# Великий экспериментатор

Климентина Чугункина

Путешествуя по Монголии на верблюдах, двое друзей попадают в страшную бурю. Когда непогода утихает, они понимают, что сбились с маршрута. Более того, их проводник-монгол утверждает, что они вот-вот ступят в "плохие земли", где всякий человек пропадает без вести, будто его никогда и не было. Не желая поддаваться местным суевериям, молодые мужчины настаивают на продолжении путешествия, и тогда проводник сбегает со всеми их вещами, забрав с собой и животных. Друзьям не остается ничего другого, как отправиться пешком в поисках воды по безбрежной Гоби. Утомленные и измученные, они находят отдых у статуи гигантского всадника, наполовину засыпанного песком. Оба не подозревают, что под их ногами, в толще земной, сокрыт целый научно-исследовательский комплекс, коим руководит гениальный, но беспощадный ученый, занятый проблемой преобразования обезьяньего племени в разумных солдат.

Посвящается замечательному актёру и моему другу Никите Бахметьеву

Предуведомление читателю: описанная история разворачивается в недалёком будущем в альтернативной реальности и не несёт в себе скрытых намёков в адрес современной политики какой бы то ни было страны мира. Произведение автора носит исключительно развлекательный характер.

Глава

I

. Путешественники

В этом году мне и Турину должно было исполниться по двадцати одному году. Самое время призвать нас на военную службу в той бесконечно тянущейся войне, которую наша страна вела уже не первое десятилетие. И, пока в запасе имелись эти несколько последних месяцев гражданской жизни, мы решили отправиться в далёкое путешествие в дикий затерянный монгольский край, которое для нас обязательно должно было стать волнующим, чтобы проститься с уходящей юностью и насладиться всеми прелестями свободы, которая у нас потом уже не могла быть – сколько? – одному небу известно. Либо война убьёт нас, либо вернёмся мы все израненные в мир, а тогда нам уже будет не до путешествий. Тем более что и государственная программа позволяла молодым людям до поступления на службу совершить подобное путешествие по любой нейтральной стране на выбор, выделяя авансом сумму, потребную на поездку, из тех средств, что мы должны будем получать как военнослужащие.

Перейдя государственную границу в Кяхте, автобусом мы добрались до Урги, а уже оттуда планировали отправиться на запад к озёрам через знаменитую Гоби. Чтобы путешествие запомнилось надолго, путешествовать было решено традиционным транспортом – верблюдами, по справедливости названными караванами пустыни. Помимо электронных карт и прочих предметов навигации, мы воспользовались услугами проводника-монгола, который обещался доставить нас к месту назначения в кратчайшие сроки. Можно было бы вместо живой силы использовать вездеходы, но, во-первых, они стоили в разы дороже, а во-вторых, на них можно было ехать только по проложенным колеям, а нам этого не хотелось. Мы с Турином искали первобытных ощущений, а их можно было изведать, лишь двигаясь, как нам бы того хотелось на данную минуту. Если бы нас увлекло какое-то животное или живописный вид, мы бы хотели направиться туда. На вездеходах же нельзя было свернуть с проторенной дороги. Так что мы купили четырёх верблюдов – двух для себя, одного для нашего проводника Цэмбэлдоржа, которого мы сразу же прозвали Жоржем, и ещё одного для того, чтобы он нёс наши припасы. Мы планировали брать запас пищи ровно такой, чтобы его хватило до следующего населённого пункта, мимо которого мы будем проезжать.

Первые дни нашего путешествия выдались просто замечательными. Мы вовсю предавались охоте за местными представителями фауны и получили несколько фотошедевров, как будто животные позировали специально для нас. Некоторые монголы из стойбищ, которые попадались на нашем пути, радушно приглашали нас посетить свои юрты, и стоило нам войти внутрь, как нас начинали почивать дзамбой или кирпичным чаем. Мы вставали и ложились по солнцу и совершенно не чувствовали усталости из-за того, что мало спали. Степной мир был на диво прекрасен, и казалось, что вовсе никакой войны нет, что всюду так же тихо и спокойно, и что каждый встреченный тебе человек не таит в себе никаких дурных намерений, а только рад предложить своё гостеприимство. Солнце тоже не омрачалось ни малейшим облачком, и легко было поверить, что такая наша жизнь будет продолжаться вечно.

Но вот в одно утро дали заволокло какой-то туманной дымкой, и наш Жорж сказал, что надо ожидать сильной бури. По его мнению, ждать означало незамедлительно устроить привал и не трогаться с места, пока эта буря до тебя не дойдёт сама. Меня такой расклад вовсе не устраивал, ведь день только начинался, и хотелось именно сегодня добраться до Дзага, чтобы иметь более или менее приличную ночёвку после нескольких ночей подряд, проведённых под открытым небом степи. Турин вообще хотел двигаться не навстречу буре, что шла к нам со стороны Дзага, а несколько в сторону, потому что его увлекла цепь очень живописных холмов. В общем, мы вдвоём насели на нашего Жоржа, чтобы уговорить его не тратить понапрасну те несколько часов, остающихся до прихода бури. Видя нашу непреклонность в этом плане, проводник-монгол покачал головой и поднял улёгшихся было верблюдов. Мы с Турином тут же позабыли всякие предупреждения о непогоде и отправились к холмам, где начали упорную охоту за очень уж вёртким джейраном (чернохвостой антилопой). Всё хотелось заснять этого зверя в грациозном прыжке-полёте.

Потратив часа три на такое развлечение, мы вдруг обратили внимание, что ветер резко усилился, а всё небо заволокло низкой неопределённо-мутного цвета облачностью. В воздух то и дело вздымалась пыль. Наш проводник уже успел подготовиться, обмотав нижнюю часть лица мокрым платком. Последовали и мы его примеру. Жорж сообщил, что мы должны поспешить и найти укрытие, потому что вот-вот грянет непогода. И верно, дали прямо на глазах растворялись, только не в дымке и не в тумане, а по причине клубящегося в воздухе песка, который становился злым и сердитым под воздействием ветра, как разворошённый пчелиный рой, и даже гудел так же характерно.

Турин указал на один из холмов, который я тоже заприметил. Густые заросли дырисуна, превосходного кормового злака для животных, создали у его подножия что-то вроде естественной стенки. Правильно уложив верблюдов, мы могли более-менее сносно переждать непогоду. Жорж сказал, что мы не успеем добраться, что песчаная буря нагрянет прежде, но мы всё-таки решили, что успеем, и нашему проводнику не оставалось ничего иного, как поплестись следом. Он мог только негодовать на глупых туристов и бормотать себе под нос что-то по-монгольски.

Всё-таки прав оказался он, а не мы. Нам стоило больше доверять человеку, который с младенческих лет начал вести степную жизнь, ведь эти необъятные просторы, полные яркой сочной зелени, были его домом. Холм оказался не так близко, как нам виделось, и чем дальше мы шли, тем тусклее он делался для взора, и контур его, и силуэт угадывались всё хуже, пока не исчезли совсем. Тогда мы растерянно обернулись к нашему проводнику, уповая на то, что он сможет добраться до укрытия вслепую. Но вместо этого Жорж велел нам спешиваться и как можно скорее рассёдлывать верблюдов. Бурю предстояло пережидать прямо на месте. Раз уж мы провинились, оставалось только послушно следовать всем его указаниям, если мы не хотели погибнуть под толщей песка, который уже чувствительно бил по всем открытым участкам тела и заставлял судорожно откашливаться, попадая в лёгкие.

Уложив верблюдов так, чтобы они образовывали стены нашего импровизированного жилища, мы укрепили меж их горбами палаточные полотнища и уселись под ними как под навесом, упираясь спинами кто в луку седла, кто в бок животных. Жорж, как видно, чувствовал себя преотлично, раз даже умудрился заснуть. Мы же с Турином не находили места от беспокойства, всё нам казалось, что мы целиком и полностью погружаемся в песок, и пытались стряхнуть его с себя. То он, то я делали характерные движения рукой или ногой, и, хотя разговаривать при таком гуле было невозможно, мы прекрасно понимали внутреннее состояние друг друга. То и дело приходилось лить на лицо, обмотанное платком, прямо из фляги, когда дышать пылью становилось уж совсем невмоготу. Из-за полного отсутствия видимости чего-либо пропало и ощущение времени. Казалось, что пребываешь в каком-то вневременном вакууме. Сконцентрироваться можно было только на сёдлах и седельных сумках, и согбенной фигурке моего доброго товарища Турина. Даже песочные шкуры верблюдов сливались с окружающим миром. Я то и дело закрывал глаза и впадал в дремоту, но какая-то смутная тревога накатывала периодически, и тогда я вздрагивал, отряхивался от воображаемого и налипшего песка или мочил лицо, если была необходимость. И так повторялось снова и снова. В какой-то момент я уже не мог сказать, реальностью ли было наше путешествие по монгольской степи или всё мне только привиделось, а на деле я никогда и не существовал, являясь частью гудящей силы, что была обречена на вечное хаотическое движение.

Когда буря начала утихать, я не заметил; когда же она удалилась, и вовсе пропустил, потому что заснул по-настоящему. Зато наш монгол своим внутренним природным чутьём уловил, что погода переменилась к лучшему, и пробудился. Посчитав, что можно трогаться в путь, он разбудил нас. В итоге, путешествие продолжали: он – отдохнувшим и посвежевшим, а мы с Турином – усталые и раздражённые, потому что едва ли сомкнули глаза.

– Хороса буря, – заметил Жорж, когда наш невеликий караван тронулся с места. – Да, хороса, – подтвердил он ещё раз, вдохнув воздух степи полной грудью. – Гоби стала как новенькая.

И верно. Местность за истёкшие часы совершенно переменилась. На глаз нельзя было сказать с точностью ни откуда мы пришли, ни куда собираемся направиться. Исчезли совершенно даже туриновы холмы. Мой товарищ, кстати, пожаловался, что его личного запаса воды (а у нас ещё имелась бадья для общего пользования и неприкосновенный запас в пятилитровой бутыли) осталось меньше половины. Думаю, он беспокоился сильнее моего, что его поглотит песок (в чём, конечно, ни за что не признался бы), и тратил воду неосмотрительно расточительно. По этой причине я спросил у Жоржа, далеко ли до Дзага, на что он ответил, что, если будем двигаться всю ночь, то, возможно, к утру и придём. Такой ответ меня совершенно не устраивал, поэтому я достал электронные карту и компас из своей поясной сумки и самостоятельно попытался выяснить, где мы на данный момент находимся. По моим расчётам вышло, что Жорж забрал слишком высоко на север, о чём я и поставил его в известность. К моему удивлению, на этот раз он не стал спорить с глупыми туристами, а сразу сменил направление на указанное мною. Я подумал, что так даже лучше, если он решил переменить свой ворчливый нрав на более уважительное к нам отношение после того, как понял, что в этом путешествии, несмотря на все его знания о местном крае, главные всё-таки мы. Как же плохо я разбирался в монголах! Не в их характере подобная переменчивость.

Несколько позже мне показалось, что Жорж как будто думает остановиться, хотя надобности в привале пока не было. Я в шутку поинтересовался у него, уж не заплутал ли он. Наш монгол помотал головой и снова ускорил прыть верблюдов. И в этот второй раз его такого странного поведения мне снова не пришло на ум, что монгол от нас что-то скрывает. Только когда солнце село, он вдруг сказал, что необходимо расположиться на ночёвку.

– Жорж, вы ведь обещали, что приведёте нас в Дзаг к утру, – мягко напомнил я.

– Так было до бури, но вы не послушаться, вы итьти, когда я велел остановица делать привал. Теперь нет Дзаг до утра.

– Уж не боишься ли ты признаться нам, что сбился с пути? – поинтересовался Турин. Он вообще был до крайности неразговорчивым малым. Про себя считал, что говорить стоит лишь тогда, когда действительно стоит говорить, что, по мнению большинства нормальных людей, происходило крайне редко.

– Нет сбился, нет. Отклонился, да. Немного, цуть-цуть. Как наснёт светать, придёца немного повернуть назад, а потом мы пойдём в Дзаг правильно.

– Зачем делать ночёвку, если можно продолжать путь, раз никто из нас не устал? – пробурчал я.

– Потому что в темноте ему не отыскать дороги, а признаться нам в том, что заблудился, он не смеет, – вполголоса пробормотал Турин.

– Подожди, Турин, я действительно хочу разобраться. К чему нам вообще поворачивать обратно? Навигация показывает, что мы движемся в правильном направлении. К утру мы можем быть в Дзаге, если продолжим путь сейчас, я уверен.

– Нет-нет, – подал голос Жорж. – Впереди идут плохие земли. Из-за бури мы слишком близко подосли и должны обойти их, но, пока темнота, я могу осибица и вывести вас на опасности. Надо делать привал, насяльник.

Из-за того, что я был более разговорчив, Жорж с самого начала стал называть меня начальником и уважать чуточку больше Турина.

– Что ещё за плохие земли? – спросили мы в один голос.

– Там, впереди, живут духи зла. Весьно голодные духи из низменного мира. Уж много лет как они облюбовали для себя те земли впереди. Всякий, кто окажется там, исчезает. Уж много-много хоросих монголов пропало. Пропадают стада, пропадают караваны. Впереди больсая опаснось.

О голодных духах я слышал из буддистских верований. Эти духи были нечто вроде низших форм перерождённой материи. О подобном месте в Монголии, где массово пропадали бы люди, – никогда.

– Послушай, Жорж, уж не дуришь ли ты нам голову? Может, тебе просто хочется поспать, лежебока ты эдакий?

Я знал, что в случаях, когда у монгола всего в изобилии в его хозяйстве, он предпочитает вовсе ничем не заниматься, а лежать в своей юрте да бесконечно попивать чай.

– Нет, насяльник. Будь я зверем носьным или птицей, чтобы видеть в темноте, я не стал бы настаивать на носьлеге, а безопасно привёл бы вас в Дзаг. Но теперь незя. Можно нарваться на какого-нибудь голодного духа, обходящего границы своих владений, и он проглотит нас. Всех проглотит. Нет, нет, ждать утра надо.

– Ну, насчёт того, что в темноте ты не видишь, я тебе поверю, и на ночлег мы, так уж и быть, остановимся. Но завтра никаких глупостей и поворотов обратно. Приведёшь нас в Дзаг кратчайшим маршрутом, напрямки.

– Незя. Никто ещё не возвращался после встреси с голодным духом. Вперёд нет пути, – и для пущей убедительности он добавил. – Ни живым, ни мёртвым.

Пока раскладывались на ночлег, начались меж нами споры. Мы с Турином, конечно же, не верили ни в каких духов и пытались втолковать Жоржу, что, находясь вместе с белыми людьми, его жизни не может ничто угрожать, но на все наши разумные доводы он с неутомимым спокойствием повторял, что вперёд дороги нет. Тогда Турину пришло в голову, что наш монгол так упрямится, потому что мера вознаграждения ему вдруг начала казаться недостаточной, и вслух предложил увеличить суточный паёк вдвое. Монгол, казалось, не обратил на удвоенное вознаграждение внимания, и тогда Турин прибавил ещё чуть-чуть, но, похоже, никакая сумма не могла вытеснить из Жоржа опасения за собственную шкуру. Я шепнул Турину, чтобы тот прекратил напрасные уговоры. Если монгол не образумится и к утру, мы просто оставим его. До Дзага недалеко, доберёмся сами с нашими средствами навигации, а уж там отыщем себе другого проводника, более покладистого, быть может, даже за меньшую сумму, который доведёт нас до озёр. На том и порешили, и успокоенные легли спать.

Лично я после длительного бодрствования и перенесённых неудобств от песчаной бури спал как убитый, и Турин, похоже, тоже, ибо, пробудившись поутру, мы не обнаружили вокруг себя ни одной живой души. Этот подлец Жорж бросил нас и впридачу увёл всех верблюдов, даже вьючного. Единственное, ему хватило остатков чести снять с сёдел наши личные вещи и оставить их нам. А в них-то как раз и находилось самое главное для нашего выживания в степи: карты и прочие средства навигации да подканчивающиеся запасы продуктов. Не будь всего этого, мы непременно бы сгинули в Гоби, а так у нас имелся неплохой шанс выбраться. Единственное, в чём мы испытывали недостаток, так это в питьевой воде. Бадья и бутыль исчезли вместе с верблюдами, а в наших личных флягах оставалось немного: у меня – чуть больше, чем половина, а у Турина спасительная жидкость плескалась на дне.

Мы спокойно позавтракали, как делали это во всякий день нашего путешествия, а потом стали решать, как же нам быть. В том, что мы должны попытаться добраться до Дзага, разногласий у нас не было. Однако, изучив карты, мы несколько застопорились, не приходя к единому мнению относительно того, какой маршрут избрать. Я считал, что нужно слегка отклониться от области, якобы заселённой голодными духами. Турин же настаивал, чтобы идти напрямки, ведь если бы не ночёвка и не упрямство монгола, в это время мы уже были бы в Дзаге. Я настаивал на отклонении лишь по одной причине: если пойдём прямо, у нас вообще не будет шансов кого-либо встретить, так как, из слов Жоржа выходило, что все монголы сторонятся этих земель, и в нашем случае поступать так глупо. Вода на исходе, самостоятельно найти подземный ключ мы не сумеем, а идти пешком – не то, что на верблюдах. Кто знает, когда мы вообще куда-нибудь придём? Отклонившись же, мы хоть и удалимся от Дзага, но сможем рассчитывать на встречу с каким-нибудь караваном или кочующим монголом-одиночкой. В итоге порешили двигаться вдоль самой границы запретных земель, как обрисовал нам её наш трусливый проводник, чтобы и кочевников можно было встретить, и крюк не слишком большой бы делать пришлось, если Дзаг уже рядом. Только вот кто из нас мог сказать, сколь долго эта самая граница тянется?

Мы шли пешком, ругая Жоржа про себя и вслух и присваивая ему самые неблаговидные прозвища. Зачем он забрал верблюдов, спрашивается? Если струсил, так и бежал бы на своём. Забрав же у нас всех животных, он обрекал нас на верную гибель. Так что он совершил ещё и большую подлость. Как только мы придём в Дзаг, обязательно свяжемся с Ургой, с той компанией, где нанимали проводника, чтобы они там такое его поведение просто так не оставили.

Через три часа ходьбы пешком нам уже казалось, что прошла целая вечность. Хорошо, хоть не было такой жары, как в настоящей пустыне. Мы заблаговременно до прибытия в Монголию приобрели для себя бежевого оттенка свободного кроя костюмы и лёгкие головные уборы в тон, поэтому солнце почти не донимало нас. Но устали мы изрядно. И одновременно остановились, как бы предлагая один другому сделать привал. Усевшись по-турецки прямо на траве, мы начали вынимать съестное из наших рюкзаков. Я снова погрузился в карту, сверяясь с намеченным наперёд маршрутом, и не углядел за Турином, а он в момент прикончил всю воду из своей фляги. Пришлось сделать ему выговор за такое глупое расточительство, на что мне было отвечено почти по-детски, что, когда ему хочется пить, он не может не пить. Отныне нам приходилось рассчитывать только на мой запас питьевой воды. Подкрепившись и решив, что стоит ещё немного отклониться на север, мы снова тронулись в путь. Идти решили не быстро, чтобы экономить силы. Главным было сберечь себя, а не спешить. Но и через шесть часов не добрались мы ни до какого Дзага. Вообще ни до чего не добрались. И ни до кого. Так безлюдная степь и тянулась до самого горизонта во все стороны.

Оставалось снова располагаться на ночлег под открытым небом. Сушёные припасы почему-то больше не лезли в горло, а воды я мог предложить себе и Турину ровно по глотку. Усталый и недовольный, он поначалу ворочался с боку на бок, но быстро уснул, а вот я решил дождаться прихода звёзд, чтобы высчитать наши координаты ещё одним способом. Однако усталость моего тела тоже дала о себе знать, и звёзд я так и не дождался. Может показаться странным, что мы так бесстрашно ночевали под открытым небом в незнакомой местности безо всякого оружия и горящего огня, но в наше время даже в Монголии уже перевелось дикое зверьё, встреча с которым могла бы представлять опасность для человека. Нейтральность же страны позволяла не задумываться и о человеческом факторе.

Мы проснулись, когда взошло солнце. Пора было снова отправляться в путь. И компас, и карты, и наше местоположение – всё указывало на то, что Дзаг должен быть где-то совсем близко, но, сколько бы мы ни шли, пейзаж Гоби не менялся. И нигде не попадалось проложенной колеи от вездеходов, неотъемлемой части современной жизни. Как только мне пришло это в голову, я сразу сообразил, что мы идём не туда. Раз за всё это время нам нигде не попалось следов человеческого присутствия, значит, мы лишь удалялись от обжитых мест. Я незамедлительно поделился этой информацией с Турином и предложил повернуть обратно.

– Нет, дорогой мой, – заявил он в ответ на моё предложение, – ты уже слишком далеко завёл нас, чтобы поворачивать. Пройдя обратно столько, сколько мы уже прошли, мы истратим ещё одну часть суточных припасов. Нам остаётся продолжать двигаться в выбранном направлении. Если не в Дзаг, то куда-нибудь мы всё-таки придём. Или вот-вот могут повстречаться кочевники.

По большей части он был прав. Вот только впереди нас не могло ждать вообще ничего. В Монголии города отдалены друг от друга, как ни в одной другой стране. И здесь нет ни пригородов, ни сельской местности. Есть только кочующие стойбища, которые редко встретишь на одном и том же месте дважды. Есть караваны, следующие определённым маршрутом. Есть пасущиеся стада, ведомые одним или несколькими пастухами. Есть единичные путники. Жизнь в Монголии не статична, она постоянно передвигается с места на место. Однако нам за всё это время почему-то не попалось ни малейшего следа присутствия человека. Даже застарелого. Не было и каких-либо млекопитающих. Только птицы указывали на присутствие животной жизни в этом крае. Легко можно было поверить, что мы последние люди на земле. Или что голодные духи всё-таки существуют и поселились где-то здесь.

Так прошёл ещё один день. Сколько не экономил я запасов воды, а и в моей фляге к вечеру осталось на самом дне. Ещё на одни сутки хватит, а потом вода иссякнет окончательно. А пить нам хотелось всё время, и язык во рту еле ворочался от сухости к вечеру, так что мы почти не разговаривали. Турин улёгся спать голодным, а я попытался жевать сухой порошок концентрата, но смог впихнуть в себя только полторы горсти. От моих вязких слюней рыхлую массу едва было можно проглотить. По крайней мере, от еды во мне ещё будут силы, хотя я и слышал, что без воды человек протянет много меньше, чем без пищи.

Поутру, когда я проснулся, Турин всё ещё спал. Решив не будить беднягу, я пока приступил к осмотру окрестностей. Лёгкий ветерок обдувал мне лицо, и это несколько облегчало моё состояние, нежели если бы ветра не было совсем. Неподалёку от нашей стоянки я заметил груду валунов, которую мы вчера упустили из виду от усталости, и направился к ним, чтобы обозреть дали во все стороны, стоя на них.

Как мне показалось, на северо-востоке что-то такое было. Я быстренько сбегал за камерой с телеобъективом и, нажав на кнопку увеличения картинки, внимательно всмотрелся в экран. Да, точно, в нескольких милях от нас находилось человеческое жильё. Искренне обрадовавшись, я отправился будить своего товарища.

– Турин, просыпайся! – затряс я его. – Да вставай же ты, соня! Мы спасены! Скоро сможем напиться вволю.

– Что такое? – потряс он головой, распахивая заспанные глаза. – Мы добрались до Дзага?

– Ещё нет, но впереди, не слишком далеко, какой-то посёлок. На вот, посмотри сам! – я сунул ему в руки камеру, хотя у него была своя такая же.

Я отвёл его к валунам, и он внимательно изучал северо-восток целую минуту.

– Ну что, убедился? – не вытерпел дальше я.

– Это не юрты, – спокойно молвил он и опустил, наконец, камеру.

– Да, не юрты, – согласился я. – Какие-то домишки. Больше похоже на рабочий посёлок.

– Монголы не живут в домах вне городов, – напомнил он.

– Ну и что, – пожал я плечами. Я тоже знал об этой их особенности. Вне городов они до сих пор жили либо в юртах, либо под открытым небом.

– Просто очень странно.

– Какая разница. Главное, что там жизнь. Мы наконец-то сможем отдохнуть как люди и вернуть себе былые удобства путешествия.

На радостях я решил первым делом распить остатки воды, и Турин не возражал. Ни к чему экономить, когда в ближайшие час-два уже доберёмся до посёлка. Может, в том месте производится добыча каких-то полезных минералов или редкоземельных элементов, и мы даже сможем встретить представителей других наций, помимо монголов. Наспех запихав в рюкзаки всё, что оттуда было вынуто на ночь, мы в бодром темпе зашагали на северо-восток.

Прошло что-то около часа, но те домишки вовсе не стали ближе, а так и маячили на горизонте. Турин достал свою камеру на ходу и стал всматриваться в экран.

– Ну, что видишь? – поинтересовался я.

– Что-то непонятное. Теперь я уже не так уверен, что это жилые дома. Одно строение так вовсе напоминает голову воина в шлеме.

Взглянув на экран его камеры, я был вынужден с ним согласиться.

– Подойдём ближе, разберёмся, что это такое. Главное, что явно не Гоби, а значит, построено человеком, и кто-то живой там должен находиться. На худой конец, должен иметься колодец, если люди уже ушли. Не могли же они обходиться без воды.

Турин ничего не ответил в своей обычной манере и пошёл вперёд, по ходу движения убирая камеру. Я пристроился рядом, приноравливаясь к его шагу. Эх, был бы сейчас бинокль с хорошим увеличением… Но в начале нашего путешествия мы подумали, что достаточно будет увеличения на наших камерах, а потому не взяли биноклей, хотя в туристическом пункте проката нам их и предлагали. Теперь уже поздно об этом сожалеть, да и деваться всё равно некуда. Впереди нас ожидает хоть что-то, а позади нет ничего.

Чем дольше мы шли, тем сильнее я убеждался в том, насколько обманчивы расстояния в Средней Азии. Совсем как в африканских пустынях. Кажется, что желанный объект впереди очень близко, а на самом деле до него можно идти полдня, а он так и не приблизится. Мы прошли ещё где-то около часа, а жилые объекты выросли лишь на самую малость, точно почва у нас под ногами постоянно двигалась как беговая дорожка, от чего мы будто бы топтались на месте.

Турин первым замедлил шаг. В спешке мы только скорее выбьемся из сил, а расстояние всё-таки требуется пройти значительное. Мы ведь не предполагали, что всё так обернётся, а потому не могли не выпить воду. Высоко стоящее солнце не слишком донимало нас в наших свободных светлых одеждах, но то, что мы столько прошли, всё-таки чувствовалось. Однако мы знали, стоит нам только остановиться на минуточку или сделать привал, как тутже захочется пить, и все мысли будут лишь о воде, поэтому мы всё шли и шли, и думали лишь о шагах и о том, сколько ещё предстоит отшагать, и каждый шаг был равномерно отмерян нашими натруженными мышцами ног.

Я старался не вертеть головой по сторонам и не вращать глазами, а сосредоточиться только на цели перед собой. И как мы могли первоначально подумать, что это какие-то здания? Теперь я явно видел, что это металлическая блестящая голова воина в шлеме, а чуточку впереди голова его скакуна, а меж ними виднеются пальцы от вздёрнутой к небу руки, просто издали всё это сливалось в одну серую массу, напоминающую крышу временного домика для строителей. Значит, всё-таки мы приближаемся, раз можно различить такие подробности, как уши и грива коня, завитки на бороде и косматая бровь воина. На часы я старался не смотреть. Что толку? Знание времени сейчас никак не могло нам помочь. То и дело я обращал свой взор на Турина, на его сжатые челюсти и слаженные движения как у автомата. В отличие от него, я то и дело спотыкался о мелкие камушки – единственные свидетельства в этом крае того, что когда-то в доисторические времена здесь располагалось дно моря.

Конечно, было бы проще взять по парочке вездеходов, принять удобное положение в седле и мчаться по степи, вертя головой направо и налево, но впечатления были бы не те. Простота и удобство маршрута не дали бы нам вполне прочувствовать эту страну. А сейчас, пусть нам тяжело, пусть мы измучены жаждой и усталостью, мы имеем такие впечатления, которые останутся с нами на всю жизнь. И много позже мы будем вспоминать с удовольствием, через что нам пришлось пройти в Монголии. Я почему-то не верил, что мы сгинем в Гоби. Нет, нам ещё предстоит пройти через трудности войны на родине, обязательные для каждого годного к службе мужчины. А здесь… мы либо спасёмся сами, либо нас найдут. Всё-таки мы были зарегистрированными туристами, и какое-то время спустя, а может уже и сейчас, соответствующие органы контроля заинтересуются, почему это нет нашей отметки на промежуточной и конечной точке маршрута. Конечно же, нас будут искать. А для нас, самое важное, пока обнаружить воду, этот главный источник жизни на земле.

В какой-то момент перед нами открылась удивительная картина. Гигантский всадник, по пояс застрявший в песке вместе с лошадью, из сероватого, как бы маслянистого под солнечным освещением металла не более чем в миле впереди. Когда-то он находился на искусственной насыпи, потому так хорошо просматривался издалека всё это время, что мы к нему приближались. И на небольшом расстоянии от него группами располагались пешие воины, кто с копьём, кто с луком. Они были выполнены уже в терракотовых оттенках «под глину», и потому мы заметили их только сейчас. Вся эта скульптурная группа представляла собой армию древних завоевателей и была заброшена не одно десятилетие. Интересно, для какой цели в былые времена их установили посреди степи? Когда я просматривал наш маршрут в туристическом агентстве, ни о чём подобном мне не рассказывали, и ни строчки я не читал о подобных полузасыпанных песком воинах. Значило ли это, что об этом месте мало кто знает? И не забрели ли мы в действительности в очень глухую местность?

Я хотел поинтересоваться у Турина, не известно ли ему что-нибудь об этих объектах, но, взглянув на него, я понял, что бедняга сильно измождён. Верно, пить ему хотелось много сильнее моего. Я решил отложить обсуждение этого вопроса на потом. Хотелось верить, что где-то здесь мы сможем отыскать если не колодец, то хотя бы арык. На худой конец, сгодилась бы и любая ёмкость, наполненная пусть даже не вполне чистой водой. На этот случай у нас как раз имелись специальные обеззараживающие таблетки, хотя Монголия оставалась одной из немногих стран, где в наши дни можно было пить спокойно из природных источников, не опасаясь заразы.

Солнце начало садиться, когда мы подошли к торсу великого полководца прошлого, ибо кем ещё мог быть этот предводитель монголов в старинных латах, ведущий за собой войска к победе и славе?

– Вот что, Грумио, – начал Турин, садясь в тень от статуи и прислоняясь спиной к большому валуну, – ты походи здесь и поищи, нет ли колодца. Как найдёшь, сразу мне крикнешь. Я же пока посижу немного, приду в себя. Нужно передохнуть, пока я совсем не раскис.

Я оставил его, потому что понимал, что он не в состоянии больше пройти. Только спасительная жидкость способна вернуть ему силы, и я в ней тоже очень нуждался. Я решил обойти военачальника и поискать место, с которого удобнее забраться на него, потому что он даже в полузасыпанном состоянии был наивысшей точкой близлежащих окрестностей. С него будут легко просматриваться дали во все стороны.

С противоположной стороны действительно можно было подойти почти вплотную к металлической обшивке. Находясь под устремлённой вверх дланью в перчатке, я вдруг почувствовал себя маленьким и незначительным, хотя комплексом неполноценности не страдал. Такая ручища могла бы прихлопнуть меня точно муху. Эта статуя воистину когда-то была гигантской. Убедившись, что, помимо изваяний воинов, вокруг будто бы ничего и нет, я всё же решил отправиться на разведку к одной из статуй поменьше, вернее, к целой группе из десятков воинов с копьями. Спускаясь с откоса, я загляделся на них и обо что-то зацепился правой ногой, споткнулся и поехал по песку, теряя равновесие. Под моим весом песок осыпался всё больше, так что я вполне благополучно съехал вниз, только сандалии пришлось вытряхивать.

Пока я шёл до копьеносцев, мне вдруг пришло в голову, что весь этот песок, которым тут всё было полузасыпано, не мог иметь природного происхождения, ведь мы были в самом сердце гобийской степи, где почва камениста, но не песчанна, где также встречаются и залежи глины, и вполне благополучно растут себе некоторые кустарники, например, тамариск. Не означало ли это, что его навезли сюда специально, чтобы засыпать эти фигуры? Только вот дело не было завершено. Может, песка не хватило или финансы закончились у того, кто всем этим занялся, и погребение статуй так и осталось завершённым наполовину. Обязательно поинтересуюсь этим вопросом у первых встреченных нами монголов, а если они не знают, так в туристической конторе.

Добравшись до первого воина из десяти, я обратил внимание, что в высоту все статуи чуть больше человеческого роста, где-то метра два с половиной, и что у каждой рука с копьём находится в несколько ином положении, нежели у соседа. Если пробежаться взглядом от первого до десятого, то можно было уловить некое движение совершаемого броска. Готов поспорить, что у группы лучников напротив то же самое наблюдаемое явление окажется в положении тетивы лука. Итак, вся эта композиция первоначально была задумана со смыслом. Всё-таки стоило ещё осмотреться и у лучников на всякий случай, но я подумал, что и мне сейчас тоже необходимо срочно сесть. Я должен был иметь передышку хотя бы в несколько минут. Эта заминка ничем не повредит ни мне, ни Турину. Я пристроился у ног воина в тени так, чтобы садящееся солнце было скрыто статуей. Ночь будет ясной, значит, я смогу произвести необходимые замеры и установить, пусть даже и приблизительно, где мы всё-таки находимся.

Пробудился я от равномерного покачивания, точно находился в лодке. Какое-то время даже продолжал думать, что плыву по морю, пока не спохватился, что никакого моря не может для меня быть, потому что я с другом нахожусь в Монголии. Тогда-то в нос и ударил резкий звериный запах, и понял я, что вовсе никуда не плыву, а что это меня несут, причём так, что я почти не мог пошевелиться. Во рту было сухо, язык распух, и с трудом приоткрыл я отяжелевшие веки. Взгляд мой уткнулся в рыжий шерстяной ковёр. Вот, откуда исходил запах. Меня зачем-то закатали в звериную шкуру и теперь куда-то тащили. Я повернул голову и почти что уткнулся носом в обвисшую грудь с коричневым соском. Вскинув взгляд вверх, я увидел морду орангутана, посмотревшего на меня вполне осмысленно, как подобает человеку, и этот контраст несоответствия между разумностью в глазах и внешним обликом так ударил по моему ослабевшему организму, что я потерял сознание.


Глава II. Пленники

Я пришёл в себя в комнате с низким купольным потолком. Такое помещение я уже когда-то видел в музее в зале под названием «домовая церковь». Мощная кладка стен и невысокие, но широкие пространства. В одних дворцах они служили домашней молельней, в некоторых замках могли быть складом для пороха или винным погребом, а видел я и такое. Лежал я на мягкой постели, но сильно пахло животными. Я повернул голову направо, увидел лежащего по соседству Грумио, а на ночном столике между нами графин с водой и пару стаканов. Я сразу всё вспомнил, а от слабости у меня даже затряслись руки. Пить хотелось неимоверно, и я поспешил налить себе первый стакан, но всё же не забывал, что пить стоит по чуть-чуть, иначе станет плохо. Какое-то время я только и мог, что смаковать вкус воды в каждом глотке.

Сухость во рту прошла, соображать голова стала лучше, и с ещё одной порцией в стакане уселся я поудобнее на своей постели, дабы более внимательно осмотреть комнату, в которой находился. Постельное бельё было слишком застиранным, но чистым. В ногах лежала свёрнутая верблюжья шкура в качестве тёплого одеяла. Пол полностью был застлан такими же шкурами, и на нём, повернувшись спиной к низким топчанам, служащих нам кроватями, играла маленькая обезьянка. Возможно, детёныш макаки или мартышки; в обезьянах я не был силён. На вешалке у стены висела наша верхняя одежда, а под нею аккуратно стояли сандалии. Ни в одной из стен не было и намёка на дверной проём. Тогда я подумал о наличии люка и провёл глазами по потолку, но также ничего не обнаружил среди древней кладки. Я сделал ещё пару глотков из стакана.

Грумио я решил пока не будить. Возможно, он уже попил до моего пробуждения, а в отдыхе нуждался больше моего, так как из строя я вышел раньше. Наверняка ему удалось найти помощь. Потому мы и здесь. Только какое-то странное гостеприимство нам оказали, поместив неизвестно куда без окон и дверей, словно пленников, точно мы не в нейтральной Монголии, а на вражеской территории. Но хотя бы зачатков человеческого милосердия наши спасители не лишены, иначе не стали бы устраивать нам такие постели, чтобы мы могли прийти в себя в комфортных условиях. Это склоняло меня к мысли, что здешние хозяева не симпатизируют врагу. Всё-таки достаточно необычно при пробуждении увидеть не человеческое лицо, а детёныша обезьяны. Я бы подошёл, если бы был точно уверен, что животное, пусть и маленькое, не кусается.

Допив, я отставил стакан обратно на столик, при этом получился довольно громкий стук, так как столик оказался не деревянным, а, похоже, каменным, просто был оббит клеёнкой под фактуру дерева. На звук маленькая обезьянка сразу обернулась. У неё оказались такие любопытствующие глазёнки на мордочке, точно это и в самом деле был маленький ребёнок. Я попробовал подозвать её свистом, но она никак не среагировала, снова отвернувшись, и мне лишь мельком удалось заметить, что её лапы заняты какими-то кубиками. Над странностями всего меня окружающего мне не удалось задуматься, потому что Грумио, перевернувшись на спину, глубоко вздохнул и проснулся.

– Мне снилась гигантская обезьяна, – с трудом молвил он, и я догадался, что он ещё не пил, и поспешил налить и ему стаканчик.

– Не знаю, как насчёт гигантской, а вот малютку ты можешь увидеть прямо здесь и сейчас, – отозвался я, протягивая ему стакан, и предупредил. – Залпом не пей.

Он сел и стал отпивать понемногу, и тоже, как и я, в эти мгновения мог думать только о воде. Я понял, что ему стало лучше, как только его глаза начали шарить по сторонам. Тогда я посчитал, что он в состоянии отвечать на вопросы, и уже собирался рот открыть, чтобы поинтересоваться, знает ли он, где мы находимся, но Грумио опередил меня.

– Эта обезьянка что, складывает кубик-рубик?

Я обернулся и увидел, что да, действительно, детёныш макаки или мартышки, теперь переменивший позу и сидевший к нам полубоком, крутит-вертит эту известную всем головоломку. Не каждому взрослому человеку по силам справится с подобной задачей, пальцы же этого животного так и мелькали. Вот кубик был собран, тогда малыш или малышка разломала игру на сегменты и начала собирать заново. Казалось даже, что обезьянка закусывает нижнюю губу, как некоторые люди, когда погружаются в какое-нибудь дело, требующее концентрации внимания. Я отметил, что и другие кубики у её задних лап были игрушками Рубика. В её быстрых и будто бы осмысленных движениях было что-то противоестественное, и я отвёл взгляд.

Грумио самостоятельно налил себе второй стакан, после него и я плеснул остатки из графина себе.

– Ты знаешь, где мы? – задал я вопрос и осушил свой неполный стакан.

– Не имею ни малейшего понятия, – помотал мой друг головой и тоже принялся пить, смакуя каждый глоток.

Я отставил пустой стакан на столик и снова подал голос:

– Но… это ведь ты привёл помощь, не так ли?

– Нет. На самом деле я отключился, как только решил сделать привал у одного из малых воинов.

Тут Грумио как-то замялся, и мне показалось, что он чего-то не договаривает, потому что он сразу переключился на меня.

– А вот ты никого не видел после того, как я оставил тебя одного? Может быть, каких-нибудь монголов вдалеке?

– Нет. Я ведь плохо соображал ещё у этих самых статуй. Даже не помню момента, когда ты оставил меня, так сильно устал.

– Значит, нас обнаружили, пока мы были без сознания.

– Всё-таки я бы хотел знать, где мы. Этот кто-то забрал все наши вещи, но при этом подготовил для нас мягкое ложе. Я всё же попробую прощупать стены, чтобы понять, как выбраться из этой комнаты. Не нравится мне чувствовать себя пленником, – признался я.

Не успел я решительно подняться на ноги, как маленькая обезьянка шмыгнула по шкурам через всё помещение и скрылась так проворно, точно просочилась сквозь стену.

– Видал? – обернулся я к Грумио. – Выход отсюда есть. Ты не поможешь мне?

– Думаю, к нам сейчас кто-нибудь придёт и всё разъяснит, – мой друг не торопился свешивать ноги с топчана на пол.

Я, однако, не собирался следовать его примеру, дожидаясь неизвестно чего. Придут так придут, я же пока сам поищу, как отсюда выйти.

Здоровенные булыжники, составляющие кладку, на ощупь оказались ледяными, так что стало ясно, зачем на пол набросали столько шкур. Точечное освещение было вделано прямо в камни, кабеля змейкой вились от одной светодиодной лампочки к другой. Внешне казалось, что все ниши под арками заделаны наглухо, но в то, что обезьяны, пусть маленькие и разбирающиеся в сложных головоломках, научились растворяться в воздухе, я не верил. Однако не успел я перейти к следующей стене, как стенка напротив наших кроватей буквально отъехала в сторону, и из темноты узкого тускло освещённого коридора к нам выступила высокая фигура худощавого человека в белом халате, которому на первый взгляд можно было дать немного за сорок.

– Здравствуйте! – поприветствовал он нас очень красивым глубоким голосом, который мог бы принадлежать какому-нибудь знаменитому оперному певцу.

Лицо его тоже оказалось очень благородным: высокий лоб, прямой классический нос и изящно очерченные губы. Вот только яркие голубые глаза смотрели холодно.

– Здравствуйте! – радушно отозвался Грумио; я же просто кивнул.

– Не часто одаривают нас своим посещением представители нашей собственной нации. Что ж, позвольте представиться. Я хозяин этого обособленного от мира уголка. Можете звать меня господин Рэкс.

– Я Грумио, а это Турин. Мы путешественники. Наш проводник монгол бросил нас, поэтому мы сбились с пути ещё несколько дней тому назад. Если бы вы нас не нашли, мы бы погибли от жажды.

Господин Рэкс не стал спрашивать, куда мы направлялись, и это сразу как-то насторожило меня. Не похоже, чтобы он сочувствовал нашему положению. И проход за его спиной тоже успел превратиться обратно в сплошную кладку, словно в его намерения не входило нас отпускать.

– Я знаю, кто вы и откуда. Я взял на себя труд просмотреть ваши вещи. Прошу прощения, но я должен был иметь представление, кого принимаю у себя. В качестве извинения я дал команду распечатать все ваши снимки. Вероятно, они представляют для вас большую ценность. Как мне сказали, на некоторых изображены достаточно редкие животные.

– Благодарим вас, но это было лишнее. Мы бы и сами могли их напечатать, тем более что наше путешествие ещё не окончено, – отозвался Грумио.

– Очень сожалею, но ваши дальнейшие планы на время придётся отложить.

– Что это значит? – вопросил мой друг, и в голосе его всё же проскользнула некоторая доля беспокойства.

– Уж не хотите ли вы сказать, – вступил я, – что являетесь врагом или приверженцем врагов нашего государства, а потому в отношении нас, своих соотечественников, вы уже приняли какое-то решение?

– Не стоит так горячиться, молодой человек, – отозвался только что представившийся нам господин, не меняя ни интонации голоса, ни выражения лица. – Я вовсе не питаю пристрастия ни к одной из воюющих сторон. Я вообще против любой войны.

– Как это против? – искренне удивился Грумио, но слова его не были расслышаны, так как их заглушил я.

– То есть мы всё-таки не ваши пленники и можем уйти, когда нам заблагорассудится?

– Пленники? – со смешком переспросил он. – Вовсе нет. Вы мои гости и вправе располагать моим гостеприимством. Но уйти вы не можете, это правда. Я не могу допустить, чтобы вместе с вами в свет вышли мои секреты прежде того времени, когда я закончу все свои эксперименты.

– Какие секреты? Мы не знаем ни вас, ни чем вы тут занимаетесь, да нас и не интересует это. Если отпустите, мы поклянёмся, что ни одной живой душе не обмолвимся о нашей с вами встрече.

– Не пойдёт. Вы уже знаете это место, а через вас рано или поздно узнает кто-нибудь другой. Вы оба ещё не служили в армии, поэтому не в курсе, что порой человек, находящийся без сознания, способен выболтать самые важные государственные тайны. Никто не должен знать обо мне и моей деятельности, иначе эта проклятая война вообще никогда не закончится.

– Верно, вы отстали от мира, если не знаете, что за пацифизм в наши дни полагается лишение свободы на десять лет, – молвил я, намереваясь припугнуть этого несговорчивого дядьку.

– А чем конкретно вы занимаетесь, позвольте спросить? – полюбопытствовал Грумио. – Раз нам всё равно придётся, как вы сказали, у вас подзадержаться.

Странный парень! Его собираются держать взаперти, точно тюремного заключённого, а он ведёт себя так, словно попал на интересную экскурсию. И конечно после такого вопроса мои слова были пропущены этим типом мимо ушей.

– Да, думаю, я могу немного рассказать о себе. Уже очень давно не имел я собеседников со своей родины. Стул мне! – громко возопил он и хлопнул в ладоши.

Тотчас в нашу комнату ворвалась стая мелких, но ловких обезьян. Это были очень странные создания с красивой шерсткой: серебристой, пегой, рыже-золотой, у одной даже с красноватым отливом. У кого уши были украшены пучками длинных волос, напоминавшими цветы; у кого длинные солидные усы имелись; у некоторых была буквально корона на голове из длинных белых волос. Четыре из них тащили массивный стул, каждая держала его ножку, но двигались зверьки очень слаженно. Две другие поставили перед нашими кроватями низкий вытянутый столик. Остальные несли какой-нибудь столовый прибор или блюдо. Все они передвигались исключительно на задних лапах. В момент перед нами оказался накрытый стол с горячим дымящимся супом и холодными закусками. Не были забыты даже салфетки, сложенные треугольником. Подготовив нам трапезу, обезьяны всей гурьбой кинулись к стене, и мне снова показалось, что они прямо растворились в воздухе перед ней, хотя смотрел я внимательно.

– Угощайтесь, пожалуйста! Вы проделали долгий путь, полный лишений, а мы хоть и живём под землёй, но можем себе позволить не синтетическую пищу, – радушно обвёл стол с яствами рукой загадочный господин Рэкс, одновременно ведущий себя и как тиран, и как благожелательный джентльмен.

Мы с Грумио переглянулись, и оба уселись по разные концы от столика на своих постелях. Босые ноги утопали в колючем верблюжьем меху. Мой друг налил супа сперва в мою тарелку, а затем и себе. Я действительно истосковался по горячей жидкости. Мешая ложкой, чтобы остудить, слушал первый вопрос Грумио.

– Эти обезьяны, они понимают всё, что вы им говорите?

– Да. Это игрунки. Они сообразительны и очень ловки, а от природы любопытны, поэтому легко обучаются всему новому. Мои незаменимые слуги.

– А вот тот детёныш, который сидел с нами, мне показалось, он возился с кубиками-рубиками?

– Вам не показалось. Саша нет ещё и двух лет, а он уже умеет решать сложные математические задачи. Он детёныш бонобо. Бонобо – карликовые шимпанзе, самые умные существа в зверином царстве. Но, позвольте, я расскажу о себе и своём роде занятий по порядку.

Тут я сделал первый глоток супа и оценил его вкус по достоинству. Если поверить и в то, что наш обед в этом странном мире был приготовлен обезьянами, то они очень недурные повара.

– Когда я был студентом, война длилась уже одиннадцатый год. Я был ребёнком, когда она началась, и плохо помню, что послужило её началом. Какую-то ерунду не поделили политики, как кость, из-за которой устраивают грызню бродячие собаки. И война эта не может закончиться до сих пор, хотя это и не имеет отношения к моему повествованию. Мне, как и вам, в скором времени предстояло уйти в армию, чтобы отдать всё лучшее, что есть во мне, на благо родины – свои знания, свои руки, которые могли творить удивительные вещи, наконец, свою жизнь. Только я не хотел. Я не видел смысла в том, чтобы быть убитым, а убивать других было противно моей натуре. Я знал, что достойным образом могу послужить своей стране вдали от фронта. Вот только политика государства была таковой, что все молодые люди обязаны были служить, и даже то, что я выбрал своей специальностью биохимию, не могло избавить меня от службы и отправки на передовую. К слову сказать, во времена моей молодости мысли о мире и неприятии войны ещё не находились вне закона.

Лет в четырнадцать-пятнадцать меня возмутила несправедливость того, что каждый мужчина должен был отдать часть своей жизни ради бессмысленной войны, которая велась отнюдь не за правое дело, а ради амбиций власть имущих. Более того, уходя на фронт, некоторые не просто не возвращались, а возвращались искалеченными, калеками телесно или психически нестабильными, и весь остаток жизни многие семьи должны были расплачиваться за решение правительства начать боевые действия, потому что однажды подобная мысль показалась им достойной того, чтобы претворить её в жизнь. Сколько мужчин не могли заниматься прежним видом деятельности, который представлял для них смысл жизни, потому что возвращались безрукими или безногими! Сколько матерей проливало слёз по скончавшимся в больнице от полученных ран сыновьям! Сколько женщин оставалось старыми девами, потому что мужчин просто не хватало для каждой! От всех этих вопросов правительство старалось откупиться только ужесточением старых законов и выдумкой новых, больше ничем.

Я считал, что нашёл решение, как только начал серьёзно интересоваться биологией. Человекообразные обезьяны – вот, в ком крылся выход для нас. Самые умные представители животного царства. Ловкие, сильные. Если обучить их стрелять, показать врага, они вполне могут заменить мужчин, и те будут жить обыденной жизнью мирного времени, а обезьяны начнут воевать за них и выигрывать на полях сражений, а если умрут, так человеческие семьи не будут страдать от этого.

Эти мои первые намётки и стали в дальнейшем смыслом моей жизни, целью моей научной деятельности, и, так как я был единственным сыном очень богатого человека, я имел возможность постепенно осуществлять свои замыслы. Конечно, на это требовалось какое-то время. Когда я с отличием завершил обучение, папаше при помощи денег удалось выбить для меня некоторую отсрочку – несколько лет на продолжение научно-исследовательской деятельности. За эти годы я добился некоторых успехов, но требовалось ещё немного времени для благополучного завершения всех опытов. Я решил покинуть страну до наступления моего срока прохождения службы. С тех пор надо мной нависает угроза тюремного заключения, вернись я на родину. Поэтому я не могу вернуться иначе, чем с полной победой, а она уже близка как никогда. И я надеюсь, что за такие заслуги для страны наказание для меня не последует.

Папаша мой знал, чем я занят, и полностью одобрял мою работу. Это он помог мне скрыться, это он при помощи всё тех же денег разыскал для меня в Монголии это прекрасное убежище – обширный подземный комплекс посреди гобийской пустыни, где когда-то располагалась военная база. По первости он помогал мне обустраивать здешние помещения наисовременнейшим оборудованием и поставлял первые партии обезьян нелегальным путём. После его смерти, всецело завладев его состоянием, я уже мог ни в чём не ограничивать собственные потребности и превратил это место в собственное царство. Вы сможете осмотреть его сами несколько позже.

Примерно в это же время моя страна добавила ещё один жёсткий пункт к добавочному законодательству, действующему в военное время. Вы и сами его хорошо знаете. Отныне каждая женщина страны, начиная с двадцатилетнего возраста, обязана была произвести на свет как минимум четырёх детей, так как страна нуждалась в восполнении населения из-за постоянных потерь. Я снова посчитал такой расклад несправедливостью. Что, если женщина не хочет быть матерью, а желает строить карьеру? Что будет с её молодым организмом, отдающим все силы на вынашивание четырёх и более детей? Что будет с загубленной молодостью, если в двадцать лет она должна начать исполнять государственную норму в ущерб собственным представлениям о жизни? Я знал, что должен делать. Пусть обезьяны научатся вынашивать человеческих детёнышей, пусть они занимаются их кормлением и уходом за ними во младенческом возрасте, пока они не подрастут, если их человеческая мать по каким-то причинам не хочет или не может этого делать. Пусть молодые женщины ведут ту жизнь, которую хотят, а обезьяны будут трудиться вместо них. С такими мыслями я начал ещё одно направление в своих экспериментах.

Тут господин Рэкс умолк. Он сказал самое лучшее о себе, о чём давно мечтал, добровольно изгнав себя из мира людей, и теперь не мог собраться с мыслями, чтобы продолжить дальше.

– И вам удалось? – поторопил его с продолжением Грумио.

– Что? – не понял его учёный, всё ещё не в состоянии сконцентрироваться.

– Удалось сделать так, чтобы обезьяны могли производить на свет людей? – пояснил мой друг.

– Ах, это… Об этом вам лучше всего расскажет мой помощник. Два последних года всецело занимается этой проблемой именно он.

Через несколько дней, когда вы окрепнете после всех перенесённых лишений, я проведу для вас экскурсию по всему комплексу лабораторий. Надеюсь, вы увлечётесь моим делом и захотите стать моими помощниками. Сейчас же я вынужден вас покинуть, но не беспокойтесь, к вашим услугам всевозможные удобства, какими пользуюсь я сам. Оставляю здесь обезьян, они удовлетворят любые ваши пожелания. Как я уже сказал, они всё понимают, только говорить не способны.