерию, включая отбитую у коалиции сотню орудий, выкатили на склоны высот. Теперь огонь велся не только по плотине, но и по берегу озера, где осталось еще много союзнических войск. Не выдержав плотного огня, на который нечем ответить, батальоны пошли на противоположный берег по тонкому льду озера, но не успели дойти до середины, как французские батареи перенесли огонь на них. Ядра пробивали тонкий лед, образуя полыньи, в которые подали обезумевшие от страха люди, лихорадочно бьющие ногами потерявшие опору кони, медленно тонущие повозки, камнем уходящие на дно орудия.

Драгуны Московского полка покидали позиции одними из последних, когда французские батареи нельзя было различить глазом, и только по вспышкам, озаряющим склоны Праценских высот, становилось ясно, что они здесь, что никуда не исчезли, что продолжают выплевывать несущий смерть металл. Но по этим же вспышкам, по их частоте, становилось понятно, что сражение, начисто проигранное коалицией, подходит к концу. Все реже и реже становился орудийный огонь со склона, то ли кончались заряды у французов, то ли артиллеристам надоело стрелять по неразличимым в темноте целям.

Рота, которой с полудня командовал Данилов, потеряла больше двух третей драгун, еще более того лошадей, и сейчас составляла маленький отряд, не больше взвода, в котором четверо шли пешком. Легкие раны и царапины получили почти все, в том числе и Данилов, которому пуля порвала мундир, сорвав кожу на бедре. Но могло быть значительно хуже. Даже лучший выпускник Пажеского корпуса не смог бы так успешно командовать ротой в первом настоящем бою, если бы ему не помог майор Вяземский, уже поводивший в атаки и роту, и эскадрон кавалергардов. Три-четыре его дельных совета сберегли жизнь десятку человек.

Данилов и Вяземский ехали по плотине вместе, с трудом выбирая в темноте дорогу. Изредка бухали французские пушки за спиной, иногда, свистя на низкой ноте, пролетали неприцельные ядра, чаще всего шлепавшиеся на лед озера. Нервное возбуждение, владевшее Николаем почти весь день, уступало место опустошенности. Словно монотонная ночь не только опускалась на землю, но и забиралась в саму душу.

– Устал, корнет? – голос Вяземского заботлив, но по-мужски тверд. – Ты не расслабляйся, нас не бивуак с кашей ждет, всю ночь точно идти будем, да и днем еще неизвестно к кому придем. Может к своим, а может Мюрат с кавалерией нас раньше отыщет.

– Да, понимаю, – Николаю не хотелось, ни есть, ни спать, ни думать о том, что будет дальше.

– Ты в ночных переходах раньше участвовал?

– Да, на Голлабрун, с Багратионом.

– Ого! Да ты молодец, корнет! Это был славный маневр. Да и дело у вас там получилось отменное.

– Не знаю, по-моему, сегодня намного жарче было.

– Тут понимаешь, какое дело, под Голлабруном вы позиции удержали, и ушли сами, когда на день Наполеона задержали. Герои. Здесь нас разбили, как хрустальную вазу о паркет. А значит, опозорили и царя, и отечество, и оружие русское.

Майор ехал впереди на полкорпуса, и, чтобы Данилову было лучше слышно, поворачивал голову назад вместе с туловищем, опирая одну руку в бок.

– А что мы еще могли сделать? Приказывали атаковать – атаковали, приказывали отходить – отходили. Головы не сложили, так приказа такого не было! Нашей ротой французов в три раза больше положили, чем своих потеряли!

– Твоей ротой, твоей, корнет!

– Да, брось ты! Без тебя мне не дожить бы до вечера.

Данилов, не задумываясь, обращался на «ты» к штаб-офицеру, личному порученцу главнокомандующего, который по возрасту был ближе к его отцу, чем к самому корнету. Но по-другому он не представлял сейчас, как можно еще обратиться. Может потом, когда Вяземский вернется в штаб Кутузова, и они встретятся вновь через некоторое время, Николай снова будет обращаться к майору, как и положено корнету. Но сейчас, когда не прошло еще и полутора часов после последней атаки французов, в которой они по очереди прикрывали друг другу спину, наверное, и не могло быть иначе.

– А ты молодец, корнет Данилов! Понимаешь, что значит стойко перенести поражение. Отличным штаб-офицером станешь, а может и генералом. Глядишь, еще и в адъютантах у тебя послужить чести удостоюсь. Тебя как по имени-то зовут?

– Николаем. А тебя?

Данилов так и не узнал имя человека, ставшего в этот вечер самым близким другом. Глухой нарастающий посвист вновь раздался в ночи, и ядро, буквально скользнув над плечом корнета, ударило в бок майору, переламывая ребра и разрывая на части плоть, сбрасывая с седла в начинающую подмерзать, размятую множеством человеческих и лошадиных ног грязь.

Мир пошатнулся. Нет, это не дорога качнулась, это не лошадь встала на дыбы. Это просто пошатнулся мир, сжатый сейчас до узенькой насыпи, падающей обрывом в сторону реки. Накрытый темным небом с точечками первых звезд. Перед глазами начали появляться и сразу исчезать один за другим французский офицер, проткнутый штыком брошенного ружья, артиллерист, стоящий без головы, каре наполеоновских егерей, получивших залп картечью из четырех орудий со ста шагов. Уже мертвый, но по-прежнему крепко держащий узду Андрей Чардынцев, влетающий в строй французской пехоты. А потом сомкнутый строй, колено в колено, остатков драгунского полка, сдерживающий гренадеров Удино. Штык, летящий в левый бок, от которого невозможно защититься, потому палаш далеко в стороне, где-то там, справа, отражает выпад французского лейтенанта. И сабля Вяземского, ударившая по рукам, держащим ружье с этим смертоносным штыком. Поспешный, но точный выстрел во француза, поднимающего пистолет за спиной майора. Черное от запекшейся крови лицо Тимохина с порванной до самого уха щекой, диким невообразимым оскалом, приводящим в ужас целые взводы вражеских кавалеристов. И снова Вяземский, вместе с которым они успешно отбиваются от четверых гусаров, пытающихся их окружить. И, наконец, опять Вяземский, едва различимый в темноте на полотне дороге, вылетающий из седла, получив ядро в бок около самого сердца.

Мир пошатнулся, потому что ему уже не на чем стало держаться, и сейчас он должен был рухнуть. Французское ядро, так безжалостно нашедшее жертву, выбило последнюю опору, в душе девятнадцатилетнего юноши, прожившего за сегодняшний день намного больше, чем за всю предыдущую жизнь. Прожившего мужественно и стойко. Но всему бывает предел.

Тонкий высокий звук, похожий на волчий вой, сам по себе вырвался из горла и, переходя в громкое безутешное рыдание, полетел над плотиной, заставляя вздрагивать даже ко всему привыкших лошадей. Пожилой жилистый вахмистр, один из тех четверых, что остались без лошадей, подошел к Данилову и, похлопывая его по колену, заговорил:

– Ты, ваше благородие, давай, поплачь, поплачь! Слезы они камень-то с души смывают. Поплачь и легше станет. Мы ж тебя как, за барчука держали, а ты вон какой … Ты поплачь нонешний вечор, раз уж душа просит, а завтра опять нас в бой поведешь. А мы за тобой, ваше благородие, как один пойдем. Даже ежели кто раненый, то все равно пойдем. Да…

Еще один драгун подошел к корнету, аккуратно, но решительно вынул повод из его рук и, не проронив ни слова, медленно повел лошадь с всадником. Так они и уходили с плотины: молчаливый рядовой, ведущий в узде лошадь, всхлипывающий, зарывшийся в гриву корнет и негромко бормочущий слова утешения вахмистр.

III

Сразу после того, как маршал Сульт захватил центр, Каранелли был отозван к Наполеону, куда и прибыл в сопровождении Шарля Перментье. Император встретил их с улыбкой, однако довольно быстро попросил майора отъехать, показывая, что он хотел бы поговорить с Каранелли tet-a-tet.

– Смотрю сегодня, Луи, ты стрелял успешно.

– Не совсем, ваше величество. Были промахи. А последний раз даже один посыльный ушел на Тельниц.

– Вот как?

– Их было сразу семеро.

– Когда это случилось?

– Совсем недавно. Мы как раз захватили высоты.

– А раньше никто не смог проехать по дороге?

– Уверен, что нет.

– А сколько всего посыльных ты насчитал?

– Сначала пятеро, потом целый отряд из семи человек.

Наполеон задумчиво смотрел с холма в сторону дороги, туда, где Каранелли, Фико и Левуазье положили одиннадцать русских офицеров.

– Я даже и не рассчитывал на такой успех! Кутузов, он же не Буксгевден. Понимал, что на юге надо срочно отходить, а вот приказ отдать не смог. Порадовал ты меня, Луи! Я ведь думал, что ты час, ну, может, два выиграешь. А вон как дело обернулось! Ладно, отправляйтесь сейчас в Цнайм, и можешь устроить там попойку. Всем твоим по тысяче франков. Тебе пять. Только из особняка не высовываться.

– Ваше величество, разрешите мне остаться!

– В чем дело? – Наполеон внимательно поглядел на Каранелли, зная, что тот не станет просить просто так.

– Хочу переодеться в русскую форму и посидеть вместе с пленными.

– Зачем?

– Русский язык надо учить постоянно. Да может и узнаю что-нибудь интересное.

Наполеон помолчал секунду и произнес:

– Сделаем по-другому. Я скоро поеду на высоты. Нескольких русских раненых из офицеров или генералов прикажу отнести на бивуак, чтобы их осмотрел мой врач. Тебя тоже отнесут туда. Перментье все подготовит.

Император жестом приказал майору, сидящему на лошади поодаль, подъехать. Отдал распоряжение, потом вновь обратился к Каранелли:

– Кто поведет отряд в Цнайм?

– Доминик Левуазье.

– А? Этот славный мальчишка?! Не жалеешь, что не убил его? – Наполеон весело засмеялся.

– Нет! Радуюсь, что он тогда был без шпаги.

Андрюша выныривал из омута. Когда он успел уйти так глубоко? Тверца, перед тем, как слиться с Волгой, и широка, и глубока, но Андрюшу она не пугает. Мальчик отлично плавал, а нырял даже лучше брата, который на три года старше. Сейчас он погрузился глубоко-глубоко, до самого дна. Но там темно, уже вечер и ничего нельзя разобрать. Андрюша поплыл к поверхности, светлой широкой лентой простирающейся над ним. Как же она далека! Дыхания уже не хватало, а еще плыть и плыть. Но мальчишка спокоен, он опытный ныряльщик и не первый раз в такой ситуации. Руки и ноги сильными толчками несли тело наверх. В боку начало покалывать, но это пока не страшно. Постепенно боль усилилась, Андрюша понял, что пора вдохнуть. Он поднял голову, чтобы понять, сколько же осталось плыть, но к ужасу своему увидел только черноту. Серебристая граница, за которой начинался воздух, исчезла! Паника охватила мальчишку, боль в боку стала нестерпимой, и, не выдержав, он вдохнул, открывая легкие теплой речной воде.

Поручик Азаров лежал на холодной земле, лихорадочно хватая воздух широко раскрытым ртом. Только что раскрывшиеся глаза удивленно смотрели в темнеющее небо. Боль в боку на каждый частый вдох отзывалась острым уколом. Кавалергард не мог понять, что с ним случилось. Куда подевалась река? Но так продолжалось недолго, и память вскоре вернулась вслед за пробудившимся сознанием. «Значит, он попал мне в бок и пробил кирасу, – подумал поручик, вспомнив направленный в него с четырех шагов пистолет, и вспышку пороха на полке. – Только был полдень, а сейчас уже поздний вечер. Неужели я провалялся здесь несколько часов?»

С огромным усилием, чуть вновь не теряя сознание, Азаров повернулся на левый бок, а затем и на живот. Медленно начал подниматься, упираясь непослушными дрожащими руками. Отталкивая землю, он, наконец, смог встать на четвереньки. В голове шумело, слабость от потери крови давала знать, но Андрей упорно пытался подняться, не совсем понимая, зачем это делает.

Услышав лошадиный всхрап и дробный стук копыт по мерзлой земле, поручик догадался, что приближается конный отряд. Он хотел посмотреть кто едет, но повернуться не смог – резкая боль пронзила бок, разноцветные круги побежали перед глазами, и пришлось снова устойчиво стать на четвереньки, уперевшись взглядом в грязные пальцы. Из горла непроизвольно вырвался громкий стон.

Подъехавшие всадники остановились за спиной, и, даже повернув голову, Азаров не мог их видеть.

– Вот живой кавалергард, ваше величество! – громко прозвучала фраза на французском.

– Я вижу, маршал! Русские кавалергарды совершили сегодня подвиг и чуть не сорвали мои планы. Это настоящий противник! Нужно учиться у них мужеству, господа! Свезите этого офицера на мой бивуак, пусть доктор Ларрей посмотрит, что можно сделать для этого героя.

Отряд поскакал дальше, а поручик почувствовал, как его подхватывают под руки. Боль, притаившаяся в боку, резко ударила во все тело, и Андрей провалился в беспамятство, как в темную воду Тверцы.

Вновь Азаров очнулся лежа на носилках. Боль по-прежнему составляла главное в его ощущениях, но она стала другой – тупой, занимающей большую часть туловища. Андрей осторожно провел рукой по груди и понял, что с него сняли кирасу. Он лежал в одной рубахе, но не чувствовал холода. Бок перевязан. Оглядевшись, на сколько это возможно слегка поворачивая из стороны в сторону голову, поручик увидел сидящего рядом ротмистра в форме драгуна Московского полка с перевязанным окровавленными бинтами плечом.

– Живы, поручик? – ротмистр слегка поморщился.

– Не знаю, – честно признался Азаров, – а кирасу мою не видели, ротмистр?

– Кирасу? – удивленно протянул драгун. – Нет. Китель вот лежит, а кирасу не видел. Откуда ей взяться? Вам же, кавалергардам, кирасы не положены.

– Это сейчас. У меня отцовская. Командир эскадрона полковник Репнин никогда не возражал, если в бой надеваю. Она отцу жизнь спасла, мне тоже. Если выживу.

– Выживете! Ларрей сказал жить будет.

– Кто это?

– Личный доктор Наполеона. Посмотрел вас, в госпиталь определил. Сказал: ничего страшного, только пулю вытащить надо.

– А где мы?

– На бивуаке Бонапарта.

Андрей замолчал. Он почувствовал, что к ране телесной начинает прибавляться душевная. Раз он здесь, то его подобрали на поле боя, почти на самых высотах, французы. Это не может означать ничего, кроме того, что высоты остались за противником. Значит, армия коалиции разбита и отступила. Или случилось чудо?

– Я Андрей Азаров, поручик Кавалергардского полка. Могу я узнать ваше имя, ротмистр?

– Конечно, граф Лев Каранеев, Московский драгунский.

– Очень приятно, граф. Вы не знаете, чем закончилось сражение? Меня подстрелили перед полуднем. Что дальше произошло?

– Мы наголову разбиты и отступили. Наполеон празднует победу.

– Не может быть!

Поручик замолчал. Сражение проиграно! Генеральное сражение проиграно! Полк разбит, он в плену у французов. Десятки тысяч людей погибли, русское оружие посрамлено. Как же это могло случиться!? Ведь еще вчера в победе никто не сомневался, разгром Наполеона было делом решенным. Чувство горечи, во много крат большее, чем боль в боку, заполнило Андрея.

Ларрей в сопровождении трех помощников подошел к лежащему напротив и чуть сбоку офицеру с красивыми чертами лица, но бледному и осунувшемуся настолько, что Азаров не сразу его узнал.

– Он не выздоровеет, – услышал поручик хрипловатый, будто простуженный, голос Ларрея, внимательно рассматривающего рану, – слишком нервный и желчный этот офицер.

– Кто это? – спросил Каранеев, имея в виду раненого.

– Личный адъютант главнокомандующего, князь Волковский.

Последующие дни поручик Азаров провел с ротмистром Каранеевым в госпитале на соседних койках, потом графа вместе с другими выздоравливающими определили в другое место, о котором Андрею не было ничего известно.

IV

Серый рассвет не отличался от вчерашнего – сырого и туманного. Медленно светлеющая пелена немного добавляла видимости, но в целом все ограничивалось небольшим пространством бледно-серого шатра, в котором видны лишь три-четыре десятка изнуренных людей медленно брели, не разбирая дороги. Люди шли молча, говорить было не о чем, а ругаться, поливая все на свете пустыми проклятиями, уже никто не мог, потому что для любой брани нужны эмоциональные силы, которые тоже не беспредельны.

Мало кто понимал, куда идет колонна, состоящая из тех, кому удалось пройти по плотине или успеть перебраться через лед Сачана. Но кто-то там, впереди, всю ночь вел колонну, пусть медленно, но почти не останавливаясь, спасая остатки русского войска так нещадно растрепанного французами.

Данилов шел вместе со своим полком, точнее с тем, что от него осталось, ведя в узде измотанную не меньше, чем он сам, лошадь, спотыкающуюся каждую минуту. Он шагал, как заводная кукла, не думая, зачем идет, куда, и долго ли еще будет продолжаться это движение, являющееся смыслом жизни. В голове не было никаких мыслей, и все, что сейчас заполняло душу Николая, выражалось одним словом – пустота. Похожее состояние, кажется, владело и остальными участниками этого марша: пехотинцами, артиллеристами и кавалеристами; рядовыми и штаб-офицерами; ранеными, едущими на немногочисленных подводах, и теми, кого пощадило оружие врага. И только те, кто вел колонну, измученные не меньше остальных, шли вперед, имея определенную цель, не давая пустоте поглотить себя.

До полудня генерал Дохтуров вывел в Чейч, где находился Кутузов, остатки батальонов и эскадронов южного фланга, которые вчера поздно вечером считались полностью уничтоженными или взятыми в плен.

Главнокомандующий армии коалиции Михаил Илларионович не смог уснуть до утра, и это вполне естественно после вчерашнего сражения. Бегущие пехотинцы, оставляющие без прикрытия орудия, и отчаянно атакующие кавалергарды, вгрызшиеся в позицию гвардейцы и французские колонны, рвущиеся на Праценские высоты, нескончаемой вереницей шли перед мысленным взором, заставляя мозг искать те решения, которые могли бы привести к другому исходу сражения. Конечно, лучший вариант заключался в том, что не следовало атаковать Бонапарта. Через месяц в дело вступила бы Пруссия, и французскому императору пришлось несладко. Но Александру I слава нужна немедленно, и все доводы отвергались, практически не рассматриваясь. Далее диспозиция. Ее поручили составлять Вейротеру на том основании, что в прошлом году австрийские войска здесь, на Аустерлицком поле, проводили маневры. Можно подумать, что маневры заменяют опыт реальных сражений с Наполеоном! В результате Багратион, один из лучших генералов коалиции, оказался на малозначительном участке сражения с малочисленными войсками. А Буксгевден с основными силами бездарно возился около двух деревушек, давая время французам нанести сокрушительный удар в центре. Вот так! Карты были сданы, и пусть Кутузову на руки совсем не дали козырей, играть дальше пришлось ему.

Нельзя сказать, что в шестьдесят лет Михаил Илларионович начисто лишился амбиций, но объективно проанализировать прошедшее сражение он мог, не щадя самолюбия, скрупулезно выискивая собственные ошибки.

Так можно ли было удержать позицию, не сдать поле боя французам? Кутузов в этом не сомневался. После мощного удара Наполеона в центре он смог залатать брешь, занять оборону. Почти четыре часа шел бой за высоты. Этого достаточно, чтобы вытащить войска из южных болот. Потом передислоцировать ударные колонны, создать численный перевес и контратаковать измотанного безуспешным штурмом противника, разрезая его фронт на две части. Все же получилось наоборот – Наполеон разрезал армию коалиции. Только из-за того, что Буксгевден не выполнил приказ.

На секунду мелькнула мысль – приказ просто не был передан! Но Кутузов сразу отогнал ее. Пять посыльных! Теперь из-за Буксгевдена на него возложат ответственность за поражение. Ну право, не считать же виноватым императора России!

Утром, когда солнце уже взошло, Кутузов задремал в кресле. Скоро его разбудили известием, что прибыла колонна под командованием Дохтурова, и, как бы ни тяжелы были сегодняшние думы Михаила Илларионовича, он возрадовался от всей души. Значит, не все погибли! Значит, не все захвачены в плен!

Главнокомандующий сам выехал встречать колонну, и, глядя на вереницу людей, тянущуюся длинной змеей по мерзлой дороге, чувствовал, как на глазах наворачиваются слезы. Молодцы! Не сдались в плен! Не дали врагу уничтожить себя! А ведь вчера, даже когда уже стемнело, слышно было, как била и била артиллерия Наполеона.

Вечером Кутузов принимал командиров полков, батальонов и эскадронов вышедших из окружения войск. Он уже говорил с императором, и теперь главнокомандующий, в сущности, прощался с офицерами. Данилов присутствовал на собрании только потому, что Тимохин, который весь вчерашний вечер и ночь ходил с головой замотанной в бинты, был отправлен в госпиталь. Николай остался единственным офицером в эскадроне. И хотя в зале можно было увидеть двух-трех лейтенантов, корнет присутствовал в единственном числе. Да и к тому же, несомненно, самым молодым. Чем и обратил на себя внимание Кутузова.

Когда адъютант подвел Николая к главнокомандующему, тот вытянулся во фрунт и громким голосом представился:

– Корнет Данилов!

– Тише-тише, сам вижу, что корнет. А скажи-ка мне, молодец, в каких еще кампаниях ты участвовал, что до командира эскадрона дослужился? – в голосе Кутузова слышится добрая ирония.

– Ни в каких, прямо из Пажеского корпуса сюда.

– Вот как!? А здесь, в Австрии, значит, вместе с полком в Кремсе у Дохтурова состоял?

– Да, ваше высокопревосходительство, только…

– И на Голлабрун с Багратионом ходил, – будто не замечая бестактной попытки корнета вставить слово, продолжил главнокомандующий, – и здесь при взятии Тельница отличился. Командир полка рассказывал. Орден тебе полагается, молодец, только думаю, в этот раз ордена император раздавать не станет. Ну да это дело наживное.

И в этот момент Николай решил, что он должен прямо здесь и сейчас рассказать главнокомандующему то, что вчера днем собирался рассказать его порученцу. Все, что знает о гибели Шмита. Все, что сообщил вчера Вяземский об убитых посыльных. В конце концов, о пуле едва не попавшей в Багратиона.

– Ваше высокопревосходительство, я знаю, почему вчера мы проиграли сражение!

Менее удачную фразу придумать трудно.

– В твоем возрасте я тоже знал, почему проигрываются сражения, – голос Кутузова поскучнел.

– Дело не в возрасте, ваше высокопревосходительство, дело в том, что у Наполеона есть какое-то тайное оружие, – скороговоркой проговорил Данилов, понимая, что у него уплывает последний шанс высказаться.

– Я тебе, корнет, вот что скажу, – понижая голос и делая знак, чтобы Николай подвинулся ближе, сказал Михаил Илларионович, – ты, дружок, все это другому главнокомандующему лучше расскажешь. А мне все равно с Наполеоном больше воевать не придется.

И после небольшой паузы добавил:

– Только пока не говори об этом никому, корнет Данилов. Договорились?

Глава пятая
ФРИДЛАНД

I

– Срочное донесение… От генерал-лейтенанта Лестока.

Вид у капитана утомленный, хотя это трудно сказать наверняка, – все-таки ночь на дворе.

– Откуда?

Адъютант Беннингсена с удивлением смотрел на прусского офицера, прибывшего с донесением.

– Вы что, плохо слышите, господин адъютант? От коменданта Кенигсбергского гарнизона! – офицер раздражен: не мудрено, столько проскакать ночью, рискуя нарваться на французов. – Потрудитесь немедленно доложить Леонтию Леонтьевичу!

«По данным, полученным лазутчиками из штаба Наполеона, передовой корпус Ланна, расположенный западнее Фридланда, имеет приказ завлечь русскую армию в ловушку.

Его малочисленность является привлекательной для начала Вашего наступления на позиции французского корпуса. Однако Наполеон желает, чтобы наступающие русские дивизии и корпуса попали под огонь большого числа скрытых в темноте батарей, диспозиция которых доподлинно неизвестна.

Хочу предостеречь Вас до рассвета не начинать наступления на позиции отряда Ланна, дабы не понести значительные потери от артиллерийского огня противника.

Комендант Кенигсбергского гарнизона Генерал-лейтенант Лесток»

Барон Беннингсен второй раз в свете лампы перечитал донесение. Он был в смятении. Противник вот он, рядом. И как никогда слаб, потому что передовой отряд Ланна оторвался от основных войск. И хотя силы его значительны, численный перевес на стороне русских. Кажется, все просто. Необходимо нанести удар с двух сторон озера, охватить клещами кавалерийских и пехотных колонн и раздавить, как гнилой орех. И деваться французам некуда – с одной стороны болото, с другой озеро, вдоль которого атакующие русские колонны. Но оказывается это очередная хитрость коварного Наполеона! Русских просто заманивают под губительный огонь батарей! И он, генерал от кавалерии Беннингсен, решивший, что этой ночью сможет нанести тяжелое поражение французам, чуть не попал в смертельную ловушку.

Издалека, с позиций противника, раздался орудийный залп. Гранаты разорвались в стороне. Откуда все-таки у Ланна большое число батарей? Ведь лазутчики утверждали, что только один корпус – и ничего больше! Хотя на то батареи и прятали, чтобы их нельзя было найти. Вот сейчас, когда уже темно, когда русские на исходной позиции для атаки, когда определены пути их наступления, орудия тихо выкатывают на дистанцию губительного картечного огня. Чтобы класть русских целыми полками! А Лесток действительно мог узнать об этом, даром, что сидит за столько верст в Кенигсберге. Здесь Пруссия, и у прусского генерала свои источники, из которых можно почерпнуть сведения.

Уже приняв решение с учетом поступившего донесения, Беннингсен, в силу природной осторожности, спросил адъютанта:

– А ты уверен, милый друг, что прискакал наш гонец из Кенигсберга?

– Очень похож, господин генерал! Типичный пруссак, я их за версту чую!

– За версту не надо, в трех саженях не перепутай! Давай-ка так! Пулей слетай к драгунам, здесь рядом Московский полк, возьми кого-нибудь, кто получше по-немецки шпарит, и сюда. Пусть с ним, с порученцем, поговорит, как бы невзначай. А потом расскажет – пруссак к нам приехал, а ли кто.

Командующий русской армией достал из кармана брегет. Три часа ночи. До начала объявленной атаки на корпус Ланна оставался один час.

II

– Штаб-ротмистр Данилов, к командиру полка!

Громкая команда летела по ночной улице Фридланда, отражаясь от стен гулким эхом.

– Что там случилось у них? Командир напрямую вызывает. Обычно он так не делает. Может забирают тебя вместе с ротой?

Командир эскадрона майор Тимохин спокоен. Он всегда спокоен перед атакой. Даже можно сказать, меланхоличен, практически засыпает до того момента, пока не прозвучит команда: «К бою!» И тогда просто преображается. Исходящую от него ярость можно ощутить саженей за десять!

Данилов тоже спокоен, хотя небольшой повод для волнения есть. У него еще не заряжены пистолеты, и этот вызов весьма некстати. Не любит штаб-ротмистр делать это в спешке.

У командира полка Николай застал адъютанта командующего, что немало его озадачило.

– Данилов, вы у нас, говорят, с детства немецкий знаете? – вопрос командира полка удивил.

– Один из гувернеров был немец.

– Пруссак?

– Нет, саксонец.

– Это плохо. Ну, а поговорить если, то сможете отличить настоящий пруссак перед вами или просто хорошо язык выучил?

– Это вряд ли! Не мог меня саксонец выучить прусскому произношению.

– Чему же он вас учил, Данилов?

– Стрелять учил.

– Да, не пустой человек гувернер, знатно стрелять умеете! Но здесь задача другая. Боюсь, кроме вас больше некого послать с произношением разбираться.

– А корнет Лансберг из третьего эскадрона? – Данилов живо представил юношу, чем-то неуловимо похожего на него самого двухлетней давности.

– Так он же голландец!

– Нет, из Восточной Пруссии.

Молчавший до этого адъютант сразу обрел дар речи.

– Так что же мы понапрасну столько времени потеряли? Штаб-ротмистр, разыщите корнета и отправьте его сюда!

Получивший инструкцию от командира полка, корнет Ландсберг пришел в штаб командующего по незначительному делу. Адъютант велел ждать. От нечего делать скучающий корнет завел пустой разговор с прусским офицером, который тоже ждал в штабе решения каких-то дел. Еще минут через пять он уверенно докладывал адъютанту в отдельной комнате:

– Этот офицер наверняка родился и вырос в Пруссии, как и я. В этом не может быть никаких сомнений.

– Хорошо! Отправляйтесь в полк. И помните – никому ни слова!

Корнет Ландсберг, всего полгода назад решивший делать военную карьеру в русской армии, ошибся. Луи Каранелли, который привез ложное донесение в штаб Беннингсена, родился и вырос на Корсике.

III

– Нам пора заканчивать эту войну! Мы и так уже затянули, – Наполеон расхаживал по комнате, заложив руки за спину.

Каранелли догадался, что сейчас последует задание. Ну не просто же так вызвал Бонапарт! Однако тот не спешил.

– Коммуникации растянуты, снабжение передовых отрядов осуществляется из рук вон плохо! Нам необходим мир!

– Вы собираетесь предложить его русскому царю, ваше величество?

– Я собираюсь принять мир, который предложит Александр.

– А если он не захочет?

– А чем мы с тобой занимаемся здесь, Луи? Мы стараемся убедить Александра, что ему необходим мир. Это очень трудная работа. К счастью, нам помогли эти прусские дуболомы! История ничему не научила надутых индюков! Полтора года назад австрийский генерал Макк напал на нас под Ульмом, не дождавшись подхода Кутузова. В результате мы наголову разгромили австрияков, а затем и Кутузова под Аустерлицем. Теперь Пруссия напала первой, не дождавшись подхода русской армии, и мы нанесли ей поражение при Йене. Нам осталось только устроить здесь «прусский Аустерлиц», и русский царь сам пришлет послов с предложением о мире.

– Что я должен сделать, ваше величество?

– Не спеши, я сейчас объясню. С приходом русских войск сюда, в Пруссию, мы получили более серьезного противника. Нашу победу под Прейсиш-Эйлау трудно считать настоящей. Русские ушли сами, не мы принудили их к этому. К тому же нанесли Великой армии такие потери, что у меня не хватило сил на преследование. Весенняя распутица заставила сделать передышку, и это стало скорее на руку нам, чем русским. И три дня назад, под Гейльсбергом я не смог нанести решающего поражения противнику. За Беннингсеном начинает закрепляться слава победителя Наполеона.

– Пожалуй, я не вижу для этого оснований. Как можно считать себя победителем только из-за того, что тебя не разгромили наголову?

– О, это просто, Луи! – засмеялся император. – Достаточно только намекнуть, а лизоблюды подхватят и разнесут по свету. А уж коль скоро все вокруг начнут говорить об этом, то и самому поверить нетрудно. Впрочем, я намерен использовать это сейчас. Смотри!

Наполеон наклонился над разложенной на столе картой, указка уперлась в Кенигсберг.

– Здесь расположился корпус Лестока и русский отряд Каминского. Прикрытие для города слабое. Основные силы коалиции сейчас под командованием Беннингсена отходят к Фридланду по реке Алле. Завтра я поверну наши войска на Кенигсберг. Что станет делать Беннингсен?

– Попытается сам отойти к Кенигсбергу, чтобы прикрыть город. Если не ошибаюсь, там сосредоточены основные запасы фуража и продовольствия.

– Эх, Луи, Луи! Как мне жаль, что ты не захотел стать маршалом! Какой бы маршал получился!

– А что, из меня ничего не получилось?

– Ну зачем же сразу обижаться? Я просто пошутил. Впрочем, я присвою звание маршала, хотя не думаю, что тебе придется покомандовать даже полком. Но после победы над Англией.

– Мы собираемся, наконец, объявить войну Англии?

– Не спеши, мой друг! Сначала мы приберем к рукам Пруссию. Это хороший, нужный плацдарм. Потом мы заключим мир с Россией. Нам нужно укрепить нашу армию, навести порядок на новых территориях, наладить коммуникации, пополнить запасы.

– На это уйдет года два. Значит, через два года мы высадимся на британских островах? Жду – не дождусь…

– Нет, Луи. Я не намерен оставлять в тылу русскую армию, когда мы займемся англичанами. Сначала Россия! Впрочем, мы отвлеклись. Итак, ты прав, после того, как русские узнают, что мы пошли на Кенигсберг, они попытаются попасть туда раньше нас, чтобы объединиться с Лестоком. Им нужно спуститься вниз по Алле до Фридланда и по мосту перейти реку. После этого они окажутся в крайне невыгодной позиции. Местность открытая, все маневры видны, как на ладони. Связь между флангами отсутствует. Ни кавалерию, ни артиллерию нельзя перекинуть – глубокий овраг и озеро будут разрезать позицию противника. Мы же сможем сосредотачивать войска для атаки в Сортлакском лесу незаметно для русских.

– Да, это хороший план, ваше величество, только как заставить русских принять бой на этой невыгодной позиции? Ведь, если я хоть что-нибудь понимаю, только корпус Ланна успеет перехватить их после переправы во Фридланде?

– Верно, Луи. Вот Ланн и задержит русских до подхода основных сил.

– Да они просто сметут его! Он сможет их задержать только на час-два.

– Опять верно, мой друг! И чтобы этого не произошло, тебе придется выполнить одно небольшое поручение.

IV

Каранелли поехал с Левуазье и Арменьяком. Конечно, риск определенный был. Полтора года они усиленно учили языки, хорошо понимали, но выдать их за русских или немцев было нельзя. А с другой стороны, не первый раз им в расположение вражеских войск.

Французы ехали кружным путем – необходимо было появиться во Фридланде со стороны Кенигсберга. Солнце еще не свалилось за горизонт. Темно-желтый шар висел над кромкой поля, напоминая Луи о другом шаре, более светлом, но не менее ярком. Что висел напротив его лица под деревом посреди корсиканского поля. А ведь родители так и не узнали о его успехах в языках! Никому не говорил, откуда у него это. Да если бы только умение понимать и говорить! А как легко он приспосабливался к произношению. Любой гасконец считал Луи своим, русские пленные часто спрашивали, как его угораздило попасть во французскую армию. То же самое и с англичанами, которые обнаруживали у него йоркширский диалект.

Боевая мощь малочисленной группы Каранелли весьма высока. Во всяком случае, командир не сомневался, что при необходимости она справится с взводом русских пехотинцев. Лично он сам, благодаря постоянным тренировкам с Домиником, фехтовал на уровне лучших французских задир и дуэлянтов. Соревнования по стрельбе из пистолета он иногда приближался к результатам Бусто. В стрельбе из штуцера ему не удалось встретить равного себе. Но нельзя сказать, что он сильно искал. Доминик Левуазье последнее время увлекся метанием специальных ножей, и на расстоянии в десять шагов практически не промахивался. В фехтовании для него, по-прежнему, три-четыре противника не представляли опасности. Арменьяк, конечно, и стрелял, и фехтовал похуже, но последнее время постоянно пропадал в лаборатории. Вместе с Бусто они создали несколько новых образцов гранат.

Вооружению этой троицы могла позавидовать любая армия мира. У Каранелли за поясом находились два "капсульных" пистолета, которые он научился перезаряжать даже на скаку. Два метательных ножа за голенищами сапог Доминика представляли собой грозное оружие. Штуцер, который со снятым прицелом напоминал обычное ружье, вез Арменьяк, одетый в форму рядового. Кроме того, у него в сумке, притороченной к седлу, находилось несколько гранат.

Перед отъездом Луи еще раз просчитал время прибытия во Фридланд. Получалось как раз около двух часов пополуночи. Русские окажутся раньше, но им нужно разведать противника на другом берегу реки – в планы Ланна не входило скрывать свое присутствие. Все и случилось, как нельзя лучше. В очередной раз гениальный план Наполеона, загоняющий противника на гибельную позицию, осуществлялся силами нескольких человек. «Забавно, – подумал Каранелли, подъезжая к тихой улочке на окраине Фридланда, – а ведь через много лет историки, разбирая наши битвы, будут говорить о бездарных действиях Макка, Буксгевдена, Веройтера, Беннингсена. Будут говорить о грубых ошибках Кутузова на аустерлицком поле. Забавно!»

Вернувшись из русского штаба через час, командир нашел товарищей там, где оставил – немного в стороне от основных улиц города. Уже подъезжая, Луи вдруг негромко рассмеялся.

– Все удачно? – Левуазье задал дежурный вопрос, в общем-то, понимая, что вряд ли командир стал бы смеяться, если что-то не получилось.

– Да, Доминик! – ответил Каранелли, – а ты знаешь, он меня проверил! Понимаешь, подсунул немца поговорить со мной. Чтобы понять, какой я пруссак на самом деле! Только сейчас сообразил. Ай, да Леонтий Леонтьевич! Молодец какой! Ай, да Беннингсен!

– Ну что? Домой? – задал вопрос Арменьяк, когда оживление немного спало.

– Нет, дождемся здесь, пока наши возьмут город. Сколько у нас патронов к штуцеру?

– Шестьдесят.

– Ну вот и отлично! Всем хватит. Внесем скромный вклад в победу Великой армии.

– Тогда Беннингсен мой!

– Даже и не мечтай, Доминик. Командующий русской армией персона неприкосновенная. Он должен еще наделать сегодня много глупостей, которые приведут его к поражению!

V

Московский драгунский полк стоял за линией пехоты в боевом строю, ожидая начала атаки, уже несколько часов. Ночь уступила серо-голубому рассвету, который сменился на бледно-желтый. Наконец, над кромкой Сортлакского леса появились первые лучи солнца, ударившие в лицо драгунам. Команды не было.

Ожесточенная артиллерийская перестрелка в центре, безуспешно для обеих сторон, продолжалась с середины ночи. Фланги русской армии под командованием Горчакова и Багратиона застыли, готовые мгновенно выбить малочисленных французов с удобной укрепленной позиции, чтобы занять ее самим и встретить прибывающие войска Наполеона не в ровном поле с рекой за спиной. Но Беннингсен медлил, в очередной раз уточняя диспозицию противника.

Командир первой роты Николай Данилов стоял рядом с майором Тимохиным, который, кажется, за время длительного ожидания успел выспаться, и теперь проявлял столь не свойственные ему признаки нетерпения.

– Сколько можно французские пушки слушать? Атаковали бы сразу – они сейчас нашими уже были.

– Да, – протянул в ответ Данилов, – иногда совсем не понять генералов. Этот корпус можно смять за час. Одним только нашим флангом, не дожидаясь переправы Горчакова.

Тимохин не ответил. Вдруг неожиданно ткнувшись лицом в гриву, он начал медленно выпадать из седла. Как завороженный, расширенными глазами смотрел Николай на маленькое отверстие в мундире майора ниже правого плеча. И словно молнией мелькнули в голове события давних дней – убитый австрийский генерал Шмит, пуля, просвистевшая рядом с Багратионом, мертвые порученцы на аустерлицком поле, о которых рассказывал Вяземский. И сейчас! Пуля ударила Тимохину в спину, а значит, прилетела из тыла – то есть оттуда, откуда выпущена никак не могла быть!

Данилов обернулся, внимательно вглядываясь в местность позади эскадрона, механически отдавая команды.

– Майора Тимохина в лазарет! Живо! Умрет по дороге – под суд отдам! Ротмистра Васильева ко мне!

Хотя командир второй роты старше по званию, эскадрон теперь, когда выбыл Тимохин, в подчинении Данилова.

Позади на пятьсот шагов совершенно ровное поле, далее крутой склон падает к реке. Только там мог спрятаться таинственный стрелок, с которым уже столько лет мечтал познакомиться Данилов.

– Ротмистр, – скомандовал Николай подлетевшему Васильеву, – временно примите командование эскадроном! Доложите полковнику, что Тимохин тяжело ранен, а я преследую вражеских лазутчиков. Первый взвод, за мной!

Штаб-ротмистр понимал, что за такое своевольничание ему грозят серьезные неприятности, но это не останавливало. Нужно захватить лазутчика, и, когда он уже будет пойман, наконец, попытаться еще раз рассказать все начальству. И чтобы не выглядеть при этом полным идиотом.

Взвод вылетел на крутой берег, падающий к воде. Данилов, готовящийся к схватке с неведомым врагом, был просто ошарашен. Весь склон на полверсты в каждую сторону оказался абсолютно пуст! Этого не могло быть! Ехать на лошади здесь нельзя, а убежать за это время не смог бы никто!

Данилов еще изредка бросал взгляд на медленно текущую Алле, словно ожидая, что таинственный стрелок вынырнет из-под воды. Но интуиция подсказывала, что этого не случится. На другом, пустынном берегу среди ровного поля, простирающегося до едва виднеющегося на горизонте леса, за дорогой, идущей вдоль реки шагах в четырехстах, стоял зеленый островок высоких кустов.

Каранелли, глядевший сквозь прицел на русского офицера, замершего на берегу, промедлил всего секунду. То ли побоялся, что звук выстрела услышат драгуны, то ли почудилось что-то. А может хотел штуцер поудобнее перехватить. Но упустил француз нужный момент, а потом закрыл офицера подъехавший драгун.

Взвод помчался вдоль берега в сторону Фридланда. Скачущий во главе штаб-ротмистр Данилов решил обязательно проверить кусты на противоположном берегу. За то, что он самовольно покинул эскадрон на боевой позиции, грозило разжалование и позор, который не удастся смыть кровью. Но менять решение не собирался, потому что не мог отделаться от ощущения, что из кустов смотрел на него холодный пустой глаз. Такой пустой, какой бывает только у смерти.

VI

– А это они!

– Кто, Доминик?

– Те драгуны!

– Какие? – Каранелли оторвался от прицела. Левуазье, отодвинув ветку, смотрел в сторону Фридланда.

– Те, что выезжали на берег!

– Что?

Луи забыл про штуцер. Сквозь раздвинутые кусты он увидел, как из города вырвались два десятка всадников и во весь опор понеслись по дороге. Возможно, отряд мчался по своим делам, получив приказ командира, но инстинкт опытного бойца тайного отряда кричал Каранелли – тревога!

– Уходим! – закидывая штуцер за спину, скомандовал Каранелли. – Рассыпаемся, каждый сражается со своими преследователями сам! Собираемся в лесу, место всем известно! По коням!

Драгуны еще не успели подъехать, как мощное облако черного дыма на несколько секунд сделало невидимыми даже кусты. Арменьяк отлично знал свое дело. Граната, которую они с Бусто создавали как «специальную для дыма», обладала достаточным зарядом.

Взрыв отвлек внимание драгун. Три всадника, пустившиеся в карьер, были замечены, только когда проскакали шагов семьдесят. Они неслись по направлению к лесу, однако расстояние между ними постепенно увеличивалось, что заставляло разворачиваться взвод широким веером.

– Живыми брать, – во всю мощь голоса кричал Данилов, – живыми! Не стрелять!

Взвод уже разбился на три группы. Данилов вместе с тремя драгунами гнался за невысоким всадником, расстояние до которого не увеличивалось, но и не сокращалось. Через версту станет ясно, чьи лошади лучше. Справа и слева более многочисленные отряды преследовали неизвестных.

Данилов осмотрелся. Преследуемые разошлись уже шагов на двести, но становилось ясно, что все они стремятся к лесу на дальнем конце огромного поля. Всадник справа явно отрывался от преследователей. Слева же, наоборот, драгуны подтянулись, и дистанция не превосходила пятидесяти. «Одного точно возьмем! – радостно подумал Николай. – Пусть только попробует не рассказать мне про таинственные пули!»

Выстрел, грохнувший слева, заставил вскинуть голову. Вылетев из седла падающей лошади, несколько раз кувыркнулся по земле неудачливый драгун. В тот момент штаб-ротмистру еще не приходило в голову, что это не случайность.

Капсульный пистолет с нарезным винтовальным стволом, заряжаемый патронами с нитропорохом, – оружие не в пример более грозное и точное, чем обычный, но главное, его можно, хотя и с некоторыми неудобствами, перезаряжать на скаку.

Каранелли промахнулся только три раза – результат удивительный для стрельбы на полсотни шагов с несущейся во весь опор лошади. Подъезжая к лесу, он перешел на легкую рысь, чтобы понапрасну не мучить коня, – его уже никто не преследовал. Но большинство драгун уцелело, Луи чаще всего выбирал более легкую цель – лошадь.

Намного меньше повезло тем, кто преследовал Арменьяка. Оторвавшись от преследователей, он влетел в лес в том месте, где его разрезала широкая просека. Мгновенно спрыгнув с коня, растянул поперек тропы тонкий шелковый шнур, закрепив на его концах капсульные гранаты. Ворвавшуюся в лес плотную группу драгун накрыли одновременные взрывы, оставив в живых лишь четверых раненых кавалеристов.

Но у Данилова были свои проблемы. Преследуемый противник начал потихоньку отрываться. Вот что значит малый вес для наездника! Лошади драгун больше устали и начали отставать. До леса оставалось уже немного. Николай подумал, что надо подстрелить лошадь, но для пистолета дистанция велика. На счастье подпрапорщик Казаков, лучший стрелок роты, вооруженный карабином, без команды догадался, что дать уйти неприятелю. Удачный выстрел ранил коня под вражеским лазутчиком, готовым въехать в лес.

Он стоял с опущенными руками, держа шпагу за лезвие в левой руке гардой вперед. Словно собирался отдать ее. На долю секунды Николаю показалась, что где-то он уже видел этого невысокого худенького, словно мальчишка, человека, но скоро ему стало не до воспоминаний.

Малыш смотрел прямо перед собой, но когда драгуны окружили его, огляделся, будто запоминая, где кто стоит. Затем снова превратился в статую.

– Сдавайтесь! – крикнул Данилов. – Отдайте вашу шпагу!

За спиной лазутчика раздался щелчок взводимого курка, но он не шелохнулся. Казаков спрыгнул с коня и шагнул к малышу, протягивая руку к шпаге. Тот, мгновенно преобразившись, прыгнул вперед так, что оказался вплотную к подпрапорщику. Правая рука резко взметнулась вверх, словно указывая в сторону драгуна, того, что стоял за спиной с взведенным пистолетом. В тот момент, когда кинжал пробил грудь, он успел подумать, что надо бы переместиться, чтобы лазутчик и Казаков не стояли на одной линии. И это была его последняя мысль.

Малыш, едва закончив взмах, другой рукой неожиданно ударил Казакова гардой в подбородок, чем опрокинул того навзничь. Казалось, что лезвие шпаги должно распороть руку, но никто не знал, что он сжимал клинок двумя медными пластинами.

Данилов мгновенно выхватил пистолет из ольстраха, но оказалось, что недостаточно быстро. Лазутчик, словно бесплотная тень, скользнул за лошадь Казакова.

Оставаться верхом просто глупо – лучшей мишени не придумаешь. Николай спешился. Оббегая лошадь, он держал пистолет так, чтобы выстрелить без малейшего промедления в ногу противника. Он и выстрелил. Так, что и не понял – радоваться промаху или огорчаться. Счастливый случай не выбрал фаворита и разделился поровну между неприятелями. Нажимая курок одновременно с броском кинжала вражеским лазутчиком, штаб-ротмистр почувствовал, как дернул ствол угодивший в пистолет метательный нож, который свистнул затем рядом со щекой. Выстрел, разумеется, тоже получился неточный.

Удар выхваченного из ножен палаша малыш отвел шпагой, которую по-прежнему держал гардой вперед, но через секунду взял ее за рукоять, и по неуловимым на первый взгляд признакам Данилов понял, что перед ним очень опытный боец.

Появившийся за спиной лазутчика рядовой, не раздумывая, попытался нанести удар, но могло показаться, что у малыша глаза на спине. Элегантно исполнив вращение, которое видимо, позаимствовал из вальса, он пропустил мимо летящую саблю вместе с ее хозяином. Выпад драгуна был настолько стремительным, что парировать его пришлось уже Данилову. Верткий же противник успел нанести издевательский укол в зад драгуну. К счастью, едва дотянувшись.

Схватка, где русские имели численное преимущество, складывалась не очень удачно. Один убит, двое, хоть и не смертельно, ранены, а меланхоличный противник, не понесший ни малейшего ущерба, спокойно ожидал дальнейших атак.

Поднявшийся Казаков взялся за ноющую челюсть. Раздавшийся вопль сразу оборвался, кричать невыносимо больно, наверное, кость сломана. Но боль добавила подпрапорщику ярости. Однако со свистом рассекающий воздух палаш не произвел на противника должного впечатления. Тот просто уклонился от атаки, причем, таким образом, что теперь Казаков закрывал его от Данилова. Новый удар – малыш опять ушел в сторону, не поднимая клинок. И вдруг Николай отчетливо почувствовал, что противник отступает не потому, что его страшат удары, и что следующий выпад точно станет для Казакова последним, может быть даже в жизни. По почерку движений штаб-ротмистр понял, что теперь от удара малыш ускользнет не назад, а вбок. Отчаянным рывком, метнувшись вперед, Данилов успел из-за спины подпрапорщика высунуть руку, отводя острие шпаги своим палашом от беззащитного живота драгуна. И тут же почувствовал острый взгляд – то ли злой, то ли уважительный. А скорее всего и то, и другое вместе.

Тем временем слегка раненный в зад драгун поднялся и так же, пылая жаждой мести, начал подступать к месту основных событий. Малыш вяло отреагировал на увеличение неприятельских единиц, хотя его шпага выглядела довольно несерьезно против двух палашей и сабли.

– С разных сторон, окружай его! Атаковать одновременно! Любое ранение, лишь бы он не умер сразу!

Данилов отдавал команды, осторожно заходя за спину лазутчику. Казаков и рядовой нанесли по удару, которые легко, и даже небрежно, были отражены. Новые выпады также не принесли успеха, но Николай, наконец, занял удобную позицию практически за спиной у соперника, с которой он был уверен, что не промахнется.

Увидев начало следующей атаки своих товарищей, Данилов рванулся вперед, целясь нанести сильный удар по незащищенному бедру противника. Описав короткую петлю, клинок со свистом полетел к ноге, но в следующую долю секунды все изменилось. Палаш Казакова и сабля рядового на этот раз не встретили сталь шпаги. Движение малыша оказалось настолько стремительным, что показалось, будто он исчез. В последнее мгновение Николай увидел, что драгуны атакуют пустоту, а верткий противник стоит совсем в другом месте. И острие шпаги, летящее в его незащищенную грудь.

Ноги подгибались не в состоянии держать разом отяжелевшее тело, многопудовый палаш выворачивался из руки. Штаб-ротмистр Данилов понял, что сейчас умрет, и последняя мысль, пролетевшая в голове, была о том, как трудно без него придется товарищам в схватке с этим маленьким врагом, владеющим такими сказочными приемами фехтования.

VII

– Так значит, ты утверждаешь, что русские обнаружили тебя?

Наполеон расхаживал по гостиной в своей временной резиденции во Фридланде.

– Это немного странно, Луи! Надеюсь, ты был осторожен?

– Более чем, ваше величество! Но русские удивили меня. После того, как я подстрелил офицера, отряд сразу бросился искать того, кто это сделал. Причем их даже не остановила невероятная дистанция выстрела. В прицел я видел командира отряда – он явно искал место, откуда прилетела пуля. И это его взвод, перебравшись по мосту во Фридланде, атаковал нас.

– Вот как? И что стало с этим офицером?

– Доминик убил его.

– Это хорошо. Ладно, Луи! Оставим пока это. Больше ничего не случилось незапланированного?

– Нет. Все остальное прошло, как и предполагалось и…

– Что?

– И я восхищен, ваше величество, вашим гениальным планом. Одним письмом лишить противника всех преимуществ, оставить его на гибельной позиции…

– Понимаешь, Луи, это, наверное, самое главное – знать не только численность армии противника, ее состав, но и кто стоит во главе. Стадо баранов, возглавляемое львом, всегда победит стадо львов, возглавляемое бараном. Важно понимать, как поведет себя командующий в той или иной ситуации.

– Вам, ваше величество, это удается просто гениально.

Бонапарт разгуливал по комнате, заложив руки за спину. Наконец, проговорил.

– Конечно, Луи, любой подданный Франции должен боготворить императора. И у меня полно генералов, маршалов, придворных, епископов, и даже родственников, готовых это делать денно и нощно. Но тебя, по крайней мере, когда мы одни, хочу попросить избавить меня от этой трескотни. Ты понимаешь?

Темные глаза Бонапарта внимательно смотрели на Каранелли.

– Постарайся хотя бы иногда вспоминать, что ты был моим соседом в лучшем в мире городе Аяччо. Мне больше некого попросить об этой услуге, Луи.

– Хорошо…

– Вот и славно. А теперь поговорим о дальнейших делах. Я отправляюсь в Тильзит. Там, за Неманом, начинается Россия. Думаю, отступающая армия Беннингсена остановится только за рекой.

– Мы будем преследовать его в России?

– В этом нет необходимости. Царь Александр умеет правильно оценить положение дел. Надеюсь, его послы с предложением мира будут ждать меня в Тильзите.

– А Кенигсберг? Честно говоря, я думал, что будет какое-нибудь новое задание.

– С этим великолепно справится Мюрат. Тем более, что, узнав о поражении русских здесь, Лесток уже покинул Кенигсберг и тоже спешит в Тильзит. А ты, мой друг, поедешь в Испанию. Точнее почти в Испанию. Я решил подарить тебе еще один небольшой замок в Пиренеях, на самой границе.

– Благодарю, ваше величество!

– Ты заслужил это последней вылазкой в русский тыл. Вообще, я хотел бы разобраться с твоим отрядом. Итак, все офицеры носят мундиры лейтенантов, но на самом деле им давно присвоено звание капитанов. Разумеется, им платят как капитанам, с учетом специальной надбавки.

– Да, а те, кто ходит в унтер-офицерах имеют звание лейтенанта.

– Сколько их?

– Шестеро.

– Тебе хватает?

– Хорошо бы еще пару.

– Найди четверых. Теперь лаборатория. Что там?

– Десять человек под руководством Бусто занимаются наукой. Еще двадцать помогают ему скорее как мастеровые. У него есть еще один офицер, который следит за порядком.

– Давай подведем итог! – император подошел к бюро, макнул перо в чернильницу и начал чиркать по бумаге. – У тебя в подчинении шесть капитанов, которые носят лейтенантские мундиры. Четверо из них воюют, двое занимаются обеспечением их необходимым оружием и снаряжением.

– Это так, – ответил Каранелли.

– Присвоим всем майорские звания, кроме помощника Бусто. Он сейчас в Фонтенбло, если я не ошибаюсь?

– Да.

– Дальше. У тебя шесть лейтенантов, которых все считают унтер-офицерами. Скоро их станет десять. Так?

– Так.

– И, наконец, тридцать ученых и мастеровых под руководством Бусто, – Наполеон говорил и одновременно делал пометки на бумаге.

– Да.

– Отлично. А теперь, Луи, слушай, что тебе предстоит сделать. Завтра все твои офицеры, ученые, мастеровые отправляются в Фонтенбло. Работа здесь закончена, но дел еще немало. Она будут продолжена в твоем замке. Перментье поможет организовать передислокацию так, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов. Кстати, можешь его поздравить – он получил чин полковника и направлен мною в Париж. У него там будет немного работы, а затем он прибудет в твой замок.

Бонапарт замолчал, глядя на Каранелли, словно пытаясь понять, все ли тот успевает запомнить. Видимо то внимание, с каким его слушал бывший сосед, императора вполне удовлетворило.

– В замке, наконец, соберется вся твоя команда, полтора года вы были расквартированы в разных концах Европы. Тебе нужно определить, чем станете заниматься в ближайшие два года. И начать эту работу, чтобы затем передать ее Перментье.

Каранелли удивленно вскинул голову, но промолчал. Не зря же император ведет этот разговор – значит, сам и расскажет, что задумал.

– А ты отправишься в свой второй замок, что поближе к Испании. На год. Только у тебя там снова будут гости.

– Опять? – Луи улыбнулся, он, кажется, уже понял, что задумал Бонапарт.

– Да, это накладывает определенные неудобства, но согласись, мой друг, пока в твоем замке находятся гости, все расходы несет казна.

– Это так. Но мое солидное генеральское жалование за столько лет превратилось в весьма приличный капитал. Только некогда его тратить. Да и где? В лавках маркитантов?

– Ах, вот ты о чем? – Бонапарт слегка задумался. – Ну что ж, пожалуй, ты прав. Хорошо! Когда прибудете в Фонтенбло, всем, кто был здесь, двухмесячный отпуск. Мне так даже удобнее. А потом ты отправишься на юг. Там, в замке, тебя будут ждать двое весьма своеобразных мсье с Японских островов.

– Откуда? – Каранелли был удивлен по-настоящему. – Как вам удалось их привезти во Францию?

– Деньги, мой друг! За деньги можно многое, а за большие деньги все! Так вот, эти мсье, намерены обучить тебя некоторым приемам боевого искусства, совсем неизвестного в Европе. Ты можешь взять с собой одного из офицеров.

– Доминик Левуазье, если не возражаете…

– Я так и думал. Возражаю. Доминик и так отличный боец, лучший во всей Великой армии. Может тебе стоит вырастить еще одного такого же сильного?

– Тогда Люка, – Каранелли не спорил, сознавая, что это не имеет смысла – Наполеон уже решил.

– Ну вот и хорошо! А теперь мне пора в Тильзит. На этот раз я отправляюсь туда один, но в следующий мы поедем вместе. Думаю, это случится через два года.

Император Франции Наполеон Бонапарт ошибся. Вместе с шестисоттысячной армией они с Каранелли действительно прибудут в Тильзит, но случится это только через пять лет!

Глава шестая
ВИЛЬНО

I

Дивизионный генерал Луи Каранелли, одетый в форму кавалерийского майора, молча наблюдал за переправой. Лошадь, будто каменное изваяние, замерла под всадником и даже не пыталась поводить головой или всхрапывать. Близость водной глади и легкий ветерок смягчали жару, которая хозяйничала в приграничных районах восточной Пруссии. Двадцать четвертого июня тысяча восемьсот двенадцатого года Великая армия форсировала Неман.

Маленький отряд, насчитывал шестнадцать человек. Четыре полковника, одетых в капитанскую форму. Еще десять в лейтенантских мундирах. Шестеро из них уже второй год как стали майорами, остальные капитанами. Пятнадцатым был Каранелли. Последний, бригадный генерал Шарль Перментье, который всегда носил именно генеральскую форму, в настоящий момент отсутствовал, поскольку находился при императоре.

Отряд числился специальной инспекцией кавалерийских частей Великой армии при штабе Наполеона, и командиром считался Перментье. Его официальное звание, реальная власть большая, чем у любого из адъютантов императора, помогали легко и незамедлительно решать любые проблемы. Кроме того, у каждого из членов отряда при себе имелись такие бумаги, подписанные лично Наполеоном, что вряд ли нашелся бы полковник, рискнувший перечить лейтенанту-инспектору. Но офицеры специальной инспекции не конфликтовали с полковниками. С момента ее создания никто и никогда не проводил ни одной проверки.

Каранелли, глядя на идущую без конца и края ленту пехотных и кавалерийских дивизий, переходящих мост, отчетливо понимал, что растянувшийся на пять лет период подготовки и реформации отряда закончился. Началась настоящая война, где выполнять задания придется каждый день. Это не разовые операции против испанцев и шведов, в которых больше отрабатывали новые приемы, испытывали новое оружие и снаряжение. Проведя почти два года в замке в Пиренеях с японцами, Луи и Люка освоили такие фантастические приемы боя, что Каранелли, к величайшему собственному удивлению, смог почти на равных бороться с Домиником. Хотя было видно, что тот старается изо всех сил. Наблюдавший за поединками Наполеон сказал тогда:

– А теперь займись обучением отряда. До начала настоящего дела у нас есть небольшой срок.

Каранелли выполнил приказ императора. За его спиной стояли четырнадцать человек, каждый из которых, в определенных условиях, стоил не меньше роты.

II

Любая война начинается с изучения противника. Силы и средства армии, численность и расположение пехоты и кавалерии, количество орудий и распределения их между соединениями, запасы пороха и фуража, коммуникации и укрепления. Изучается территория, на которой будут вестись военные действия, рельеф и населенные пункты, водные преграды и возможные места переправ, изучаются климатические условия. Император Франции Наполеон Бонапарт начинал изучение противника с полководцев. Тактика ведения сражения, особенности характера, любимые приемы построения войск.

В армии Александра I опасным соперником для своих маршалов он считал только Багратиона. Беннингсен после Фридланда всерьез не воспринимался не только французским, но и русским императором. Главнокомандующий армией Барклай-де-Толли не производил серьезного впечатления. Посмотрев его послужной список, Бонапарт не обнаружил ничего примечательного. Тем более, прибытие императора Александра в Вильно говорило, что царь вряд ли отдаст все войска под единоначалие Барклая. Кутузов же вызывал некоторые опасения, хотя Наполеону и удалось нанести ему тяжелое поражение под Аустерлицем. Но Кутузов не у дел. Он воюет на юге с турками, и сведений, что война закончилась, пока не поступало. Впрочем, это ничего не значило.

Пять лет назад, с момента заключения Тильзитского мира с Россией, Наполеон начал готовиться к новой войне с ней. И начал с разведки, но порой ему казалось, что годы прошли напрасно. Хотя император, не считаясь со временем и силами, организовал два центра сбора информации, нужной эффективности добиться так и не удалось. Один из центров возглавлял суровый маршал Даву, поскольку информация стекалась в штаб его корпуса, расположенного в Гамбурге. Сотни лазутчиков под видом артистов, монахов, торговцев проникали на территорию России. Помогали собрать информацию и французы – гувернеры, врачи, прислуга русской аристократии. Но если у Даву, требующего от своих подчиненных безукоснительного исполнения приказов, был относительный порядок, то в парижском центре, возглавляемом министром иностранных дел Маре, дела шли отвратительно.

Работая в первую очередь с дипломатами и их агентами, министр зачастую оставался на голодном пайке – настолько скудная информация поступала из Санкт-Петербурга. И, к сожалению, Наполеон должен был винить себя сам, за то, что назначил послом в России Коленкура. Видный французский аристократ, несомненно, презирал в глубине души шпионаж, который считал постыдным ремеслом, а соответственно, дела вел из рук вон плохо. Дошло до того, что в восемьсот десятом году Каранелли пришлось ехать в столицу России под видом отставного русского офицера со своим слугою, обязанности которого выполнял Доминик Левуазье. Только после этого удалось переправить «обозрение» русской армии, добытое через агента в Военном министерстве России.

Доклад Каранелли стоил Коленкуру места посла. Сменивший его Лористон не в пример резвее взялся за дело, однако изменить ситуацию в корне не смог – сильно уж запустил все его предшественник, не желавший поддерживать личные контакты с агентами. А потому императору оставалось только надеяться, что Кутузов на юге продолжает упорно сражаться с турками. Наверняка этого не знал никто в Великой армии.

Увы, надеждам не суждено было сбыться. Через четыре дня, триумфально вступив в Вильно под восторженные крики высыпавших на улицы поляков, Наполеон узнал от Балашова, присланного Александром I на переговоры, что русские заключили мир с турками, а Кутузов уже отдыхает в родовом поместье.

Французский император пробыл в Вильно больше двух недель. Здесь для него общая картина кампании неожиданно предстала совсем в другом свете. Надежды на то, что турки и шведы станут союзниками, не осталось. Русские войска усиленным маршем возвращались с юга. Весть о массовом падеже лошадей неприятно задела, заставляя задуматься обо всех проблемах, которые возникнут в глубине вражеской территории. Конечно, еще можно было все повернуть вспять – принять предложения, переданные русским царем через Балашова, потребовать выполнения континентальной блокады Англии (а Александр бы согласился, куда деваться!) и отвести войска за Неман. И снова оставаться лучшим другом России, дожидаясь следующего удобного случая опрокинуть ее на лопатки. Но сделать этого Бонапарт не мог. Его знаменитая фраза – «Надо ввязаться в драку, а там посмотрим» – была не больше, чем слова. Ввязавшись, он никуда не смотрел, всегда шел до конца, так ни разу и не остановившись.

III

– Эскадрон, марш!

Команда всколыхнула строй драгун, сдвигая их с места. Спокойный уверенный майор пустил лошадь шагом, направляя третий эскадрон вслед за вторым. Московский драгунский полк получил приказ срочно передислоцироваться. Никто ничего не объяснял, начальство не имело ни малейшего представления, чем вызвана такая спешка, а потому хранило молчание. Послеполуденный зной владел полем, по которому медленно, чтобы не поднимать понапрасну дорожную пыль, шла кавалерия. То обгоняя полк, то стремительно мчась навстречу, непрерывно носились отдельные всадники – вестовые и ординарцы высокого начальства.

Через два часа на первом привале подполковник Залесский собрал командиров эскадронов. Похоже, у него за это время появились новые сведения.

– Скажу для тех, кто не догадался. Наполеон Бонапарт сегодня перешел Неман в районе Ковно.

И замолчал. Красноречием командир полка не отличался.

– Так это же война! – воскликнул кто-то из офицеров.

– Война.

Залесский по-прежнему оставался немногословным.

– И куда мы теперь? На Вильно? Будем оборонять город? Там же император!

– Пока на Вильно, – подполковник говорил с неохотой, – но не думаю, что будем оборонять. Армия растянута почти на двести верст. Багратион еще дальше. Нечем оборонять.

– А что делать будем?

Офицер докучал командиру полка вопросами не из праздного любопытства. Об умении Залесского предугадать замыслы начальства ходили легенды. Даром, что подполковник, ему бы в фельдмаршалы да армиями командовать.

– Думаю, Вильно сдадим без боя и будем отходить дальше на Лиду, где Барклай попытается собрать всю армию. Туда же должен стремиться и князь Багратион.

Стратегический план командования русской армией был озвучен, и ни у кого не осталось сомнений, что именно так все и произойдет. Никого не смущало, что подполковник Залесский просто изложил собственное понимание ситуации. В его полководческий гений офицеры верили больше, чем в способности командующих.

– Теперь о нас, господа офицеры! Наполеон стремительно наступает, и возможно, уже сегодня вечером догонит нас. Подполковник Тимохин! Возьмите один эскадрон и займите позицию в арьергарде. Французы не должны атаковать нас неожиданно, будьте внимательны!

– Майор Данилов! – выбор Тимохина неожиданным назвать нельзя. – Третьему эскадрону перейти в арьергард.

Николай чуть заметно улыбнулся. Тимохин, его первый ротный командир с тех самых времен, когда он, зеленый корнет, мечтающий о подвигах и славе, сразу по окончании Пажеского корпуса прибыл в армию Кутузова, направляющуюся в Австрию. И вот теперь, семь лет спустя, Тимохин по-прежнему командует им, и никого другого Данилов не хотел бы видеть на его месте.

Как же все-таки Николай рад, что сумел вернуться в родной полк! А ведь тогда, найденный у Фридланда местными жителями среди трупов драгун, он не претендовал на место среди живущих на земле. Но молодой организм не хотел умирать, а местная юная знахарка, к счастью, посчитала делом чести выходить русского офицера, которого признал бы безнадежным любой врач. Почти год пролежал он в беспамятстве, где редкие минуты яви перемежались с сутками бреда. Потом стало легче, и еще через три месяца Данилов начал заново учиться ходить. Но окончание этой истории трудно считать удачным.

Она сказала – помни, и Данилов помнил. Но она сказала – прощай, и он понял, что никогда и ничем не сможет отблагодарить свою спасительницу. Восемнадцатилетняя литовская девушка, родители которой вынуждены были искать место на чужбине, потому что ее мать обвинили в колдовстве, оказалась достойной продолжательницей рода. Он готов был на все – любые подарки, деньги, но это оказалось не нужным. Не задумываясь, Николай рискнул бы жизнью ради нее, но единственное, чего он не мог подарить ей – это свою любовь. Но он попытался, очень честно попытался влюбиться в красавицу-знахарку. И она благосклонно приняла эту попытку. Но как-то утром, глядя бездонными зеленоватыми глазами в лицо Данилова, неожиданно проговорила:

– Пора тебе домой, князь! Сегодня и поедешь.

– Но…

– Не спорь! Ты такой же несчастный человек, как и я. Четыре года она занозой сидит в твоем сердце. И тут ничего нельзя поделать. Мои снадобья могут вылечить рану, что нанесла сталь шпаги. Но они бессильны против того, что у тебя на душе.

– Тогда примени свои колдовские чары, Ирэна. Клянусь, я постараюсь тебе помочь…

– Ты же образованный человек, князь Данилов! У тебя два гувернера было, Пажеский корпус окончил, а темный, как деревенский пастух! Я знахарь, целитель, а не колдунья! Доктор, только меня учили по-другому. А колдовских чар у меня не больше, чем у других женщин. Даже меньше… С твоей зазнобой справиться не могу, хотя я здесь, а она за тысячу верст. Вот кто настоящая рагана, что тебя приворожила.

– Кто?

– Рагана! Ведьма злая!

– Графини ведьмами не бывают, – улыбнулся Данилов, пытаясь смягчить разговор.

– Зато Анны бывают! Они, вообще, сплошь ведьмы! Ее ведь Анной зовут?

– Да, но я, кажется, ни разу не говорил тебе о ней.

– Мне не говорил, а в бреду каждый день имя ее повторял!

– Она не любит меня, она вышла замуж за другого.

– Послушай, князь Данилов, разве это что-нибудь меняет?

И он уехал в этот же день, она настояла. Сказала перед расставанием – прощай и помни!

Без малого через два года после фридланского сражения Николай приехал домой, в родное имение под Дорогобужем, к неописуемой радости отца и матери. Еще полтора года спустя он вернулся на службу в Московский драгунский полк. Обстоятельств его ранения никто не помнил, тогда под Фридландом счет потерь шел на десятки тысяч. Самому говорить об этом Данилову не хотелось – непременно пришлось бы рассказывать, что во время сражения покинул поле битвы без приказа, – история с уничтожением взвода драгун тремя французскими лазутчиками канула в лету. Хотя, конечно, нельзя было сказать так категорично. Разве можно забыть укол шпагой под сердце? Или забыть девушку, которая вытащила с того света? Но вспоминать об этом Николай не любил, ибо в обоих случаях у него был повод не уважать себя.

IV

Утро следующего дня встретило драгун обильной росой и ярко-голубым безоблачным небом, что предвещало жаркий день. Эскадрон Данилова опять замыкал полковую колонну, внимательно наблюдая за дорогой и полями. Небольшие проблемы создавали дубовые и кленовые рощи, куда периодически нырял тракт. Но в целом, эскадрон успешно справлялся с задачей, о приближении неприятеля командир узнал бы за четверть часа.

Данилов стоял на небольшом пригорке, ожидая появления на поле последнего разъезда, оставленного для наблюдения на другой стороне небольшого леса. Но вместо драгун из-за высоченных корабельных сосен появились пятеро гусар, хорошей рысью двигающихся в сторону Вильно. Николай не обратил на них особого внимания, скользнув рассеянным взглядом, когда они проезжали мимо. К тому же появившийся, наконец, из леса разъезд полностью завладел вниманием. Лишь чуть позже, Данилов дал себе отчет, что его гложет какое-то смутное беспокойство, причину которого не удается объяснить.

Молнией мелькнувшая догадка потрясла командира эскадрона. Это же он! Тот гусар, что ехал предпоследним! Пять лет прошло и Данилов, скорее всего, не узнал бы его в мундире русского офицера, но маленький рост и хрупкое телосложение, столь необычное для гусара, заставили напряженно работать мозг, выбрасывающий на поверхность из закоулков памяти фрагменты старых событий.

А ведь он видел его, этого малыша в форме русского офицера! Тогда, после Голлабруна, четверо гусар подъезжают к командиру полка, чтобы передать приказ Багратиона. Николай не помнит их лиц, но один маленького роста. Но не это главное! Через два года под Фридландом, он же в форме прусского кавалериста против четверых опытных драгун, прошедших и Аустерлиц, и Прейсиш-Эллау, и Гейльсберг. В живых остался только Данилов, и то, видимо, случайно.

Мысли помчались вихрем, и Николай обнаружил вдруг, что он уже скачет к Тимохину, выискивая глазами на пыльной дороге гусар.

– Это наполеоновские лазутчики! – Данилов махнул в сторону пятерки, обгоняющей как раз головной эскадрон полка и подъезжающей к очередной роще.

– С чего ты взял, князь?

– Ты видел среди них одного маленького, похожего на ребенка?

– Да, ну и что?

– Он загнал мне шпагу под сердце, а тебе пулю в спину!

Конечно, последнее командир третьего эскадрона не мог утверждать наверняка, но какое это имело сейчас значение? Даже если он и ошибался, то все выяснится, стоит только узнать, откуда гусары.

– Николай, ты уверен?

– Как никогда! – Данилов гнал прочь всякие сомнения.

– Тогда бери взвод и скачи за ними! Я здесь пока сам!

– Пять лет назад их было трое. Они уничтожили взвод. Сейчас пятеро!

– Тысяча чертей! Тогда оставайся здесь.

Тимохин взял с места в карьер.

– Осторожней, подполковник! – прокричал вслед Данилов.

Николай понимал, что даже если Тимохин согласится остаться в арьергарде, то роту чужого эскадрона ему никто не даст, а взять из своего, прикрывающего полк с тыла, он не мог.

V

– Ты же знаешь, у нас только когда водку надо пить, все быстро делается! А если команду исполнить, так все, что раки вареные!

Шрам на лице Тимохина потемнел, в голосе звучала досада. С нее, он, и возводит напраслину на драгун. Не так уж они плохи, да нерасторопны.

– В общем, когда бросил в погоню роту, гусар и след простыл, видать, они тоже сильно торопились. Почти час роту гнал, пока не увидел их, но, к несчастью, уже въезжающими в Вильно. А там гусар на каждой улице два взвода. Ну едем, строй держим. Не могу же я отдать команду – рассыпаться и искать гусара маленького роста! Но знаешь, можно сказать повезло. Двигаемся сами не знаем куда, думаю, что пора уже назад поворачивать, полк встречать. Гляжу – в боковой улочке стоят двое, беседуют между собой. Одеты гусарами, один действительно два аршина будет вместе с кивером.

Николай, услышав эти слова, затаил дыхание, внимательно глядя на подполковника и боясь пропустить хоть слово.

– Зато второй здоровенный, сажень в плечах. В общем, поворачиваю роту в эту улочку, вроде как по надобности мы следуем. Деваться им теперь некуда – вся дорога драгунами занята. Да еще забор у них за спиной! Подъезжаю, значит к гусарам, а сам чувствую, что-то не так! Может, если бы ты мне не сказал, так и не заметил бы ничего. И тут до меня доходит – доломаны коричневые, ташки тоже, отделка желтая! Каково!?

Тимохин торжествующе посмотрел на Данилова.

– Ахтырский гусарский полк!?

– Верно, князь! А где сейчас они? У Багратиона, за двести верст! Так что прав ты оказался – подозрительные гусары! Что им здесь делать, когда полк под Брестом?

– Ну а дальше что?

– А дальше? Эх, сто чертей! Да, если бы мы их в поле догнали! Куда б им тогда деваться?

– Не томи!

– Да не томлю я! Спрашиваю – соизвольте объяснить, милостивые государи, что вы делаете здесь, когда ваш полк так далеко на юге?

– А маленький мне так уверенно отвечает – мы, ваше высокоблагородие, привезли срочное донесение от князя Багратиона в штаб военного министра Барклая-де-Толли. И врет ведь, мерзавец! Скажи, как можно везти донесение из Бреста по дороге, идущей из Ковно?

– Никак! А скажи мне, вы по-русски разговаривали?

– Да.

– И как он?

– Как мы с тобой. Хотя нет! Знаешь, так гувернеры говорят. Те, что в России лет по десять прожили.

– Французские?

– Да черт их разберет!

– Ладно, а дальше что было?

– Пятьсот чертей, вспоминать даже не хочется! Говорю – отлично господа, вы-то мне и нужны. Прошу пожаловать в штаб к военному министру – заберете пакет с приказом государя императора, отвезете Багратиону на обратном пути.

– Ну, ты и выдумал! – усмехнулся Данилов, покачивая головой. – Приказ Его величества повезут обер-офицеры какого-то там полка.

– Да некогда мне было ничего выдумывать, князь! Лазутчик, он же в штаб не пойдет.

– Связал бы ты их сразу!

– Скажешь тоже! Если драгуны ни с того, ни с сего начнут вязать гусар, а кирасиры кавалергардов – что же тогда получится? В общем, отвечает мне малыш – слушаюсь, ваше высокоблагородие, а сам в ташку залезает и достает, я так и не понял, то ли сверток, то ли пакет. Тяжелый вижу, хоть и небольшой. Спокойно так вынул, словно носовой платок. Я и не насторожился даже. Потом смотрю, падает у него из рук пакет этот. И пальцы. Точнее маленькая палочка у него в пальцах, которую он из пакета резко выдернул, словно вырвал.

Тимохин замолк, только на секунду. Данилов нетерпеливо проговорил:

– А дальше что было?

– Упал пакет, и вдруг хлопок. Неожиданный, лошади попятились, а из пакета дым как повалит – будто бочка дегтя разом загорелась. Потом еще хлопок, и тут уж дымом совсем все заволокло. Пока с коней соскочили, в дыму уже только друг друга ловили. Через забор ушли, мерзавцы! Эх, догнать бы их в поле!

– А остальные?

– Остальных не видел. Мы потом во двор вбежали, а там хозяин поляк. Спрашиваю – кто через забор прыгал!? Не разумею, говорит! А сам морду воротит, пся крев! Обещал им Наполеон государство польское, так сразу русский язык забыли. Дом, хлев, сарай перерыли, даже на огороде по картофельным грядкам прошлись. Хозяин крик поднял, но вахмистр дал ему зуботычину – сразу вспомнил, что Наполеон еще не пришел. Даже заговорил по-русски. Не видел он никого – дым как повалил, так бросился за дом к ведрам с водой. Пожара сильно боится.

– А другие дворы?

– Посмотрели. Никого.

– Так надо искать их…

– Ты в своем уме, Данилов?! Это же Вильно. Здесь всего нашего полка не хватит, чтобы их найти. Может, ты думаешь, что нам дивизию дадут город перерыть?

Николай задумался на несколько секунд, но, поняв, что дивизию действительно не дадут, немного растерянно спросил:

– А что делать? Здесь же государь-император! А не его ли они собираются убить?

– Отбыл государь-император. Вчера еще, вместе со всей свитой. А с чего ты решил, что они царя убить собираются?

Но ответить на вопрос Данилов не успел, штаб-трубач сыграл построение. Уже через три четверти часа полк выходил из города, направляясь на Лиду. Первая Западная армия под командованием военного министра Барклая-де-Толли сдавала город без боя, стремясь отойти в такое место, где растянутые по широкому фронту войска удалось бы собрать в единый кулак.

На следующий день французская армия вошла в Вильно. Высыпавшие на улицы поляки и литовцы восторженно приветствовали Наполеона Бонапарта, императора Франции и самого могущественного человека Европы.

VI

Рассказ Доминика Левуазье огорчил Каранелли. Мелочей в вопросах одежды быть не может. И все продумывалось очень тщательно. Получалось, что он, командир специального отряда, совершил грубую ошибку. Выбирая мундиры, Луи исходил из того, чтобы его люди во время выполнения задания не столкнулись со своими «однополчанами». А сейчас именно мундиры и подвели.

– А как ты думаешь, может это просто случайность? Может этот русский подполковник действительно хотел, чтобы ты отвез пакет Багратиону?

– Ты, наверное, шутишь, мой генерал? – Доминик любил так называть Каранелли в отсутствии посторонних. – Подполковник русских драгун на улице предлагает незнакомому гусарскому ротмистру проехать в штаб командующего армией, взять приказ императора и отвезти его Багратиону. Нам нужно было пойти с ними, где бы за две минуты выяснили, что ничего мы от Багратиона не привозили? Это ты хотел сказать?

– Нет! Хотел понять, почему этот подполковник зацепился за вас?

Луи посмотрел на Доминика. Со вчерашнего дня глаза его еще заметно красны.

– Давай, расскажи еще раз, как оно все случилось.

– Мы приехали вовремя. Лошадей и людей разместили, как и предполагали, у Йозефа.

Дом польского шляхтича Йозефа на окраине Вильно уже полгода использовался спецотрядом как базовая точка. Каранелли сам дважды приезжал сюда весной под видом немецкого гувернера, ищущего работу. А сам хозяин давно уже работал на французскую разведку, получая немалые деньги за собранную информацию и предоставление приюта без лишних вопросов.

– От хозяина узнали, что царь Александр уже уехал из Вильно. Багратиона здесь нет. Остался только Барклай, потому он стал нашей основной целью. Я решил не терять времени и вместе с Фико пошел осмотреться. Нужно было торопиться, русский штаб тоже не мог долго дислоцироваться в городе.

– Это понятно, мой полковник! Ты спрашивал дорогу у кого-нибудь?

– Нет! Вообще ни с кем не разговаривал, кроме Фико.

– Может акцент?

– Да ты что! У меня акцент, как у половины русских, что французскими гувернерами воспитаны. Да и не слышал никто нашего разговора.

– А мог он тебя видеть где-нибудь раньше?

– Нас многие могли видеть. Ты даже вместе с пленными русскими сидел, только что из этого? Видел меня или Фико в другой одежде? Я его не помню. Тут хуже другое.

– Что?

– Понимаешь, если он меня видел раньше, пусть даже в пехотном мундире, то повел бы себя по-другому. Просто удивился бы. А у меня такое впечатление, что решил свернуть роту в эту улицу только после того, как увидел нас.

– Вот как? – Луи резко вскинул брови. – Хочешь сказать, что искал вас?

– Возможно. Только был не совсем уверен, что именно мы ему нужны.

– Хотел проверить что-то?

– А как ты еще можешь объяснить – «поехали в штаб», «передадите приказ императора князю Багратиону»?

– Пожалуй… Хотя, если разобраться…

– Нам тут уже не до нюансов стало – понятное дело, уходить надо. «Дымовые» бросили под ноги – и через забор. Дрянь, прямо скажу, приличная! Из чего только Бусто делает эти дымпакеты? Фико так наглотался, что целый час дышал через раз!

– Интересно, чтобы ты без них делал? Ну человек десять-пятнадцать вы бы положили. А дальше что?

– Не знаю, – беспечно рассмеялся Левуазье, – придумали бы что-нибудь.

– Хорошо, что потом произошло?

– Через дворы на другую улицу, потом на следующую. В дом зашли, поговорили о размещении на ночлег. Долго так говорили, пока на улице все не стихло. Потом осторожно вернулись к Йозефу. Понятно, что больше носа на улицу не высовывали.

– Это правильно. Ладно, Доминик, иди отдыхай.

Вечером маршал Даву вынужден был просидеть больше двух часов в огромном зале – в малой приемной, той, что вела в кабинет императора, было тесно от генералов и придворных, аудиенция которых задерживалась.

– Император никаких распоряжений не давал, – заученно повторял генерал-адъютант, – всем необходимо ожидать. У него специальная инспекция кавалерийских частей. Велено не беспокоить.

Между придворными то тут, то там пролетал шепот: «… большой падеж лошадей», «… фуража не хватает…», «…поляки не хотят помогать…». Но никто ничего конкретного не мог сказать, кроме того, что император за закрытыми дверями уже третий час совещается с начальником специальной инспекции бригадным генералом Перментье и его заместителем Каранелли. Но если бы кому-нибудь из присутствующих в приемной случайно довелось послушать о чем идет речь, то он оказался бы крайне удивлен, поскольку о возникших у кавалерии трудностях никто не сказал ни слова.

Бонапарта новость о попытке захвата офицеров спецотряда взволновала не меньше, чем Каранелли. Он подробно расспросил Луи об инциденте, потом тоже начал высказывать предположения. При этом задавал такие вопросы, что Каранелли предложил пригласить Доминика. Но император пока воздержался. В конце концов, через два с половиной часа он принял решение убрать Доминика из Вильно. Восемь человек во главе с Левуазье отправлялись на юг, в армию Жерома Бонапарта, родного брата Наполеона. Основная задача Доминика понятна – самым опасным полководцем в русской армии Наполеон по-прежнему считал Багратиона. И император всерьез полагал, что именно Доминик и его товарищи станут основной силой, которая помешает второй Западной армии Багратиона соединиться с войсками Барклая-де-Толли.

VII

Московский драгунский полк двигался тем же порядком – Данилов отдавал распоряжения разъездам, организуя их движение так, что появление противника не застало бы полк врасплох. Тимохин ехал рядом, ни во что не вмешиваясь. Он считал, что теперь в организации боевого охранения нет необходимости. Позади полка, хоть и на отдалении, двигалась конная артиллерия, да и трудно представить, что сразу после взятия Вильно французы бросятся в погоню за ускользающей русской армией. Но приказ надо выполнять. Правда, не всегда нужно проявлять запредельное рвение.

Данилов оказался не сильно загруженным, и у офицеров нашлось достаточно времени обсудить последние события. Разумеется, разговор шел о французских лазутчиках. Николай подробно рассказывал командиру все, что знал. Об австрийском генерале Шмите, о неожиданной пуле, пролетевшей над ротой и ударившей в молодой клен рядом с Багратионом, о майоре Вяземском, единственном уцелевшем из посыльных Кутузова на аустерлицком поле, погибшем затем от шального ядра. А потом о Фридланде, где оба они получили тяжелейшие ранения, и о малыше, который легко уложил четверых драгун, в том числе и Данилова. А буквально несколько часов назад ушел от Тимохина, применив очередной дьявольский прием.

– Послушай, князь Данилов, я вот служу с тобой без малого семь лет. Хорошо, после Аустерлица полгода провалялся. Потом, после Фридланда, оба лечились – я год, а ты больше двух. Но все равно, четыре года, никак не меньше мы с тобой вместе. Скажи, почему ты молчал? Почему ты ничего никому не говорил?

– Почему же не говорил? Еще как говорил. Когда возле Багратиона пуля свистнула, я даже рапорт написал.

– И что?

– Бумагомарака, маменькин сынок, молоко на губах не обсохло, рвусь карьеру на рапортах делать, поближе к генералам устроиться хочу.

Николай проговорил это ровно, без интонации, даже немного позевывая.

– Да? И кто это?

– Чардынцев.

– Понятно. Да, не любил майор рапортов.

– А кто их любит, такие рапорта? Это я по-молодости лет вылез, за что и получил по заслугам.

– Но все равно так же нельзя. Ты мне почему не сказал?

– Сказал. Сегодня.

– Издеваешься, майор. Семь лет спустя…

– А когда было говорить-то, друг мой? После взбучки от Чардынцева у меня надолго желание пропало. Хотел с Вяземским поговорить, да не успел. Он бы понял, только не дожил майор до рассвета после Аустерлица. Ты тоже напрямую из боя в госпиталь отправился.

Данилов выразительно посмотрел на рваный шрам на щеке Тимохина, идущий до самого уха.

– Вот и пришлось главнокомандующему докладывать.

– Кутузову?

– Да. Только лучше бы я этого не делал.

– Это почему же?

– В принципе, он сказал то же самое, что и Чардынцев. Только повежливее.

– Понятно…

– Так что желание рассказывать еще кому-нибудь опять исчезло. Тем более, что вся эта чертовщина прекратилась. И только через полтора года я вновь увидел пулю, прилетевшую «ниоткуда». Она тебе в спину ударила. И опять поговорить не получилось. Уж очень ты неразговорчивый стал. Через час разобрался откуда стреляли и кто, но сам на год лишился возможности внятно говорить. Потом, когда в полк возвращался, нужно было сказать – дорогие отцы-командиры, помните, как в битве при Фридланде покинул я строй без приказа, и взвод за собой увел? А через полчаса весь взвод и положил! Как думаешь, вернули бы меня? А сейчас? Пойдем к Залесскому, и я все расскажу, по полочкам разложу. Знаешь, что он скажет?

– Что?

– Хорошо, майор Данилов, идите в эскадрон. А потом добавит, глядя вслед, – ты Тимохин за ним присматривай, видать старая рана князя мучает, он же год без памяти пролежал – всякая чертовщина в бреду и намерещилась.

– А мне тоже гусары Ахтырского полка привиделись?

– А что гусары? Стреляли в кого?! Да, полк их у Багратиона во второй армии! И что с того? А может, и правда, Багратион их отправил? Только не к Барклаю, а Беннингсену. У него здесь родовое имение под Вильно. Багратион, он-то Барклая никогда не любил.

– А то, что они дым пустили, да через забор убежали?

– А если Багратион не велел им говорить, куда ездили?

– Но ты же сам знаешь, что приехали они в Вильно не по той дороге! – в сердцах воскликнул Тимохин. – И этого, маленького, раньше видел!

– Вот мы и приехали опять ко мне.

Данилов вздохнул.

– Понимаешь, если все, что знаю, расскажу, то опять про мой бред разговоры пойдут. Это я тебе точно сказать могу. Мне ведь отец – старый драгун Смоленского полка – не поверил.

– Отец?

– Ну он так не сказал – врешь ты все, сын. Но спрашивает, – а целиться-то как? Ведь чтобы пуля за версту улетела, надо ружье высоко задирать. А сам смотрит так участливо.

– И что делать, князь?

– Не знаю. Только если этих лазутчиков за делами их черными захватить не удастся, то и говорить о них – себя ославлять. Думал тебе сегодня повезет, да не вышло!

Данилов замолчал, покачиваясь в такт медленно идущей лошади. Тимохин тоже не нарушал молчания, размышляя над сказанным.

– Нет, ты можешь, конечно, доложить командиру о разговоре нашем. Прикажет – рапорт напишу со всеми подробностями. Только ему потом придется с этим рапортом что-то делать. Нужно ему это? Доказательств у нас только столб дыма на улице, да и тот давно ветром унесло. А насмешников в каждом штабе больше, чем вершков в сажени.

– Да, прав ты во всем, командир славного третьего эскадрона! Не будет рапортов, пока не поймаем этих мерзавцев. Только где их ловить?

– Не волнуйся, подполковник, война началась, теперь они часто мелькать станут. Их ко мне как пчел на цветок тянет, – усмехнулся Николай.

VIII

Левуазье десять часов не вылезал из седла. По дороге в Вильно он впервые полностью воспользовался своими правами. Как только лошади уставали, он обращался к первому же попавшемуся командиру кавалерийского полка, предъявив удостоверение офицера специальной кавалерийской инспекции вместе с бумагой, подписанной лично императором, в которой предписывалось «подателю сего оказывать немедленно любую помощь, ибо он действует во благо Франции». Пожелание у «подателя» всегда было одно и тоже – поменять лошадей на свежих. Желающих возразить не находилось даже среди генералов. Среди ночи Доминик разбудил Перментье, чтобы рассказать, почему он столь быстро вернулся из Гродно, так и не приступив к выполнению приказа Наполеона.

Они уехали одновременно – Каранелли, Люка, Арменьяк и еще три лейтенанта – в сторону Лиды, Доминик с остальными направился под Гродно к Жерому Бонапарту. Император четко определил задачи – Каранелли работает против армии Барклая-де-Толли, Левуазье против Багратиона. В письме, которое Доминик вез с собой, его рукой было начертано: «Брат мой, помогай этому человеку, как помогал бы мне. Его просьбы – это мои просьбы». Увы, даже это не помогло. Заносчивость короля Вестфальского, с детства считавшего себя более умным, чем старший брат, разрушила планы Наполеона.

Прибывший поутру к Жерому Левуазье, передал письмо и начал разбираться с диспозицией. Уже через четыре часа он вновь пришел на аудиенцию к Жерому и сообщил, что отрыв русских от передовых отрядов французов велик, что позволяет противнику организованно отходить вглубь страны, не испытывая каких-либо трудностей. Доминик попросил не останавливаться в Гродно на отдых, а хотя бы силами двух корпусов продолжать преследование Багратиона.

– Ваше величество, задачу, которую поставил перед нами император, нельзя решить без боевого соприкосновения армий.

Жером, который вошел в Гродно еще до обеда, меньше всего хотел ночевать в поле, намереваясь устроить небольшой прием в честь взятия города. А потому не имел ни малейшего желания продолжать преследование русской армии.

– Если бы не письмо моего брата, капитан, то я бы уже посадил вас под арест. Не вам решать – преследовать мне русских или нет.

Полковник Левуазье, который носил мундир капитана, давно привык к гневу сильных мира сего. Смутить его очень трудно и, уж если кого и уважал, то за ум и дела, а не титулы.

– Совершенно верно, ваше величество! Но это решение императора Франции. Отправляя меня сюда, он говорил, что ваши корпуса без устали будут преследовать Багратиона.

– А вы мне надоели, капитан! Приказываю вам немедленно покинуть расположение моих войск. Катитесь отсюда к черту, пока я добр!

– Во французской армии только три человека отдают мне приказания. К сожалению, вы не входите в их число.

Вбежавшая на крик Жерома охрана застала его взбешенным, в отличие от Доминика.

– Арестовать! Утром тебя расстреляют!

– Ваш брат будет недоволен.

Начальник караула подошел вплотную к Левуазье.

– Отдайте вашу шпагу!

Капитан просто не ответил. Двое гвардейцев, каждый из которых был на две головы выше Доминика, подступили и взяли его за руки. Еще трое лениво наблюдали – малыш не выглядел хоть сколько-нибудь опасным. Офицер протянул руку к шпаге.

Резкий удар в пах заставил его согнуться. Опускающаяся нога Доминика не вернулась на пол, а жестко стукнула шпорой по колену одного из стоящих рядом гвардейцев. Вопль, разом вырвавшийся из двух глоток, стряхнул налет расслабленности с остальных охранников, но это им не очень помогло. Непроизвольно схватившийся за колено солдат выпустил Доминика. Освободившейся рукой тот ткнул в шею другому, и мощный гвардеец вдруг превратился в тряпичную куклу, осевшую к ногам Жерома. Прошла секунда, а половина противников малыша уже утратили боеспособность.

Но в гвардию берут лучших из лучших. Несмотря на дикую боль, упустивший руку Доминика солдат вновь попытался схватить его, но получил еще один удар ногой, на этот раз в ухо, и выбыл до конца схватки. Трое оставшихся обнажили шпаги, и глядя на их лица можно было понять, что они, не задумываясь, продырявят мундир Доминика, хотя это мундир офицера французской армии. Начальник караула, превознемогая боль, попытался распрямиться, но застонав, снова схватился руками за низ живота.

– Вам лучше присесть несколько раз, – участливо проговорил Левуазье, – а потом, когда станет легче, не стоит делать резких движений.

– Что вы стоите, – заорал взбешенный беспомощностью офицер, – взять его! И не церемоньтесь! Для чего у вас шпаги!?

Оценив ситуацию, Доминик пришел к выводу, что ему не стоит доставать свою, а метнувшись к бюро, схватил пресс-папье, которое вознамерился превратить в основное оружие, поскольку решил, что никого не собирается убивать. Выпад первого он пропустил, двигаясь навстречу шпаге, и, скользнув под клинок, уклонился в последний момент. Острый угол пресс-папье несильно, но точно ткнул нападавшего в локоть. Шпага покатилась по полу с дребезжащим звоном, а рука повисла, словно полотенце на веревке. Доминик высоко подпрыгнул, одновременно вращаясь вокруг своей оси. Он сделал это настолько легко, что со стороны могло показаться, что какая-то нечеловеческая сила поднимает его, ввинчивая в воздух. Носок сапога ударил гвардейца точно в челюсть, и тот рухнул, как срезанная косой трава, к ногам товарищей. Один из двоих оставшихся противников запнулся об упавшего, и, хотя и не растянулся на полу, вынужден был сделать быстрый шаг вперед, чтобы восстановить равновесие. Этого времени хватило Доминику, чтобы, скользнув к гвардейцу, переложить пресс-папье в левую руку и нанести широкий размашистый удар в правый бок на уровне пояса. Очередная шпага грохнула о пол; схватившись обеими руками за печень, медленно осел, будто куль с мукой, предпоследний противник Доминика, потерявший всякий интерес к происходящему. Оставшийся в одиночестве гвардеец продержался недолго. Непостижимым образом оконная портьера бросилась на него, полностью закрыв видимость, а сам он получил чувствительный удар в лоб все тем же злосчастным канцелярским инструментом, и потерял сознание. К счастью для него, Доминик наносил удар не в полную силу. Схватка закончилась меньше, чем за четверть минуты. Единственный, кто мог попытаться продолжить ее – офицер – не изъявлял ни малейшего желания, по-прежнему стоя посреди комнаты согнувшись. То ли впрямь неважно себя чувствовал, то ли проявлял таким образом благоразумие.

– Простите, ваше величество, но ваш брат оказался бы крайне огорчен, узнав, что я позволил арестовать себя. Впрочем, не думаю, что он обрадуется, когда ему станет известно, как вы отнеслись к его просьбе.

Аккуратно положив пресс-папье на бюро, Доминик поклонился оторопевшему Жерому и выскользнул из комнаты.

Шарль Перментье, довольно бодрый, хотя и спал этой ночью не более трех часов, внимательно слушал не менее бодрого Доминика, который вообще еще не ложился.

– Скажи, а Жером, не попал случайно под пресс-папье?

– Разумеется, нет!

– Тогда, думаю, это единственное, что огорчит императора в твоих действиях. Ему хорошо известны все «таланты» младшего брата. Бездарность – это пустота, которая заполняется глупостью, заносчивостью и ленью. Иди, поспи немного, до рассвета всего час. Я постараюсь, чтобы его величество принял нас до завтрака.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.