Дмитрий Арлимов
Я покидаю…

От автора

«…Место, где мы с тобой находимся, – это главный координационный центр Единой Белой Энергии. Тебе нельзя выходить отсюда, ибо поток информации, который тебе предстоит усвоить, должен быть равномерным. Начнем наш первый урок. Назовем это привычным для тебя словом, хотя ничего общего с уроком это не имеет. Информация пойдет одновременно с энергетической подкачкой».

…Я не случайно начал с цитаты из своей же книги. Я думаю, нет необходимости еще раз доказывать неверующим, что сила энергетического воздействия врача экстрасенса-биоэнергетика вполне обоснованная реальность, которую трудно зафиксировать приборами, но легко прочувствовать на себе. Эта сила черпается из Космоса, и во время сеанса идет подключение пациентов через астральный код целителя к источнику Высшей Космической Энергии. И чем выше код целителя, тем выше и подключение пациентов, а следовательно, и сильнее воздействие на организм. Этим-то как раз и различаются между собой экстрасенсы-биоэнергетики. Есть сильные и слабые целители, есть бездарности, а есть и шарлатаны, которые просто имитируют работу мастеров. Будьте разборчивы при выборе врача, не бойтесь прервать курс лечения на середине, если вы не испытываете доверия к нему, прислушайтесь к своему внутреннему голосу – ваша интуиция вас не подведет.

А теперь немного о книге, страницы которой уже торопятся в мир парапсихологии и запредельного бытия, что лежит на границе действительной реальности всей нашей жизни. Всем известны способы аккумулирования энергии жидкими и полужидкими средами, например, зарядка воды и кремов на сеансах у врача экстрасенса. Да, этим средам свойственно принимать на себя энергетическую нагрузку информационной волны целителя и сохранять ее длительное время. Об этом знают многие. А вот о том, что информация из Космоса, из Астрала также несет энергию, которую необходимо строго дозировать, – вот об этом знают немногие. Но это так.

А теперь некоторые рекомендации, как обращаться с этой книгой. Весь объем информации между двумя обложками можно сопоставить с полным курсом оздоровительного лечения. Но этот полный курс необходимо разделить на отдельные сеансы. Всего их должно быть семь. Разделите книгу по страницам на семь частей, причем первая часть должна быть несколько меньше, и приступайте к чтению ежедневно или через день, и желательно в вечернее или ночное время, когда отступает любая другая информация и ваш мозг свободен, а душа расположена к чтению-лечению. Почему так, а не иначе? Да ведь именно так лечебные сеансы непосредственно у врача дают наибольший эффект. Если вы всё будете делать правильно, то ваши ощущения будут достаточно четкими. Что будете чувствовать? Нетрудно предположить, располагая большим опытом врачебной практики, что вы можете почувствовать легкую загрузку ног и рук, появится покалывание и небольшая анестезия в кончиках пальцев. Приятное головокружение может смениться спиралевидным закручиванием, и вы можете войти в состояние, близкое к медитации. Легкая эйфория может конкурировать с неприятными ощущениями и даже подташниванием. Могут обостриться старые болячки, особенно после первых двух «чтений-сеансов», но они исчезнут после окончания всего курса. Прилив силы, энергии, улучшение настроения в последующие дни отметить у себя должны практически все, кто будет общаться с книгой. Важно только правильно настроиться на энергетическую волну книги, а следовательно, и мою. И успех обеспечен. Но для этого необходимы две вещи. Доброжелательность и Вера. Если вы не располагаете этим – отложите мой труд и даже не открывайте книгу, ибо возможно отрицательное воздействие.

Ну, а теперь я желаю вам приятных ощущений и исцеления от всех ваших болезней и прежде всего очищения сознания от всей скверны неправильного бытия. Вы готовы? Тогда приступим к лечению.

Да благословит всех нас Господь!

Пролог

Не всё написанное – правда, но всё пережитое – реальность.

Автор

Ослепительный белый шар висел в ночном звездном небе, переливаясь всеми цветами радуги.

Смотреть на него было больно глазам, но оторвать взора, вопреки желанию, стало невозможным с первого мгновения его появления в глубине ночи. Мощный энергетический поток, исходящий из него и распространяющийся широким конусом на Землю, парализовал всё на своем пути. Все было подчинено этой энергии: и движения, и мысли, и желания. Нельзя было противостоять этой силе, которая рождена была не на Земле, а в бесконечной глубине Галактик. Высшие цивилизации послали ее на Землю, но не для зла, а для спасения, во имя благой цели противостояния. Не быть, но стать; не владеть, но не потерять; не помнить, но знать – дано всем, на кого направлен тот все подчиняющий поток энергии.

Он еще не знал, что выбор пал именно на него. Почему? Это было угодно им. Им, кто дает нам всё, но кто и отбирает всё у тех, кто не оправдывает ожидания.

Его звали с ними, но не для того, чтобы затеряться в бескрайних просторах Космоса, а чтобы вернуться вновь на Грешную Землю с тайной миссией Добра. Он нужен был им, чтобы получить от них мощное оружие против черной энергии, которая уже наполовину захватила Землю и людей, населяющих ее. Людям нужна была помощь в то время, как никогда. И эта помощь нужна была не только людям, но и всему живому на этой голубой, нет, уже грязно-голубой планете.

Они верили в него, они знали, что его жизнь уже была отдана всем тем, кто нуждался в спасительной серебряной энергии, которая могла бы уничтожить все черное и очистить голубой фон этой планеты. Он понял это с первого мгновения появления в небе ослепительного белого шара. Он не боялся. Он знал, что способен помочь им исправить ту смертельно-ужасающую ошибку, которая была допущена с первого дня этой благородной миссии. Они были сильны, но сильна была и черная энергия Земли, которая сводила на нет все старания единой белой энергии. Шла смертельная схватка между добром и злом, между всеуничтожающей чернотой и очищающей спасительной энергией Космоса. Космос чист. Только он способен очистить все черное, мерзкое, грязное, больное и омерзительное в нашем Мире, в нашей жизни, в наших думах и сердцах.

Он уходил, но не боялся этого, более того – он желал этого. Он всем своим существом стремился к этому. Он был готов на всё. На всё, даже если бы навсегда пришлось покинуть эту прекрасную цветущую Землю, не только родившую его, но и с первого дня вдохнувшую в него зло, которому не суждено было разрастись в его душе. Именно поэтому выбор пал на него. Он еще не сознавал всего, что происходило, более того, он не знал, что ждет его впереди – смерть или жизнь, позор или слава, хотя последнее не свойственно было его тонкой, хотя и не безгрешной душе. Его звали, ему верили, на него возлагали надежды, хотя он сам постоянно сомневался в своих возможностях. Сомневался, но не настолько, чтобы бессильно опустить руки и поддаться силе зла, которая ему была не страшна. Он был рожден на Земле. Но чтобы жить на Земле, недостаточно одной земной энергии, она слишком слаба, чтобы поднять человека в бескрайние космические дали. Земная энергия давит его, не отпускает от себя, не дает подняться выше себя. И это страшно, когда человек способен лишь ползать по земле; его энергия стремится ввысь, туда, откуда она пришла, а пришла она от них, чтобы вступить в неравную борьбу со злом, чтобы противостоять энергии Земной. Эта миссия изначальна для каждого, но не все способны вступить в борьбу с черной энергией, которая как спрут завладевает душами людей, разрастается и уничтожает белую энергию, которая навсегда умирает здесь и которой уже не суждено будет вернуться на те планеты, откуда она пришла. И это ужасно. Идет незримая борьба. Борьба добра со злом, борьба черных и белых сил. Но белая единая энергия должна победить, ибо зло всегда оказывается наказанным.

Он еще не понимал этого до конца, более того, он был слеп. Он не всегда мог отличить белое от черного. Зло старается стать незамеченным, слиться с Землей, чтобы наносить свои грязные смертельные удары из-за угла, неожиданно и стремительно.

Он был слеп и глух. Он не слышал стонов умирающих белых душ, которым уже навсегда суждено будет остаться здесь на Земле, чтобы затем, после смерти их носителей, всосаться в единую черную энергию Земли.

Он был еще слаб. Но эта слабость только оправдывала его. Оправдывала, но не утешала. Ибо больно сознавать, что те, кому нужна была твоя помощь, не дождались ее. Это были твои братья и сестры, они прилетели вместе с тобой, но тебе удается спастись, они же уже никогда не воссоединятся со своими. Но он не спасался – он вступал на путь борьбы. Он вступал на тропу войны, чтобы, если нужно, всю энергию отдать тем, кто в ней нуждается.

Он уходил. Но он уходил не навсегда. Это была странная Звездная командировка в никуда. Ему нужна была сила, но не для славы и богатства, а для спасения и противостояния.

Его поняли, его звали и верили в него. Ему хотели дать все, что он просил, а просил он немного – силы для борьбы со злом, со смертью, болезнями и унижениями.

Он был готов к этому. Готов давно, но только теперь в нем были уверены.

Огромный ослепительный белый шар забирал его с собой; он, будто мощный насос, всасывал его энергию в себя, оставляя на Земле его оболочку, которая должна была дождаться очень скоро своего хозяина.

Но не все хотели этого. Злые черные силы уже расставляли ему капканы и западни, чтобы поймать его в свои гнусные сети. Они паниковали, ибо против них разгоралась новая уничтожающая сила, и они старались воспрепятствовать этому. Они считали себя правыми, а свое зло оправданным. Они не хотели мириться со своим положением и всячески старались ослабить единую белую энергию. Глупцы! Они еще не догадывались, что их дни сочтены. Их власть ограничена рамками апокалипсиса, который уже наступил и набирал силу.

Он уходил, но его ждали на Земле. Ему верили. На него очень надеялись. Он должен был вернуться, но когда – одному Богу было известно.

Ослепительный белый шар стал таять в ночном небе и вскоре исчез из поля зрения, унося с собой в бескрайние космические просторы надежду на спасение, долгожданную и безотлагательную. Нужно было успеть.

Да храни всех нас, Господь!

Часть первая
Корни

Глава первая

Дом этот пользовался недоброй славой и, несмотря на то, что был вполне исправен и добротен, в настоящий момент был лишен обитателей.

Выстроен он был еще двадцать лет тому назад, т. е. в 1970 году, бывшим директором магазина деревни Малые Сиуши Дальнеконстантиновского района Горьковской области. Звали директора Николай, сын Петра, по фамилии Долгополов. Магазином он управлял со своей женой Софьей Наумовной. Детей у них не было, зато денег было в достатке, потому и затеяли они выстроить себе новый дом.

Новый дом – дело всегда хлопотное и волнительное, но для делового человека, вроде Николая Петровича, вполне реальное. Оставив Софью Наумовну в магазине за хозяйку – благо ассортимент был весьма скуден, да и селяне, будучи людьми вежливыми да понятливыми, зная о хлопотах Долгополовых с новым домом, старались лишний раз их не беспокоить, – Николай Петрович полностью отдал себя строительству, ибо известно, что нигде человек так не выкладывается, как на строительстве собственного жилища. А там, где начинается частная собственность, тотчас умирает социалистическая.

Бедный Николай Петрович! Если бы он знал, что всего через пять лет ему суждено будет покинуть деревню Малые Сиуши, разве бы он стал строить свой пятистенок в живописном месте на самом краю деревни, у ручья с родниковой водой! Разве бы он стал строить каменный гараж во дворе и парную баню на берегу того же ручья, разбивал бы сад на двадцать соток, огораживая его добротным частоколом?! Да нет, конечно. Это вам скажет любой из этой деревни, даже тот, кто ничего не смыслит в экономике и планировании. Тем более было странным, когда Николай Петрович в сентябре 1975 года неожиданно рассчитался в сельсовете, оставил доверенность на продажу дома плотнику Алексею, своему приятелю, и уехал в Свердловскую область к своему брату. Жену Софью Наумовну Николай Петрович отправил туда неделей раньше.

По рассказам очевидцев, поведение жены директора магазина многим тогда показалось странным. Обычно всегда спокойная и приветливая, она неожиданно стала резкой и нервозной. То много без причины хохотала, то вдруг начинала ругать всё и вся.

Дом тогда был оценен вместе со всеми пристройками в десять тысяч. Однако пять лет его никто не решался купить, да и деньги были немалые. Но в мае 1980 года, когда плотнику Алексею пришло письмо от Долгополова с распоряжением снизить цену до шести тысяч, дом приобрел тракторист Прохор Меньшов из соседней деревни Большие Сиуши. Переехал он в этот дом со своей молодой женой Натальей, вырвавшись, наконец, из-под отцовской опеки. Было ему тогда двадцать пять лет, а Наталье не было и девятнадцати. До работы он был охоч, но и горькую по праздникам не забывал, хотя пил в меру, даже считался по деревенским критериям трезвенником. Прожили они в этом доме около трех лет, а в 1983 году Наталья, доярка-ударница, получила от сельсовета путевку в Анапу и в октябре укатила на курорт, откуда в деревню уже не вернулась. Прохор, говорят, получил письмо от нее без обратного адреса, но со штемпелем какого-то заполярного города, и в письме якобы было всего три слова: «Прощай, не ищи». Письма, правда, никто не видел, но все о нем знали. А Прохор после этого сильно запил, и однажды утром его нашли в сугробе замерзшим насмерть. Дом перешел к отцу Прохора, который поспешил его продать «городскому» за пять тысяч.

Третий, и последний хозяин этого злополучного дома, отбыл из деревни при весьма странных обстоятельствах еще четыре года назад, не прожив в нем и месяца.

Итак, дурная слава прочно закрепилась за этим домом. Говорили, что он заколдован, и в нем поселилась нечистая сила. Кто-то высказывал предположение, что дом этот построен на могиле ведьмы, когда-то там похороненной. Но некоторые связывали все беды, происходящие в проклятом доме, с соседством другого дома, в котором живет древняя старуха Настька, у которой «черный глаз» и которая в сговоре с сатаной.

Старуха эта поселилась в деревне сравнительно недавно, где-то в шестидесятые годы, в доме, ранее пустовавшем, и вела уж очень скрытный образ жизни.

И, потому как цена, назначенная последним его хозяином, стала равняться двум тысячам, дом стал еще более подозрительным, и уж, конечно, никто из местных на него более не претендовал.

Поручительство на продажу и ключи имел все тот же плотник Алексей, который твердо был уверен, что дом этот уже не продаст, и стал потихоньку растаскивать то, что можно было украсть. Вначале он разобрал пол в бане, затем унес чугунный котел и уже стал подумывать, чтоб разобрать каменный гараж во дворе для своего погреба. В дом он заходить боялся, а потому довольствовался «малым» вокруг него.

Но в сентябре 1990 года…

Ситуацию, которую мне пришлось пережить тогда, в сентябре 1990 года, в корне изменившую мою судьбу, я пытаюсь разгадать всю свою жизнь. Однако дальше догадок и предположений не продвинулся ни на шаг.

Состояние, овладевшее тогда мною, я стал испытывать с тех пор часто и для простоты объяснения самому себе называл это чем-то вроде подкорковой нейромедитации.

Подобное состояние может с легкостью испытать каждый, стоит ему лишь уловить этот момент и постараться не подавлять его усилием воли. Это состояние зарождается и начинает развиваться по каким-то своим необъяснимым законам, когда ты перестаешь чувствовать свои руки и ноги, а тело приобретает необыкновенную легкость, появляется ощущение невесомости. Сознание начинает работать лишь на восприятие, и ты впадаешь в некую прострацию, где все движения кажутся замедленными, нереальными и не принадлежащими тебе самому. Голоса вокруг становятся приглушенными, речь малоразборчивой, люди со своей суетой кажутся далекими и в этот момент для тебя несуществующими. Ты даже можешь продолжать ходить, разговаривать, делать всё то, что делал до этого момента, но всё это происходит автоматически, помимо твоего сознания, ты как бы раздваиваешься. В таком состоянии обычно пребывают от нескольких секунд до десяти минут, и оно заканчивается также неожиданно, как и начинается. Очевидно, в критических ситуациях, не раз возникающих у каждого из нас, особенно с угрозой для жизни, подобное состояние становится спасительным, словно на круг выходит ангел-хранитель, когда счет идет на доли секунды, и где разум, порою, не в состоянии найти оптимальный выход. И если не подавлять это состояние усилием воли и разума, полностью доверившись ему, следовать волею судьбы туда, куда оно ведет, можно достичь потрясающего, единственно верного для себя результата. Но достичь такого совершенства дано немногим, и лишь немногим удается пролонгировать состояние подкорковой нейромедитации, чтобы в кратчайший срок добиться того, на что другому мало будет и нескольких жизней.

…Это был самый обычный день – семнадцатое сентября 1990 года, понедельник. Как всегда, в восемь ноль пять, опаздывая на пять минут, я открыл дверь ординаторской отделения хирургии сосудов. Полушепотом извиняясь, я пробрался к своему столу и плюхнулся в кресло. Утренняя отделенческая конференция уже шла. К моим опозданиям заведующий уже привык, после очередного замечания махнул на меня рукой, так что на этот раз даже не прореагировал. Только старшая медсестра многозначительно с улыбкой покачала головой, на что я театрально развел руками и скорчил мину, давая понять, что железная армейская дисциплина не для таких незаурядных личностей, как я.

Ночные сестры докладывали о тяжелых больных по давно укоренившейся схеме: температура вечером, температура утром, как будто это единственный показатель тяжести состояния больного.

– Как живот у Михайлова, парез кишечника разрешился? – спросил я, когда сестры закончили свой монотонный доклад. У меня с пятницы оставался тревожный больной, у которого после лапаротомии была слабая перистальтика.

– Нет, дует пока, но меньше. Мы его вечером клизмили, – ответила Наташа, постовая сестра, ответственная за палату, где находился Михайлов.

– На конференцию нужно приходить вовремя. Сестра уже докладывала о нем, – вставил зав, посмотрев в мою сторону.

– Прошу прощения, – больше нападая, нежели оправдываясь, с определенной долей иронии закончил я.

На этом утренняя конференция закончилась, и все разошлись по своим местам.

Клиника, в которой я работал с 1986 года, была одной из лучших среди тех немногих клиник в стране, где оперировали на открытом сердце и крупных сосудах. В отличие от столичных наш кардиохирургический Центр снабжался аппаратурой, инструментарием и шовным материалом значительно хуже, а подчас, не имея даже самого необходимого, держал паритет среди других центров только за счет энтузиазма и героических усилий своего немногочисленного персонала…

…В девять часов у нас в ординаторской раздался телефонный звонок по местной линии, и Надежда, секретарша главного врача, сообщила о желании Николая Николаевича Скворцова тотчас видеть меня. По дороге я пытался разгадать причину столь экстренного вызова, однако в любом случае встреча с главным мне не сулила ничего хорошего.

Николай Николаевич Скворцов служил в главных врачах с основания Центра, т. е. с 1985 года. До этого он пытался найти себя в хирургии, работая в кардиологической клинике, однако врачом он был неважным, усердия особого не проявлял и авторитетом среди хирургов не пользовался. А учитывая то, что работы в кардиологическом отделении было много и она требовала от хирурга полного самоотречения, Николай Николаевич поспешил сменить операционный стол на мягкое кресло главного врача небольшой медсанчасти от легкой промышленности. Здесь он сумел проявить себя отличным организатором и мудрым руководителем, благо организовывать уже было нечего, а руководить почти некем. Однако при открытии кардиохирургического Центра Королева этой короткой биографии оказалось достаточно, когда на коллегии в облздраве, предлагая свою кандидатуру на пост главного врача, он не забыл напомнить всем о нескольких годах, проведенных в кардиологии. Особым умом Николай Николаевич не отличался, говорил мало, а если приходилось высказываться – речь чаще была бессвязной. Но он умел держать себя солидно, хорошо чувствовал обстановку и умело втирался в доверие к начальству. Поистине мудрое изречение древних, что одним Бог дает голову и руки, а другим власть. Тем не менее Скворцова назначили на пост главного врача нового кардиохирургического Центра, вызвав этим недоумение многих кардиохирургов, хорошо знавших его по совместной работе. Но с этим быстро смирились, хотя многие хирурги его продолжали просто игнорировать…

– На вас пришла жалоба от инвалида войны, с которым вы вели себя недостаточно корректно, – заявил главный и протянул мне конверт, когда я вошел в его кабинет.

Быстро пробежав глазами текст письма, я вспомнил этого больного, вернее, здорового, которого принимал на консультативном приеме месяц назад.

– Да, но я тогда не нашел у него никаких болезней, он был практически здоров, хотя требовал заключения о болезнях для получения бесплатного автотранспорта, – пытался оправдаться я.

– Здоров! Да в его возрасте человек не может быть здоровым! – повысил тон главный врач. – Пусть он будет трижды здоровым. Но он воевал и, значит, имеет полное право на льготы, пусть и не без нашей помощи. Мы, а это главное, не должны допускать жалоб в наш адрес – это портит наши показатели.

– Но он вел себя не очень красиво: кричал, топал ногами в коридоре, затем устроил показательную истерику, – защищался я.

– Всё! Еще одна жалоба или предупреждение, и вы вылетите из Центра в два счета, – категорично отрезал Скворцов.

Спорить с ним было всё равно что мочиться против ветра, поэтому я не стал более поддерживать разговор, вернее раздувать пламя, и поспешил покинуть кабинет главного.

Только безголовый человек, чинуша в белом халате может взвинтить нервы, довести хирурга до стресса за полчаса до ответственной операции. Правда, настоящий хирург способен после подобного эксцесса взять себя в руки и, отбросив всё лишнее, сконцентрироваться только на главном. Видимо, настоящим хирургом я еще не был, потому что лицо у меня горело, а руки слегка дрожали, когда, затягиваясь сигаретой, я пытался успокоиться.

Братья анестезиологи взяли больного в операционную в половине десятого, а в десять ноль ноль, стоя над больным, я уже был спокоен. Операция шла без трудностей, мы довольно быстро вшили искусственный протез кровеносного сосуда и уже приступили к зашиванию раны, когда я… вдруг… почувствовал себя как-то странно…

Глава вторая

…Может ли человек чувствовать свой мозг – полушария, доли, извилины? На этот вопрос ответит каждый, даже ничего не смыслящий в медицине. Нет, конечно – нет! Мозг – это сложнейшее создание, высокочувствительный анализатор всех органов и систем, осуществляющий высшую нервную деятельность. Лишь тончайшая паутинная оболочка, покрывающая всю его поверхность, богатая сосудами и нервами, способна воспринимать болезненные ощущения. Однако кора головного мозга, как и его серое вещество, лишены тактильных и болевых рецепторов. И посему сам мозг чувствовать нельзя. Так думал и я, пока со мной не произошла та странная история.

Итак, мы уже приступили к конечному этапу операции, сшиванию раны, когда я почувствовал себя как-то особенно. Поначалу я просто ощутил какую-то пульсацию в голове. Сначала она была слабой и малоощутимой, но быстро стала усиливаться и из центра головы, раздваиваясь, переместилась к височным областям.

Когда-то в институте, изучая мозг человека на занятиях анатомии, я держал его на ладони и пинцетом перебирал извилины, стараясь запомнить латинские названия. А сейчас, о боже, кто-то перебирал извилины в моем мозгу! Я чувствовал не только полушария и доли, но и конкретные извилины. Тогда я точно запомнил, как пульсация переместилась из центра и остановилась точно в зоне, граничащей с височной долей кзади от роландовой борозды. Это было невероятно, но я четко чувствовал пульсацию именно этой извилины, причем с обеих сторон одинаково. Перед глазами неожиданно всплыла цветная картинка, словно со слайда, где я четко увидел мозг; не знаю, чей это был мозг, но он был живой, с пульсирующей именно той извилиной, что и у меня. Из курса анатомии я знал, что в этой извилине находится ядро двигательного анализатора, где синтезируются привычные целенаправленные движения. Вероятно, эта зона и подверглась у меня непонятному воздействию, получив длительную блокировку. Прошло, видимо, несколько минут, прежде чем пульсация прекратилась, но осталась невероятная тяжесть в этих областях мозга. Вслед за этим я стал отмечать изменения и в своем теле. Ноги вначале стали ватными и тяжелыми, а затем настолько легковесными, что мне показалось, будто я повис в воздухе. То же самое затем произошло и с руками. Это было довольно приятно – ощущение невесомости. Вначале я пытался объяснить себе эти новые ощущения тем, что ребята-анестезиологи что-то проглядели и часть закиси азота выпустили в операционную. Однако остальные в операционной вели себя по-прежнему спокойно. Но вот то, что стало происходить со мною после окончания операции, никаким объяснениям было уже неподвластно.

Выйдя из операционной, я неожиданно для самого себя положил на стол заведующего отделением заявление на один день административного отпуска. Что-то промямлив в оправдание, что, мол, по семейным обстоятельствам, что очень нужно, понимаю, что срываю завтрашнюю операцию, но в среду буду работать за двоих, я всё же получил согласие. Не прошло и получаса, как я уже сидел за рулем своего «Запорожца». Дальше всё было словно во сне. Заехав домой, я взял паспорт, сберегательную книжку, позвонил жене на работу, солгав, что срочно уезжаю в командировку до среды, и поехал в центральную сберкассу, где снял с книжки весь вклад – две с половиной тысячи рублей. Тогда мною руководило что-то извне, помимо моей воли и желания. Я, казалось, был неадекватен, однако мозг мой был светел, а движения вполне координированны. Но самое главное, во мне было четкое сознание того, что я делаю всё правильно, и, если я не сделаю этого именно сейчас, произойдет что-то непоправимое, о чем буду сильно жалеть. Было еще одно чувство, пожалуй, самое реальное тогда. Это была невероятная тоска, до боли сжимающая сердце, движущая мною в тот миг…

Вымучивая все свои тридцать лошадиных сил, старенький «Запорожец» несся по арзамасской трассе, торопясь прочь от города. Серый асфальт самоотверженно бросался под колеса автомобиля, вылетая из-под них мелкой галькой, а встречные воздушные потоки, рассекаемые ветровым стеклом, устремились в воздухозаборники, охлаждая перегретый двигатель.

В свое время, купив на авторынке очень дешево машину в довольно подержанном состоянии, я должен был вначале изрядно потрудиться, прежде чем она стала исправно служить своему новому хозяину. Заменив полностью поршневую систему, поставив новую коробку передач, генератор и амортизаторы, я фактически уже имел почти новый автомобиль, ибо кузов его, даже не тронутый коррозией, был на удивление прочным, а серый цвет, коим он был выкрашен, скрадывал мелкие изъяны, полученные за двадцать лет эксплуатации. Мне он служил уже третий сезон, лишь иногда огорчая мелкими неполадками своего движка. Слившись в единое целое с автомобилем, выжав педаль акселератора до пола, я несся на своем «мышонке» по трассе навстречу неизвестности. Не ощущая в руках руля, с легкостью, не свойственной неуклюжему «Запорожцу», я обгонял на нем тяжелые грузовики и легкие «Жигули», вылетая всякий раз на встречную полосу для обгона. Стрелка спидометра дрожала у стокилометровой отметки, но я не чувствовал скорости, когда вновь бросал свою машину на обгон очередного настырного «жигулиста». И те упоительные моменты стремительной езды тысячекратно покрывали все тревоги и неприятности, в изобилии присутствующие в нашей суетливой жизни. Случай провидения в один миг развеял все мои сомнения и устранил нерасторопность в отношении того, что сейчас с такой легкостью разрешилось. Да, конечно же, я мчался навстречу своей давнишней мечте – купить дом в глуши, «у черта на куличиках». Спустя много лет, отказывая себе во многом, я всё же сумел скопить сумму, с которой можно было решиться на такую поездку. Невозможно было объяснить, почему я еду именно туда, куда какая-то неведомая сила мощно притягивала меня, указывая точный маршрут. Я полностью доверился интуиции, зная наверняка, что она не подведет, ибо в таком деле лучшее, что можно было сделать – не противиться судьбе.

Но коротки осенние дни, и уже стало смеркаться, когда я наконец свернул влево от трассы и решил ехать до ближайшей деревни, где хотел остановиться на ночлег, и уже только утром приступить к поискам дома. Еще километров двадцать осталось позади, но на моем пути не встретилось ни одного населенного пункта. Темнело очень быстро, и уже пришлось включить фары, когда неожиданно небо осветилось яркой вспышкой, выхватив из темноты значительный участок дороги, петляющей среди сосен и уходящей на подъем. Через несколько секунд раскаты грома с треском рассыпались прямо над головой, и первые крупные капли дождя разбились о ветровое стекло. Ливень налетел так неожиданно, что, не успев включить дворники, на какое-то мгновение я полностью потерял дорогу из виду. Резко сбросив скорость, я увидел впереди себя сплошную стену дождя. Дальше ехать было бессмысленно да и небезопасно, поэтому, свернув на обочину дороги, я заглушил двигатель, чтобы у придорожных кустов переждать ливень. Однако разбушевавшаяся стихия и не думала утихать. Молнии сверкали одна за другой так, что раскаты грома слились в один непрерывный грохот, сотрясающий мое убежище, а ливень был настолько сильным, что мне начинало казаться, что ветровое стекло, не выдержав напора, лопнет, и вся лавина воды хлынет на меня. Я закрыл глаза, откинувшись в кресле, и сидел так не помню сколько – может быть, даже задремал, утомленный дорогой, однако, когда открыл глаза, то увидел зрелище, потрясшее меня. Дождь уже начал ослабевать, а небо не озарялось вспышками молний, и слышна была только мягкая дробь по крыше машины, когда неожиданно… о, Всевышний!.. небо, сосны, дорога вдруг озарились ярким белым светом, и из-за верхушек деревьев выплыл золотистый светящийся шар! До него было не более километра, когда он, пролетев по небу, описывая полукруг, завис прямо передо мной. Он был очень большим – хотя это мне могло показаться с перепугу, – окруженный желтым ореолом, слепящий золотисто-белый шар дрожал в воздухе. Это была шаровая молния. Она буквально парализовала меня. Какая-то неведомая сила вжала меня в кресло так, что даже дышать было невозможно. От нее исходил невероятно сильный поток энергии; руки мои налились свинцом, а кровь так сильно стала пульсировать в пальцах, что, казалось, сейчас прорвет кожу и брызнет наружу.

Из рассказов участников встреч с шаровой молнией я знал – нужно вести себя спокойно, что я и делал, неотрывно следя за ней в тот миг, показавшийся мне вечностью, пока огненный шар постепенно не стал удаляться от меня и вскоре исчез за лесом также неожиданно, как и появился. Всё тогда погрузилось в кромешную тьму, только в глазах у меня еще некоторое время горело отражение шара, словно он был передо мною. Тяжесть тела быстро сменилась очень сильной слабостью, релаксирующей все мои мышцы; я закрыл глаза и тотчас заснул…

Глава третья

Она встала с постели, набросила на обнаженное тело мужской махровый халат и, ступая босыми ногами по мягкому ковру, подошла к окну.

Он полусидел с подложенной под спину подушкой и курил, жадно затягиваясь.

В комнате было темно, и лишь красный огонек сигареты освещал овал его довольного лица. Да, он был доволен собой, и она, кажется, осталась довольной им. Он был уже не юношей и умел обращаться с женщинами. В эти минуты он был ласков, нежен, силен и беспощаден. Он умело вел женщину к тому моменту, когда она, не помнив себя, сжимала его в своих объятиях в судорогах наивысшего физического наслаждения. Он был в этом неотразим – кто перед ним все эти сопляки и неудачники – мужья, от которых жены сбегают при первой же возможности к таким, как он. Женат он не был, но это его не угнетало. Джентльменский набор, коим он располагал – квартира, машина, дача – были отличной приманкой для неопытных девиц и целомудренных жен. Но сейчас ночью, куря в постели, он хотел видеть ее своей женой. Она, как никто лучше, подходила ему во многом. Даже то атрофированное в нем с годами чувство, как любовь, вновь с юношеской пылкостью разгоралось в душе. Он щелкнул выключателем торшера и взглянул на часы – начинался новый день.

– Выключи свет, – не поворачивая головы сказала она. – В темноте не видно моего позора.

Она познакомилась с ним на вечеринке у своей подруги. Он был весел, остроумен, не пил, как все остальные, умело ухаживал за дамами и пользовался всеобщим вниманием. Он сразу располагал к себе. В нем чувствовалась внутренняя сила и уверенность. Он знал себе цену и давал это понять всем присутствующим. Она не смогла отказать ему, когда он, проводив ее домой, предложил встретиться вновь.

Она не была счастлива со своим мужем. Уже давно не было ни любви, ни взаимопонимания – были лишь привычка да семилетний сын, вот, пожалуй, и всё, что связывало ее с мужем. Прокручивая в памяти свою замужнюю жизнь, она вспоминала тот первый год беспечной и счастливой жизни до рождения ребенка, а затем были лишь ссоры да обиды. Она не любили мужа, он чувствовал это и страдал по-своему. Поняв же, что она может еще нравиться кому-то и полюбить сама, она смело подчинилась своему новому увлечению, полностью отдавшись во власть своим чувствам.

Когда-то ее муж вывел свою концепцию о существовании трех типов жен: первые – не хотят, но изменяют своим мужьям; вторые – не изменяют, но хотят этого; третьи – не изменяют и не хотят, но последние нуждаются в консультации психиатра. Тогда она посмеялась над этим, а сейчас, пожалуй, отнесла бы себя к четвертой категории жен, которые и хотят, и изменяют своим мужьям.

Она встречалась с ним поначалу назло своему мужу, считая большим грехом жить безнравственной жизнью с нелюбимым мужчиной, нежели отдаваться любимому человеку. А потом перестала думать об этом вообще.

Теперь с ним для нее постоянно «падали розы с неба». И тогда, когда танцевали в ресторане, и когда он знакомил ее со своими друзьями, и во время поездки на дачу с катанием на лодке по реке под звездами; и тогда, в той деревенской баньке, где они впервые стали близки друг другу настолько, что могли уже позволить себе любые ласки. А главное – всюду цветы, цветы, цветы. И когда он сделал ей официальное предложение стать его женой, она, не раздумывая, согласилась и ждала теперь лишь удобного случая, чтоб порвать, наконец, с мужем…

– Ты до сих пор не сказала ему? – спросил он, докуривая сигарету.

– Нет. Это не так просто, как тебе кажется. У нас сын, и я не хочу оставлять его мужу, – ответила она, по-прежнему стоя у окна к нему спиной.

– Я не тороплю тебя, но мертвый орган необходимо отсечь сразу, чтобы не было заражения всего организма. Скажи ему об этом завтра же, – сказал он и спустил ноги с кровати.

– Не учи меня, ведь я всё же жена… бывшая жена хирурга. Тем более его завтра не будет, он до среды в командировке, – закончила она и распахнула окно.

В комнату тотчас вместе с брызгами дождя ворвался ветер и забился тяжелым занавесом, отделяющим эту комнату от ночи.

– Закрой окно! Ты с ума сошла – тебя же продует! Уж не лето, – забеспокоился он.

– Ты смотри, какая гроза! Неужели осенью бывают грозы?! Ты знаешь, у меня как-то неспокойно на душе, – она закрыла окно. – У меня такое предчувствие, что должно произойти что-то страшное. Наверное, природа проклинает меня, и уже близка страшная расплата за мои грехи. Но, видит Бог, я чиста перед ним!

– Не мели ерунды! Ложись лучше спать. Все будет о’кей! Поверь мне, – он подошел к ней и почти силой уложил в постель.

– Больше не говори ничего, – попросила она и уткнулась ему в плечо.

В комнате было темно, бушевавшая за окном гроза быстро утихла, и уже крупные капли дождя перестали стучаться в оконное стекло, как будто отчаявшись достучаться до людских сердец, а может быть, это было и не нужно?

Где грань между взлетом и падением, и какова та весовая единица, перетягивающая чашу несправедливости и бессердечия? А может быть жестокость во имя спасения и оправдана? А может быть это мнимое спасение – самообман, тем более жестокость – это гнусное явление, свойственное только существам, наделенным разумом. Тогда выходит, нас наделяют разумом, чтобы быть жестокими. Это нелепость, но эта нелепость рождается в душах и сердцах, и, тысячекратно умножаясь, уничтожает все на своем пути, все живое, включая наш разум и нас самих. Но пока мы живы, пока существует разум – в наших силах остановить все чуждое жизни…

В комнате, где спали двое, было темно и тихо. Казалось, время остановилось для них, но это было не так. Души их неслись в водовороте дней и событий по уготованному им пути к своей неизбежности, остановить которую было уже невозможно.

Глава четвертая

…Проснулся я от холода. От неудобной позы мышцы мои застыли и потеряли чувствительность. Открыв глаза, я несколько минут смотрел перед собой через ветровое стекло в темноту, не понимая, где я, почему мерзну один в машине, и за каким чертом меня вообще занесло сюда. Постепенно память стала возвращаться, и вскоре я уже вспомнил все подробности предыдущего дня. Поерзав на сиденье и прогнув вперед спину, я нашел новое положение своему телу, после чего попытался поработать руками и ногами. Движения вначале давались трудно – руки и ноги были ватными, бесчувственными и плохо слушались. Прошло минут десять, прежде чем я вновь обрел свое нормальное состояние. Дотянувшись рукой до потолочного светильника, я включил свет и взглянул на часы – до рассвета оставалось сорок семь минут. Однако небо уже просветлело, и вырисовывались, едва намечаясь, контуры кустов и деревьев. Из-за плотного тумана, который висел в воздухе матовой пеленой, различались лишь ближние объекты, удаленные не более чем на двадцать метров.

Выйдя из машины, я вдохнул прохладный утренний воздух, насыщенный озоном ночной грозы и запахом сырой земли, и, закинув руки за голову, подставил лицо легкому предрассветному ветерку, который едва-едва трогал мои волосы.

Однако утренний холод вновь напомнил о себе, не давая возможности дольше наслаждаться прелестями утра. Повернув ключ в замке зажигания, я завел машину и включил печку. Через несколько минут теплый воздух заполнил салон машины, прогревая мое прозябшее за ночь тело. Покрутив ручку настройки автоприемника, я поймал «Маяк», и тотчас, заглушая монотонный шум работающего движка, сюда, в оторванный от цивилизации и суеты островок отчуждения, ворвались звуки джаза. Исполнялась джазовая композиция. Я любил этот музыкальный стиль. Этот полиритмический джаз, зародившийся в США на рубеже ХIХ и ХХ веков в синтезе европейской и африканской музыки, всегда покорял меня своим своеобразием, свободой исполнения и импровизационностью. Джаз – это единственная музыка, которая удивительно удачно вписывалась в мое настроение – и когда оно плохое, и когда приподнятое. И даже тогда, когда мне, страшно уставшему после рабочего дня, стоило поставить пластинку лучших джазовых исполнителей, когда-то подаренную и уже прилично затертую от частых прослушиваний – тотчас усталость снималась как рукой.

Я открыл «бардачок» машины, достал пачку галет, плитку шоколада «Сливочный» и пакетик быстрорастворимого аэрофлотовского кофе. Такой НЗ всегда был у меня на случай атомной войны, как шутил один мой приятель.

Включив автомобильный термос-кипятильник, я быстро вскипятил стакан воды и через некоторое время уже блаженствовал под звуки упоительного джаза, окончательно согревшись горячим кофе.

Когда первые лучи восходящего солнца пробились сквозь пелену тумана и в тандеме с ветром, налетевшим невесть откуда, быстро рассеяли ее, передо мной открылась удивительная картина: дорога, на обочине которой мне пришлось провести ночь, метрах в двухстах вперед резко сворачивала вправо и убегала вниз. По обе стороны дороги, насколько хватало глаз, простирались нежно-желтые поля убранных хлебов, чередующиеся с изумрудом озимых. Дорога убегала вниз с горы, у подножия которой узкой полосой расположилась кажущаяся издалека игрушечной деревенька, за которой тотчас начинались и уходили за горизонт бесконечные в утренней синеве леса – дремучие и труднопроходимые в этих местах, с нависающим над ними огромным небом. Небольшая речушка петляла вдалеке среди холмов и сверкала золотом в лучах восходящего солнца.

Увиденное заставило меня мгновенно оцепенеть. Я, заброшенный сюда силой проведения, был ошеломлен тем, что место это оказалось мне до боли знакомым, как будто я прожил здесь сто лет. Именно эта картина стояла у меня перед глазами последние несколько лет, с тех пор, как мне пришла идея купить дом в глуши. Да-да, именно это место притягивало меня к себе и приходило много раз во сне. Что это – удивительное совпадение или закономерность, материализация воображения или мираж реального в моем мозгу?!

…Оставив машину у магазина, к которому привела меня дорога, я двинулся далее по деревне пешком. И хотя час уже был не ранний, деревня оказалась на удивление безлюдной. Лишь мерное кудахтанье кур, да редкий лай собак нарушали утреннюю деревенскую тишину. Пройдя домов десять, я увидел, наконец, возле одной избы двух старушек на завалинке, которые нежились под лучами нещедрого утреннего солнца.

– Доброе утро, бабушки. Как здоровьице?

– Доброе, доброе, – наперебой зачастили они. – Да как здоровье… ничего, грех жаловаться.

Я подкатил поближе к ним березовый чурбан, поставил на попа и сел напротив.

– Да, сильна была нынче ночью гроза, – покачал я головой.

– Гроза? Да что ты, сынок, почитай уж недели две ни одной капли с неба не упало, – ответила одна старушка.

– Чай, не все еще с полей да с огородов убрали, – поддержала ее вторая. – Куда дождей-то?!

– Как это не было грозы?! – оторопел я; и только теперь, бросив взгляд на тропинку, обратил внимание на то, что земля действительно была сухая, и никаких признаков не то что грозы с ливнем, а и маленького дождичка вокруг не было.

Было трудно поверить, чтобы всего в двух километрах от деревни прошел такой ливень, а сюда не залетело и капли дождя.

– Да, видать, Бог вас не обижает! – промолвил я в некотором замешательстве.

– А что ему нас обижать, коль мы Господа не гневим, – закончила одна из старушек.

– Да-а, – сразу сник и я, поняв, что чудеса вчерашнего дня продолжаются…

– А ты откель будешь-та? Городской, что ль? – поинтересовалась другая бабуля.

– Что ль, что ль, – промямлил я в ответ уже с меньшим энтузиазмом, – вот дом хочу купить. Не продает ли у кто вас?

– Был один пустующий, да уж продали его еще весной, а других, кажись, нету, – молвила одна.

– Да что ты, Нюр! А долгополовский-то, – перебила ее другая, – забыла, чтоль? Уж, почитай, четвертый год пустым стоит. Не продал его последний хозяин – тож из ихних городских будет.

– А пожалуй, что и взаправду есть еще один, – стала вспоминать Нюра, – да уж больно он нехорош.

– А мне любой пойдет, я не привереда, да и с деньжатами не больно густо, – вновь встрепенулся я, стараясь понравиться бабулям.

– Тогда тебе к плотнику Алексею нужно, он через шесть домов живет, – махнула рукой в нужном направлении Нюра.

…Плотника Алексея в этот утренний час я не застал. Соседка его, плотная цветущая женщина лет сорока, разглядывая меня с нескрываемым любопытством, сообщила, что тот будет только к обеду. Выяснив, что я хочу купить долгополовский дом, разъяснила мне, как найти его, при этом не переставала сочувственно качать головой, чем ввела меня в немалое сомнение: уж не кроется ли здесь подвох?!

Однако дабы скоротать время до обеда я направился на смотрины дома.

Перед моим взором предстала настоящая усадьба, которая возвышалась на большом холме в окружении высоких деревьев. Между деревней и усадьбой протекал поросший камышом и аиром довольно глубокий ручей, через который был переброшен бревенчатый с дощатым настилом мост. Грунтовая дорога из деревни сразу за мостом сворачивала перед усадьбой направо и уходила вверх, теряясь в бесконечных хлебных полях. Слева от усадьбы, так же в отдалении от деревни, стоял лишь одиноко расположившийся дом – то была старая покосившаяся изба старухи Настасьи.

Усадьба первого хозяина, Долгополова, начиналась с большого палисадника, огороженного штакетником и засаженного ровными рядами березок и сосенок. Он был запущен и порос бурьяном и репьем. Открыв калитку и миновав палисадник, я остановился перед капитальным пятистенным домом с большим крытым двором, за которым начинался яблоневый сад. Слева от дома находился каменный гараж – редкая для деревень постройка, в котором я мысленно разместил свой «Запорожец». Окна дома были заколочены, а на дверях висел заржавевший замок.

Побродив без толку по саду и насажав на брюки множество репейников, я спустился к ручью и, присев на лавочку возле баньки, закурил, окончательно убедившись, что этот куш мне не по карману.

Место мне, конечно, понравилось, и я робко тешил себя надеждой о рассрочке, что было маловероятно.

Плотника Алексея я встретил у крыльца его дома, когда тот возвращался после полудня на обед. Это был седобородый старик старше шестидесяти лет, чуть сутулый, но довольно широкий в плечах, угрюмый на вид, тяжело ступающий в своих стоптанных кирзачах. Узнав о моих намерениях, он пригласил меня в дом и, как полагается по русскому гостеприимству, предложил сперва отобедать с ним.

Скромный деревенский обед, состоящий из похлебки и гречневой каши с молоком, проходил при полном молчании обоих. Старик был, видимо, не больно разговорчивым, да и я не решался первым заговорить о цене.

Закончив трапезу, Алексей закурил цигарку. Только после этого он первым нарушил молчание:

– Ну как, понравился дом?

– Ничего… запущен только сильно, – ответил я.

– Брать будешь? – спросил тот напрямик, не обращая внимания на мою тонкую дипломатию.

– А… сколько… он стоит? – выдавил я с трудом и затаил дыхание в ожидании ответа.

– Две. Две тысячи, – глухо произнес старик и, откинувшись на спинку стула, скрылся от меня в облаке папиросного дыма.

Я почувствовал, как ноги мои стали вдруг ватными, руки ослабели, какая-то внутренняя сила оторвала меня от стула, я завис в воздухе над столом, медленно покачиваясь из стороны в сторону. Я был готов ко всему: хитрить, уговаривать о выплате в рассрочку, залезть в долги – но такого оборота я не ожидал. Удача повернулась ко мне лицом. Дом сам шел мне в руки с такой легкостью, что в это трудно было даже поверить.

– Сколько?! – не своим голосом переспросил я, когда старик, потянув меня за ноги, вновь усадил на стул.

– Две тысячи за дом хозяину и сто рублей мне за труды в оформлении купчей в сельсовете, – невозмутимо ответил плотник. – Деньги на стол и можешь въезжать в свой дом.

Я отсчитал ему необходимую сумму, заполнил ряд документов и через три часа, когда мы вернулись из сельсовета, получил от него связку ключей от… уже своего дома.

Ноги мои слегка дрожали, а душа была восторженно приподнятой, когда я покидал избу плотника Алексея.

– Может быть, у меня переночуешь, – предложил старик. – Дом долго нежилой… беспорядок там…

– Спасибо, как-нибудь одну ночь переживу, а завтра очень рано нужно в город – работа, отказался я и направился к своему «Запорожцу».

Сумерки стремительно опускались на землю, густой туман заполнял все на своем пути: и кусты, и деревья, и дома – все, что могло поглотиться этой непроглядной пеленой, – когда я, поставив свою машину в гараж, почти на ощупь пробрался в дом и среди беспорядка, царящего в нем, отыскал единственную кровать с соломенным тюфяком на ней, бросился ничком на него, укрылся поверх штормовкой и тут же заснул, придавленный тяжелым сном.

Заканчивался вторник, восемнадцатое сентября одна тысяча девятьсот девяностого года!..

Глава пятая

Забытое не Богом, но людьми село, живущее по своим неписаным, но строго соблюдаемым Земным законам, затерялось в далеких таежных чащах и топяных болотах. Православное селение дворов на двести с небольшой церквушкой, основанное еще в семнадцатом веке богомолами и скитальцами, продолжало жить уже в начале нынешнего двадцатого века в полной изоляции от прочего грешного мира.

Отвоевав со временем у леса достаточно пахотных земель, селяне занимались в основном земледелием и отчасти скотоводством, чем и обеспечивали себя сполна, живя в достатке.

В семье священника Николая в самом начале двадцатого века родилась Анастасия, названная так в память о матери своей, скончавшейся при родах. Дав новую жизнь и воплотившись в дочери, жена священника предстала перед Богом с улыбкой на устах бледного, измученного родами лица, когда ей не было и двадцати лет. Велико было горе священника, беззаветно и страстно любившего свою Анастасию; упала голова его, содрогаемая нескончаемыми рыданиями, на грудь ее при последнем вздохе, и произошло тогда Чудо, ставшее Великою тайной священника.

А произошло вот что. Не мог и не хотел священник даже мысли допустить о смерти Анастасии, которую любил больше жизни своей; девочку, появившуюся на свет, унесли к кормилице спустя два часа после родов, и минули уже сутки, но никто не смел подойти и поднять священника, уронившего голову на грудь жены, с колен. И велика была Любовь обоих, если сердце Анастасии продолжало биться в бездыханном, обескровленном от родового кровотечения теле, но только уже в такт с сердцем мужа. Целых три месяца он не допускал к ней никого, не разрешал хоронить ее. И целых три месяца тело ее было словно живое, и смерть не трогала ее своими гнилыми зубами. Душа давно уже покинула ее безгрешное тело, и только священник знал, что сердце Анастасии продолжало биться в такт с его любящем сердцем.

Место для погребения, выполняя волю Божью, священник определил сам – не на кладбище, где хоронили всех селян. Хоронили ее на девяносто второй день после смерти, не по русскому обычаю, а по указу Бога, который не хотел отпускать ее с Земли так долго. В гробу, усыпанную живыми цветами, отнесли Анастасию в лес и опустили в сырую могилу там, где указал священник, в двух шагах от живого ключа среди елей и берез – там, где они впервые близко узнали друг друга, и где Бог в одну из лунных ночей послал им дитя, зародившееся тогда в чреве матери.

В последнюю ночь перед похоронами священник, обливаясь слезами, раскрыл грудь Анастасии, вынул бьющееся в такт со своим сердце любимой жены и поместил его в стеклянный сосуд с холодной ключевой водой, взятой с того места, где наутро похоронили несчастную женщину.

И каждую ночь стал ходить священник к тому ключу на могиле, чтобы сменить воду в стеклянном сосуде, в котором продолжало биться сердце Анастасии. И это стало Великой тайной священника.

…Минуло восемнадцать лет с того горького памятного дня, и уже новая красавица Настя, прощаясь со своим беспечным детством, вступала в свою, давно ожидаемую пору любовных игр.

Многое взяла она в наследство от своей матери: и светло-русые густые, рассыпающиеся по тонким плечам волосы, и светло-серые, слегка раскосые глаза, сверкающие из-под ресниц задорным бесовским огоньком, сводящие ребят с ума, и высокие остроконечные груди с выдающимися под тонкой материей сосками, и стройный стан, мягко переходящий от тонкой талии и округлых бедер в красивые тонкие ноги, которые скрыты были до поры до времени от жадных ребячьих глаз голубым шелком сарафана. Алые, слегка приоткрытые в полуулыбке пухленькие губы манили к себе парней, некоторым из которых в пылу вечерних любовных утех удавалось припасть к ним своими устами, ощутить горячее девичье дыхание и опьянеть от поцелуя. Многие заглядывались на Настю в ту пору. Многие теряли сон и покой из-за нее. Многие желали прижать ее трепетное тело к своей груди, и многим она приходила ночью в сладких снах. Но никому не хотела она отдавать своего сердца, ни на ком не остановила любящего взгляда, никому не торопилась доверить свою юную девичью душу.

Но не только женщина для любви зрела в этой душе. Многое подарил ей и отец-священник. Во многие тайны природы посвятил он ее. И суждено было случиться тому, что ученик превзошел своего учителя.

Способности и дар священника, трансформируясь в Насте, приобрели необыкновенную таинственную силу, выводящую их на более высокий уровень совершенства, неподвластный даже здравому смыслу. Это поначалу пугало священника, но, убедив себя в том, что на все воля Божья, он успокоился.

Маленькая Настя, веревочкой следовавшая всюду за своим отцом, часто наблюдала за его работой. Она видела, как тяжелые страдания прекращались – стоило лишь отцу замереть над больным с поднятой рукой, а затем трижды перекрестить его. Лишь она могла видеть это легкое бело-желтое свечение, исходящее из ладоней отца. Острота глаза, улавливающего невидимый для всех спектр лучей, позволял Насте в потоке свечения заглянуть внутрь человеческого тела, различить контуры его, отчетливо увидеть скелет, что поначалу пугало ее, но вскоре она к этому привыкла и нашла новое развлечение – смотреть через тело больного на стену и далее на улицу. Но она была еще мала и не задумывалась всерьез об этом, и это ей быстро наскучило. Насте больше нравилось собирать целебные травки в лесу вместе со своим отцом, слушать интересные рассказы о том, как лунной ночью они набирают волшебные силы, чтобы затем победить злые болезни. Как губка воду впитывала она всё то, что старательно передавал ей отец, открывая ей все свои секреты и тайны. И лишь одну тайну старательно берег он от дочери, не желая ранить ее хрупкое сердце – то, что произошло тогда, восемнадцать лет назад, когда Настя появилась на свет.

Глава шестая

Пробуждение мое было мгновенным, когда я, словно от какого-то сильного толчка, открыл глаза и сел на кровати, опустив ноги на дощатый пол, с трудом соображая, где нахожусь.

Голова моя была тяжелой, в висках пульсировала боль, а тело ныло как после напряженной физической работы, но память постепенно стала возвращать меня в события вчерашнего дня.

– Так я теперь владелец усадьбы – сбылась мечта идиота, – размышлял я, изо всех сил сдавливая голову из-за нестерпимой боли. – Но пора и честь знать, нужно в обратный путь, отгул закончился, а работа ждет.

Я взглянул на часы – они показывали без четверти два.

– Не может быть! Ну да, конечно стоят, – отметил я, приложив часы к уху.

Заперев дом на висячий замок, я открыл гараж, куда на ночь загнал свой «Запорожец», сел за руль и повернул ключ в замке зажигания. Движок сделал несколько глухих вялых оборотов, явно недостаточных для того, чтобы завестись, несколько раз чихнул и умолк.

– Черт! Опять аккумулятор разрядился! Сколько раз говорил себе, что нужно сменить. На вот тебе, получай утреннюю разминку, – ворчал я, доставая ручку завода и прилаживая ее к двигателю. Машина долго не заводилась, и пришлось немало потрудиться, прежде чем я, наконец, покинул деревню. Головная боль прошла тотчас, как я оставил дом, но это не показалось мне странным, так как это бывало и раньше – от слишком чистого воздуха страдал мигренью, а тут снова попал в родную атмосферу с выхлопными газами, запахом бензина, и всё – порядок!

Включив приемник и настроившись на «Маяк», сориентировался во времени, отметив про себя, что, вероятно, опять опоздаю на работу, как быстро бы ни мчал меня старенький автомобиль.

Было уже начало девятого, когда я, поставив машину на стоянке возле кардиоцентра, шел по пустому больничному коридору и на ходу придумывал оправдание своему опозданию – проколотая камера, поломка в пути, превышение скорости и объяснения с гаишником.

Войдя в ординаторскую и стараясь не привлекать к себе особого внимания, я не стал, как обычно, пробираться к своему столу у окна, а присел на свободный стул рядом с дверью.

Утренняя конференция уже шла. Докладывала ночная постовая сестра. Я закинул ногу на ногу и, подперев голову рукой, опустил в пол глаза. Тишина, которая воцарилась в комнате спустя минуту, показалась мне странной, и я поднял голову.

Все сотрудники повернулись в мою сторону и уставились на меня, будто я сидел перед ними голый. У одних в глазах был страх, у других удивление, а у медсестры Наташи, что сидела рядом со мной, нижняя челюсть поехала вниз и мелко-мелко задрожала, после чего сделалось мне не по себе, и я вынужден был, приложив руку к груди и чуть наигранно, по-театральному произнести:

– Извините, товарищи, задержался!

Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем заведующий первым нарушил гробовую тишину необычно глухим голосом.

– Да-да, всего на год!

– Я ценю ваш юмор, Сергей Иванович, но вы сами автолюбитель и поймете меня как никто другой, – начал я и уже собрался пустить в ход одну из придуманных версий, но что-то необычное в поведении сотрудников заставило меня остановиться на полуслове.

Старшая сестра вдруг вскочила со своего места и с воплем выбежала из ординаторской. Заведующий очень медленно поднялся и, тяжело опираясь обеими руками на стол, попросил выйти всех медсестер.

«Нет, здесь что-то не так!» – подумал я и попытался встретиться взглядом с моими коллегами. Но те застыли словно в шоке, и лишь анестезиолог Гоша, оторопело глядя на меня, наконец произнес:

– Ба-а-а! Так ты что ж… – живой, что ли?!

– Ха! А с какой стати мне умирать! – отпарировал я. – Вы рехнулись все – это точно!

– Послушай! – откашлялся заведующий и начал, наконец, говорить членораздельно. – Рассказывай всё по порядку. Ты где целый год шлялся, блудный кот?!

– Как… это… целый год?! Где?! Я же только… туда… и обратно! У меня же отгул был на… один день! – мямлил я.

– Ничего себе – туда и обратно! Это куда же – «туда»? На Луну, что ли? – включилась в беседу самая старшая из нас, врачей, Маргарита Петровна.

– Да, кстати, ребята, я шаровую молнию встретил, – сказал я ни с того ни с сего.

– Хорошо, видно, она тебя шарахнула, коль ты до сих пор туго соображаешь и ничего вспомнить не можешь, – глядя на меня в упор, произнес заведующий. – А ты знаешь, что был объявлен всесоюзный розыск и все давно уже тебя похоронили?

– Как это похоронили?! Уехал всего на один день, а они меня уже похоронили. Веселенькое дельце, я вам доложу, – всё еще не веря в услышанное, пытался защищаться я.

– Слушай, или ты мастерски прикидываешься, или тебя действительно эта молния шандарахнула, что крыша поехала. Ты что… до сих пор никак не врубишься, что тебя целый год не было, – продолжал зав, несколько смягчив начальственный тон и перейдя незаметно на приятельский жаргон. – Тогда держись крепче за стул, – я скажу главное. Официально тебя уволили из кардиоцентра, а на вакантное место взяли другого хирурга.

Только теперь я обратил внимание на незнакомого парня, сидящего за столом, которого я принял за стажера. «Тьфу! Пижон и чистоплюй, блатной, наверное», – подумал я.

Последние слова зава действительно вывели меня из равновесия. Пол стал куда-то проваливаться, ноги сделались ватными, голова закружилась, в висках бешено застучала кровь. Лишь усилием воли я не позволил себе сползти со стула. Язык мой отнялся, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Мне еще что-то говорили, кажется, утешали, но голоса были очень далекими, и я ничего не понимал.

Дальше всё происходило будто во сне. Я не помню, как долго сидел один в опустевшей ординаторской, как ушел из клиники и ехал по городу. Удивительно, что не попал в аварию – ведь машину вел сам; не запомнил, как приехал домой, где меня ожидал новый удар – ни жены, ни сына, ни всех их вещей в доме не было. Она вышла замуж, и они втроем уехали в другой город. Теща категорически отказалась мне его назвать, ссылаясь на то, что я загубил ее дочери жизнь, и она всё равно ушла бы от меня, мое бегство явилось лишь катализатором развода. На ее встречные вопросы я отказался отвечать и, с остервенением бросив на аппарат трубку, бессильно опустился на диван. Слезы отчаяния душили меня, и я, уткнувшись в подушку, впервые в жизни желал своей смерти.

Глава седьмая

По заведенным исстари традициям этого одинокого таежного села, по Великому распоряжению Неба было так, что двое, найдя и полюбив друг друга в пылу весенних любовных утех и игр, вступают в свой новый жизненный этап, длящийся все лето и до конца сентября. Именно этот короткий период дан им самим Богом, чтобы окончательно найти или потерять друг друга. Теплыми звездными ночами расходятся по своим заветным местам молодые пары, чтобы продолжить свои любовные игры, когда, раздевшись донага и слившись с Природой, в свете полной луны вдосталь насладиться красотой обнаженного тела. Девушки и молодые женщины уводят своих возлюбленных подальше в лес, чтобы вдали от случайных посторонних глаз отдать свое молодое тело во власть мужской силы. Лишь небо, да пролетающая ночная птица становятся свидетелями того духовного наслаждения, когда Ее разгоряченное упругое тело, наконец, попадает в Его сильные руки. И нет на всем белом свете мягче постели, созданной самой Природой в клюквенных верховых болотах, на которой опьяненные любовной страстью и сильным одуряющим запахом цветущего багульника Он и Она предстают перед Высшими силами в своей духовной непорочности, чтобы с наибольшей полнотой слиться с Природой, отдав свои две частицы энергии во власть мощного энергетического потока, устремленного ввысь, и вместе с этим потоком подняться над собой, над всем земным и, оторвавшись от Земли, умолять принять их Там, чтобы на небесах зародилась новая частичка энергии, которая уже затем в чреве Ее даст новую жизнь, так необходимую им обоим. И нет большего счастья, чем ожидание ребенка, навеки связывающего их обоих, ибо зарождение его происходит не на Земле, а в Космосе, и совпадает с заключением истинного брака двух молодых сердец.

Но не всех принимает Небо, и тогда осенью играется свадеб меньше. А обделенным судьбой парам предстоит расстаться, чтобы до следующего лета найти ту единственную или единственного, кто навеки станет им родным…

…В тот теплый майский вечер Насте уже исполнилось восемнадцать лет, но молодая кровь кипела в ее жилах напрасно, ибо она по-прежнему не могла, да и не хотела отдать предпочтение ни одному знакомому парню. Настя прибежала домой с гулянки уже ближе к полуночи. В это время отец обычно уже спал. Однако в эту ночь в его комнате горел свет. Из комнаты доносился тихий разговор. Настя бесшумно подкралась ближе к двери. К отцу приходили селяне для исповеди, но принимал он их всегда в церкви, хотя их дом и являлся церковным пристроем и, казалось, не имело особого значения, где принимать людей. Но на этот раз своего посетителя отец встречал дома, да еще ночью, что бывало крайне редко. Сдерживая учащенное дыхание, прижимая рукой вздымающуюся грудь, Настя заглянула из темноты сеней в комнату. В центре комнаты за столом сидели двое: спиной к ней – отец, а напротив него молодой мужчина, которого она не знала по имени, но встречала в селе и несколько раз видела во время службы в церкви. Горящая свеча хорошо освещала его большие руки, покоящиеся на дубовом столе, могучие, чуть сгорбленные под невидимой тяжестью плечи, русые волосы, строгое лицо со сведенными над переносицей бровями, прямым правильным носом и толстыми губами.

Разговор, видимо, уже подходил к концу, так как мужчина молчал, а говорил только священник.

– …Вы пошли против Природы, умнее ее стать захотели… нельзя, нельзя, Александр… мстит она и тебе, и жене твоей… встаньте, встаньте на колени перед ней, бейте челом поклоны Небу числом несчетно раз… молите… а коль уж не дают!…

Тут Настя привалилась плечом к дверному косяку, почувствовав невероятную слабость в ногах, когда в пальцах рук вдруг сильно запульсировала кровь; перед глазами поплыли разноцветные блики, а слух неожиданно обострился настолько, что она услыхала гулкие удары сердца своего отца и Александра. Мужчины стали таять пред ее взором, поглощаясь фиолетовой пеленой, и в этом фиолетовом свете вдруг всплыла вся прошедшая жизнь Александра с того момента, когда к нему пришла беда.

Увидела Настя двух молодых людей – его и ее, веселых и счастливых, любящих друг друга, беззаботно играющих на молодежных гулянках и выбирающих только друг друга. Увидела Настя и звездную ночь в лесу, и их, обнаженных в лучах лунного света. И вспыхнуло огнем лицо у самой, забилось бешено сердце в груди, готовое вырваться наружу. Только стали они поглощаться тьмой, не поднялись ввысь для рождения ребенка – придавило их ночное Небо, заглушило протяжный сладостный стон из груди ее в момент наивысшей любовной неги – заглушило и осталось равнодушным к их мольбам, словно провинились они в чем перед Богом. Не зародилась новая жизнь в ней, но увидела Настя ложь ее, когда возлюбленный вел под венец ее пустую. Пошли они против Природы, и природа стала мстить им: стала сохнуть жена Александра с каждым днем, дурнеть лицом и телом, становилась злой и ворчливой. Годы летели, но так и не родила она мужу ребенка. Кровь стучала в висках, а тело кололо сотнями невидимых иголок, когда Настя «читала» жизнь Александра. Все больше и больше узнавала она его, все глубже проникала в его истерзанную душу. И велико было желание помочь ему, жалость и сострадание зарождались в ее девичьем сердце и переросли в сильное, неведомое ранее ей чувство. Но увидела она вдруг день его крайнего отчаяния, когда измученный упреками и обидами своей жены, ведомый неотвратимостью, взял Александр толстую веревку и накинул уже ее себе на шею, но тут не выдержала Настя и закричала ему беззвучным голосом из разрывающийся на части груди:

– Что же ты делаешь?! Остановись, любимый!

Александр вдруг обернулся и посмотрел Насте прямо в глаза. И – о, невероятно! Их глаза встретились, хотя до сих пор Настя была лишь сторонним, невидимым для всех наблюдателем и «Читателем» прошлого. Но этот взгляд был невероятно отчетливым и он оказался настолько ошеломляюще неожиданным, что Настя вскрикнула, и тут же все исчезло, и она вновь оказалась у притворенной двери в темных сенях.

На сей раз крик уже был наяву, и на него поднялись и быстро вышли, освещая себе дорогу свечой оба – отец и он, Александр, близкий ей человек, которого она Там уберегла от смерти.

– Чей?! Чей это был голос сейчас? Мне он определенно знаком… знаком до нестерпимой боли в сердце, – вопрошал Александр скорее у себя, нежели у отца-священника, когда они застали в сенях бледную, чуть живую от сильного душевного потрясения Настю. – Этот голос я слышал тогда в роковую ночь – он спас меня!

– Дочь!? Что ты тут делаешь? Ты подслушивала?! – воскликнул священник, когда свет от свечи выхватил из темноты испуганное Настино лицо. Но она не слышала его и даже, кажется, не замечала, а во все глаза смотрела на Александра, который, конечно же, сразу узнал эти прекрасные глаза, явившиеся как во сне ему в ту ночь и вырвавшие его из костей позорной смерти.

Настя, не замечая отца, не ощущая под собою ног, шагнула навстречу Александру и припала к его груди покорная и навеки преданная – маленькая и беззащитная в объятиях своего возлюбленного.

Священнику же не оставалось ничего другого, как благословить их обоих, что он и сделал сразу же, как к нему вновь вернулся дар речи после перенесенного потрясения.

Глава восьмая

Всю следующую неделю смены дня и ночи перестали для меня существовать. Потрясение после всего пережитого оказалось настолько сильным, что я свалился в тяжелой лихорадке. Голода я не чувствовал, была лишь сильная жажда, которую я утолял в те редкие минуты, когда сознание возвращалось ко мне. Я почти ползком добирался до крана на кухне, пил воду и снова, обессиленный, валился на кровать, чтобы надолго впасть в небытие. Сон был тяжелым, словно я проваливался в преисподнюю.

Передо мной проносились лица – лица знакомых, родных, малознакомых и совсем чужих мне, которых я никогда не встречал. Состояние тяжести ни на миг не покидало меня и длилось так долго, что казалось вечным. Я в одно мгновение переносился из одних мест, до боли мне знакомых, в края, ранее никогда не виданные. Очень часто возникало какое-то фиолетовое свечение на фоне черного звездного неба и, наконец, становилось настолько сильным, что глаза переставали терпеть столь яркий свет, и приходилось закрывать их рукой, после чего я вновь проваливался в черную бездну, откуда начинался новый виток кошмарных видений. Мне снились бесконечные войны с применением самого различного оружия – от копий и стрел до пушек и ракет, бесконечное количество крови, стонов и страданий вокруг меня, крушение военных и пассажирских самолетов. Все это настолько измучило меня, что я уже молил Бога прервать эти кошмары.

К концу седьмых суток болезнь оставила меня, отняв столько физических сил, что я, лежа в кровати и смотря в потолок, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но сознание мое вновь было ясным. Я лежал и думал: «Что же, в свои тридцать лет ты не сделал ничего полезного и нужного, чтобы люди вспомнили хотя бы раз о тебе в твое отсутствие?! Ни звонка по телефону, ни стука в дверь – хотя ты мог и не слышать их, пребывая в забытьи – или все решили, что ты опять куда-то исчез? Как больно сознавать, что ни на работе, ни в семейной жизни ты не достиг даже того малого, чтобы тебя хотя бы не предавали».

Да, меня предали все. Я оказался не нужным никому. Ни коллегам-врачам, ни больным-пациентам, ни жене, ни сыну. Что мне оставалось в этой жизни? Или начать все «с нуля», или… Начать все от истоков – дело сильных, уйти, не сказав ни слова – удел слабых. Я не был сильным, но и слабым себя не считал.

Итак, болезнь моя отступила, и первое, что я почувствовал, был голод. А если верить своим сослуживцам, то не ел я уже больше года! Я не знал, который сейчас час, какой день недели. За окном смеркалось, и монотонный шум дождя барабанной дробью по металлическому карнизу усиливал мое уныние. Голод выгнал меня на улицу, и я брел по Свердловке одинокий среди толпы суетящихся и спешащих укрыться от дождя в свои теплые квартиры людей. Витрины магазинов и кафе, обычно угнетающие взор своей оформительской убогостью, и сегодня выглядели мрачно и неприветливо. Час был поздний, и единственным местом, где бы я смог утолить свой голод, был ресторан «Москва».

Свободных мест, естественно, не было. Несколько пар толпились у входа, однако, равнодушное лицо швейцара, маячившее в полумраке фойе, не оставляло надежды последним сменить свежий воздух на атмосферу прокуренного зала. И только четвертная бумажка оказалась магическим средством проникновения сквозь закрытые двери ресторана, и уже через несколько минут я сидел за столиком возле оркестра в окружении незнакомых девиц.

Атмосфера пьяного бесшабашья увела меня от горьких мыслей, подавляющих разум и волю.

«Пир во время чумы» – эта фраза вспыхнула в моем мозгу и пульсировала в голове в ритме бешеного танца беснующейся пьяной молодежи. Вечер подходил к концу, все были пьяны и веселы. Но чувство тревоги не покидало меня ни на миг. Отвечая себе на вопрос, что именно раздражало меня, я был почти уверен, что причиной беспокойства была та неизвестность, к которой я прикоснулся волею судьбы, и которая на целый год выбросила меня из жизни с роковыми для меня последствиями. Но ответ я мог бы получить только там, где оказался год назад, только в том доме, хозяином которого теперь являлся. Итак, в путь!

…Наутро следующего дня, холодного и дождливого, я на своем «Запорожце» отправился туда, откуда, как оказалось, возвращаться куда труднее, чем попасть. Нудный осенний дождь сопровождал меня всю дорогу, но к счастью дворники работали исправно, разгоняя мутные потоки с ветрового стекла, а тепло печки создавало уютный комфорт в салоне. Дорога от трассы к моему дому в деревне была размыта дождями, и лишь усиленные протекторы задних колес да хорошая проходимость «Запорожца» позволяли мне продвигаться вперед. Машину швыряло из стороны в сторону по размытому грунту, а метрах в двухстах от конечного пункта я все-таки застрял. Насквозь промокнув под дождем, чуть не по пояс перепачкавшись грязью и хорошо поработав лопаткой, я все же сумел подъехать к своему дому. Проклиная все на свете, дрожа от холода и гнева на наши дороги, я, наконец, ступил на крыльцо и, отперев дверь, проник внутрь сырого нетопленного дома. К счастью, дров в сарае оказалось в достатке, и не прошло и получаса, как в печке весело затрещал огонь, согревая жилище и давая спасительное тепло моему озябшему телу. Просушив одежду и подкрепившись походным сухим пайком, я решил осмотреть дом, так как дождь не унимался, и выходить на улицу не имело смысла. Дом был практически пустым: мебели, за исключением единственной кровати с тюфяком, набитым соломой, не было никакой.

Единственной ценной вещью, оставленной мне в наследство прежним хозяином, были старинные часы с маятником и механическим боем. Стекло на циферблате было покрыто толстым слоем пыли. Вытащив носовой платок, я тщательно вытер пыль, передвинул гирьку хода и, поставив стрелки циферблата по своим часам, – пустил маятник. Было четверть третьего дня.

Неожиданно я почувствовал резкую слабость и головокружение. Голова моя постепенно стала наливаться тяжестью, виски сдавило будто обручем, и кровь запульсировала тупой болью, распирая череп. В первый момент я подумал об угаре давно нетопленной печки, однако в прошлый мой приезд голова болела точно так же, но печь тогда я не топил. В тот миг я даже не мог подумать и не обратил внимания на то, что ухудшение моего состояния четко совпадало с пуском маятника часов. Проглотив две таблетки анальгина и с остервенением сжимая голову руками, я лег на кровать с единственным желанием облегчить свои страдания. И только моя голова коснулась соломенного тюфяка, веки тотчас отяжелели, перед глазами поплыли разноцветные блики и я стал проваливаться куда-то вниз. Приятная нега разлилась по всему телу, и я заснул.

…Проснулся я от стука в окно, когда в комнате было уже темно. Обычно я просыпался сразу – сказывалась долголетняя работа на «скорой».

Стук в окно повторился:

– Доктор, быстрее! С бабушкой плохо! Очень плохо! Поторопитесь, пожалуйста!

Голос с улицы был глухим, как будто издалека, однако я разобрал каждое слово, даже голос показался мне очень знакомым. Он принадлежал женщине, которую я знал, но в тот миг не мог вспомнить.

Вскочив с кровати, я крикнул в окно:

– Подождите минутку! Не уходите! Вы проводите меня?!

Со сна я не мог определить, где находится выключатель, и стал собираться в темноте. Надев штормовку, которая еще до конца не просохла, я почти на ощупь стал искать выход. В этот момент в комнате раздался первый удар настенных часов. Звонкий бой мгновенно заполнил пустое жилье и заставил меня повернуть голову в сторону, где висели часы. Внимание мое было привлечено тем, что стена, на которой они висели, была освещена слабым белым светом, неизвестно откуда излучаемым, так как луны за окном не было, и кругом была кромешная тьма. Казалось, пучок света исходил прямо из потолка. Циферблат был хорошо виден, и обе стрелки стояли на цифре «12». Была полночь, и часы отбивали свои последние удары уходящего дня: первый, второй, третий… одиннадцатый…

При последнем ударе я уже вышел из дома, и его звон несся мне вслед, сопровождая в кромешной темноте ночи. Дождя не было. Выйдя на улицу, я негромко окликнул ту, которая меня разбудила:

– Где вы? Кому нужна моя помощь? Кто звал?!

Однако, никто не отозвался, и я подумал, что эта женщина поспешила туда, где нужна была помощь. Я не знал, куда надо было идти, но какая-то сила подтолкнула меня в нужном направлении, и я увидел освещенное окно соседнего дома, где, видимо, меня ждали.

Откуда соседи узнали, что я врач, ведь я никому не говорил об этом, да и приехал сюда всего во второй раз.

Дверь дома оказалась незапертой, я беспрепятственно вошел в сени, а затем в комнату. Слабое мерцание керосиновой лампы на столе скудно освещало весьма запущенное жилище древней старухи, которая лежала на грязной кровати у стены и громко стонала. В комнате не было больше никого. Она лежала на спине, и хриплое прерывистое дыхание с трудом вырывалось из ее груди. Руки бессильно лежали вдоль тела, сухие тонкие пальцы слабо сжимали края постели.

Я подошел к кровати, присел на край и взял старуху за руку, пытаясь нащупать пульс. По слабому нитевидному пульсу я понял, что старуха доживает последние минуты, и эта предсмертная агония была последним всплеском уходящей жизни. Старуха повернула голову в мою сторону тотчас, как я взял ее руку. Веки ее медленно поднялись, и она перевела на меня мутный взор. Ее кисть обхватила мое запястье и стала сжимать его. В этот миг в мою руку буквально хлынул поток какой-то холодной энергии, и пол стал уходить у меня из-под ног. Вернее, я перестал чувствовать сначала свои руки, затем тело и ноги. Какая-то неведомая сила отрывала меня от пола. Старуха же медленно поднялась над кроватью и устремилась к потолку, увлекая меня за собою. Я перестал что-либо соображать, а по телу пошла мелкая дрожь. Нельзя сказать, чтобы я испугался – нет, старухи я не чувствовал – я просто перестал давать себе отчет в происходящем. Мы поднялись к самому потолку, он как бы раздвинулся, и мы попали на чердак, темный и пыльный, а оттуда в одно мгновение вырвались в ночное небо. В последний момент я бросил взгляд вниз и вдруг… увидел СЕБЯ, сидящего у постели старухи, которая лежала в прежней позе. Только сейчас я впервые испугался, вспомнив рассказы людей, переживших клиническую смерть на операционном столе, когда они видели себя сверху в окружении хирургов. Что же, я вместе со старухой полетел в миры иные?!? Выходит, она тянет меня за собой в могилу! Вот так влип! Однако мне еще вроде рановато умирать. Эти мысли не были произнесены вслух, но они были услышаны старухой, и она вдруг также бессловесно ответила:

– Нет, ты не умер, но тебе дано побывать там, откуда вернуться дано не многим. Смотри внимательно и запоминай все!

Мы поднялись над домом и устремились ввысь, быстро удаляясь от Земли. Сначала было темно, затем я четко увидел облака, освещенные бледно-розовым светом. Мы летели по спирали, бешено закручиваясь по какому-то темному тоннелю, где впереди маячили эти самые облака в розовом свете. Резкий запах антоновских яблок ударил в нос и был нестерпимо жгучим. Пролетев весь тоннель, мы вырвались в голубое небо и устремились в огромное звездное Небо. Неожиданно нас закрутило в серую воронку, и от бешеного вращения по кругу закружилась голова. Я закрыл глаза, а когда вновь открыл их, то увидел, что спутницей моей была не дряхлая старуха, а молодая красивая женщина, по-прежнему державшая меня за руку.

– Не удивляйся ничему и смотри, – мысленно проговорила она, заметив на моем лице удивление. – Сила твоя не в том, чтобы познать, а в том, чтобы почувствовать. Обстоятельства сильнее нас, но ты сильнее обстоятельств.

– Я не понимаю, что ты говоришь, – сказал я и не узнал своего голоса – он был словно металлическим и звучал не из меня, а откуда-то издалека. – Я не понимаю, где мы находимся и кто ты?

Но женщина приложила палец к губам. Мы стали общаться мысленно. Я отлично понимал, что она думала, и она, в свою очередь, слышала мои мысли.

Мимо нас стали проноситься люди – много незнакомых людей. Возникали страшные картины смертей и войн, на моих глазах дикий зверь растерзал человека. Неожиданно возникла картина любви и блаженства – люди наслаждались друг другом в физическом и духовном порыве. И вновь возникло насилие человека над человеком – гнусное и грязное, уничтожающее не только жертву, но и палача. Неожиданно моя спутница указала мне рукой вниз и я увидел себя во множественном числе – младенцем, школьником, подростком, мужчиной и стариком!

– Что это? – спросил я.

– Ты видишь свою жизнь сразу всю, но в другом измерении. Ибо времени не существует как такового. Нужно только уметь войти в это измерение, где не существует времени, и тогда ты получишь то, о чем мог бы мечтать каждый. А теперь главное, ради чего мы здесь. Взгляни туда и запомни навеки.

Я бросил свой взгляд туда, куда указала мне женщина, и замер. Я увидел снова себя и рядом с собой прекрасную девушку. Мы встретились с ней глазами, она улыбнулась мне, и тотчас же все исчезло.

– Сила дана тебе, чтобы найти ее. Заклинаю, найди ее, и тогда ты не потеряешь себя, – слышал я голос женщины, но уже не видел ее, ибо я стремительно несся по спирали вниз в полной темноте. Все исчезло, я не видел ничего. Я вновь оказался в доме старухи. Только это была уже не старуха, а обгоревший труп, который рассыпался в пепел, как только я коснулся ее рукой.

В страхе я бросился бежать прочь от этого дома, и когда, запыхавшийся, ворвался в свой дом и забился в дальний угол комнаты, часы начали отбивать полночь, будто я вовсе не покидал своего пристанища. Двенадцать ударов насчитал я, после чего силы покинули меня, и ночь поглотила все вокруг.

…А наутро я узнал, что сгорел соседский дом, а в нем одинокая старуха Настька, за которой водилась недобрая слава ведьмы…

Глава девятая

Великое прекрасное чувство Любовь владеет нашим разумом, помыслами, возвышает нас над самими собою и движет нами. Она, и только она является нашим единственным повелителем, а мы жалкие рабы ее. Но это рабство желанное, ибо человек слаб и силен одновременно, царствует и подвластен в едином лице; он унижен – но тем возвышен, унижает сам, но то не является позором. Любовь – это квинтэссенция чувств, и на подсознательном уровне отключает наш разум. Ей чужды корысть, жестокость и злоба. Все на Земле подчинено ей; всеочищающим энергетическим потоком поглощается все живое на Земле, но не для смерти, а для рождения новой жизни. Всеобъемлюща и могущественна она, и нет силы, способной сравниться с ней. Ибо Любовь спасет ею же порожденный мир от неистовства и жестокости, где доброта – ее ближайший сторонник. И нельзя кощунствовать там, где ступает Любовь, и нельзя сознательно сдерживать то, что требует она, а нужно следовать тому, что подсказывает Любовь, и важно беречь и ценить все, что дарует она…

…Когда душный июньский день сменился несущими ночную прохладу сумерками, а вечер незаметно стал переходить в ночь полнолуния, за селом в условленном месте уже ждал Анастасию Александр. Перебежав по шаткому мостику через небольшую заокольную речушку, Настя нырнула в густой лес и через мгновение попала в объятия своего возлюбленного. Она была сдержанна и особенно торжественна. Но в первый миг объятия он почувствовал, как мелким ознобом дрожит все ее тонкое тело.

Положив свою маленькую руку в его широкую ладонь, она повела его прочь от села и людских глаз. Они шли по высокой траве, замочив вечерней росой ноги, но не чувствовали сырости. Молча уходили они все дальше и дальше в лес. Шли они очень долго и зашли глубоко в тайгу, но не было усталости, и путь этот не показался им длинным, а часы показались мгновением. И хотя всю дорогу ни один из них не проронил ни слова, им не было скучно, как никогда не бывает скучно двум по-настоящему влюбленным. Они шли, и тайга расступалась перед ними, луна огромным белым шаром висела над ними, указывая верный путь. Александр вскоре перестал узнавать места, но его не пугала неизвестность: он знал, что девушки всегда уводят избранников в свои заветные места, и покорно шел рука об руку со своей любимой.

Было уже далеко за полночь, когда они, наконец, вышли на огромную круглую поляну клюквенного болота, окруженного со всех сторон соснами и елями. Поляна была сплошь залита лунным светом, отражающимся сотнями тысяч серебристых огоньков в каплях росы.

– Здесь! – нарушила первой долгое молчание Настя и опустилась на колени в бархатный мох.

Александр последовал ее примеру и сел рядом с ней, положив Насте на плечо свою руку. Она не противилась – теперь Настя была мягкая и покорная и позволила ему первые нежные ласки.

Резкий смолистый дурманящий запах цветущего багульника висел в воздухе и насыщал все вокруг, от него через несколько минут у обоих стала кружиться голова, одновременно прошла скованность членов, во всем теле появилась необычайная легкость. В ночной тишине леса тихо-тихо зазвучало что-то наподобие музыки.

Настя поднялась и, жестом руки останавливая Александра, медленно пошла в глубину поляны. Там, шагов через тридцать, она остановилась, повернулась к нему лицом и несколькими легкими движениями сбросила с себя одежду. Ее свободная нагота была прекрасна! Рассыпавшиеся по круглым плечам золотистые волосы, высокая девичья грудь, вздымающаяся в прерывистом дыхании, тонкая талия, переходящая в крутые бедра и длинные красивые ноги, – все находилось в тонкой гармонии женского совершенства. Лунный свет, падающий на ее нежную кожу, придавал бархатистость, а густой черный треугольник волос внизу живота был не вызывающе бесстыдным, а удачно дополняющим великое творение Природы.

– Сбрось с себя все! Освободись! Войди в эту ночь чистым! Но пока не подходи ко мне, – донеслись до Александра слова Насти.

Последовав ее примеру, Александр разделся и ступил босыми ногами на ковер из мха. Какая-то сила мощной струей стала входить в него, поднимаясь снизу вверх. Звуки музыки постепенно усиливались – это была необычная музыка, исполняемая неведомыми инструментами.

Настя раскинула в разные стороны руки и, на мгновение замерев с поднятым к Небу лицом, пустилась в своеобразный танец – кружилась медленно, а затем – ускоряя ритм в такт со звучанием небесной музыки. Девушка иногда приседала и, зачерпнув обеими ладонями капли росы, подбрасывала их ввысь, и тогда те рассыпались сотнями светящихся брызг и осыпали ее с головы до ног, словно это был лунный дождь.

Александр смотрел на нее словно завороженный. Тем временем музыка ускоряла свой ритм. Настя летала по всей поляне в стремительном танце, а спираль продолжала закручивать Александра с возрастающей скоростью. И вот он уже оторвался от земли, не чувствуя своего тела, и стал приближаться к Насте, притягиваемый мощным потоком, идущим от ее тела. Она же, тяжело дыша, упала в траву на спину и раскрыла объятия своему возлюбленному.

Она была разгоряченная и вся мокрая от быстрого танца и росы. И, не смотря на резкий наркотический запах цветущего багульника, Александр уловил тот тонкий нежный запах кожи девушки, который слышен только в момент любовной страсти.

Страсть обоих достигла своего апогея, когда уже потерян контроль над собой, а границы невозможного раздвигаются настолько, что уже ничего не остановит обоих во взаимных желаниях и влечениях – влюбленные в бешеной страсти покрывали друг друга поцелуями. Ласковых нежных слов было сказано столько, что их хватило бы на всю оставшуюся жизнь. И вот уже духовное родство закономерно переросло в физическую близость обоих, когда ночную тишину леса, вырванную, кажется, из всего Мира, нарушил тот крик-стон девушки, которая в этот миг становилась женой и будущей матерью их ребенка…

– …Где мы? Как мы сюда попали? Кто эти люди вокруг? Кто этот маленький мальчик? – спрашивал он ее, не выпуская из своих объятий, осматриваясь вокруг себя.

– Это твой сын, – ответила она шепотом, – твой будущий сын.

– А эта женщина – очень похожая на тебя. Почему она плачет?

– Ей предстоит скорая разлука, – отвечала она спокойно, глядя ему в глаза.

– Но тогда я не вижу мужчину, похожего на меня. Почему?! – не унимался он.

– Поцелуй меня. И обними покрепче, любимый, – сказала она и сама поцеловала его…

Глава десятая

Великое равновесие в Природе определяется биоплазменной Вселенной, вернее, энергией – всеобъемлющей и всепоглощающей, исходящей из нее.

Великий невидимый океан биоплазменной энергии, начинающийся от центра Земли и не имеющий краев во Вселенной, заполняет все пространство, где мы, люди, всего лишь мельчайшие частицы, полностью зависимые от этой энергии и развивающиеся не по своим, как нам это кажется, а по космическим законам, определенным раз и навсегда величайшими силами Вселенной.

Но энергия эта не монотонна и находится в постоянном движении, словно морские волны – то накатываясь, то отступая, то создавая усиленный энергетический поток, способный вынести нас из занимаемого нами энергетического слоя или образуя зону энерговакуума. Немногим из людей дано умение владеть собой в подобном океане, поймать поток и не угодить в «дыру», вознестись над Землей, но не для власти, а для спасения. Энергетическое равновесие определяет на Земле все! Любовь и злоба, ненависть и доброта, жестокость и милосердие – все это лишь ее проявления, которые находятся в тонком равновесии – как не бывает черного без белого, хорошего без плохого, злой энергии без доброй; когда по пятам за счастьем следует горе, на смену жизни приходит смерть, а смерть вновь порождает новую жизнь, ибо энергия не умирает, а существует вечно.

…Уже светало, когда Анастасия и Александр вернулись домой. Возвращение их было почти мгновенным, будто какие-то невидимые руки перенесли их обратно. В молчании расставались они, ибо каждый хотел оставить в памяти все то, что было сказано и пережито там, на поляне.

Но не знал еще Александр того, что почувствовала уже Настя, когда они расставались. А девушка уже видела беду, которая вторглась в их с отцом жизнь, и которую так неосторожно впустил сам священник, необдуманно поддавшись на уговоры злых людей…

…В тот миг, когда Настя затворила дверь дома, спеша на свидание к своему любимому, другая недобрая рука толкнула эту дверь от себя, и в их спокойный с отцом мир вторглась уже злая сила, и произошло это раньше, чем состоялось счастье ее с Александром в ту волшебную ночь.

Маленькая сухощавая женщина, одетая во все черное, застала священника за вечерней молитвой и, дождавшись ее окончания, была приглашена отцом Николаем для исповеди, несмотря на поздний час, ибо по ее беспокойному поведению и определенной суетливости было видно, что дело не терпит отлагательства. Это была еще не старая женщина с заостренными чертами лица, глубокими темными глазами, впалыми щеками и маленькими плотно сжатыми губами. Тронутые сединой волосы несколькими прядками выбивались из-под черного платка. Что-то неприятное было в выражении ее лица, а нервозные движения рук не предвещали спокойного разговора – так оно и вышло. Из ее сбивчивого и довольно длинного рассказа священнику стало понятно, что корень зла в их семье заключен в невестке – женщине злой и своенравной, обделенной Богом детьми – а поэтому обозленной на весь мир и вымещающей свою ненависть на муже и свекрови. Мечтающая о внуках, а для своего единственного сына – о детях, рассказчица поведала священнику свою душевную тоску, вызванную тем, что вместо желаемого семейного счастья, сын ее, а вместе с ним и она получили ежедневные скандалы, ссоры и оскорбления от этой ненавистной им женщины.

Рассказ ее несколько раз прерывался рыданиями, и священнику приходилось успокаивать ее отваром из трав. Время уже перевалило за полночь, когда, наконец, женщина замолчала и, низко опустив голову, ждала, что скажет священник. Тот после некоторого молчания предложил поговорить с невесткой и отпустить ей грехи.

– Нет, нет! Она не должна знать, что я была у вас, – покачала головой женщина. – Иначе нам будет еще хуже. Она уже не исправится. Вы ее не знаете!

– Но тогда чем же я могу помочь вам? – молвил священник, пожимая плечами.

– Отслужите по ней обедню святого Секария, – в рыданиях произнесла женщина.

– Обедню святого Секария!? – священник даже отпрянул в сторону. – Да вы в своем уме?! Как бы низок ни был человек, но губить его душу – Грех!

– Тогда умру я, а вслед за мной и мой сын. Эта женщина никого не пожалеет. Она должна быть наказана!

Чтобы пояснить, что такое обедня святого Секария, я приведу здесь без изменений цитату Джеймса Джорджа Фрэзера из книги «Золотая ветвь». Об обедне святого Секария там написано следующее:

«Для того чтобы отомстить своим врагам, злые люди иногда склоняют священника отслужить обедню святого Секария. Знают эту обедню очень немногие, и три четверти из них ни за что на свете не согласились бы ее отслужить. Только недобрый священник отважится исполнить этот отвратительный обряд, и можете быть уверены, что на страшном суде он дорого за это заплатит. Викарий, епископ и даже архиепископ города Оша не имеют права отпустить такой грех. Одному лишь папе римскому принадлежит это право.

Служить обедню святого Секария можно только в разрушенной и запущенной церкви, где ухают ко всему безучастные совы, где в сумерках бесшумно летают летучие мыши, где по ночам останавливаются на ночлег цыгане и где под оскверненным алтарем притаились жабы. Сюда-то и приходит ночью недобрый священник со своей возлюбленной. Ровно в одиннадцать часов он начинает задом наперед бормотать обедню и заканчивает ее, как только часы зловеще пробьют полночь. Священнику помогает и возлюбленная. Гостья, которую он благословляет, черна и имеет форму треугольника. Вместо того, чтобы причаститься вином, он пьет воду из колодца, в который было брошено тело некрещеного младенца. Знак креста он чертит на земле, и притом левой ногой. Делает он также много других вещей, на которые ни один добрый христианин не мог бы даже взглянуть без того, чтобы до конца жизни не поразила слепота, глухота, немота. А тот, по чьей душе отслужили такую обедню, мало-помалу усыхает. Никто не может сказать, что с ним. Врачи, и те ничего не могут понять. Им и невдомек, что его медленно губит обедня святого Секария…»

Как ни стоек и ни принципиален был священник, но дрогнуло сердце его, размягченное слезами и мольбами бедной женщины, горе которой преждевременно состарило ее, лишило радости воспитания внуков, а сына – положенного счастья. Одним словом, священник согласился отслужить обедню святого Секария, взяв с женщины клятву, что ни одна живая душа не узнает об этом злом намерении. Женщина тут же воспрянула духом, повеселела, поспешила дать клятву молчания и, сообщив имя невестки – Клавдия, – быстро удалилась восвояси так же тихо и незаметно для всех, как и появилась.

Священник же, выведенный из душевного равновесия разговором и предстоящим злодеянием, остаток ночи не спал, а провел перед алтарем на коленях, замаливая предстоящий грех. Все утро, день и вечер отец Николай провел в лесу, чтобы не встречаться с селянами, а главное – с дочерью, он боялся своим видом выдать свое намерение. Очень уж встревожило его то, что произошло накануне ночью. А потому, что врать он не научился, первая же встреча с Анастасией, от которой не ускользнуло бы изменение настроение отца, могла помешать свершению столь гнусного обряда. Подготовив все необходимое, ровно в одиннадцать часов ночи священник пришел в запущенную, полуразвалившуюся церковь и свершил в точности сей обряд, отслужив по Клавдии обедню святого Секария.

Вернувшись домой под утро обессиленным и немощным от столь сильного потрясения, священник лег в постель, и тут силы окончательно покинули его. Он заболел, и заболел серьезно – с лихорадками, ознобами, зловещими сновидениями и длительными потерями сознания. Целый месяц Настя не отходила от отца. Читала дни и ночи молитвы при зажженных свечах и отпаивала его целебными травами, которые сама же и собрала. Медленно силы возвращались в его ослабленное болезнью тело. Прошел месяц, прежде чем священник смог вновь выйти на белый свет. Но свершилось то, чего боялся священник, а Настя предчувствовала еще месяц назад, накануне готовящейся обедни. Произошло то, что неминуемо должно было произойти и что враз поломало жизнь троим добрым людям.

Знал бы несчастный священник, кому взялся помогать он, против кого направил свои силы, вступив в сговор с темной энергией. Знал бы, что своими руками ломает счастье и судьбу своей дочери. Забыл, видимо, он, о чем проповедовал всю жизнь, что зло, направленное на других, поразит тебя самого. Серая пелена застелила ему глаза, а сознание было усыплено мольбами и уговорами.

Трагическим оказалось совпадение в ту ночь, когда Анастасия зачала ребенка на небесах от мужчины, против жены которого был заключен зловещий сговор между его родной матерью и отцом его возлюбленной. Желаемое оказалось действительным, и обедня святого Секария сделала свое дело. Не прошло и недели после той обедни, как слегла Клавдия от неведомой болезни, стала быстро чахнуть и вскоре умерла, оставив в безутешном горе своих престарелых родителей. Но не была насквозь черна душа новопреставленной Клавдии, которая стала такой в силу своей неполноценности. Осталась еще теплота ее несчастного сердца к Александру, ибо была же страстной когда-то их любовь друг к другу. Одному Богу известно, что творилось в душе ее. Только перед смертью, чувствуя близкую кончину, позвала она мужа своего, прижалась к его большой руке своими обескровленными губами в последнем поцелуе, прося за все прощение, и с глазами, полными слез, произнесла тогда те слова, после которых дрогнуло его сердце, и упал он сам на колени перед кроватью умирающей жены в искренних рыданиях…

– Прости, родной, что не смогла родить тебе сына.

Это были ее последние слова, и они кровавым следом врезались в сознание Александра, который с болью в сердце осознал вдруг свою вину перед этой ни в чем не повинной женщиной, которая навсегда отдала ему свое сердце и доверила жизнь.

Несчастные родители Клавдии допытывались у матери Александра, пугая ее страшным судом, о причине болезни своей дочери. Узнав все подробности, они пришли к священнику и прокляли его, твердо пообещав, что к ним присоединятся селяне. Это был страшный удар для отца Николая, ставший для него смертельным. Через неделю священник умер. А перед смертью он поведал дочери свою давнюю тайну, просил принести из заветного места сосуд с уже давно недвижимым сердцем, которое билось до последнего дня. И завещал он похоронить сердце то вместе с ним у того же ручья, где похоронена мать Насти.

После трехдневного отпевания в пустой церкви Настя вместе с Александром и еще двумя, с трудом согласившимися за большое вознаграждение мужчинами похоронили отца там, где он просил.

Еще несколько дней прожила Настя в опустевшем доме, а потом ушла прочь из этих мест – любящая и любимая, проклятая и изгнанная, уничтоженная, но не побежденная, носящая под сердцем ребенка своего возлюбленного и хранящая в себе воспоминания того малого счастья, которое она успела пережить. Как ни горька была утрата отца и любимого, как ни больно было покидать родные места и могилы родителей, но это безрассудство было оправдано той неизбежностью, которая владела в тот миг Настей и готовила ей новые страдания и страшные испытания. Но иного выхода не было, и несчастная девушка доверилась судьбе, готовая тогда на все ради своего будущего ребенка, ради своей любви.

Настя покидала родные места, уходя в неизвестность, но сердце свое она оставляла тому, кому были сказаны последние слова перед уходом:

– Где бы ты ни был, что бы с тобой не произошло, с кем бы ты ни жил – знай, рядом на Земле растет твой сын, твоя кровь, твое продолжение. Даже в самом страшном одиночестве ты будешь не одинок.

Да храни всех нас, Господь!

Глава одиннадцатая

Кто же творец наших судеб? Мы сами? Отчасти, но не в главном! Кто считает иначе, бывает жестоко наказан за свою самоуверенность и самонадеянность. Мы, кажется, сами выбираем свой путь в жизни и идем по нему день за днем, заранее уже предполагая, что будет завтра, через месяц, через год. Жалкое заблуждение – наивное и смешное. Мы ожидаем одно, а получаем совсем иное. Стремимся к одному, а в результате разводим руками, сетуя на судьбу. И получаем чаще не то, что желаем. И выходит как раз, что не мы руководим судьбой, а она нами. Ведь карма определена нам свыше и каждому своя. И отработать свой кармический путь необходимо самому и только самому, а не перекладывать эту задачу на плечи другому, хоть тот и готов это взять на себя. Получив в очередной раз от жизни пощечину, мы утираем слезу и подставляем под удар вторую щеку. Где грань между случаем и закономерностью?! Где та невидимая граница, разделяющая желаемое и неизбежное, стремление и закономерность, бытие и роковое стечение обстоятельств? Жизнь не развивается по законам, написанным нами для нас же самих, она беспощадна к тем, кто вступает в противоречие с нею. Ничего нельзя предугадать заранее, ибо мы еще не постигли законов бытия, но у нас есть неоспоримый шанс, который мы не хотим использовать. И зря! А пока мы бессмысленно и наивно, а порою просто глупо пытаемся втиснуть законы бытия в рамки наших очень ограниченных понятий. Глупо и рискованно рассуждать, а еще опаснее делать то, в чем мы ничего не понимаем. А а посему не будь убежден в том, в чем ты не уверен. И никогда не переосмысливай то, что тебе не дано пока осмыслить.

Без работы, без семьи, без определенного дела и цели я целыми днями шатался по улицам города или валялся дома на диване. Я находился в глубокой депрессии. В голове был вакуум, а из рук валилась любая, даже простая работа. Я не в состоянии был приготовить себе обед. От ежедневной яичницы с колбасой – пищи холостяков – уже тошнило и приходилось в основном питаться в столовой.

Забрав из отдела кадров кардиоцентра трудовую книжку, я умышленно не зашел в отделение к своим коллегам-хирургам, для которых уже не существовал, как, собственно говоря, не существовал и для всех остальных. Я умер, и меня жалели, а теперь, когда воскрес, оказался не нужным никому.

Я решил уехать из этого города, завербовавшись врачом куда-нибудь подальше, хоть на край земли. Находиться здесь я больше не мог. Слишком свежа и глубока была рана, ноющая боль от которой нестерпимо жгла мою, ставшую вмиг одинокой, душу.

Разослав во все концы страны запросы с предложением о работе, я с нетерпением стал ожидать ответа, полностью доверившись Его Величеству Случаю. Я решил тогда для себя – поеду туда, откуда будет первый вызов. В подобных ситуациях, а в этом я был убежден твердо, излишняя разборчивость всегда обернется тебе боком, а удача всегда на стороне смелых и бескорыстных. Ответ не заставил себя долго ждать. Не прошло и трех недель, как я получил приглашение из Сургутского горздравотдела Тюменской области, где мне на первых порах предлагали работу врачом «скорой помощи», а в течение полугода обещали трудоустройство по моей основной специальности хирургом. Найдя на карте таежный город Сургут, я с некоторым разочарованием отметил, что до северного Полярного круга было далековато. Однако, прочитав в энциклопедическом словаре, что этот район славится своими продолжительным зимами с морозами до сорока, что снег там лежит до восьми месяцев в году, я успокоился, так как желал себе судьбы трудной и испытаний суровых, дабы проверить себя на излом.

В кассах Аэрофлота я купил билет на самолет до Сургута. Итак, через пять дней мне предстояла поездка в неведомое и таинственное. Судьба великодушно предоставила мне целых пять дней для прощания с тем, что тридцать лет окружало меня, питая своими соками и обогревая живительной энергией. И, удивительно, с момента приобретения билета на самолет я перестал чувствовать себя тунеядцем и бездельником, хотя по-прежнему бесцельно бродил по улицам. Однако эти прогулки были озарены каким-то новым, ранее не испытанным чувством, заставляющим по-новому и другими глазами взглянуть на все то, что ранее оставалось незамеченным.

В день перед отъездом, когда мой небольшой багаж был уже собран, я в последний раз решил пройтись по своим любимым местам, чтобы надолго запомнить все то, что наверняка будет согревать меня в том далеком и чужом сибирском городе с его холодными зимами.

Был ясный прохладный осенний день. Жгли старые опавшие листья. Они доживали свои последние минуты, отслужив короткий срок, чтобы в последний миг сладковатым сизым дымом взмыть ввысь, выше деревьев, выше домов, чтобы в последний раз напомнить о себе горожанам, проникнув в открытые форточки окон или стремительно ворваться в распахнутые окна мчащихся автобусов. Напомнить в последний раз о себе и навсегда исчезнуть с земли. Лишь некоторым из этих листьев удастся сохраниться в альбомах гербариев детей, другие же медленно истлеют под покровом снегов. Я вдыхал этот дым горящей листвы, навсегда запоминая его едковатый вкус. Я жаждал перемен и с головой кидался в неизвестное. Я уезжал и не мог уйти, я все бросал, но не хотел терять.

Я был слаб, но не чувствовал одиночества в жизни. Я был уверен, но пока не знал, в чем. Я уезжал.

А в моем городе в этот день жгли старые ненужные осенние листья…

Часть вторая
Скорпион убивает себя сам

Глава двенадцатая

Начальник отдела кадров Сургутского горздравотдела – лысоватый полный мужчина с заплывшими жиром маленькими глазками, долго перебирал мои документы, в который раз перелистывая страницы трудовой книжки, небрежно, с нескрываемым пренебрежением отбросил в сторону диплом с удостоверением специализации по хирургии и, наконец, произнес, тупо уставившись перед собой и не поднимая на меня глаз:

– Не знаю, не знаю, кто вам тут обещал работу хирургом. У нас даже на «скорой» все ставки укомплектованы. Своим не хватает, почти все только на ставку работают.

– Как нет работы? – даже опешил я. – Мне же прислали вызов, обещали через полгода работу в хирургическом стационаре, а пока врачом на «скорой помощи». Я же все там бросил, приехал, а вы…

– Эти претензии не ко мне! Я был в отпуске. За меня работал мой заместитель. Он по неопытности дров и наломал, – оборвал меня толстяк. – Так что, извините, взять мы вас на работу не можем пока. Ждите, может быть, что и появится.

– Нет! Ждать я не буду! Вы меня возьмете! И возьмете сейчас же, – я даже сам не ожидал от себя такой смелости, еще совсем недавно я бы не позволил себе такой твердости, а тут меня как будто кто-то подтолкнул. – Возьмете! Вам нужно «в лапу»? Что же, я дам! Сколько? Сколько стоит ваша совесть – двести, триста!? Я дам, только заработаю и дам! Просто сейчас я на мели.

– Что-о-о! Вы в своем уме?! Что вы себе позволяете! Да вы… Да я-я… – толстяк вскочил из-за стола и нервно заходил взад и вперед по комнате. Глазки его бегали, не останавливаясь на мне. – Как вы могли про меня это подумать. Я… я… – он замолк, захлебнувшись на полуслове и, наконец, плюхнулся в кресло за стол и неожиданно сжал свою голову обеими руками.

– Голова… что такое… голова… страшные боли!.. – замычал он, еще сильнее сжимая виски руками.

– Я могу вам помочь? – поинтересовался я без особого желания и сострадания к этому зажравшемуся чинуше.

– Не… знаю… в чем дело… такого никогда не было. Очень сильные боли, – простонал толстяк. – А, кажется, отпускает. Как я испугался. Я думал, голова лопнет. Фу! Кажется, все! Ну, слава богу! Так, я вас слушаю. Вы согласны поработать врачом на «скорой» несколько месяцев, а потом перейдете в хирургию – там врач уходит в декретный отпуск, нужна будет длительная замена.

– Я что-то вас не понимаю. Вы же сказали, что работы пока нет, – не скрывая своего удивления столь разительной перемене администратора, ответил я.

– Как нет! Я же сам вам послал вызов. Я отвечаю за свои слова, а тем более – действия, – удивился толстяк.

– Вы же сказали, что ваш заместитель наломал дров, – вопрошал я. – Какие дрова? Какой заместитель? Нет у меня никакого заместителя. Молодой человек, вы пришли устраиваться на работу? Я вас что-то не понимаю, – развел руками начальник отдела кадров.

– Вообще-то… да. Я пришел… на работу, – неуверенным голосом ответил я.

– Тогда держите направление к старшему врачу подстанции «скорой помощи» и путевку в общежитие. С квартирами у нас пока туговато. Но строят немного, и я думаю, через пару лет получите квартиру, – толстяк встал и подтолкнул меня ближе к выходу, дружески похлопав по плечу рукой.

Откровенно говоря, меня несколько насторожила быстрая сговорчивость начальника, однако я объяснил это тем, что задел его за живое, заговорив о взятке.

Выйдя из горздравотдела, я сразу же направился по указанному мне адресу на подстанцию «скорой помощи», куда меня подвезла машина УАЗ с красным крестом и большими цифрами по бокам 03.

Старший врач подстанции встретил меня очень приветливо, зная, видимо, о моем приходе по телефонному звонку из горздравотдела. Расспросил у себя в кабинете, кто я, откуда, смогу ли сразу работать на линейной бригаде, но узнав, что я более семи лет проработал врачом на «скорой», не стал надоедать и лишь сказал:

– Ну что ж, вам и карты в руки, начинайте работать хоть с завтрашнего дня. Правда, пока будете без санитара, их у нас не хватает, а бригада, с которой вы будете работать, простаивает уже несколько дней.

– Могу и без санитара работать. А то, бывает, дадут старушку, а ей и самой нужна помощь, все равно за нее сумку с лекарствами носишь. Совесть не позволяет, когда женщина надрывается, – вставил я.

– Ну и ладненько! Ну и договорились! Завтра жду к восьми ноль-ноль. Получите наркотики и тонометр, – сразу же повеселел старший врач, – а пока устраивайтесь, отдыхайте с дороги, город посмотрите из окна машины, когда начнете работать.

На этом мы и расстались. Внешность старшего врача внушала доверие и спокойствие – это был мужчина около сорока лет, высокий, с открытым белым лицом и серыми добрыми глазами. Мне он сразу же понравился и расположил к себе.

Общежитие оказалось недалеко от работы, пять минут пешком, его я нашел быстро – шестиэтажное здание, окруженное соснами в зоне отдыха, около самого парка. Это было общежитие транспортного предприятия, в нем жили шоферы, сплошь мужики, ни одной женщины. Комендант общежития поселила меня на шестом этаже в двухместной комнате с одним молодым парнем, как потом выяснилось, водителем КрАЗа, который неделями отсутствовал из-за длительных командировок на буровые.

Ну что ж, все складывается как нельзя лучше.

Вот я и начал свою холостяцкую жизнь вдали от родного города.

Глава тринадцатая

Как оказалось здесь, он не понял, но ощущение реальности было полным и неоспоримым даже тогда, когда, ступив на эту землю, он не почувствовал своих ног. Он шел, но это было слишком громко сказано, ибо это точнее было назвать полетом.

Свежий воздух, напоенный запахами трав и цветов, проникал в каждую клеточку его тела. Легкая музыка звучала прямо в мозгу, но не заглушала пение птиц, а играла в унисон с ними. Неожиданно запахи трав и цветов стали заглушаться одним, очень знакомым, напоминавшим запах антоновских яблок. Он становился все сильнее и, наконец, оказался единственным ощущаемым запахом. Голова человека сильно закружилась, появилось легкое опьянение, и полет над травой ускорился. Его понесло очень быстро туда, где его ждали. Перед глазами появились круги, и веки сами собой закрылись. Вскоре полет прекратился также неожиданно, как и начался. Теперь он ощущал, что твердо стоит на земле. Головокружение прошло, а тяжесть вновь сменилась удивительной легкостью. Дышать стало легче.

– Ты можешь открыть глаза, – услышал он приятный женский голос. – Где я?! – был его первый вопрос, когда он открыл глаза и увидел перед собой высокую красивую девушку, которая улыбалась и смотрела ему прямо в глаза.

– Ты дома.

– Дома?! Но мой дом не здесь! – удивился он и осмотрелся вокруг.

Они стояли в высоком светлом зале. Зал был круглым. Все стены были серебристо-белого цвета, свет падал откуда-то сверху, заливая весь зал нежно-голубым фоном, но источников света видно не было. По краям зала стояли кресла того же серебристо-белого цвета, но их было немного.

– Сядем, – пригласила девушка, и первая села в свое кресло.

Он последовал за ней и с интересом стал разглядывать ее.

Она была похожа на землян. Короткая стрижка золотисто-светлых волос, правильное красивое лицо, удивительно добрая улыбка чуть открывала ровные жемчужные зубы, стройную фигуру обтягивал серебристый комбинезон, выделяя высокую грудь. Но глаза! Радужка глаз была необычной. Она была… красного цвета.

– Ты закончил? – поинтересовалась она.

– Что? – спросил он.

– Так бесцеремонно разглядывать меня, – и вновь улыбнулась.

– Да! Но все же, где я? – повторил он свой первый вопрос.

– Ты дома! Но не торопись с выводами. Ты скоро все узнаешь. Для этого ты и здесь. Я рада, что ты снова с нами. Ты уже готов узнать все, но воспринимай все, что я скажу, спокойно, – проговорила она, не сводя с него взгляда своих необычных, но в то же время добрых и располагающих глаз.

– Нельзя сказать, что он испугался всего происходящего здесь или был сильно удивлен – что ни случится во сне, но то, что было дальше, несколько вывело его из равновесия.

– Нет, ты не спишь, и это не сон, хотя тебе понять это пока трудно. Для начала успокойся! – перехватила она его мысли.

– Так! Ладно! Я спокоен. Продолжай! – но в его голосе угадывалась тревога. Все было действительно очень необычно. И на сон это точно не походило.

– Ты не хочешь отдохнуть с дороги? – предложила она и стала серьезной.

– Я не устал и внимательно тебя слушаю, хотя ничего не понимаю. Ты права – мне нужно успокоиться.

Она встала, подошла к нему, и после прикосновения ее мягких теплых рук к его голове тревога тотчас прошла, и он успокоился.

– Прекрасно! Раз ты не устал и готов меня слушать, я начну. Но воспринимай все спокойно и всерьез. Ты все узнаешь. Но не сразу. Я знаю, ты все сможешь растолковать правильно. Мы в тебе уверены, – сказала она.

– Мы? Кто это – мы? Я здесь больше никого не вижу, – спросил он.

– Начнем! – отрезала она и вновь села на свое кресло напротив него.

Свет в зале стал ослабевать и сменился на нежно-лиловый, зазвучала мягкая тихая музыка, которая ненавязчиво вписывалась в ее рассказ. Она поведала следующее:

– Место, где мы с тобой находимся, – это главный координационный центр Единой Белой Энергии. Меня назначили для работы с тобой. Пока ты будешь здесь в полной изоляции. Но это для твоей же пользы. Тебе нельзя выходить отсюда, ибо поток информации, который тебе предстоит усвоить, должен быть равномерным. Начнем наш первый урок. Назовем это привычным для тебя словом, хотя ничего общего с уроком это не имеет. Информация пойдет одновременно с энергетической подкачкой.

Ты здесь и ты там – не одно и то же. Ты родился на Земле. И изначально ты получил для своей материальной оболочки энергию своих родителей. Позднее мы заменили ее нашей. Это должно было произойти, ибо энергия родителей дается не на всю жизнь, а только до четырех-пятилетнего возраста вашей земной жизни. Существует несколько Высших цивилизаций вроде нашей, но не все дают добро. Мы успели с тобой, и поэтому ты с нами. Ты жил с нашей энергией и готовился к своему заданию, хотя и не знал об этом. Мы дали тебе пробную силу два года назад, но ты не оценил ее, не знал, как ею пользоваться и использовал ее очень глупо. Поэтому и наделал много ошибок. Но это не твоя вина. Ошибки неизбежны. Они учат. В твоей оболочке появились очаги черной энергии, но в этом была наша ошибка, мы проглядели, твой контакт с ними произошел случайно. Ты все исправишь сам и ты будешь один. Может быть, это и к лучшему. Позднее ты убедишься в этом сам.

Теперь, когда подошло время, мы взяли тебя, чтобы дать задание. Его ты получишь в последний момент. Вначале ты должен узнать и понять все. Иначе ошибки будут неизбежны.

Но на сегодня хватит. Достаточно. Ты устал. Тебе необходим отдых, – она вновь подошла к нему, положила руки ему на голову, и он провалился в лиловую бездну.

Глава четырнадцатая

Утро нового дня я встретил в своем новом пристанище – в общежитии транспортников, один в двухместной комнате. Будильник разбудил меня в шесть утра, и теперь я лежал с открытыми глазами в постели и смотрел в потолок. Было еще темно, свет я не включал, спать не хотелось, но и вставать тоже. Я чувствовал себя оторванным от всего мира, никому не нужным – маленький кристаллик жизни в общем круговороте вселенной. Я закурил, но и курить не хотелось, дым был противен и вызывал тошноту. Мне не было жалко себя – жалость унижает. Мне не было одиноко – это чувство стало атрофироваться во мне. У меня не было определенных планов, жизнь мне стала казаться бессмысленной. Тогда я принял, видимо, единственно правильное решение в моем положении – замкнуться, очертить вокруг себя невидимый энергетический контур и жить в нем своей жизнью, чтобы, наконец, понять себя и в дальнейшем вырваться из прорыва. Я обозлился на себя, а злость дает дополнительные силы, в которых я ох как нуждался. Что же, решение принято – действуй! Ты же мужик, а не слизняк! С этими мыслями я оделся в спортивный костюм и вышел на улицу. Был мороз – градусов двадцать, не меньше. Снег сверкал в неоне уличных фонарей миллионами огоньков, пушистый иней застыл в иголках сосен – что ни говори, а прекрасное всегда рядом, нужно лишь уметь заметить это. На улице было пустынно, и я с большим удовольствием побегал по морозцу, вдыхая здоровый таежный воздух.

В душевой комнате приняв ледяной душ и растеревшись до красноты полотенцем, я, наконец, почувствовал то душевное равновесие, в котором так нуждался.

Выпив чашечку черного кофе, который сварил у себя в комнате портативной кофеваркой, я отправился на подстанцию «скорой помощи», где мне предстоял первый рабочий день.

Встретили меня довольно прохладно, воспринимая меня временщиком, что в общем-то так и было. Старший врач подстанции познакомил меня с водителем – парнем моложе меня, с которым мне предстояло работать, представил диспетчеру приема вызовов и выдал портсигар с наркотиками, заставив предварительно расписаться в журнале.

Вот и все. Рабочий день начался. Открыв металлический чемоданчик с лекарствами и шприцами, я быстро сориентировался в наличии препаратов, отметив про себя, что из коллаптоидного состояния больного, пожалуй, выведешь, но вот для лечения пациентов запас лекарств весьма скудный. Да, бедна, бедна наша медицина. Даже анальгина в достатке нет, я не говорю уже о коронаролитиках.

– А чем вы больных-то лечите? – спросил я с иронией, заметив на себе любопытные взгляды нескольких присутствующих в комнате коллег, когда ознакомился с содержимым чемоданчика.

– А мы их не лечим. Мы их выводим! – отпарировал один из врачей, с виду лет сорока, хохол с толстой физиономией и брюшком.

– Выводите куда? В миры иные? С таким «изобилием» лекарств, пожалуй, только туда, – съязвил я, не поднимая на него взгляда.

Мне почему-то не хотелось им понравиться. Нет, злобы на них не было, но в их симпатиях я не нуждался. Мне было наплевать на все те сплетни и слухи, которые обычно толстой шубой начинают нарастать на новичках. В медицине я не был новичком, тем более на «скорой», где подрабатывал много лет. А работа в хирургической клинике была серьезной школой, где я сталкивался с любыми, даже весьма сложными и неожиданными ситуациями.

– Нет, это вы зря, – как-то даже опешил хохол, – мы колем больным то, что нужно.

– Колите, что под руку попадается, или нет?! – не унимался я.

– Или как! У нас у каждого заначка имеется – на сложный случай, – включился в словесную игру другой врач.

– Ну, тогда-а-а – да-а! – закончил я и вышел на улицу покурить.

Мне было противно за себя, что с первого момента испортил отношения с коллегами, в чем-то даже унизил их, умаляя их способности. Но я не мог остановиться. Меня будто несло как… по трубам. Ладно! Прорвемся.

Глава пятнадцатая

Он открыл глаза и вновь увидел перед собой девушку, стоящую у нему спиной со скрещенными на груди руками.

– Ты спишь очень долго! Мы теряем время. Но тебе простительно – ты с дороги, – сказала она, не оборачиваясь, затем отошла в глубину зала, взяла со стеклянного столика какой-то никелированный предмет и села в свое кресло напротив него. Она была рассержена.

– А сколько я проспал? – был его вопрос.

– Месяц! – ответила девушка и показала ему никелированный блестящий предмет, напоминающий несколько вытянутый спичечный коробок. – По Земному времени – месяц, здесь у нас, конечно, прошло значительно меньше. Но все равно ты долго спал. Это – она кивнула на предмет – запись всех твоих снов, которые ты видел и которые тебе предстоит увидеть. Всегда смотри их внимательно и запоминай, но только те из них, которые будут цветными.

– Ты меня упрекаешь, что я долго спал, но ведь я – спал, я не волен над собой во время сна. Разбудила бы меня тогда, – несколько обиженным тоном проговорил он.

– Ты должен уметь владеть собой в любой момент, даже во сне. Мы учим тебя этому. Но сейчас ты не хотел уходить из сна – мы показывали тебе твою прошлую жизнь, и ты попросил оставить дольше. Мы удовлетворили твою просьбу. А теперь нам предстоит большая работа, мы подходим к очень важной теме, тебе будет интересно, – девушка улыбнулась, и все встало на свои места.

– Я готов! Прости, что доставил вам неудобства, – извинился он, но это было лишнее, ибо девушка и не думала сердиться на него по-настоящему. Он был для нее учеником, а ученики всегда доставляют своим учителям беспокойство, но им это прощается.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.