Высокогорье
Не такие уж легкие глупости всё еще незрелого возраста
Наталья Юлина

© Наталья Юлина, 2024

ISBN 978-5-0065-0959-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мехмат

• Канежно мы – цы*

• / конечно, мы – овцы, молодцы, цыплята /

Между школьницей и студенткой

И вот, школа окончена, мне надо поступать.

Школа, школа, школа. Если бы я училась всё время в одной школе, возможно, всё было бы по-другому. Малютки с круглыми личиками так и сидят у меня в голове, но в седьмом классе пришла в чужую, холодную школу, да еще мальчики явились.

Простите, тетеньки и дяденьки учителя, теперь уж наверно жители кладбищ, я не смогла вас полюбить. А без любви и хлеб в горло не лезет, что говорить об одноклассниках и учителях.

На меня обрушился целый класс половозрелых, сисястых, задастых девочек и бледных, маленьких, умственно недоразвитых мальчиков, на вид лет на десять младше девочек.

А там, в покинутой школе осталась малюсенькая, кудрявая Эмка с глазами вишенками. Может и тупенькая, зато нежная Рита Войцеховская с задумчивым эллипсом личика, где радиус в много меньше радиуса а, или Литвшка, с носиком, незаметным, как пупырышек.

Так и пошла моя любовь кувырком до конца школы.

Пойти-то пошла, но внимательно посмотрев на то, что помню, вдруг увидела вечеринку. Так, кажется, называли тусовку раньше, в культурное время.

Восьмой класс, собрались на чей-то день рожденья. Чуть посидели – танцы. Медленный, медленный фокстрот, и меня приглашает Валера Евдокимов. Я едва касаюсь его плеча, он, – не похоже, чтоб вообще коснулся, – так около моей талии рука и висела. Мы в такт перебираем ногами и не смотрим друг на друга.

После этого вечера или раньше Валера мне нравился. Мы жили в одном доме, в соседних подъездах. У него была очень тонкая, но уже мужская фигура: он занимался спортивной гимнастикой. Нравилось, что он красиво играл в волейбол, что приходил на площадку с маленькой сестренкой. Казалось, в нем есть сдержанность и достоинство.

Если бы мы смогли как-то поговорить, сблизиться, – нет, всё это фантазии. Наше поведение определяется тем, что сложидось в голове, и ничем больше. Значит, программа не ветвится?

Последний год школы перед поступлением. Выбор уже сделан, я никуда не хотела, кроме мехмата. Мама приедет в начале лета, когда в Южной Азии станет нестерпимо жарко. Я накупила абонементов для абитуры на физфак и мехмат на лекции и семинары. Начала ездить на Ленинские Горы.

Еще осенью районный врач разрешила по состоянию здоровья, (постоянно очень низкое давление), не ходить в школу по понедельникам. Счастливая, занималась лишний день, чем хотела. Читала художественную литературу. К весне чувствовала уже такую слабость, что со второй половины лекций в универе вынуждена была уходить домой.

Пришло время готовиться к поступлению. Мама читала теоремы, я разбиралась, лежа с тетрадкой и ручкой в руке. Потом, за три недели до экзаменов она нашла мне, – по слухам, лучшего в Москве, – репетитора Ваховского. Группа из четырех человек, я и Лена Шапиро – на мехмат, остальные на другие факультеты. В запасах задач нашего преподавателя была одна, сыгравшая историческую роль в моей жизни. Это планиметрия, задача с биссектрисой. На занятиях мы ее разобрали.

И вот математика письменная, и у меня Она. Наплевав на все простые задачи со всякими бассейнами или велосипедами, начала ее решать. До конца экзамена кончила только первый случай. Радостная, пришла домой с воплем: «на будущий год обязательно поступлю». Результат пошла смотреть мама. Звонит, говорит: у тебя «3».

Нигде, кроме мехмата такого неформального подхода не могло быть.

Значит будем сдавать дальше. С трудом, – знаний было в обрез, – поступила.

И вот я на первом курсе и снова живу с бабушкой. Домашний холод незаметней, если вокруг такие же, как ты, тем более что с нами учился Боря Гужев, легко слепивший нашу 104-ую группу в прочный коллектив.

Все девочки, по крайней мере на вид, такого же возраста, как я – школьницы, и не самых старших классов. Трудно сказать, насколько они увлечены математикой, но склонность жить в абстракциях, очевидна.

Несколько мальчиков увлеченно занимались, но в нашей маленькой компании мальчики казались балбесами, нам под стать.

Вопрос пола нас не занимал ни минуты. Все мы были равны, веселы и довольны собой, просто сказать, симпатяги.

Но проблемы возникали.

После школы МГУ на Воробьевых горах казался таким прекрасным, что к декабрю я поняла, что недостойна Его. Сдав досрочно зачеты по матанализу и аналитической геометрии, причем, – так совпало, – в один день, я впала в тоску: Галина Степановна, преподаватель секции лыж, сказала, что по физкультуре больше двойки я не получу никогда.

Ходила по факультету, мысленно прощаясь с дубовыми панелями коридора и запредельным видом из окна. Уже на исходе зачетной сессии, собрав все, за семнадцать лет накопленые мною интеллектуальные, физические, астральные и прочие солнечные подарки, пробежала на лыжах три километра, уложившись в срок.

Галина Степановна – родоприемница моего возрождения. Выполняя все ее предписания и в течение двух лет, пока Ренессанс длился, испытывая нечеловеческие мученья, я вышла из круга слабости и нездоровья.

Итак, зачет по физкультуре получен, и я опять студентка. Во-первых, 16—24. Крутой амфитеатр, где нас ожидали приключения не только научные.

Наша сто четвертая

Но начиналось все в группе. Думаю, что Промысел, он же Геном, вел меня безошибочно. Все старшие классы я ненавидела школу, если дистрофик может ненавидеть, даже на выпускной вечер не пошла: сходила, получила аттестат и пошла домой.

Чтобы этот яд рассосался, нужна была веселая компания, – и вот она, наша 104 —я группа.

Десять минут до контрольной. Пыль стоит столбом. Сухая тряпка от каждого удара рукой и даже ногой испускает, как чернила морское чудище, меловой шлейф. Наконец, от меткого удара баскетболиста Малинина она зависает на прямоугольнике лампы. Но в это время Лена Артемьева встала на подоконник, что не просто при ее тогда еще минимальном весе в 120 кг, и размахивает портфелем Гали Лапенковой. Никто не вмешивается, понимая, что это конец разборки двух задушевных подруг.

Итак, Лена выкрикивает в угаре шантажа: «Выкину!!». Галя тоже не многословна, не форсируя голос: «не выкинешь». Такая батл. Лена замахивается, и портфель улетает в космос, ведь мы на тринадцатом, соответствующем 17-му в общежитии. Никто не знает, где он приземлится.

Преподаватель входит в аудиторию, как в спортивный зал. Все потные, красные, но дело есть дело: подруга дает Лапенковой бумагу и ручку, контрольная пошла.

После занятий все в читалке на четырнадцатом этаже, но скоро все наши балбесы рассеиваются. Остается Захар и его протеже Лена Артемьева. Галя ушла хлопотать о портфеле. Лена читает лекцию, Захар заканчивает задачки.

Лена в ступоре непонимания уже четвертый раз подходит к стене и гулко стучит в нее головой. Никто не реагирует, да это и не спектакль, это желание понять. Не подумайте, что Елена Юрьевна не кончила МГУ с нами. Наоборот, она первая с курса через год после окончания защитила кандидатскую, но не на мехмате, а среди психологов, научив их обсчитывать связи движения руки с импульсами головного мозга (или что-то подобное). У Лены в жизни было много больших успехов, и гул стены от ударов ее головы предвещал их, хотя трагического было не меньше: докторскую диссертацию она защитила уже после ампутации двух ног. Хочется рассказать о ней подробнее.

Лена Артемьева

Всех однокурсников Лена Артемьева встречала с распростертыми объятьями, но не все оставались с ней рядом. Мои посещения начались совсем незадолго до первой ампутации ноги, и в то время я была единственной из нашей группы, кто приходил к ней часто.

Вот, такое воспоминание, оно не выглядит счастливым, но хорошо, что оно было.

Я пришла к ней в больницу на улицу Адель-Салима в субботу, а в понедельник она умерла. Я застала ее озабоченной тем, как передать анализ мочи в лабораторию. Горела от температуры и, может быть поэтому, казалась активной, собранной, готовой к борьбе. Я взяла баночку, было уже поздно, и мы решили, что возвращаться из лаборатории я не буду. Прощаясь со мной, сказала:

– Я, конечно, выздоровею. Но для чего? – Помолчала – не понимаю.

Кроме потери сил, она, возможно, чувствовала крушение нашего мира. Хорошо, что время шакалов она не застала. Помню, пришла к ней как раз, когда в телевизоре говорил Горбачев. Лена вышла в прихожую меня встретить и со смехом сообщила мне: «Теперь первичен дух, а материя тащится сзади, – я добавила, – чтоб легче было положить в крман».

После университета мы долго не перезванивались, и начала я приходить к ней, когда уже около полусотни ее аспирантов благополучно стали кандидатами в большую жизнь.

Во всяком случае, число опубликованных, совместных и ее личных работ перевалило за сотню. Вероятно, именно знакомство со статьями и результатами ее учеников и подвигло нашего Володю Лефевра у себя в американских журналах назвать Лену основателем Советской математической психологии. Это повысило ее статус на кафедре, но не повлияло на зарплату.

Первые ее аспиранты мало отличались по возрасту от нас. Одна 48-го года рожденья, другая 50-го. Первая, моя подруга Лина, нарисовала кляксами, пятнами и линиями серию рисунков и получила впечатляющие результаты на большой выборке испытуемых. То есть, на одну картинку назывались или одинаковые или близкие по значению слова. Конечно, не слово «клякса», а что-то по ассоциации из личного багажа. Образовалась работа по новой науке, субъективной семантике. – Ну, я как поняла, так и объяснила.

Не знаю, в какую сторону наука сейчас двинулась, но, как бы там ни было, Лена и ее ученики всегда работали много и весело.

Теперь продолжу о том, как развивались события.

После первой ампутации, я, войдя в палату, услышала ее голос, даже с оттенком веселья: «Наташка, а мне ногу оттяпали».

Рядом с ней сидел ее давний ученик, ставший в то время проректором Ярославского университета. Не зная о случившемся, он приехал искать у Е.Ю. поддержки. (Все люди на кафедре и около неё всегда называли её Еленой Юрьевной). Рассказал, что у них произошло, и она подробно объясняла, что надо делать. Скорее всего, это не про науку, Лена у себя на психологическом факультете была председателем парткома и в чиновничьих делах, как и в научных, слыла незаменимым профи.

Эти дела меня не касались, регулярно я приезжала на Юго-Западную повидать ее и принести батон и молоко. Это обычное приношение всех, кто к ней приходил.

К тому времени, когда начались первые признаки гангрены, ее жизнь неслась по рельсам налаженного быта. Лена жила в дальней комнате, а ближнюю занимала какая-нибудь ее аспирантка, после защиты она уезжала в свой город или устраивалась в Москве, а комнату занимала следующая аспирантка.

О работоспособности Е.Ю. можно судить по тому, как она после второй ампутации за два летних месяца написала докторскую диссертацию и осенью ее защитила. Пока были целы ноги, и даже одна нога, Лена не прекращала работы с аспирантами, доцентами, с большим числом факультетского народа, и статьи продолжали идти из-под ее пера, – на диссертацию никогда не хватало времени.

В ноябре она защитилась, а в декабре её не стало.

Про своих однокурсниц с кафедры вероятности говорила, что они делают две недели работу, на которую ей нужен день.

В квартире у Лены всегда бурлил науко-говорящий народ.

Науко-говорящими я назвала их не случайно. Любую проблему, возникшую с коллегой или его близким, они начинают «объяснять». Речь льется настолько наукообразная и тоскливая, что кажется, конца ей не будет никогда. Из всей капеллы, поющей в её квартире, только Е.Ю. этим не страдала. Всегда она смеялась и рассказывала что-то фантастическое, а серьёзной, или иногда патетичной, становилась только в статьях.

Даже то, что она выкинула портфель подруги с 13-го этажа, говорит о страстях, пылающих в её душе. Она тяжело переживала из-за того, что была так не похожа на обычных людей, ни физически, ни психически. Как-то она сказала: «Оскорбить тебя на улице может любой не очень вменяемый», – и добавила, что особенно боится не парней, а девушек – они легче распускают руки.

Этот дискомфорт она старательно прятала, и душа ее требовала веселья. Праздники устраивались по поводам и без поводов. Собирались не меньше двадцати человек, вся часть кафедры, влекущаяся к Артемьевой: шум, гам, смех и топот. Сытно поесть в хорошей компании, кто откажется?

Праздничный стол раскладывался в большой комнате. Лена любила кормить, но среди гостей встречались кулинары узких специализаций. Например, доцент Петухов, как только народ усаживался вокруг стола, отправлялся на кухню готовить на всех драники. У хозяйки имелись свои рецепты многих блюд, и обязательно на столе стояли кувшины с морсами ее приготовления. На стене висела грамота за первое место в конкурсе: «что приготовить из сухого хлеба». Лена рассказала, как во время работы с заглавиями в газетах (мастерили какую-то важную статью) наткнулась на объявление об этом конкурсе и решила придумать десяточек способов. Мы спросили ее, пробовала ли она сделать что-нибудь, хотя бы по одному из этих рецептов. Лена засмеялась, «могу поискать то, что посылала, а вы попробуете».

Помню на этих сборищах молодую женщину, высокую, королевского сложения, она вела себя за столом как маленькая невоспитанная девочка, выхватывала еду из-под носа соседа, громким хохотом глушила всю компанию и время от времени вещала доморощенные «мудрости». Никто серьезно не обращал на нее внимания: дикие люди среди культурных – это же сад всех цветов.

Другой доцент, с полным отсутствием дикости, рассказывал Елене Юрьевне: «Две прекрасные женщины захотели жить вместе». Так он объяснил, что, купив квартиру для жены и дочки, обнаружил в ней тещу.

Все прекрасно знали друг друга, и только меня не знал никто, кроме хозяйки, но Ленка создавала такую обстановку, что я не чувствовала себя чужой.

В простые дни народ не исчезал, ключ от квартиры лежал под ковриком. И еда никогда не кончалась, зато часто кончались деньги, хотя на наряды деньги не шли. Помню ее зимнее пальто, сильно напоминающее ту одежду, что показывали в наших довоенных фильмах. Начиная с первой ампутации ничего кроме сарафана, время от времени нового, на ней не бывало.

Лена отказалась от инвалидности, потому что боялась ограничить свою роль на кафедре, и все, кто мог, включая меня, помогали ей деньгами.

Вот я прихожу на встречу Нового года. Почетным гостем оказался юноша из Колумбии, безответно влюбленный в Таню, крымскую аспирантку Е. Ю. Таня выгружает посылку из дома: банки консервированных персиков, и прочее, и прочее, а колумбиец берется за гитару. Всю ночь он, изливая душу, пел народные песни, в них мы слышали знакомые мотивы из «Юноны и авось» Рыбникова, а испанские слова добавляли силы.

Кроме песен было традиционное гадание с шапкой: ты опускаешь туда руку, и на вынутой записке видишь свою жизнь в новом году зашифрованной, как в книге перемен; и, наконец, после 12-ти в бокал шампанского надо было опустить кусочек шоколада – он или всплывал, или болтался на дне. И то и другое было признаком, но чего – убей Бог, если помню.

В жизни Лены это не последняя встреча нового года, но оставалось ей совсем немного. Лена умерла после сорока, а начались наши печальные потери еще до тридцати. Из группы: Таня Гарина, Роос, Прошин – гениев трудно найти среди здоровых.

Когда у нас с ней заходил разговор о смерти, оказывалось, что мы, неверующие, думаем одинаково. Естественно, эту точку зрения мы не изобрели.

Е.Ю. говорила: «… я часть человечества, пока оно существует, я не исчезаю. Если оно будет еще тысячу лет, значит, и я буду тысячу лет».

Это хорошо, если оно останется. Ну, хотя бы виртуально, как воспоминание.

Снова мехматская юность; диспуты

Нам подруги казались несовместимыми по характеру: Лена – дитя природы, вечно на большой скорости, как слоник, вообразивший, что он не больше тигренка, и замедленная рыжая блондинка Галя. Галя всегда говорила и делала только правильные вещи, угрызая всю группу, если мы решили сбежать, например, с физики, к которой относились почти также пренебрежительно, как к философии Маркса и Ленина

Нас не волновали политика, экономика, другие страны и континенты.

На мехмате наши учителя лелеяли в нас концентрацию на собственной гениальности. Так нам было запрещено играть в шахматы, и конечно, все общественные предметы полагалось не знать. Даже, я бы сказала, интерес к ним высмеивался: в группе появилась девушка, яростно изучавшая «Капитал», но скоро исчезла, – мы считали ее странной, а все общественные науки галиматьей. На экзаменах по нашим специальным предметам, начиная от матанализа, разрешалось пользоваться своими записями лекций, а часто и учебниками. Экзаменатор, как правило, только просматривал твои записи и писал по теме вопрос или задачу. Не можешь решить, иди домой, занимайся дальше.

Что уж говорить о не естественных предметах. Здесь разрешалось всё.

Диамат, истмат, политэкономия не представляли для нас никаких трудностей. Перед экзаменом по политэкономии толпа у входа каждому сообщала, что преподаватель всегда задает после того, как ты прочитаешь только что выписанную из учебника белиберду, вопрос: «Что такое НЭП?», и ответ должен быть гениально лаконичным: «Смычка». Лектор так же увлеченно играл профессора, как мы его преданных учеников.

Получив билет, берешь учебник, выписываешь подходящий кусок, и вот она пятерка в зачетке. Если же ты пренебрежешь волшебным словом «смычка», случится катастрофа, и тебе нарисуют четверку. Я при этом поплатилась за собственную «честность», призналась лектору, что, хотя, на всех лекциях присутствовала, но его благословенные слова не записывала (наверно, от восторга) – получила четверку.

Кончили МГУ с твердой уверенностью, что все гуманитарные науки – мусор.

Покорение звезды
и другие приключения

Май месяц, и все коридоры мехмата наполнены сильным запахом цветения черемухи, неповторимым духом первой травы и клейких листьев.

Все мы, вся сто четвертая – все мы клейкие листья. Только приклеиваясь друг к другу, мы начинаем понимать себя. Для нас, никогда не посещавшей детских садов, мехмат и был нашим детским садом.

Итак, час дня, занятия первой половины окончены, и мы толпимся у лифта. Набиваемся в кабину так плотно, что, воткнувшись в чью-то задницу, я удивляюсь, как это она может иметь жидкую консистенцию, наподобие киселя? Но эта задница не из нашей группы. Мы все худые, упругие и готовые к подвигам в любую минуту.

После обеда лекция на физфаке. Тащиться по улице не интересно, и мы решаем, что пора обследовать главный корпус. Итак, сегодня мы, четыре подружки, покоряем ЗВЕЗДУ. Поднимаемся на центральном лифте на тридцать третий этаж, осматриваем экспонаты музея. Камни нас, ну нисколько не интересуют, и тут мы обнаруживаем дверку на винтовую лестницу и отважно лезем всё выше и выше.

Наконец, перед нами распахивается дверь, и мужчина средних лет приглашает войти. Мы в небольшой комнате, и наш экскурсовод сначала отбирает у нас пропуска, потом рассказывает об особенностях своего хозяйства. Интересно, воду, нажав кнопку, надо ждать несколько минут, при этом раздается хлюпанье насоса.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.