Аманда Сот
Измена. Спустя годы. Бывший, ты не купишь меня!

1. Тот злополучный вечер. 

Восемь лет назад он предпочел мне, влюбленной в него по уши серой мышке, пьяную тусовщицу. И когда я умоляла дать мне шанс, всучил деньги на аборт и вышвырнул из своей роскошной жизни, будто я была подзаборной девкой без чувств.

Не станет же он хранить в памяти случайное увлечение, которому растоптал сердце? Вряд ли помнит, как я его обожала. Как ждала, как была готова отдать ему всю любовь мира и всю себя.

Как готова была простить все..

Почти все. Такое ведь не прощают…

______________________________________

– А за десятку? – трясет двумя красными бумажками перед лицом Веры пожилой армянин. Подруга чуть не плачет от унижения, когда он отсчитывает еще две бумажки и кладет ей руку на бедро, проходится пальцами под поясом, заправляя белый передник. – Двадцатку? Ну не упрямься, лапочка. Покажи.

Я испуганно собираю пустые стаканы со стола. Все здесь воняет дорогим пойлом. Стол, ковер, люди. Мы с Веркой тоже пропахли смрадом алкоголя и кальяна, хоть не пьем и не курим.

Она умоляла меня согласиться помочь, раз ее сестра не может, говорила, ее уволят, если замену не приведет. Неужели каждый вечер они, простые наемные официантки на этой богатой яхте, терпят подобное?!

– Еще виски? – дрожащим голосом спрашивает Верка, не сбрасывая наглые руки.

Я морщусь, протирая столик. Ловлю на себе взгляд высокого брюнета, угрюмо развалившегося в кресле у окна. Тень почти скрывает его лицо, но в нем есть что-то знакомое. Вот только у меня никогда не было знакомых такого уровня. Это другой мир.

Он усмехается, будто я добыча. Блестят ровные белые зубы. Мурашки бегут по спине. Отвожу взгляд, пытаюсь не думать о хищнике, изучающем жертву перед тем, как перегрызть ей горло. Ну кому я нужна?

.

Помогай Верке после такой подставы!

Мы одеты как горничные. Какая пошлость. Меня тошнит то ли от качки, то ли от запаха, то ли от всей этой ситуации. Но я держусь тихо – Верка просила меня молчать и не лезть на рожон. Мол, хорошие чаевые дадут, а ей ещё за учебу платить. А мне за операцию сына – мне тоже нужны деньги.

Двадцать тысяч за вечер – и ещё чаевые, которыми пьяные бросаются во все стороны. Считают себя королями мира.

Молчать надо в тряпочку.

– Надоела, коза! – хохочет армянин, отпуская Верку. Она невозмутимо оправляет юбку, убирает в карман чуть порванные пятитысячные бумажки. Я смотрю на нее с недоумением: как ей не противно? Она незаметно пожимает плечами. – Ты! Тебя как зовут?

– Амалия, – тускло вру я, делая вид, что очень занята. От мысли, что я обратила на себя внимание, мне дурно. – Я принесу лёд.

Убегаю, коря себя за то, что оставляю Верку одну. Что-то не даёт мне покоя. Что-то во взгляде того, другого, молчаливого мужчины.

Словно он меня оценивал. Или вспоминал. Его темные глаза… Что-то не так. Я давно не ощущала себя так – дичью.

Почти никогда, собственно. Только с одним человеком, которого здесь быть не может. Человеком, разбившим меня своим предательством в пыль. Я не хочу вспоминать его имя, не хочу вспоминать низкий голос, не хочу вспоминать блеск глаз. Нет, не сегодня, не в этот унизительный вечер.

.

Останавливаюсь на палубе. Ветер бьёт по лицу. Даю себе пару минут и наслаждаюсь питерским морским воздухом, тем, как он треплет мое платье, как выхватывает волосы из косы. Холодно для начала сентября, но ничего. Мне нужно остудиться.

– Амалия, Амалия, прекрасна, как азалия! – пьяно поет словно из ниоткуда взявшийся армянин, по-хозяйски хватая меня за ягодицу.

Я вскрикиваю и ударяю его металлическим подносом по пальцам, отскакиваю вбок, спотыкаясь, лечу на пол… Кажется, падаю ещё до того, как слышу звон разбитых фужеров. Ногу больно подвернула, рассадила колено. По белому чулку расползается кровавое пятно. Спешно прикрываю его подолом с рюшечками.

Армянин смеётся и матерится. Вот он замахивается на меня стаканом, я сворачиваюсь… И ничего не происходит.

Открываю глаза. Надо мной на фоне ночного неба нависают фигуры – пухлая армянина и ещё одна, высокая и широкоплечая. Я понимаю, кто это, ещё до того, как успеваю разглядеть лицо.

Он стоит спиной к свету рубки, так что выглядит черным провалом. И держит сильной рукой волосатую лапу армянина. Больно держит, наверно, раз тот, охнув, отпускает стакан.

– Сдурел? – шепчет армянин. – Больно же!

– Ты слишком много выпил, Бакур.

Низкий, грудной голос. Предупреждающий, вибрирующий, пугающий.

Тот самый!

Нет, не может этого быть! Не может! Разве судьба так жестока?!

И тут же понимаю: да, именно так. Ни в каком он не в Лондоне.

–Манкиров, – шепчу себе под нос.

Сердце мигом уходит в пятки. Холодеют руки. Я медленно поднимаюсь, отряхиваюсь.

И когда мы проплываем под мостом, и палубу озаряет подсветка, я вижу, наконец, его красивое хищное лицо.

Дмитрий. Манкиров. Тот, что предпочел мне, влюбленной в него по уши серой мышке, пьяную тусовщицу, зато дочку родителей почти настолько же богатых, как его семья. Тот самый, который когда я, унижаясь, умоляла его дать мне шанс, всучил мне деньги на аборт и вышвырнул меня из своей богато обставленной спальни и жизни, будто я была подзаборной девкой без чувств.

Как же так… Может, не узнал? Я с тех пор отпустила волосы, смыла краску с волос… Набрала немного. Не станет же он хранить в памяти случайное увлечение, которому растоптал сердце? Вряд ли помнит, как я его обожала… Как ждала его, как была готова отдать ему всю любовь мира и всю себя.

Как готова была простить все… Почти все. Не приказание убить нашего ребенка. Такое не прощают.

.

Изменился. Взгляд тяжёлый. Если позволяет себе так вести с этой богатой и властной сволочью, значит, ещё влиятельнее – и это страшно. От Манкирова всегда веяло силой, а теперь – какой-то концентрированной мощью.

Я и забыла, какой он высокий и громадный.

Армянин отбирает у Манкирова свою руку – скорее, Дмитрий сам отпускает, – и что-то шепчет себе под нос, но не возмущается. Только смачно плюет за борт и спускается вниз, покачиваясь от опьянения.

– Спасибо, – шепчу я, пряча лицо за подносом.

– Повезло, – усмехается Дмитрий, подходя ближе. – Как низко ты пала, Аля.

Меня зовут Алина. Никто не звал меня Алей, кроме него! С тех пор, как мы расстались, я никому не позволяла так сокращать мое имя!

Помнит! Это открытие выбивает у меня почву из-под ног.

И возразить нечего. И правда, я и раньше ему была не пара, а теперь тем более. Восемь лет назад он – сын богатых родителей и я – скромная девушка из провинции, учащаяся на бюджете, – и так смотрелись смешно. Теперь же… Прислуга. Какой позор.

– Деньги того стоят, – хмыкает он, словно ему все со мной понятно. – Много зарабатываешь?

– Это разово, – начинаю оправдываться я. – Верка попросила ей помочь.

Я злюсь на него, на себя, на судьбу. Хочется рыдать. Ну почему именно Манкиров?! Такое унижение!!!

– Ну, всяко лучше работы в каком-нибудь музее или на подвальных курсах для стариков, – поднимает лицо к небу мужчина.

Его профиль, острый, будто режет небо. В темноте светится белоснежный воротник перехваченной черным галстуком рубашки. И запах… древесные ноты и мускус.

У меня предательски заходится сердце. Ненавижу. Ненавижу!

И о профессии моей – искусствовед – помнит. Походя посмеялся, как обычно. Он и раньше на меня свысока смотрел. Говорил, что если буду с ним, зарабатывать и не понадобится.

Да с чего бы меня уважать, да?

– Мне пора идти, – нахожусь я, наконец. Сердце бьётся о ребра молотом.

– Бросай это, – вдруг говорит Манкиров. – Умная же была девчонка. Даже в чем-то талантливая.

Как он смеет ещё мне и советы давать?

– Как я зарабатываю на хлеб себе и своей семье, вас волновать не должно, – тихо огрызаюсь я. Хорошо, про ребенка не сказала, вовремя язык прикусила.

– Действительно, – усмехается он. – Ты и трахаешься за деньги, как твоя подружка? Тоже разово?

Слезы на глазах. Так вот что он думает! Что мы проститутки, что я… Господи!

Я бросаюсь к нему, заношу руку для пощёчины, но Манкиров ловит ладонь у самого лица и снова улыбается. Глаза в темноте блестят. Мне становится страшно. И сразу я вспоминаю, каким он был со мной – жёстким, контролирующим каждое движение, хищным, владеющим… Пот, сила и темнота. Он просто держит меня за руку, горячие пальцы как тиски, а я вся дрожу, вспоминая те ночи, словно и не было этих восьми лет, и он только вчера…

– Дура ты, Аля, – спокойно говорит Манкиров, а в его глазах пляшет непонятно откуда взявшееся пламя. – Все ещё симпатичная, но такая дура. Ты меня разочаровала.

– Отпусти! – шиплю.

– Так хочешь присоединиться к Бакуру и Вере твоей? Они сейчас заняты.

Я вырываюсь, но он хватает меня за талию, прижимает к своей груди. Он тоже возбуждён, или мне только кажется? Неужели он ждёт, что я стану… Как раньше, когда на всё ради него готова была?

– Мне все равно, что ты подумал, я не… – Слово "шлюха" не срывается с моих губ. – Пусти, а то я буду кричать.

– Тебе заплатить? – иронично тянет он.

– Пошел ты, Манкиров!!! – кричу я, выворачиваясь. Щеки мокрые от слёз.

В этот раз он не останавливает меня, и я бегу вниз, к Верке, надеясь пережить этот вечер.

Стараясь не думать, что меня только что принял за проститутку отец моего сына – и единственный мужчина, которого я когда-либо любила.

Визуализация главных героев

2. Мой личный ад.

Я просыпаюсь рано, намного раньше, чем Пашу нужно вести в школу, и лежу, смотря в потолок.

События предыдущей ночи вертятся у меня перед глазами. Верка, с невозмутимым лицом водящая рукой в ширинке армянина – и ощущение ловушки, из которой не сбежать.

Мой ангелочек посапывает у себя в кроватке, а я смотрю в потолок и вижу те самые темные глаза. Идеальный костюм на мускулистой фигуре. Белоснежная рубашка. Лёгкая щетина, ухоженная и ровная.

"Тебе заплатить?"

Господи!

Забыть, забыть как страшный сон.

Я беру телефон, открываю Телеграм.

"Ты меня вчера бросила! – пишет Верка. – Где пряталась последний час?! А если бы он меня изнасиловал! Нас поэтому минимум двое! Я думала, ты меня не подведешь. Подруга, называется!!!"

И ещё одно, в три часа:

"Тебя в черный список внесли. Наверное, с руки армянина. Никаких больше подработок! Я еле отмазалась!"

Я бы ответила, что не очень-то и хотелось, но такие вот случайные подработки сейчас, пока у меня нет постоянной работы – единственное, что у меня есть. Единственный шанс для моего мальчика.

И третье сообщение, добивающее:

"20т не отдам, и 5 тебе хватит. Предательница".

И ещё одно, в четыре утра:

"И спасибо скажи!"

Пять тысяч. Я окунулась в мой личный ад за пять тысяч.

Потеряла работу. У нас с этим строго: жалоба от клиента – выгоняют.

А ведь Верка знает о болезни Паши! Знает, что у меня каждая тысяча на счету. Ждёт, что я спасибо скажу… Подруга. Зубоскалит. Не могла же она ждать, что я просто стану, как она…

Вспоминаю, как она засовывает за край белого передника несколько красных купюр. Неужели считает, что это того стоит?

– Мама, ты плачешь? – спрашивает мое проснувшееся солнышко. Он трогательно трёт глаза кулачком. – А давай я тебя обниму, и ты плакать перестанешь?

– Иди ко мне, родной, – тяну к нему руки. – Ты мой защитник.

Утыкаюсь в теплую ото сна макушку сына и закрываю глаза. Паша поднимает лицо – и на меня снова глядят те самые глаза.

В этот раз я плачу так, чтобы слез было не видно.

.

.

Днём звоню в агентство, не особо надеясь. Да, так и есть – в черном списке. Права была Верка. Что теперь делать?

Звоню в службу занятости – из предложений только библиотекарь за двадцать тысяч в месяц. Официанткой я быть не могу – с Пашей некому сидеть, если я буду на смене. Мама осталась в Ростове, а здесь у меня никого нет.

А операция через два месяца.

Два месяца!!! Не найду двести тысяч – придется тянуть, и Паше станет хуже. Сейчас нога и так еле сгибается…

Открываю телефон снова, бездумно листаю ленту предложений, почти не фокусируя взгляд.

Всплывает ещё одно сообщение от Васильевой Верки:

"Нет спасибо – нет денег!"

Уже почти не больно. Только мерзко. Открываю диалог и набираю:

"Ну уж спасибо. Звала меня официанткой, а оказалось, я должна была их сексуально обслуживать, как шлюха. Подавись!"

Перечитываю. Снова. Потом стираю все, кроме "Ну уж спасибо" – и отправляю. Она ставит мне лайк.

Как унизительно. Но мне нужны эти пять тысяч.

3. Выход.

Вечером меня просит остаться Анна Владимировна, учительница сына. Я не понимаю, в чем дело: Паша легко успевает, он усидчивый и тихий.

Пока сынок заканчивает рисунок на продленке, она отводит меня в угол холла и тихо говорит:

– Алина Ивановна, я вам сказать хотела… Только между нами. По-женски. Нам сегодня из комитета звонили, требуют сведений о местонахождении Павла Валедина. Говорят, его отец, Михаил Атрасов, разыскивает. Тут такое дело… Мы на ИЗО когда семью рисовали, Паша нарисовал мужчину, а вокруг кровь. Я его спросила, а он ответил, что папа маму бил, вот мы и убежали в Санкт-Петербург. Поэтому… Сами понимаете. Мы скрыть местоположение от отца не имеем права, при официальном-то запросе.

Чувствую, как ноги подкашиваются, хватаюсь за подоконник. Анна Владимировна успокаивающе гладит меня по плечу.

– Мы с ним жили вместе два месяца, – глухо говорю. – Над Пашей опекунство оформил. Он не отец. Начал избивать меня через неделю. А я когда ушла, стал изводить… Ему плевать на Пашеньку. Он просто меня достать хочет. Я поменяла все номера, а он так…

– Вы правда поэтому переехали? – понимающе тянет старушка. – Насилие в семье – это страшно. Обратитесь в полицию.

– Уже, – устало, отчаянно вздыхаю я. – Спасибо, Анна Владимировна! Я поняла… Вот только что делать, не знаю.

– Я директору сказала. Потянем, сколько сможем. Но вряд ли больше пары дней удастся. Алина, – по-матерински сжимает мои ладони она. – Держитесь. Мальчик у вас просто чудо.

Через силу улыбаюсь и топаю в класс за Пашей. Надо, чтобы мое солнышко не испугалось.

Но за что, за что, за что?!! Почему сейчас?!!

Придумал, как найти нас, сволочь! Миша – мой страшный кошмар. Отвергнутый манипулятор. Таких называют нарциссами, психопатами. Он словно пытается меня сожрать, и все использует для этого. Выслеживает. Два месяца как я здесь – уже нашел.

Не знаю, куда я смотрела раньше, и тем более – как мне хватило сил уйти.

Вру, знаю. Он поднял руку на Пашу.

.

И тут мне приходит сообщение:

"Предложение по резюме 18745900 "Алина Ивановна Валедина":

Работодатель: Отель "Зевс".

Должность: администратор (служба приема).

График: свободный (по договоренности).

Заработная плата: от 150 000р. ДМС для сотрудников и членов семьи, социальный пакет. Возможность карьерного и зарплатного роста.

Внимание! В высокий сезон (до середины октября) предполагается проживание на территории отеля (Ленинградская область). На территории имеется детский сад, школа с продленным днём, медицинский и досуговый центры, фитнес-зал (бесплатное посещение для сотрудников и их семей)".

Кажется, забываю, как дышать.

Перепроверяю номер, с которого отправлено сообщение – вроде, настоящий, не прикол. Звоню в службу занятости, пальцы еле попадают по кнопкам.

Женщина на том конце невозмутимо подтверждает актуальность предложения, будто ее оно не удивляет. Соглашается со мной, что повезло. Договариваемся, что приеду в течение часа.

.

И я захожу в класс с настоящей, а не вымученной улыбкой на лице.

Пашенька, немного хромая, бежит ко мне, я подхватываю его на руки и крепко-крепко прижимаю к себе.

Судьба, кажется, указывает мне путь.

.

Я думала так до тех пор, пока не увидела на заботливо подсунутых мне документах – без всякого согласования, без приглашения на собеседование! – генерального директора отеля.

4. Хозяин отеля "ЗЕВС"

Я приезжаю почти за час до назначенного мне времени инструктажа, так боюсь опоздать и не застать того, кто предложил мне работу. Так даже лучше – будет время осмотреться.

"И понять, чего лишишься, если откажешься", – шепчет ехидный внутренний голос, когда я подхожу к воротам, которые вполне могли бы служить входом на какой-нибудь секретный объект. Сбоку от подъездной дороги торчит маленькая калитка.

Я оглядываюсь, ища глазами охрану. Будок нигде нет.

Наверно, я первая, кто приехал сюда на автобусе, а потом почти час ковылял по ухоженной асфальтированной дороге. В такие ворота можно только въезжать на роскошной машине.

Почему-то мне становится страшно, и я мигом вспоминаю в е фильмы о бандитах. Тишина леса оглушает.

Территория отеля напоминает небольшой городок. Его отделяет от восхитительно светлого соснового леса высокий каменный забор, на фигурном гребне которого через каждые пять метров бесстрастными глазами торчат камеры.

Когда меня замечают, ко мне выходит мужчина в строгом черном костюме и такой же черной рубашке. Кажется, линии его мощного торса сглаживает бронежилет. На ногах вместо туфель – тяжёлые ботинки, так странно смотрящиеся с пиджаком.

Он с сомнением оглядывает меня с ног до головы – именно в таком порядке.

– К кому? – блестит белоснежными зубами на холодном загорелом лице.

– Здравствуйте, я новый администратор, – лепечу я, замечая, что пиджак топорщится: воображение сразу дорисовывает кобуру и пистолет. Во что я ввязываюсь?! – Вот.

Протягиваю ему бумаги и пропуск. Похожий на спецназовца охранник изучает мое лицо, сличает с фотографией.

Никогда ещё я не видела такого уровня охраны.

– Добро пожаловать, Алина Ивановна, – наконец медленно говорит он. – Меня зовут Тимур Романович. Одна?

– Да, – выдавливаю я из себя. И вежливо добавляю: – Приятно познакомиться.

Конечно, Пашу я не привезла! Кто в своем уме взял бы ребенка с собой?

Тимуру Романовичу моя вежливость до лампочки.

– К стене, – бесстрастно кивает он.

Я вздрагиваю. Он ждёт, словно у него в запасе все время мира. Решившись, я послушно подхожу к забору, готовая сбежать, а он тут же оказывается рядом, разворачивает меня к камню лицом, а сам ужасно неприличным жестом раздвигает коленом мои ноги.

– Что вы… – выдыхаю я и понимаю, что ему на меня как на женщину плевать. Он быстро ощупывает руки, бока, ноги, шею, свёрнутую в тугой узел косу. В прикосновении куклы и то было бы больше страсти.

– Распусти, – приказывает.

Он что, думает, я в волосах револьвер прячу?! Хватаюсь за волосы, неохотно тяну шпильки. Потом расплетаю саму косу, и ветер тут же бросает лёгкие волосы в лицо. Они прилипают к губам. Я чувствую себя по-идиотски.

Звук шин на подъездной дороге заставляет меня обернуться. Я почти готова увидеть бронированный лимузин, который мог бы принадлежать криминальному боссу или президенту небольшой страны, но к воротам подлетает блестящий черный внедорожник.

Хлопает дверь, Тимур устремляется к гостю, а я стою, как вкопанная.

Это он. Хозяин этого места.

При свете дня Манкиров выглядит ещё внушительнее, чем ночью. Выше охранника , шире в плечах. Идеальный костюм, белоснежная рубашка. Галстука в этот раз нет, верхняя пуговица расстёгнута, и я вижу хвосты знакомой татуировки на шее.

Я лихорадочно приглаживаю растрёпанные ветром волосы, а они все скользят между пальцами, не убираются за ворот. Дмитрий бросает на меня неторопливый взгляд, ухмыляется. Кидает ключи Тимуру:

– Марату скажи, чтобы порш отогнал. Пройдусь. Она со мной.

Тимур коротко кивает, что-то говорит в гарнитуру, ворота медленно и беззвучно распахиваются.

Манкиров изучает мое лицо. Я не знаю, куда деться от смущения, сквозь землю бы провалилась. Он будто наслаждается моим замешательством.

– Забыла о манерах, – презрительно тянет. – Не можешь поприветствовать меня, как будешь встречать гостей?

Я сжимаю зубы. И кулаки за спиной.

– Я ещё не согласилась, – смешно отстаиваю себя.

– Согласилась, – изгибает он бровь. Контракт на три месяца подписала.

– Мне сказали, без этого я…

– Потеряешь возможность, – заканчивает он. Его темные глаза жгут меня, как угли. Он смотрит мне в лицо, не отрываясь. – И ты согласилась. Скажешь мне сегодня, что отказываешься – я вышвырну тебя отсюда в твою нищую жизнь к больному отпрыску. Так что следи за словами, Аля.

Морок его властного голоса окутывает меня. Тишина, этот громадный вход в, вероятно, пристанище каких-то бандитов, карельский лес и этот огромный, опасный мужчина… Это почти транс. Ненавижу его за все. Жду хищного рывка с его стороны, сердце отказывается биться.

И понимаю, что не откажусь. Он прав. Паше нужны эти деньги.

Стискиваю кулаки так, что ногти режут ладони.

– Я хотела бы сначала узнать круг своих обязанностей, – прошу, не задавая главного вопроса. Он и так все понимает. Он знает, что и я понимаю.

– За мной, – коротко кивает Манкиров, словно я служанка. Широким размеренным шагом он идёт по засыпанной красным гравием дорожке внутрь, а я семеню за ним, ненавидя натирающие кроссовки. – Сумки тут оставь, потом заберёшь, – указывает Дмитрий, словно я несу не дамский портфель, а баул.

Тимур Романович тут же оказывается рядом и разве что не вырывает сумку из рук. Проклятье! Телефон!

С облегчением нащупываю его в кармане плаща. И бегу за Манкировым.

.

– Это вы прислали мне приглашение? – наконец, нарушаю тишину.

– Не задавай глупых вопросов.

Говорит – как режет. Мне становится не по себе.

– Я хочу понять, почему, – не сдаюсь я, хоть и говорю куда тише.

– Захотел на тебя посмотреть, – спокойно отвечает Манкиров. – Во что ты превратилась за эти годы.

– Я не животное в зоопарке, – зло шепчу.

– Хуже. Ты разочарование. Несколько лет я думал, что совершил ошибку, – режет по живому Дмитрий. – Пока не увидел тебя в твоём новом амплуа. Но в "Зевсе" тебе понравится. Тут у тебя два пути: хорошо зарабатывать и очень хорошо зарабатывать.

– Ты нанял меня гостей развлекать?! – как вкопанная останавливаюсь я, не веря, что верно поняла намек. – Обслуживать… сексуально?!!

Мимо проходящие горничные, одетые дороже, чем я, убыстряют шаг и скрываются в холле одного из шикарных корпусов.

– Как скажу, так и будешь обслуживать, – невозмутимо отзывается Манкиров. – Но не льсти себе. Ты старше, чем те, кого хотят обычно иметь мои гости. Рожала. Недостаточно ухоженна. Так что пока будешь оформлять интерьеры новой зоны. Там трехэтажный корпус и двенадцать домов на берегу. Полный простор воображению. Может, за этой милой натруженной мордашкой осталось ещё немного вкуса. Понадобишься в другом ключе – скажу.

– Я не шлюха.

Я стою посреди дорожки, будто вросла подошвами в камень. Манкиров заинтересованно разглядывает меня. Беззастенчиво переводит взор на грудь, ниже, как будто ощупывает.

– Не была бы шлюхой, не оказалась бы на яхте, – усмехается он. – У всех есть цена. Твоя, судя по зарплате за ночь, двадцать тысяч. Чуть дороже онлайн-проститутки и намного дешевле эскорта.

По щекам струятся слезы унижения. Губы дрожат.

– Я не знала, что там это… – давлюсь я словами. – Верка не сказала.

– Если сумеешь меня заинтересовать, заплачу пятьдесят тысяч за каждую ночь, – скалится Манкиров, игнорируя мои скомканные объяснения. – Просто проведенную на территории "Зевса", даже не в моей постели, ведь я редко здесь ночую. Но, конечно, когда я позову тебя, ты не откажешься, и в любой момент будешь готова к моему приходу. Полтора миллиона за месяц. Этой ценой я тебя куплю, верно? И не строй из себя недотрогу, Аля, ты опоздала с этим. Я хорошо знаю женщин.

Цифра поразила меня. Я никогда не видела столько денег. Это не только нога Паши, это ещё обследование и может быть замена разрушенного сустава мамы, это…

Гад столкнул меня с выбором лицом к лицу и наблюдал за моими метаниями.

Я никогда не ненавидела Манкирова сильнее. Даже когда застала с той любовницей, даже когда он потребовал от меня чеки из клиники, чтобы убедиться, что я сделала аборт.

Нет.

Никогда мой сын не увидит эту сволочь. Никогда.

Я достану деньги иначе. Да я лучше к Мише приползу занимать, чем останусь здесь забавой заигравшегося в бога предателя!

Я хочу броситься на Манкирова, выцарапать глубокие глаза, стереть с лица усмешку победителя – но сдерживаюсь. Только смотрю на него, вкладывая всю ярость в этот взгляд.

Потом медленно разворачиваюсь.

Он настигает меня, как зверь, ещё до того, как я делаю первый шаг прочь, к свободе. Хватает за запястье, потом за второе, разворачивает к себе. Продолжает ухмыляться.

– Может, не так ты и изменилась, Аля, – шепчет он мне, наклоняясь к моему лицу. Поднимает мои руки над головой. Его губы так близко! Почти целует, а на деле – показывает свою силу, превосходство, власть. Мы дышим одним воздухом. Я снова улавливаю древесный аромат дорогого парфюма. – Пытаешься мне перечить, ожидая, что я поймаю. Подумай хорошенько. Пути назад не будет. Ты хочешь уйти?

Одной рукой удерживает как в тисках мои запястья, а второй проводит по спине, останавливается на пояснице. Я задыхаюсь от простой властности страстного жеста. Гляжу ему в глаза и выплёвываю:

– Я отказываюсь.

Понимая, что сейчас он вышвырнет меня со всеми моими дурацкими надеждами вон.

Уже зная, что я вернусь.

5. Хищник

Не вышвырнул. Подождал, пока сама уйду. А я убегала на остатках адреналина, не смея обернуться, зная, что Манкиров наблюдает за мной. Он контролировал ситуацию, он контролировал все.

Почему на эту сволочь так отзывается сердце? Почему дыхание перехватывает, как подумаю о его горячем дыхании на моих губах, о неслучившемся поцелуе. Я знаю, каким был бы этот поцелуй: ненасытным, жёстким, словно он ест, а не ласкает.

.

Я провожу пальцами по волосам, по рукаву пальто, к запястью левой руки. Кожа на нем все ещё горит, словно мужчина по-прежнему держит меня, а его жаркая кожа греет мои вены… И тут смотрю в зеркало прихожей: там отражается уставшая женщина в дешёвом пальто в клетку, с чуть потрёпанной сумкой, со взъерошенными русыми волосами, с растерянным и немного детским выражением лица. Смотрю на себя – и вспоминаю его. Волосок к волоску, блестящий Порш, кожаные ботинки, костюм без единой ворсинки на дорогущей ткани.

Мы – не пара. Никогда не были. Он мне сам тогда сказал, беременной, обожающей его и готовой простить ему всё.

.

"Убирайся уже, – звучит в моих ушах. – И чтобы чеки из клиники переслала. Мне не нужны потом проблемы".

"Пожалуйста, Дима, – плачу я. – Почему ты так жесток?"

"Да брось, Аля, – лениво тянет, отмахиваясь, как от назойливой мухи. – Ты же не думала, что мы всегда будем вместе. Бери деньги и уходи, сохрани хоть немного достоинства. Смотреть тошно".

.

Приказываю себе собраться. За эти годы я очень изменилась, стала сильнее, жестче. Как там говорилось в «Москва слезам не верит»? Учителя хорошие были.

Если Манкиров думает, что я та, прежняя, нюня – его ждёт сюрприз.

Надо обзвонить всех знакомых, оставшихся в Ростове – они дадут мне в долг. Понемногу наберу на операцию Паше. Потом пойду на любую работу, любую. Ужмемся, но отдадим.

Я понимаю, что найти деньги надо прямо сейчас, сегодня же, иначе я натворю глупостей, которые… нет.

Беру в руки телефон – а он неожиданно взрывается трелью. Номер незнакомый.

Почему-то мне страшно, что это Манкиров. Я верчу телефон в руках, не отвечаю, и он перестает звонить. Закрываю глаза, вдыхаю… и снова звонок. Номер тот же.

На этот раз принимаю звонок, подношу к уху, молчу. Жду, когда собеседник заговорит.

Вот только это оказывается не Манкиров.

– Алина, здравствуй! – слышу голос Мишки. – Что молчишь? Я тебя слышу! Нам надо пого…

Дрожащими пальцами сбрасываю звонок. Блокирую номер. Сердце колотится в горле. Откуда он узнал? Откуда?!

Минуту смотрю на гаснущий и зажигающийся под моими пальцами экран. Зачем-то захожу в заблокированные сообщения…

А там смс от Миши.

СПб, улица Октапенко, дом 23, к 3, КВ 196.

Роняю смартфон на кровать. Мой адрес – с точностью до корпуса, который все доставки забывают указывать… Миша знает. У меня нет сомнений – надо исчезать, иначе он снова будет меня караулить у дверей, пугать Пашу…

Может, поехать к маме? Он сюда, я туда. Но в Ростове нет ни Военно-медицинской академии, ни хирургов такой категории, как нужны Пашеньке.

К Верке? Вот она позубоскалит. На гостиницу же денег нет, да и не будешь же в гостинице жить постоянно.

Потихоньку темнеет. Скоро надо идти за Пашенькой, а я сижу в темноте и дрожу, как заяц. Не раздеваясь, в пальто прямо на кровати. В окне проносятся огни от фар машин. Где-то наверху работает телевизор.

Мне хочется плакать.

.

И снова трель. Мне всегда нравился мой звонок – перелив бубенчиков и голоса птиц – но сейчас от него тошнит. В этот раз номер не отображается вообще – скрыт. Только аббревиатура: ЭКЗ.

Какая-нибудь экзаменационная комиссия? Может, из школы? Хотят сообщить, что сказали Михаилу, где я?

Помедлив, все же беру трубку.

– Должен признать, ты впечатлила меня, Аля, и это уже интересно, – без приветствия говорит Манкиров. Его низкий голос вибрацией струится по моим венам. – С тобой связался отец твоего пацана?

– Откуда знаешь? – хотелось бы гордо спросить, а вместо того лепечу я, краем сознания отмечая, что он считает Мишу отцом Паши.

– Видишь ли, Аля, – насмешливо тянет Манкиров, раз за разом повторяя то самое, уникальное, почти принадлежащее ему имя. – Мои ребята связались с ним и скинули ему твой, то есть ваш, – он делает ударение на этом слове, и я холодею, – адрес. И купили билеты на ночной. Он думает, ты перешла дорогу серьезным людям. Летит тебя спасать или убивать, или похищать сына. Тебе виднее, но с места он сорвался. Утром будет в Петербурге.

– За-зачем? – шепчу я сквозь слезы.

Я верю Манкирову: таким голосом не лгут. Он знает, что ситуация принадлежит ему, знает, что я загнана в угол.

– Чтобы ты приняла мое предложение сегодня. – Деловым тоном продолжает: – У тебя три варианта. Первый: остаться и ждать твоего благоверного, на которого ты не раз писала заявление в полицию, так что вряд ли вы встретитесь по-хорошему. Второй: забрать из школы вашего отпрыска и через четыре часа сесть в машину, которую я пришлю за вами, и тогда Михаил останется ни с чем. Третий: сесть в машину и по приезду вести себя со мной по-настоящему хорошо, и тогда утром Михаила встретят в твоей квартире люди, общение с которыми навсегда отобьет у него охоту к вам соваться. Выбирай. Ах да, – смеётся свысока. – По деньгам условия пока прежние, хотя ты обходишься мне все дороже, Аля.

– Зачем тебе это?! – Уже не шепот.

– Я всегда получаю, что хочу, – отрезает Манкиров и вешает трубку.

6. Ловушка

Забирающий нас из «хрущевки» огромный лимузин, пахнущий кожей и роскошью, кажется мне очередной издёвкой. Паша в восторге елозит по сиденьям, спрашивает меня о светящемся потолке и полированных ручках, а я молча гляжу в затонированное дочерна окно. За ним пролетают далёкие вспышки огней ночного города.

Вот они сменяются абсолютной темнотой – мы выезжаем за город. Я держу на коленях сумку, прижимаю ее к себе, словно защищаюсь. Водитель за стеклом молчит, Паша рассказывает, как прошел день, а я все думаю, что будет дальше.

Главное, чтобы Манкиров не заглянул сыну в глаза – темные, большие, глубоко посаженные, как у него самого. Поэтому я натянула на Пашу его любимую кепочку, надеясь, что успею спрятать его лицо.

«Вести себя по-настоящему хорошо» я не буду. Достаточно, если Мишка не обнаружит нас по тому адресу. Я не позволю Манкирову больше никогда назвать меня шлюхой!

Почему-то губы совершенно сухие. Я представляю, как откроется дверь – и мой личный сладкий кошмар встретит нас, но тут же одергиваю себя: не будет же хозяин отеля – а точнее, сети отелей, как час назад подсказал мне «Яндекс», – нас ждать?

Колеса машины шуршат по гравию. Лимузин мягко тормозит, потом снова набирает скорость. Пашенька прилипает носом к окну.

– Мама, тут как волшебный лес! – восхищенно шепчет он. – На деревьях фонарики!

– Да, очень красиво, – отзываюсь я. Протягиваю к сыну руки, обнимаю, крепче надеваю кепку. На всякий случай.

Останавливаемся.

Дверь медленно открывается, и в салон бьет свет: мы остановились прямо под фонарем, и освещение на парковке – как на стадионе. Похоже, это какой-то подземный этаж. Я выхожу первой – шофер невозмутимо подаёт мне руку, – помогаю спрыгнуть Паше.

Вокруг нас только дорогие машины. Спортивные, лимузины, внедорожники. Пространство бессмысленно глянцевых стен кажется стерильным, будто это не парковка, а холл отеля. Даже лампы тут фигурные, а вокруг тянется деревянная и каменная отделка. Машины сияют в ярком свете безупречной чистотой.

Совсем недалеко раздается короткий мелодичный звук: прямо в стене метрах в двадцати от нас открываются двери лифта.

Я почти готова увидеть там знакомую широкоплечую фигуру в идеальном костюме, но пространство пусто. Шофер подхватывает мою сумку и рюкзак сына и приглашает нас внутрь.

Я замечаю, что он избегает на нас смотреть. Почему? Мерзкие предположения только укрепляются, когда я благодарю его у входа в номер, а он только молча кивает и удаляется, будто старается как можно меньше взаимодействовать с нами.

.

Спустя час Паша уже сопит в своей отдельной спальне, на втором ярусе похожей на пиратский корабль кровати. Детская просто идеальна: светлая, просторная, с большими окнами, выходящими в сад и пололочными окнами в крыше, со спортивным инвентарем и мягкими креслами-грушами, с гамаком – воплощённая мечта первоклашки.

Да и весь отведенный нам номер идеален. Он занимает весь второй этаж отдельного домика – и площадь, минимум вчетверо большую, чем наша скромная однушка. Пухлый диван в просторном холле-гостиной, масса уютного мягкого текстиля, ковры, дышащие теплом деревянные полы, высокие окна за тяжёлыми шторами, современные картины на стенах… и две спальни с громадными кроватями, просторными гардеробными и нарочито роскошными ваннами. Выверена каждая мелочь. Ни пятнышка, ни следа усталости вещей, ни малейшего изъяна.

Думать не хочу, сколько может стоить такой номер.

Половина второго ночи, а я боюсь ложиться спать. Верчу в руках телефон – а там посланное маме письмо с геолокацией и названием этого места.

Манкиров не звонит. Никому я не нужна.

Все грозные фразы, что я репетировала, обвиняющие речи тоже никому не нужны. Понимаю, что не усну, что не могу просто пережить этот ужасный день, как бы ни слипались глаза. Не хочу просыпаться в этом идеальном месте чужой собственностью!

Руки трясутся.

Открываю бар, достаю ягодный джин в ярко-красной бутылке. Наливаю себе розовую жидкость в мерцающий гранями замысловатый стакан – и выпиваю залпом, ощущая, как обжигает горло. С непривычки кашляю до влажных глаз. Во рту остаётся привкус спирта и можжевельника.

Выключаю свет и сажусь у окна. Так, чтобы видеть только отблески фонарей на липах.

Тут же чувствую, как к глазам подкатывают слезы, как они текут по щекам. Вытираю мокрые дорожки ладонями, тру щеки. Изнутри рвется отчаяние. Наливаю ещё половину стакана, делаю небольшой глоток – и сразу же давлюсь.

– Пьёшь.

Низкий голос Манкирова подбрасывает меня в кресле, я зачем-то прячу бутылку, а сама по-детски отворачиваюсь, будто если я его не вижу, его и нет.

Алкоголь туманит мне разум. Лицо онемело – мой личный маркер, что я пьяна. Ещё бы, столько лет не пила, а тут на голодный желудок! В глазах мутно то ли от слёз, то ли от джина.

Мужчина идёт ко мне. Тяжёлые шаги. Он садится в соседнее кресло. Я чую его, как чувствует присутствие хищника его добыча – всей кожей, корнями волос, всем горящим от негодования и стыда нутром.

Краем глаза вижу в темноте идеальный белый профиль и чуть не светящуюся белую рубашку. Луна сквозь окно только заостряет его властные и жёсткие черты.

– У меня был один из худших дней в жизни, – удивляя сама себя, зло оправдываюсь я. И тут же нападаю: – Благодаря тебе, Манкиров.

Хватаю со стола стакан, чтобы выпить остаток, но он перехватывает мою руку своими горячими пальцами, и по мне как электрический ток проходит от его прикосновения. Манкиров легко выдирает у меня из пальцев напиток и сам делает глоток.

– Ты не знаешь, что такое плохие дни, Аля, – с угрозой, но как-то задумчиво говорит он. – Не перечь мне больше, чтобы не узнать.

– Не знаю?! – взвиваюсь я. – Я безработная, рощу сына одна, собираю ему денег на операцию, у меня нет работы, да ещё хуже: меня преследует больной на голову психопат, которому ты рассказал, где меня искать, чем похо… поно… пох-херил мои усилия, – заговариваюсь, язык заплетается. – Это тебе не понять с твоими дорогими ваннами на львиных ножках и машинами стоимостью как моя квартира! Ты – золотой…

– Заткнись, – бросает мне Манкиров, и хотя инстинкт кричит мне послушаться, я продолжаю лишь с большим пылом:

– Объясни, зачем?! Зачем?! Что тебе надо?!!

– Считай, что соскучился по тебе, – усмехается мужчина. – Давно не видел. Обнаружил в грязи то, что раньше считал сокровищем. Хочу рассмотреть поближе.

– В грязи?! Я же говорила, я не шлюха!!! Поэтому решил мою жизнь разрушить?! Из интереса?!!

– Сына разбудишь, – замечает Манкиров.

Его лицо расплывается у меня перед глазами, смешиваясь с темнотой. Только белая рубашка, в которую я вцепляюсь до боли в ногтях. Пытаюсь тряхнуть его, потом – дать пощёчину. Вот только Манкиров легко ловит мое запястье и предупредительно сжимает.

Я пытаюсь бить его по твердой груди второй рукой, но с тем же успехом я могла бы бить в дерево. Только больно пальцам. Потом вижу, как он ухмыляется.

Делаю рывок – и вдруг понимаю, что прижата к его мощному торсу так крепко, что не вздохнуть.

Двинуться не могу, таю в этом горячем плену, растекаюсь лужицей, и десятки образов из прошлого разом заполняют мои мысли. Не дыша, лишь бессильно сжимая пальцы, вспоминаю, каким сильным он может быть, как легко может поднять меня, не давая дёрнуться, и…

Тяжелеет низ живота. Я не понимаю, где я и когда я – может, это восемь лет назад?.. Когда этот ненасытный зверь рвал меня на тысячи лоскутов в спальне, раз за разом доводя до пика удовольствия?..

Он тоже замирает, и вдруг отталкивает меня – но лишь чтобы впиться в губы хищным, сминающим волю поцелуем. Его губы на вкус как можжевельник, ягоды, джин и металл, и я не замечаю, как тянусь к нему, как рьяно отвечаю, желая, чтобы его язык проник глубже, заполнил мой рот, чтобы я снова чувствовала себя его…

Манкиров снова усмехается и прикусывает мою нижнюю губу. Затем легко толкает в грудь, и я падаю на спинку кресла, как если бы падала на землю. Он нависает надо мной, мощным рывком раздвигает ноги своим коленом, опирается им на сидение кресла – и останавливается.

Мне хочется скулить.

– Ты все так же возбуждающе пахнешь, – рыча, шепчет он, и мне кажется, что у него звериные клыки.

Хватает мои запястья своей громадной ладонью, снова поднимает над головой. Проще было бы освободиться из кандалов.

Манкиров же просто смотрит на меня сверху, а потом медленно просовывает руку между моих бедер. Я конвульсивно пытаюсь удержать его пальцы, сжимаю ноги, но он только смеётся. Я знаю: он чувствует влагу даже сквозь тонкие брюки и бельё, у меня разве что по ногам не течёт.

Как и я чувствую его налившийся кровью член.

– Раздвинь ножки шире, Аля, – глядя мне прямо в глаза, говорит он. И добавляет: – Не закрывай глаза. Хорошая девочка.

Эти слова отрезвляют меня, уж больно по-собственнически они звучат. Миг быстрого прозрения – я понимаю, какова ситуация, что я и правда как шлюха, а он думает, что я отрабатываю его помощь с Мишей…

И я рвусь из его рук, чуть не сдирая кожу с запястий.

– Убирайся! – рычу я. – Не смей! Я не хочу!

– Хочешь, – усиливает он нажим пальцев на клитор.

И я понимаю, что сейчас кончу, кончу от его рук, глядя этому демону в глаза, и что пути назад не будет… И кричу, лишая себя пика:

– Нет!!!

Слышу, как открывается дверь спальни Паши. Этот звук частично отрезвляет меня.

– Там мой сын, он сейчас… – шепчу сорванным горлом.

Манкиров останавливается. Медленно отпускает мои руки, разглядывая лицо. Я чувствую жар на щеках, груди, но куда больше – в налитом, пульсирующем, жаждущем наполненности лоне.

Хлопает дверь ванной. Похоже, Паша не слышал моих стонов и криков, а просто пошел в туалет. Сквозь мысленные проклятия, сквозь желание продолжить благодарю небеса.

– Аля. – Голос обманчиво-бархатный, опасный. Манкиров берет мою руку и беззастенчиво кладет себе на ширинку, так что я сразу ощущаю, как он возбуждён, и со стыдом вспоминаю немаленький размер, который не всегда могла и вместить-то с первого раза. – Кричишь, надеясь, что я побоюсь ребёнка. Чувствуешь? Так хорошие девочки не ведут себя, Аля.

– Я тебе не хорошая девочка, – выхватываю горящую руку. – Подонок.

– Не хочешь, значит, – тянет мужчина, а я слышу, как тяжело его дыхание. – Вся промокла, ждёшь моей помощи, но играешь в невинность. Брось.

– Я не хочу твоей помощи! – Черпаю силы в собственной злости. – Только чтобы ушёл! Я изменилась, это раньше я готова была ради твоих… тебя на все! Сейчас мне мерзко! Я ненавижу тебя!

Он смотрит на меня. В темноте мерцают белки глаз, влажные зубы. Я ощущаю вкус его слюны у себя во рту.

– Твой выбор, – наконец пожимает Манкиров плечами. Он поднимается, как ни в чем не бывало оправляет воротник, идеальный, как всегда. – Ты будешь умолять меня, Аля.

И выходит, не прощаясь.

7. Под крылом "Зевса"

Следующие три дня проходят одним махом, словно во сне.

Каждую полночь на мой сбербанковский счёт падает одна и та же сумма – пятьдесят тысяч рублей.

Манкиров у меня больше не появляется, не связывается со мной, не звонит, ничего не передаёт. Только в первый день мне от его имени предлагают выбор: устроить Пашу в местную школу, где в первом классе всего два ученика и ведётся постоянная онлайн-трансляция из класса, которую я могу посмотреть прямо из номера – или возить его в его старую школу.

Я выбираю первое, жду подвоха, но подвоха, кажется, нет. Милая женщина средних лет возится с Пашей и Аней, чудесной и немного избалованной светловолосой девчушкой, как с родными детьми, а я в любой момент могу зайти в просторное и красочное помещение класса, а могу включить «школьный» канал на громадной плазме в гостиной и с трёх ракурсов наблюдать, как мой ангелочек выводит красивые буквы в прописях.

Мы завтракаем, обедаем и ужинаем в одном из шести ресторанов, где бесплатно можем заказать все, что угодно. Отношение к нам – как к почётным гостям, стоит только показать ключ от номера. Персонал приветлив, будто я плачу десятки тысяч, а не живу здесь… в качестве кого?

Обо мне все забыли, я никому не нужна. Манкирову не до меня. Хорошо. Когда он вспомнит, может, пройдет уже много времени, можно будет вернуться домой без страха встретить на пороге Мишу…

И трудовую у меня не забрали. Правда, я же подписала договор…

К вечеру второго дня я немного расслабляюсь: даже если бы мне не заплатили за это время, я в безопасности, тепле и сытости, и мальчик мой тоже.

Но как бы я ни старалась относиться к ситуации прагматично, я не могу. Меня гложет, что я пользуюсь благами, которые с барского плеча отвалил мне этот подонок, и ничего не делаю, чтобы их оправдать. Ведь спать с ним я в любом случае не буду, что бы он ни думал.

Я не продаюсь.

И не хочу я сидеть на месте, пока Паша в школе.

.

.

Управляющие «Зевса» выслушивают мои путаные объяснения с некоторой толикой удивления. Переглядываются, мол, что этой дуре не сидится спокойно. В их изумлении я вижу ясно: меня считают содержанткой хозяина комплекса, а содержантки обычно не ведут себя так, не предлагают помощь и тем более не просят работы.

Стараюсь не думать, сколько таких они повидали в этом элитном комплексе. Отчего-то мне становится неприятно, когда я думаю, как Манкиров говорит обо мне «еще одна».

Нина Вислаевна, старший менеджер, при мне звонит своему начальнику. Я слышу – и сердце предательски замирает, – резкий ответ Манкирова: «как угодно, меня с этим не беспокоить».

Нина Вислаевна кладет трубку и долго смотрит на меня.

– Алина, – мягко, почти по-матерински говорит эта милая женщина. – Вам не обязательно работать, хоть это и вызывает лично у меня уважение.

– Не соглашусь, – возражаю я. – Я подписала контракт, – умалчиваю, что каждый день получаю зарплату, хоть она и приходит от «Зевса», а не лично от Манкирова. – И к тому же не привыкла ничего не делать. Пашеньку обучают почти индивидуально, нас кормят в лучших ресторанах, мы живём в чудесном доме. Почему бы вам не дать мне заданий? По образованию я искусствовед, доучивалась на декоратора. Но я могу работать официанткой или ещё кем-то таким, у меня есть опыт. Просто скажите, кто сейчас нужен.

– Штат полностью укомплектован, – смотрит поверх очков Нина Вислаевна. – Но я предлагаю вам создать дизайн-проект внутренней отделки новых домов. Подходите сюда через пару часов, познакомлю вас с ответственным декоратором. Он рассматривает проекты четырех фирм, но думаю, с удовольствием посмотрит и ваш. Даст вам доступ в базы материалов. Сроки тоже можно уточнить у него. Этого более чем достаточно.

Это невероятно интересно, и я понимаю, что с удовольствием займусь работой своей мечты – но так же и понимаю, что от меня хотят отделаться.

– Спасибо, я с радостью, – улыбаюсь в ответ, решая, что сделаю проект так быстро, как смогу, а потом приду требовать новое задание. – В четыре?

– В четыре, – кивает женщина.

И тут в дверь кабинета раздается энергичный, быстрый, я бы даже сказала, панический стук.

– Нина Вислаевна, – отчитывается один из портье. – Одна из клиенток утверждает, что учительница ударила ее ребенка. Грозит, что все тут на уши поднимет. Вы знаете, о ком я. Ее муж, – понижает голос, глядя на меня, но Нина Вислаевна кивает. – …Ирлиев.

Фамилия знакомая даже мне, только не могу вспомнить, откуда.

– Очень плохо. Записи с камер ко мне, – распоряжается Нина Вислаевна на удивление металлическим голосом. – Амалии Робертовне сказать, что после проверки Мария Александровна будет уволена.

Неужели учительница Паши, Мария Александровна? Да она не могла! Чудесная женщина, теплая, милая, мягкая. Не могу представить, чтобы она даже голос повысила!

– Сказали. Она не успокаивается, – тихо говорит мужчина. – Говорит, если наши дети не подвергаются опасности, нам не понять. На записях ничего такого нет, кстати. Скорее всего, тут… – И снова он смотрит на меня, выбирая слова. – … что-то другое.

– Нина Вислаевна, позвольте мне поговорить с ней, – предлагаю я. – Мой сын учится в том же классе, что ее дочка, ее дочку ведь зовут Аня, да? Я постараюсь ее успокоить. Скажу, что очень обеспокоена как мама второго ученика Марии Александровны, а сама узнаю, в чем дело. Я несколько раз говорила с Марией Александровной, и не верю, что она могла ударить ребенка.

– Никто не думает, что Маша это сделала, – немного устало отвечает администратор. – Амалия Робертовна живёт здесь уже два месяца, и каждую неделю пытается найти повод, который мы не можем игнорировать из-за возможных проблем с её мужем.

– Тем более! – воодушевляюсь я. – Все же считают меня постояльцем! Так позвольте помочь.

8. Амалия

Амалия Робертовна оказывается миловидной натуральной блондинкой лет тридцати с таким утонченным и привлекательным лицом, с каким, я уверена, не рождаются даже самые удачливые женщины. И все же в тонком вздернутом носике и идеальных губах не прослеживается следов пластики. Либо ей все же повезло, либо хирург, который помог ей достичь такой красоты – настоящий бог своего дела.

Она одета совершенно не так, как я себе представляла себе: в строгий деловой костюм, а не розовые рюши. Светлые пряди ровной волной обрамляют несчастное лицо. В ушах – маленькие звездочки бриллиантов, но отчего-то мне кажется, что эти похожие на бижутерию сережки стоят больше, чем все мои украшения вместе взятые.

Она выслушивает мои путаные объяснения и, вздыхая, кивает. Протягивает изящную руку с неброским нюдовым маникюром, уверенно пожимает мою. Потом приглашает к себе – этот разговор не для коридора.

Признаться, я не ожидала, что она произведет такое впечатление – не изводящей работников отеля необоснованными требованиями истерички, а очень несчастной бизнес-леди.

А еще она абсолютно точно не пьяна. Хотя я замечаю, что на столе стоит наполненный доверху стакан с, кажется, коньяком. Теперь все, что рассказал портье, кажется мне фарсом, а этот стакан – частью какой-то тщательно спланированной этой без сомнения неглупой женщиной сцены.

– Выпьете, Алина? – предлагает Амалия.

– Смотря что вы мне расскажете, – пытаюсь шутить я. – Лучше выпить? А то Паша сейчас в том классе с той женщиной… Это мой сын.

Амалия включает телевизор – на уже знакомом мне канале. Паша и Аня, ее дочка, вместе «вылавливают» из моря английских букв буквы по алфавиту, а их учительница, смеясь, прилепляет их на магнитную доску в нужном порядке. Дети выглядят счастливыми и очень заинтересованными, она старательно повторяют за Марией Александровной слова, начинающиеся на «выловленные» буквы, и та прилепляет рядом со значками рисунки животных и овощей.

– Алина, вы давно здесь живете? – вдруг спрашивает Амалия.

– Несколько дней, – теряюсь я. – А вы?

Она встает, выливает в раковину содержимое стакана, а сама достает из бара бутылку сухого белого вина и два бокала. Приносит их, наполняет, делает глоток. Ее движения изящны и как-то аристократичны.

– А я уже два месяца, – задумчиво отвечает она. – Вы же не сами выбрали «Зевс»? Не обижайтесь, но если я вижу тут женщин, то чаще всего они оказываются женами или подругами влиятельных и очень богатых мужчин.

– Меня привез сюда хозяин отеля, – решаю сказать правду я. Этой женщине совершенно не хочется врать. – У нас с ним и правда были отношения.

– Дмитрий очень опасный человек, – туманно отвечает Амалия, и отчего-то у меня мурашки бегут по рукам. – Он финансировал избирательную кампанию моего мужа, когда тот впервые выдвигался. Они хорошие друзья. Вы, наверно, знаете.

Так вот откуда я знаю фамилию! А я-то думала…

– Плохо помню, – делаю я глоток.

– А Николай помнит прекрасно, – грустно усмехается блондинка. – Это их мир. Они горой друг за друга. И если переходишь дорогу одному, то переходишь обоим. Даже странно, что мы с вами не встречались раньше. Я вообще, признаюсь, удивлена, что у Дмитрия есть постоянные отношения. Он довольно циничен насчет женщин. Мой муж говорит, что он никогда не стал бы жениться. – Она делает еще один глоток и откидывается на спинку кресла. – Говорит, что Дмитрий может купить любую, но ему не нужна ни одна. Я рада, что это не так.

Звучит двусмысленно. И представляю, сколько таких женщин он «купил».

Мне очень хочется спросить Амалию про то, видела ли она Манкирова с другими женщинами, но я прикусываю язык.

– Он рассказывал, почему я здесь?

– Нет.

– Мой муж посчитал, что мне нужно исчезнуть на время. И заточил меня здесь, как в башне. Все это – она указала раскрытыми ладонями на просторный дом, почти втрое больший, чем мой, – моя темница, потому что Николай решил, что я его опозорила. Официально я лечусь от страшного заболевания в тайной клинике. Спасибо, хоть голову обрить не заставил.

Я понимаю, что женщина доверяет мне, потому что я представилась подругой Манкирова, и мне стыдно – и страшно, что правда откроется. Но слушаю, затаив дыхание.

– Как вы могли его опозорить? – вырывается у меня.

– Очень просто – хотела развестись накануне выборов, – спокойно говорит Амалия. – Меня застали с другим мужчиной.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.