Неда Гиал
Оборотни Сирхаалана. Дамхан

I. Сотворение Сирхаалана

Вначале существовал лишь вечный безграничный хаос, вечно бурлящий вихрь вне пространства и времени. В нём заключался источник всего сущего, начало всех начал. Первыми из хаоса выделились четыре стихии – огонь, земля, воздух и вода. Со временем они сгустились в четырёх Великих Драконов: Уот-эриэн – повелительница огня, великая алая змея; Буор-могой – повелитель земли, величественный дракон цвета дымчатого кварца; Салгын-могой, сверкающий небесной синевой – повелитель ветров; и Улар-эриэн с сапфирово-изумрудной чешуёй – повелительница вод. Вслед за ними из хаоса появились юные драконы-близнецы: Сырдык-эриэн и Имбалай-могой, одна – светлее самого яркого света, второй – темнее самой чёрной мглы; всегда вместе, никогда не разлучаясь, словно один не мог существовать без другого.

Драконы породили мир – Сирхаалан. И был он поначалу однороден и безрадостен. И тогда Буор-могой создал высокие горы и глубокие ущелья, Улар-эриэн – моря и океаны, озёра и реки, Уот-эриэн – небесные светила и солнце, а Салгын-могой – ветра, лёгкие и тёплые, те, что переносят семена деревьев, помогая появиться новой жизни. Сырдык-эриэн окинула сотворённый мир весёлым взглядом и вдохнула в него жизнь. Её дыхание зажгло небесные светила, населило доселе пустынный мир растениями и животными. Следующим был Имбалай, ожидавший, что его творения будут не менее прекрасными. Однако его мглистое дыхание породило темноту и ночь, смерть и страдания, болезни и порчу. Оно также повлияло на всё, что было создано до него: появились огнедышащие вулканы и смертоносные пустыни, ураганы и наводнения, а некоторые из созданий его сестры-близнеца превратились в кровожадных хищников.

Опечаленные появлением в новорождённом Сирхаалане тёмных сил, Великие Драконы собрались на совет, чтобы решить, что же теперь делать со своим творением. За время их отсутствия из смешения их эссенций появились новые – старшие – драконы, воплощения природных сил и явлений: морозный ледяной дракон, шаловливый дракон природы, быстрокрылые драконы ветров и множество других. Не все из них были доброжелательными, ведь в некоторых присутствовала и эссенция Великого Тёмного Дракона. Кроме того неугомонные близнецы продолжали изменять мир. Сырдык создала магических существ – фей, дриад, лесные огоньки и других доброжелательных созданий. Имбалай не захотел отставать от сестры, но его дыхание породило различную нечисть, злых духов и демонов. Ужаснувшись, великие драконы хотели уничтожить эти порождения зла, но обнаружили, что они уже не могут этого сделать – созданный ими мир начал жить своей жизнью. Пытаясь хоть как-то исправить ситуацию, демонов и бесов они заперли в нижних ярусах мира – в Преисподних, а в центральном ярусе – в мире живых – создали Зачарованный Лес и собрали туда наиболее зловредных из остальных творений Имбалая, привязав их к этому месту, и запретили обоим близнецам далее вмешиваться в жизнь Сирхаалана.

После этого Драконы-Творцы решили создать богов и полубогов, чтобы те управляли миром. Для этого старшие драконы пожертвовали частью своих сущностей. Однако и здесь эссенция Имбалая сыграла свою роль: вместе с прекрасноликой богиней любви появилась и уродливая желтоглазая богиня ревности и зависти, с богиней жизни и плодородия появилась и богиня смерти, и с ней из вечной мглы Имбалая вышли и божества кошмаров, раздора и обмана. Тогда Великие Драконы собрали тех божеств, что были большей частью доброжелательными, и заселили ими первый ярус неба, дабы они оттуда наблюдали за миром. Злые же божества были изгнаны на самый край мироздания, лишь изредка будет им позволено появляться на земле. Покончив с созданием божеств, Великие Драконы заметили, что их эссенции сами по себе рассеялись в новорождённом мире, породив множество младших драконов повсюду, даже в самых удалённых уголках Сирхаалана. Драконы-Творцы одарили их мудростью и знанием о сотворении мира, а так же пониманием того, что они должны оберегать Сирхаалан и никогда не становиться против него.

Последней настала очередь народов. Вначале все смертные были одинаковы, как первородная глина, из которой их вылепили, но затем Великие Драконы наделили их частичкой себя. Буор-могой сотворил краснолюдов и гномов, неутомимых охотников за подземными и прочими богатствами; Уот-эриэн – людей и таинственный народ, живущий за Драконьей горой; Салгын-могой – беспокойных номадов, странников, как и их создатель, и эльфов, склонных к магии и тонко чувствующих природу; Улар-эриэн создала ирхави – загадочных обитателей побережий и океанских глубин – и хатуки – суровый северный народ, получивший еще и частичку ледяного дракона. После этого Сырдык вдохнула в них всех душу – чистую и благородную, а Имбалай тайком вдохнул в новорожденных смертных и свой злой дух. И оттого у каждого смертного теперь две души: одна добрая и чистая – амакут, а вторая злая и тёмная – ёскут. С тех пор, с самого сотворения мира, обе души ведут вечную борьбу; та, что одержит верх, определяет, каким будет её обладатель. Однако, ни одна из них не может победить полностью, так же как свет не может существовать без тьмы. Великие драконы были в ярости и чуть было не заточили Имбалая в Преисподнюю вместе с его проклятыми творениями, но за него вступилась сестра. И тогда их обоих отправили на второй ярус неба, чтобы они больше не вмешивались в сотворение мира; всегда вместе, всегда борясь с друг другом.

Вернувшись к своему творению, великие драконы обнаружили, что некоторые смертные остались не затронуты эссенциями первых четырёх драконов. Кроме того, они оказались далеко от Имбалая и почти не попали под влияние его дыхания. В последней попытке оградить своё творение от зла, Великие Драконы-Творцы соединили этих смертных с самыми благородными из младших драконов, так что теперь те могли понимать друг друга. Младшие драконы обрели частичку этих смертных, а в жилах смертных отныне текла частично и драконья кровь, сделав их змиекровными, наездниками драконов. Вместе они должны были стать Стражами, защитниками Сирхаалана. Им была дарована почти вечная жизнь и невероятная мудрость. Их царице был передан драгоценный магический камень, выплавленный из эссенций всех великих драконов – чтобы быть душой и силой её народа. И с них была взята клятва оберегать смертных, чтить законы мироздания и никогда не обращаться против Сирхаалана. На этом великие драконы удалились на верхние ярусы неба, дав обет больше не вмешиваться в жизнь своего творения.

II. Рождение Оборотней

Старики сказывают, что поначалу боги спускались на землю к смертным, вмешивались в их дела и даже влюблялись в них. Некоторые из божеств выбрали себе народы для покровительства. Дажьяр – бог Солнца – взял себе людей, брату его Виланту – богу-кузнецу, хранителю небесного и подземного огня – пришлись по душе краснолюды и их младшие сородичи гномы. Бледноликая Гиалах – богиня Луны – предпочла магически чувствительных эльфов. Прекрасночешуяя Фарамилаки – богиня океанских просторов – простёрла хранящую длань над ирхави. Номадов взял под своё крыло Саум'Салхи, бог пустыни и жгучих сухих южных ветров – диковатый и опасный. Не обошла их своим вниманием и его неизменная спутница – Баас, богиня смерти, охотно отзываясь на их призывы и требуя за свою милость немалую цену. Хатуки покровительствовал Кутхи, бог северных ветров и кипучих гейзеров, согласно легендам помогавший Ледяному Дракону создавать их земли и называемый северянами Великим Вороном за то, что предпочитал являться к своим подопечным именно в таком виде. Вайю, богиня ураганов и восточных ветров, обратила свой благосклонный взор на тех-что-живут-за-Драконьей-Горой, впрочем по эту сторону Великого Восточного Хребта о них мало что известно. Кое-кто и вовсе уверен, что за обителью змиекровных в недрах Драконьей Горы – самом высоком пике Восточного Хребта, Сирхаалан заканчивается.

Также сказывают, что Торнах, бог-громовержец, остался крайне недоволен тем, что ему не досталось народа для покровительства. Среди небожителей чуть было не вспыхнула ссора, но Торнаху в голову вдруг пришла шальная мысль: если ему не досталось народа, то он создаст его сам! Идея кощунственная, даже для небожителя, ведь боги были поставлены Творцами лишь для того, чтобы наблюдать и управлять Сирхааланом, а не творить новое, но упрямого громовержца это не смутило. Несмотря на то, что небожители распределили между собой покровительство смертными, народы Сирхаалана, разумеется, почитали всех богов. Торнах собрал своих самых преданных приверженцев из их числа и выбрал наиболее приглянувшихся ему животных. Каких только тварей не было среди них! От волка и рыси, до лесного паука и смертоносного скорпиона-пустынника в сажень ростом, от хищных птиц до морских гадов. Затем громовержец спустился на одну из горных вершин Великого Восточного Хребта, подальше от Драконьей Горы, чтобы до поры до времени ему никто не помешал. Определив каждому смертному своё животное, Торнах метнул молнию. Магическое пламя охватило несчастных и сплавило их сущности в одну, сделав их оборотнями, способными менять обличье. Теперь за контроль над ними боролись не только две души, но и два разума – высший и животный. Торнах снова метнул молнию, та растеклась по скале доселе невиданным металлом, живым, словно серебряная кровь: ртутью. Третья молния взорвала ртутное озерцо брызгами, пронизанными божественной магией бога-громовержца, живое серебро дождём пролилось на первозданных оборотней. Падая на странных существ, капли впитывали частичку их сущностей и обращались магическими амулетами. Отныне каждый оборотень имел колдовской талисман, отражавший его вторую ипостась и призванный помочь уравновесить две сущности, чтобы высший разум преобладал над животным, облегчить переход между обличьями и… магически скрывать свою двойственную суть. Хитрый бог подозревал, что его творения могут прийтись не по нраву не только остальным смертным, но и прочим богам.

Окинув взглядом свои творения, Торнах остался доволен плодами своих трудов. Разослав своих детищ по всему Сирхаалану, он наказал им соблюдать законы, данные богами, и по возможности скрывать свою истинную природу. Воодушевлённый успехом, неугомонный бог решил замахнуться на совсем уже неприкасаемое и создать оборотня-дракона. То, что драконы носили в себе частичку самих Творцов и были назначены хранителями древних знаний, Торнаха, обуянного гордыней, не остановило. Понимая, что подобное существо можно будет связать только со смертным с непревзойдённым магическим даром, он нашёл себе в помощники могучего и беспринципного мага из числа людей, позабыв при этом о тесной связи драконов с другими хранителями Сирхаалана – змиекровными. Его попытки завлечь к себе кого-нибудь из младших драконов заметила Кулумнай Силин – царица змиекровных и забила тревогу, привлекая внимание остальных богов. Она первая бросилась на помощь собратьям по крови, когда Торнах попросту похитил драконьего детёныша для своих целей. О поединке бесстрашной полусмертной с богом сложены легенды. Тяжёл был бой, страшны её раны, но ей удалось выстоять до тех пор пока не прибыли остальные боги и Торнаху пришлось отступить. Небожители были в ярости: мало того, что громовержец пошёл против устоев Сирхаалана, так он ещё и рисковал навлечь гнев Творцов на всех. Великие Драконы так и не вмешались, храня данный ими обет, однако их недовольство ощущалось на нижнем ярусе неба. Боги решили уничтожить кощунственные творения своего собрата, однако с удивлением обнаружили, что не могут разыскать их, затерявшихся среди остальных смертных, а сам Торнах упрямо отказывался выдавать своих детищ. Тогда они обратились к царице змиекровных, обретшей возможность видеть оборотней во время её битвы с громовержцем, но та категорически отказалась выступать палачом ни в чём не повинных созданий. Боги были разгневаны, пытались приказать ей, но она напомнила им, что как и они, она поставлена хранить Сирхаалан самими Творцами и только они вправе приказывать ей. Поняв, что они могут только уничтожить непокорного Стража, но не сломить её волю, небожители отступили.

Со временем боги стали всё реже спускаться с небес к смертным, несколько отдалившись от их дел. Сказывают также, что отношения между богами и Стражами охладели после всего случившегося. Торнах не простил Кулумнай её вмешательства, а прочие боги не забыли, как Царица Стражей пошла наперекор их воле и отказалась уничтожить оборотней.

Оборотни постепенно расселились по всему Сирхаалану и в большинстве своём ничем не выделялись из остальных смертных. Однако нелегка каждодневная борьба высшего и животного разумов, не каждый справляется с ней. Некоторые из детищ Торнаха и вовсе решили, что законы Сирхаалана им не указ, ведь их создатель и сам пошёл против устоев мироздания. Живой металл ртуть тоже со временем разошёлся по всему Сирхаалану. Но лишь редкий смертный может его найти и обуздать, и только самые сильные маги могут обратить его в амулеты подобные тем, что были созданы громовержцем.

Смертные же не забыли, что среди них теперь невидимо ходят чудища-перевёртыши. А некоторые помнят и кто в этом виноват: Царица Змиекровных – Кулумнай Силин. Пламя Востока.

Глава I. Дамхан

– Ну нет у нас лишних овец, нет! Нечем дань отдавать! – кипятился староста Новых Топок. – Как мне тебе это ещё растолковать? – с языка чуть было не сорвалось крепкое словцо, но мужчина вовремя сдержался: оскорбление данного гостя могло обернуться слишком дорого, причём для всей деревни. – Зима выдалась затяжная да суровая, каких сами съели, а каких волки задрали. Вон их сколько развелось, обнаглели до того, что в деревню заходили.

– Но нечисти-то не было? – мягко возразил собеседник.

Бухвост поморщился – с этим было не поспорить. «Чтоб тебя бесы забрали,» подумал он и тут же испуганно покосился на гостя, с него станется и мысли слышать. Гость, однако, ответил безмятежным взглядом ничего не подозревающего человека.

– А раз не было, значит я уговор выполнил, – продолжил тем временем тот, – дело за вами.

Вкрадчивый шелестящий голос пробирал до костей. Староста поёжился и с тщательно сдерживаемой неприязнью посмотрел на позднего гостя. Тот был молод, высок и худощав, черты лица правильные, но не слишком выразительные, тонкие, почти отсутствующие губы, взгляд неизменно бесстрастный. Бухвост не выдержал и сердито засопел – оно и видно, что чудище в человечьей шкуре! И лицо, что маска, и нрав, что ледышка. Одежда на ночном госте была предельно простая – штаны да рубаха, подвязанная поясом, однако и то, и другое выткано из паучьего шёлка, которым славились здешние места, единственные во всём Чернополье. В самих Топках тоже многие занимались покраской шёлка и ткачеством, почти в каждой избе бабы ткали и простые переливчатые ткани и свои, особенные, узоры. Затем шелка увязывались в тюки и отвозились в город знакомому купцу, тот оплачивал всё одним махом и возницы закупались необходимым и всякой всячиной в городе, оставшиеся же деньги привозили обратно. Однако одежды гостя были вытканы цельными кусками, что даже местным мастерицам было не под силу. В вороте рубахи в свете лучины серебрился амулет, тяжеловесный и по виду дорогой, как у богатого купца. А вот волосы висели короткими неровными прядками будто у «купца» не хватило денег на приличного брадобрея. Да и вообще шевелюра его была какой-то разномастной: в серебристых волосах мелькали чёрные и багряные прядки, словно хозяин их дорвался до лавки с номадской хной, да покрасился всем подряд. Собственно бороды у него не росло, будто он эльф какой, хотя он явно вышел из возраста безбородых юнцов. А уж глаза-то: переливчатые, спокойные, ничего не выражающие и не меняющиеся, крупноватые для лица, обрамлённые с обеих сторон тремя чёрточками, похожими на шрамики. Староста едва удержал расползающуюся гримасу отвращения – так бы и плюнул в эти бесстыжие бельма.

– И что с шелками? Неужто так мало денег за них получили, что на новых овец не хватило? – посетитель снова нарушил затянувшееся молчание. – Вы ж прошлые два лета получили нитей даже сверх обычного, и я ничего за это не просил… Хотя мог.

Бухвост снова поёжился. Действительно мог, и отказать ему никто бы не посмел, хотя кто знает, что у этого… нелюдя… за желания. А лишние шелка-то уже пристроили и тю-тю! Даже обратно не отдать – мол, нам лишнего не нужно! Дочку вон по осени замуж выдал, ей пошло на приданое. Староста недовольно крякнул, вспомнив, как ему пришлось раскошелиться на свадьбу. С дочкой ему не повезло – вымахала выше доброй половины парней в деревне, да ещё и на лицо неказистая, хоть фигурой и ладная. К её двадцати двум годинам в Топках на её так никто и не позарился. А тут по какой-то прихоти в деревню пожаловал купец, что у жителей Топок шелка скупал, да за неимением в селе постоялого двора остановился на ночлег у старосты. Он-то и приметил девку. Сам он овдовел с год тому назад и искал себе жену помоложе, но и посерьёзнее. Вот ему и приглянулась старостова дочка. Высокая? И отлично! Купец и сам был мужиком с медвежьей статью, как раз по нему жена! Хозяйственная да ладная – сможет и хозяйство держать, и за малолетними детьми от прежней жены присмотрит, да и своих ещё нарожает! Дурнушка? Так оно и лучше так. Сам он был лет на пятнадцать старше, а так хоть молодые нахалы не будут на новую хозяйку заглядываться, пока он по делам в разъездах. Да и вообще, на вид тихоня, слова поперёк не скажет, а взгляд поднимет, смешинки в глазах так и пляшут. Растормошить девку от этого деревенского оцепенения – цены ей не будет! Договорились о свадьбе на версень[1] того же года, свадьбу играли в городе, так что никак нельзя было упасть в грязь лицом. Однако Бухвосту до сих пор те траты покоя не давали: вот ведь вроде и пристроил её удачно, а обобрали в результате до нитки! Лишняя копейка-то ещё никому не помешала, год на год не приходится. Вот так спустишь деньги, а тебе потом шиш без масла!

Бухвост спохватился, что гость продолжает смотреть на него спокойным вопросительным взглядом, а он так ничего и не ответил.

– Половину продать не удалось, – буркнул он. – Обоз по пути в город волки подрали, вместе с возницей.

– Что, и шелка тоже? – в ровном шелестении голоса посетителя прорезалась едва уловимая насмешка.

– Шелка-то может и нет, – стушевался староста, – Только где их искать-то теперь? Небось либо эти твари растащили, либо разбойники…

– Вы что же даже найти не пытались? – насмешка сменилась лёгким презрением.

– Так говорю же, волки расплодились невиданно. Сначала боязно было, а потом уже и поздно…

Староста поднял взгляд на собеседника: выражение глаз ночного гостя не изменилось, но селянин нутром почуял, что тот ему не поверил. Так и было. Бухвост мнил себя ушлым дельцом, но, по-правде говоря, всей его «хитрости» хватало разве что на деревенские интриги. Да ещё вон городскому «простофиле» невесту-перестарка впарить, хотя и тут дельце выгорело только потому, что купец сам об этом разговор завёл. А ночной гость мало того, что видел его насквозь, сквозь все хитрости и виляния, так ещё и нутром чуял, когда ему врут.

Бухвост и правда лукавил. Обоз был не деревенский, а присланный из города его новоиспечённым зятем, знавшем о лишних шелках. Ему для чего-то срочно понадобилась новая партия, и он послал две телеги с возницей и мальчиком-подростком в помощниках. До деревни они добрались без проблем, но в обратку до города не доехали. Верстах в семи от Топок на обоз напали волки, задрали лошадей и возницу. Мальчонке же каким-то чудом удалось сбежать и полдня он просидел на дереве, пока зверям не надоело его караулить, а потом бросился обратно к деревне. Добрался только поздно к вечеру, замёрзший вусмерть, ковыляя и оставляя кровавые следы на снегу, потеряв где-то по дороге один валенок. Немного отогревшись, он и рассказал, что случилось и где искать ту телегу. Искать-разведать, осталось ли чего, отправились лишь ещё спустя пару дней, чтобы, неровен час, самим на голодную стаю не нарваться. К тому времени волки обглодали лошадей и возницу до костей, а тюки с товарами разметали и частично погрызли, видимо с голодухи ища ещё что-нибудь съедобное. Но погрызли не всё. Часть свёртков с шелками удалось спасти, вот только в деревне об этом знали лишь несколько человек. На поиски пропавшей телеги отправились только четверо: сам староста, кузнец с сыном, как самые крепкие, и скорняк, как самый жадный и пронырливый.

Лет двадцать тому назад этот скорняк жил в другой деревне, по ту сторону Паучьей Расселины, бобылём, как сам баял. Потом там что-то произошло и то ли его прогнали, то ли сам ушёл и перебрался в Топки, не убоявшись даже хлипких мостков над кишащим пауками ущельем. Крепко, видимо, он там с односельчанами повздорил. Впрочем топовчане особой дружбы с сёлами по ту сторону Паучьей Расселины не водили, так что здесь он прижился, оженился, обзавёлся детьми, и вроде как ничем особенным не выделялся, разве что излишней прижимистостью – снега зимой не допросишься. Но вот он и им умудрился подгадить.

Староста досадливо поморщился, вспоминая: когда четвёрка смельчаков добралась до брошенных телег и собрала промёрзшие тюки с уцелевшим шёлком, тут-то скорняк и подбил их на неправедное. Вот ведь лисий язык! Соловьём заливался про то, что у него дочери поспели на выданье, а староста поиздержался недавней свадьбой, да и кузнеческому сынку будет что невесте подарить, на лишние-то денежки. А шелка эти он как-нибудь со своими шкурами в город отвезёт, другому купцу продаст, чтобы в деревне никто не прознал, и денежки потом между собой поделят. Нет, с деньгами он не обманул, привёз как обещал и даже не стал требовать бо́льшей доли за то, что это он отвёз шелка в город, хотя староста был уверен, что далось это жадному скорняку с трудом. Но видимо тот рассудил, что молчание подельников стоит дороже. Хвала богам, хоть мальчонка – помощник возницы – так застудился, что несколько дней промучился жаром и бредом, а потом и вовсе помер. Ничего рассказать уже не сможет. Вот только, пожалуй, теперь их хитрость им всё-таки аукнется. Была бы совесть чиста, можно было бы всю деревню всколыхнуть: овцы-то, хоть и выпасались одной отарой и зимовали в общинном хлеву, принадлежали отдельным семьям! И дань платили каждая по очереди, или договариваясь между собой, ежели у кого проблемы возникали. Если что, припугнули бы нелюдя, небось побоялся бы оборотень с ними со всеми связываться. А так и не повозмущаешься особо, а ну как пошлёт своих служек по погребам шарить, да наповытаскивают они чего, опозорят перед всей деревней. Вон как одного из них наглаживает. На коленях у Дамхана действительно копошилось мохнатое существо, которое он задумчиво поглаживал, наблюдая за старостой. Размером с кошку, да только о восьми лапах. Бухвост содрогнулся и поспешно отвёл глаза. А ежели селяне его милостью прознают, что их четвёрка за счёт остальных поживилась, могут и своими овцами расплачиваться заставить, а то и ещё похуже. Кузнецу-то обойдётся – он лет десять-двенадцать тому назад так показал, что сам кого хошь проучить сможет, что некоторые до сих пор при виде его кулаков болезненно кряхтели. А вот старосту, пожалуй, нового изберут, старого же хорошо если в Топках жить оставят.

– Так эти серые поганцы ещё и в хлев забирались, – наконец продолжил Бухвост, – пяток овец порезали… Так что нет у нас лишних, овец, нет!

– Так может вам ведуна позвать? – с напускным сочувствием спросил собеседник. – Глядишь дешевле оборотня выйдет.

Староста неприязненно сверкнул глазами, но тут же поспешно отвёл взгляд, пока гость ничего не заметил. Подобная мысль ему в голову уже приходила, вот только ведуны уже лет триста обходили деревню за версту, а то и все десять. И чёртов полуночник это прекрасно знал!

Собственно с ведуна всё и началось. Чуть более трёхсот лет назад здешние места были совсем глухими, лишь три небольших деревеньки – Паучьи Бочажки, Весёлки и Топки – прятались в лесной чаще. Старики сказывали, что нечисти в те времена здесь особо не водилось, даром, что вокруг лишь леса да болота. Разве что между Топками да двумя остальными деревеньками пролегала Паучья Расселина: длинный, каменистый провал в земле, населённый крупными пауками – размерами от мыши до небольшой собаки. Соседство было не самым приятным, но ровным. Жители деревень и обитатели расселины друг друга большей частью игнорировали, пауки не заходили в деревни, селяне обходили расселину стороной. Сами Топки находились тогда чуть дальше на север, староста поёжился, вспомнив, что сталось со старой деревней, звавшейся нынче Гиблыми Топками. В те времена рядом с деревней жил ведун, с хворями ходили к нему со всех трёх деревень, но жил он именно рядом с Топками со своей внучкой. Нечисть отваживал, хвори лечил, внучку обучал премудростям – готовил на смену себе. Вот только потом ведун за что-то озлился на деревню, за что в Топках никто уже и не помнил. Поговаривали, что попросту к старости лет совсем с ума сжился, иначе как объяснить, что он ближайшую к ним верею[2] затемнил? Магические возмущения для начала вспучили болота. Половину деревни стремительно поглотила топь, хозяева даже не успели покинуть дома. Жители же второй половины – кому удалось спастись – были вынуждены переселиться подальше, поскольку деревня продолжала сползать в трясину. Когда же магическая буря затихла, к затемнённой верее со всей округи мотылями на огонёк потянулась нечисть, да из болота полезли бывшие соседи-утопленнички. Сам ведун погиб в устроенном им колдовском хаосе, его внучка тоже как в воду канула. Оно и к лучшему – несладко бы ей пришлось от рук выживших жителей Топок. Правда, по словам волхва, появившегося в Весёлках десятилетия спустя, им ещё повезло, что ведуну не под силу было открыть в верее портал в Преисподнии, иначе упырями да кикиморами дело бы не обошлось.

Вот тогда-то и объявился Хозяин Паучьей Расселины: оборотень, второй ипостасью которого был саженный паук, или как он себя сам называл – араней. За относительно небольшую плату – по овце в месяц с деревни – он предложил Паучьим Бочажкам и Весёлкам разобраться с нечистью и держать её в узде и впредь. Исправить верею ему, по его словам, было не под силу. Новые Топки, по непонятной причине, он сначала полностью обошёл вниманием, её жители сами пошли к нему на поклон, когда осознали, что бывшие соседи из старой деревни просто так им заново отстроиться не дадут. Оборотень долго не соглашался, уступив, только когда просить пришли и из Бочажек и Весёлок – им до Гиблых Топок было дальше, но утопленники взялись наведываться и к ним. Первое время ему пришлось несладко, сказывали даже, что в одной из схваток он чуть не погиб, но постепенно ему удалось и усмирить затопленную деревню, и отвадить прочую излишне нахрапистую нечисть. Постепенно жизнь в окрестностях вернулась в спокойное русло, люди свыклись с присутствием оборотня, установили с ним вполне добрососедские отношения, и он в какой-то момент даже начал снабжать все три деревни шёлковыми нитями невероятной красоты и прочности, выпряденными его ме́ньшими, как он называл остальных пауков, обитающих в расселине. Впрочем, по-настоящему добрососедскими отношения у аранея были только с Бочажками и Весёлками, там он нередко появлялся в своём человеческом облике. В Бочажках же и вовсе присмотрел себе невесту – вдову, что по легенде выхаживала его после особенно тяжёлого поединка. Собственно после того, как она ушла к нему в Расселину, Бочажки и стали называться Паучьими. К Новым Топкам же араней относился прохладно и старался без надобности туда не заглядывать. И если Бочажкам и Весёлкам шелка он предложил сам, то Топкам опять пришлось идти к нему на поклон и просить оказать им такую же милость, чтобы хоть как-то поправить своё бедственное положение. С двумя деревнями по ту сторону Расселины у топовчан отношения тоже особенно не складывались. За триста лет, прошедшие с затемнения вереи, пожалуй, не было случая, чтобы кто-то с ними породнился. В чём была причина подобного прохладного отношения к ним, в Топках никто уже и не помнил, да и не интересовался, предпочитая держаться своих.

Со временем во всех трёх деревнях навострились ткать шёлк на продажу, наездили дорогу в ближайший город, где сбывали переливчатые ткани купцам, деревни разрослись, да и места перестали быть совсем уж глухими. В Весёлках, самой большой из трёх деревень, даже отстроили святилище и там же поселился свой волхв. Оборотень, впрочем, никуда не делся, служители богов, судя по всему, против него ничего не имели. Нынешнего весёлковского волхва староста как-то даже видел у Паучьей Расселины, о чём-то толкующим с Дамханом, потомком того, первого аранея. Верею волхвы исправить то ли не могли, то ли не хотели, и араней, а впоследствии и его потомки, продолжал исправно собирать дань с деревень за защиту от нечисти. Староста неприязненно покривился: небось если бы «родственники» о чём попросили, то оборотень бы их уважил. Дамхан, наблюдавший за ним, слегка усмехнулся. Мыслей он читать не умел, но уже достаточно имел дел с Новыми Топками, чтобы примерно догадываться о чём думает его собеседник. Он прекрасно знал, что здесь его боялись, и что, несмотря на страх, постоянно пытались хоть как-то, хоть по мелочи надуть или схитрить. Оборотень едва заметно дёрнул уголком рта: не надо было одаривать их лишними шелками, думал, может, успокоятся – нытьё о том, что аранеи незаслуженно предпочитают Весёлки и Паучьи Бочажки ему порядком поднадоело, но в результате он только раздразнил их жадность. Если по другую сторону расселины к нему относились ровно, кое-где даже с приязнью, и дары воспринимали именно как дары, то в Новых Топках он, пожалуй, ещё и виноватым останется, если в этом году они получат меньше. Глаза аранея на мгновение сверкнули переливчатым огнём: давно бы уже послал ушлых сельчан к лешему, пусть бы сами о себе заботились, однако с них станется в отместку какую-нибудь подлость устроить, чай, не впервой. Он-то в отличии от топовчан прекрасно знал, отчего ведун тогда «беспричинно» озлился: несколько молодых повес надругались над внучкой ведуна, встретив её в лесу одну, за сбором лечебных трав. А когда старик пришёл в деревню, призвать негодяев к ответу, родичи встали за отпрысков горой и, слово за слово, наговорили ему таких мерзостей, каких пожалуй даже кикиморы постыдились бы. А под конец и вовсе погнали прочь, поколотив. Ведун же оскорбления не простил… Собственно именно поэтому поначалу предки Дамхана игнорировали Топки, не желая связываться с подонками. Сами же топовчане, разумеется, предпочли «забыть» про свою неприглядную историю, а если и помнили, то представляли внучку ведуна не иначе, как гулящей девкой. Араней досадливо дёрнул уголком рта: был бы его предок чуть по-упрямей, то может жители этих проклятых Топок вымерли бы ещё тогда, или хотя бы убрались прочь из этих мест. Нынче же ему приходится с ними якшаться, чтобы хуже не сделать. К оборотням и так в последнее время в Чернополье как-то не очень относиться стали, слухи всякие поползли… А уж он-то с точки зрения людей и вовсе страховидло, паучье отродье… Волком оборачиваться было бы и то лучше.

– До осени хотя бы подожди, – вновь залебезил Бухвост, – чтобы овцы хоть второй раз окотились…

– Может, сразу до зимы? – оборотень насмешливо изогнул ниточку губ: зимой он закукливался в гнездовую паутину, вместе со всеми обитателями Паучьей Расселины, и подношений ему не носили.

Староста мрачно зыркнул в ответ на насмешку, но упорно продолжал гнуть своё.

– Ну что нам делать-то прикажешь? У детей кусок отнимать?

Дамхан потемнел глазами: вот же ж подлая душонка, немудрено, что ведуны до сих пор Новые Топки за версту обходят.

– У меня своих ртов немерено, – процедил он, – шелкопрядов вообще-то тоже кормить надо. Шелка-то вы небось в этом году хотите или подождёте до следующего?

– Как же до следующего-то, – пробормотал Бухвост, пряча глаза, – а зерна докупить? Наше-то мороз побил сильно… Оружия, хоть плохонького, прикупить, чтобы волкам в село не повадно захаживать было, раз за ними никто не следит.

Последняя фраза была произнесена с некоторым вызовом, мол из-за тебя, батюшка, страдаем. Оборотень недобро прищурился.

– Ты мне на жалость не дави, – сухо бросил он, – у меня своих забот невпроворот. Если платить не хотите, воля ваша, меня в Расселине заждались.

«Надавишь тебе на жалость, как же,» – неприязненно подумал староста. – «Небось и знать не знаешь, что это такое, чудище поганое.» И как за него, вернее за предков его, в Паучьих Бочажках только девиц отдавали? Это ж как свою кровиночку ненавидеть надо? Бухвост вдруг разозлился. С Хозяином Паучьей Расселины деревня вела дела только потому, что шелка продавать было выгодно, а перечить ему боязно. И потом, можно подумать только они с этого что-то имеют!

– Сам-то небось шелка в город не повезёшь? – продолжил он уже вслух, – без нас если останешься, что с ними делать-то будешь? Тю-тю злато-то!

Дамхан аж оторопел от такой наглости, шрамики вокруг глаз раскрылись переливчатыми паучьими глазками, чего он обыкновенно себе в Новых Топках не позволял. Ме́ньший, нежившийся у него на коленях, встопорщился, соскользнул вниз и зашуршал к двери.

– Так уж и не повезу? – насмешливо сказал оборотень, совладав с собой. Староста смутился: в человеческой ипостаси тот действительно вполне мог и сам показаться в городе, там его едва уловимые странности и вовсе незаметны будут – и чуднее встречаются. – Мне-то и Весёлок с Паучьими Бочажками хватит, да и злато мне к чему? В пещере складывать и чахнуть над ним?

Бухвост скользнул по нему недоверчивым взглядом: по Топкам действительно ходили побасёнки про потайную пещеру аранея, где тот якобы хранил свои богатства. Откуда было взяться тем богатствам, впрочем, не говорилось, ведь плату за шёлк селяне полностью оставляли себе, с хозяином Паучьей Расселины не делясь. Но зачем тогда ему вообще было отдавать им шёлк? Должен же он был с этого иметь хоть какую-то выгоду?

– В общем так, – Дамхану надоело препираться и он поднялся из-за стола. – Надумаете платить, милости просим. А до тех пор колья точите поострее, да в лес ходить остерегайтесь.

Возможность подлянки в отместку со стороны жителей Новых Топок, конечно, оставалась, да и ему самому разгул нечисти рядом с расселиной был не нужен, но на пустой желудок он их защищать не собирался. Так, обновит паутину над вереей да Гиблыми Топками, и хватит с них.

– А ежели сами не справитесь, дорогу к расселине ты знаешь. Или действительно ведуна позовите… – насмешливо добавил он и не дожидаясь ответа вышел из избы.

Бухвост, не удержавшись, злобно скрутил ему вслед кукиш, впрочем, удостоверившись, что дверь за гостем точно закрылась. И как только боги терпят такую мерзость? Одно мучение честному люду от этих нелюдей!

Дамхан вышел на крыльцо и досадливо повёл плечами: досиделся у старосты до рассвета, да всё без толку. Хорошо что ему не нужно было охотиться каждую ночь. Хотя, оборотень слегка улыбнулся, если бы он то и дело облизывался, может, староста был бы и посговорчивее. Да и леший с ним да всей его деревней, сходить что ли в Бочажки, «сестрицу» проведать? Напомнить себе, что не все люди такие, а то после Топок это как-то забывалось. Впрочем, у неё и самой по ранней весне дел полно, а она его чувствует как никто другой, даром, что и сестра всего лишь двоюродная, да и вообще человек. Лучше уж потом, чтобы зря не волновать. Дамхан потянулся и неспешно пошёл вдоль главной улицы деревни, как раз выворачивающей в сторону Расселины. Деревня вовсю просыпалась, навстречу ему так же неспешно шли две девушки с ведрами. Завидев его, они шарахнулись в сторону и уже заторопились дальше, явно едва сдерживаясь, чтобы не припустить во весь дух. Оборотень с насмешливой досадой дёрнул уголком рта: не так уж часто он тут появлялся, чтобы его знали в лицо. Но видимо чужак в столь раннее время в деревне мог быть только один, а Хозяина Расселины в Топках боялись. Дамхан прошел ещё чуть дальше и увидел на боковой улочке ещё одну девушку, как раз подходившую к общинному колодцу. Она скользнула по нему взглядом и тут же потупилась, но страха араней от неё не почувствовал. Оборотень чуть подивился и, повинуясь озорному порыву, тоже завернул к колодцу и, испытующе глядя на девушку, спросил:

– Утро доброе, красна девица, не дашь ли путнику напиться?

Та изумлённо вскинула на него глаза и от неожиданности чуть не выпустила ворот. Дамхан удержал его, не отводя взгляда. Пару мгновений она растерянно смотрела на него, словно не в силах поверить, что он обращается именно к ней, затем зарделась, снова потупилась и кивнула, так и не вымолвив ни слова. Оборотень помог ей вытащить бадью, мощным движением провернув колесо ворота до упора. Девушка по-прежнему молча, не поднимая глаз, сначала разлила воду по принесённым с собой ведрам, а затем сняла висевший у колодца резной ковш, зачерпнула воды и протянула ему. Араней усмехнулся про себя, скользнув взглядом по вычурной резьбе: самые базовые традиции гостеприимства топовчане всё-таки соблюдали, хотя в здешние болота путники заглядывали нечасто, да и жители деревни гостей не дюже привечали. Осторожно взяв ковш из рук девушки, он поблагодарил её церемонным полупоклоном, чем ещё больше вогнал в краску. Студёная вода вроде бы была не хуже, чем в Паучьих Бочажках, но оборотню почему-то всё равно почудился отчётливый болотный привкус. Впрочем вины этой занятной малышки в этом не было. Дамхан продолжил исподтишка рассматривать её поверх ковша: шестнадцать-осьмнадцать вёсен, тоненькая как осинка, темноволосая, в стареньком платье, что было нетипично для местных деревенек, одаренных шелками из Расселины… Сиротка? Оборотень слегка нахмурился: в Бочажках сирот забирали в семьи либо родственники, либо соседи, и различий между своими и приёмными детьми не делали. И в то же время страха, обычного для топовчан по отношению к нему, от неё он так и не почувствовал. Смущение, вполне понятная робость перед чужаком, к тому же столь пристально её разглядывающим, и некоторое беспокойство не связанное с ним. Интересно, она попросту не знала, кто он, или действительно не боялась? Вдоволь напившись, он со словами благодарности вернул ковш девушке, смущённо теребившей косу. Та на мгновение подняла на него взгляд и опять лишь молча кивнула в ответ, заалев спелой земляникой, когда они случайно соприкоснулись пальцами. Дамхан усмехнулся лишь самыми уголками губу и церемонно, с полупоклоном, распрощался. Девушка ответила таким же полупоклоном, но так и не промолвила ни слова. Оборотень пошёл дальше к расселине, едва заметно улыбаясь своим мыслям.

Глава II. Найда

– Явиилась!.. – Найда съёжилась и тенью проскользнула в избу, резкий голос мачехи хлестал, словно пощёчины. – Тебя только за лешим посылать!

– Типун тебе на язык, – проворчал сидевший за столом скорняк, – накличешь ведь, приведёт…

Женщина зло зыркнула на мужа, но смолчала, с остервенением продолжив месить тесто. Девушка поставила вёдра у печи и собиралась было вернуться во двор, покормить кур, но мачеха раздосадованно окликнула её.

– Куда? Глашка уже пошла кормить, пока ты там у колодца прохлаждалась.

Мачеху распирало от злости, того и гляди треснет: всю грязную работу обычно сваливали на приёмыша, а тут родной дочке пришлось руки марать. Нет, разумеется, родные дочери прекрасно могли вести хозяйство и сами, белоручек-неумех поди потом выдай замуж! Кому они в деревне-то нужны будут? Но всё-таки грех было не свалить что потяжелее да погрязнее на забитого приёмыша.

– Иди, нитки крась, заканчиваются уже… Глаза б мои тебя, увечную, не видели, – ворчливо добавила она, когда девушка с облегчением подхватила одно из вёдер, тенью прошмыгнула по комнате и исчезла за дверью, ведущей в заднюю часть дома.

Закрыв дверь за собой, Найда тихонько вздохнула: обошлось. Она давно уже и не пыталась оправдываться, знала что без толку: расскажет о странном путнике – обругают, ничего не скажет – обругают, если соврёт, что пришлось ждать, пока кто-то другой воды набирал – тоже обругают, а потом ещё и поколотят, если ложь вскроется. Так зачем что-то говорить? Услали с глаз долой и ладно. За водой, разумеется, придётся ещё сходить, и не раз, но по крайней мере возвращаться в избу до вечера не обязательно, к обеду её позвать наверняка «забудут», а там авось мачеха и запамятует. Хотя – девушка скользнула взглядом по свежим синякам на руках – скорее новый повод найдёт.

Найда выскользнула во двор, подошла к небольшому плетёному сарайчику у задней стены дома, служившему летом красильней, и придирчиво его осмотрела. Плетёные стенки в нескольких местах прохудились, она частично латала дыры сама, тонкими ивовыми прутиками, но заменить плетень полностью ей было не под силу. Для этого надо было либо просить отчима, либо идти к дядьке бондарю за помощью по-соседски. Девушка болезненно повела плечами – она уже как-то получила сполна за то, что без спроса прямо от колодца отнесла бондарю прохудившееся ведро для починки. Жадный скорняк не хотел платить или благодарить чем даже за такую малость и если что, торговался до последнего. А это он бы и сам мог починить. Найда вздохнула и отворила створки красильни – сам-то может и мог, только его тоже не допросишься. А если из-за прохудившихся плетней что-нибудь испортится, то накажут опять-таки приёмыша. Хорошо ещё мотки нитей хранились в подполе и регулярно перебирались, особенно после того, как вместе с волками почему-то расплодились и крысы. Девушка растопила небольшую печку, выволокла из сарайчика корчажки и принялась раскладывать по ним травы и сушёные ягоды: лебеда, вереск, крапива да осиновые шишки, сушёная черника да кора дуба, медвежьи ушки… На пузатых глиняных боках когда-то были нанесены яркие узоры, за частым использованием уже несколько поблёкшие. Найду так и подмывало их обновить, но, когда она однажды попыталась это сделать, её поколотили так, что она несколько дней хромала. Мачеха что-то кричала про бисово отродье, и что она на них только беду навлечёт. Как можно навлечь беду просто освежив уже имеющиеся рисунки, она так и не поняла.

Залив травы в корчажках водой, девушка оставила их настояться, решив пока достать из подпола мотки с нитями, чтобы перебрать их перед покраской. Спустившись вниз, она замерла, расслышав шорох и попискивание: крысы! Даже днём от них спасу нет! Нашарив рукой дрын, оставленный у лестнички как раз для таких случаев, Найда начала осторожно подкрадываться к плетёному коробу, в котором хранились нитки. Крысы в последнее время совсем обнаглели и иногда не убегали, а яростно отстаивали свою добычу. По ближайшему мешку вдруг промелькнула тень, за ней вторая, побольше. Девушка наотмашь ударила дрыном, но вроде никого не задела. Подойдя поближе к коробу, она в замешательстве остановилась: на крышке копошилось что-то по размерам явно больше крысы, но и на кошку не похожее, а в полумраке подпола ей никак не удавалось рассмотреть, что же это такое. Найда перехватила дрын покрепче, на цыпочках подкралась почти вплотную, стараясь даже не дышать, занесла его над головой… и в следующий миг с визгом отскочила, от неожиданности выронив дубинку, когда тень встала на дыбы и растопырила ножки. Штук так шесть. Ещё через мгновение она подпрыгнула и снова взвизгнула, когда по ногам пробежались холодные крысиные лапки. Тень с короба метнулась вниз вслед за крысой, а Найда выскочила из подпола, от страха белкой взлетев по лестнице, и присела за плетёной дверцей сарая, краем глаза заметив, что вслед за ней стрелой вылетело что-то чёрное и мохнатое. Девушка ещё какое-то время просидела настороженно выглядывая из-за дверцы, сердце бешено колотилось, повсюду мерещились пауки величиной с овцу. Что это вообще было? Немножко успокоившись, она вдруг поняла, что это был один из обитателей Паучьей Расселины, но тут-то он что делал? В деревню пауки-переростки обычно не заходили, да и в лесу попадались лишь изредка. Найда снова выглянула из-за дверцы и настороженно осмотрела двор – незваного гостя нигде было не видать. Сбежал или вернулся в подпол? Она поёжилась: нитки надо было доставать, как ни крути, домашние ей в этом не помощники. Визга её, похоже, никто не услышал, да и хвала богам – про обитателя расселины ей всё равно не поверят. Девушка с тоской огляделась, возвращаться в тёмный подпол было боязно. На глаза ей попалась щепка, отлетевшая от поленца и лежавшая рядом с печкой. Найда поднялась, зажгла щепку от печки навроде лучины и снова подошла к входу в подпол. Постояла немного, собираясь с духом: тёмный провал выглядел как-то особенно пугающе, хотя шорохов и попискиваний больше слышно не было. Наконец она решилась и медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, начала спускаться. Внизу девушка замерла и прислушалась: никаких шорохов по-прежнему слышно не было, хотя, возможно, что бешено колотившееся сердце попросту перебивало остальные звуки. На полпути к коробу она споткнулась о что-то мягкое и липкое и в недоумении наклонилась, чтобы рассмотреть поближе. Впрочем, тут же снова взвизгнула и выронила лучину, успев в тусклом её свете рассмотреть мёртвую крысу, частично запеленутую в паутину. Видимо, паук-переросток испугался её не меньше, чем она его, и выронил добычу, спасаясь бегством. Немного успокоившись, Найда нашарила трупик крысы в полутьме – лучина погасла на влажном земляном полу – и брезгливо морщась вскарабкалась по лестнице из подпола: крыс она не боялась, но мерзкий голый хвост неприятно холодил руку. Выбравшись наружу она опасливо огляделась, но восьминогого гостя нигде видно не было. Найда постояла немного, собираясь с духом, и наконец нерешительно позвала:

– Эй… ты здесь?

Неподалёку послышался шелест и закачалась трава, между стеблями ей померещилась что-то мохнатое. Девушка с трудом подавила в себе желание снова завизжать, размахнулась, зажмурилась и наугад бросила крысу в траву. В ответ что-то громко зашуршало, а затем торопливо затопотало прочь. Когда Найда наконец решилась открыть глаза, нежданного гостя уже и след простыл, лишь трава ещё слегка покачивалась. Девушка с облегчением вздохнула и снова полезла в подпол, от души надеясь, что больше там никаких диковинных тварюшек не осталось. На этот раз ей удалось добраться до мотков с нитями без происшествий. Крысы попрятались, видимо, опасаясь, что обитатель расселины ещё не наохотился.

Найда перебрала нитки, с удовлетворением отметив, что на этот раз крысы ничего не попортили, и снова отправилась к колодцу. Мысли её невольно вернулись к утреннему происшествию. Какой всё-таки чудно́й путник! В Топки странники заглядывали нечасто, разве что из города приезжал купец, скупавший шелка, да и то чаще селяне отвозили шелка в город сами. Неподалёку от деревни, правда, проходил тракт из ближайшего города дальше на юг, но им, проходящим по глухим чащобам и болотам, путники и купеческие караваны пользовались нечасто. Даже разбойники обыкновенно обходили здешние места стороной, видимо имелись тракты и повыгодней. А тут пеший, без котомки, ни свет ни заря… Куда это он, интересно, путь держал и откуда? Найду вдруг осенило, что на путнике была одежда из местных шелков, и что направлялся он в сторону Паучьей Расселины. Неужели пришёл из деревни по ту сторону? Девушка боязливо повела плечами – и как только не устрашился идти через ущелье? Мысль о том, что это мог быть сам Хозяин Расселины, ей даже в голову не пришла. В деревне, разумеется, все знали, что с Хозяином у них уговор, но так же все знали, и что он оборотень, а потому Найде он представлялся чудищем вроде волкодлака, а никак не обычным, хоть и чуть странным, человеком. Интересно, зачем он приходил? Неужели свататься к кому? На мгновение у девушки защемило в груди: для неё это был единственный шанс наконец ускользнуть от приёмной семьи, но шанс весьма призрачный – в Топках ей замужество точно не светило, особенно после всего произошедшего, когда она была совсем малышкой.

* * *

Своих настоящих родителей Найда не знала, её подкинули студёной зимней ночью чуть больше шестнадцати лет тому назад, как нарочно, на порог к скорняку, славившемуся на всю деревню своей скупостью. Считалось, что подкидыша хозяевам дома препоручают сами боги, и не взять ребёнка означало бы накликать на себя беду. Однако, пожалуй, если бы скорняк сам нашёл пуховой свёрток, то под покровом ночи, может, и рискнул бы разгневать богов… или хотя бы переподкинуть нежданного нахлебничка кому-нибудь ещё. Вот только обнаружил подкидыша сосед-бондарь, зачем-то зашедший в гости уже по темноте. И чего ему дома не сиделось? До утра на морозе хилый младенец и вовсе мог не дожить… А так пришлось скрепя сердце приютить, хотя своих девок был полон дом – мал, мала, меньше. Сосед тогда ещё шутканул, обращаясь к его жене, мол, всё равно уже одну малышку выкармливаешь, так не убудет от тебя. Скорняк до сих пор не мог простить ни соседу, что притащил ему «подарочек», ни жене, что так и не родила ему сына. Впрочем, открыто пойти против богов на глазах всей деревни он не решился.

Через пару месяцев ему улыбнулась «удача»: у молодого соседа, лишь недавно поставившего отдельную избу, по весне сильно заболела маленькая дочка. Ничего не помогало, ведуны по-прежнему обходили Новые Топки стороной, а идти до ближайшего волхва – в Весёлки, по мосткам через Паучью Расселину – было боязно. Когда отчаяние наконец пересилило страх перед жителями ущелья, было уже слишком поздно, волхв смог лишь немного облегчить страдания малышки. Несчастная мать была безутешна и некоторое время пребывала на грани безумия, пока в чью-то светлую голову не пришла мысль подменить потерю Найдой. Женщине, так ещё толком и не пришедшей в себя после смерти своего ребёнка, поручили заботу о маленькой сиротке. Клин клином вышибают…

Поначалу казалось, что это помогло – молодуха вышла из горестного оцепенения, начала узнавать родных, занялась хозяйством и возилась с сироткой, разве что изредка путаясь и называя её именем дочери. Однако с год спустя стали происходить странные вещи. Молодое семейство замкнулось в себе, постепенно отдаляясь от общины. Женщина не отпускала новую дочь от себя ни на шаг, брала с собой и на поле, и в лес, собирать ягоды, не доверяя присмотреть за ней даже ближайшим родственникам. Муж её становился всё мрачнее и нелюдимее, пока однажды и вовсе не подался в город «на заработки», да так и не вернулся. Жене его, конечно, родичи пропасть не дали, но она становилась всё чуднее и чуднее. Топовчане показушно сочувствовали «бедняжке», охотно судача за её спиной – мол, видимо, как тронулась умом после гибели дочери, так и не оправилась. Кое-кто даже высказывал мысли, что пора опять звать волхва, пока не случилось беды, но дальше разговоров дело не шло, кому охота ради сумасшедшей через Расселину ходить?

Между тем с женщиной стало твориться что-то совсем уж неладное. Она подолгу пропадала в лесу, даже по ночам, но при этом всегда возвращалась невредимой, словно хищники и нечисть обходили её стороной, отчего по Топкам поползли зловещие слухи. Усохла телом, выкрасила всю одежду в чёрный цвет и полностью отдалилась от остальной деревни, перестав пускать на порог даже родичей. Впрочем любопытствующих соседей было так просто не отвадить, особенно после того, как они пронюхали, что в избе то и дело всю ночь напролёт горела лучина и доносилась заумь[3] и вторившее ей то ли пение, то ли вой… вроде как даже многоголосый. Однако, когда в деревню, невзирая на аранея, зачастила нечисть, любопытство сменилось неприязнью: селяне ни на минуту не усомнились, что это было связано с чудно́й соседкой и её камланиями. Возмущённые топовчане поначалу пытались вразумить саму юродивую, но та лишь стояла на пороге, внимая ругани, но при этом словно бы не слыша её, вперив в очередного смельчака бесстрастный немигающий взгляд впалых глаз, пока ругающемуся не становилось не по себе и тот не убирался прочь подобру-поздорову. Тогда селяне переключились на родичей несчастной, грозясь подпалить не только её избу, но и дома её родителей и свёкров, если не урезонят спятившую доченьку. Те попытались – и избы свои дороги, и дочь-невестку жалко. Но ни своих, ни привенчаных родичей она не пустила даже на порог. Смотрела волком да молчала в ответ на все увещевания, а когда попытались забрать хотя бы маленькую приёмную дочурку, развизжалась не хуже банши. Родичам только и оставалось, что отступить не солоно хлебавши. Если до сих пор собственная родня в худшее верить не хотела, то тут даже её родители засомневались – а что если нежить уже прибрала её к рукам? Упыри же они разные бывают. Какие вроде соседей из Гиблых Топок – за версту учуешь, а какие выглядят вроде совсем как человек: в гости придут, за стол со всеми сядут… а потом глядь – а «дорогой гость» соседом закусывает!

Пока они раздумывали, что же им делать дальше и как проверить свои подозрения, случилось непоправимое. В ночь зимнего солнцеворота – самую длинную ночь года, когда нечисть особенно сильна – в избе безумицы затеялось что-то страшное. Вновь зазвучала заумь, поначалу тихо, практически не слышно, но постепенно усилившаяся до завываний, разносящихся по всей округе. Соседи забеспокоились, кое-кто даже начал выглядывать в окна, силясь рассмотреть хоть что-то в ночной мгле, но выходить никто не спешил. Когда же завывания достигли пика и практически перешли в визг, по деревне вдруг пронёсся смерч, разметавший изгороди и погасивший лучины в избах. А вслед за ним, прежде чем кто-либо успел опомниться, раздался низкий утробный рык, словно отвечавший на камлания безумной бабы. После первоначального оцепенения одни топовчане в ужасе забились по углам в своих избах, молясь богам, чтобы чудовище, пришедшее в деревню, прошло мимо их домов, другие же выбежали на улицу, вооружаясь кольями да вилами, рассудив, что лучше встретить чудище вместе и во всеоружии, чем ждать пока оно пережрёт всех по одиночке. На улице, впрочем, никого не оказалось. Смерч, пробежавшийся по Топкам, кружился вокруг избы спятившей бабы, чудны́м образом оставляя её невредимой. Утробный рык, от которого тряслись избы и вымораживало до костей, тоже доносился из избы, а из распахнутых настежь окошек лилось странное мертвенное свечение. Топовчане – те, кто не побоялся выйти на улицу – толпились вокруг нехорошей избы, сжимая в руках вилы и факелы, но не решаясь что-либо предпринять. Вроде бы и ясно, что палить нужно чёртову ведьму вместе с тем, что она призвала, но как это сделать, когда вокруг дома вьётся магический вихрь? Да и возьмёт ли огонь её «гостя»? А ежели нет?

Вдруг откуда-то из темноты словно бы проявился муж безумицы. Как он посреди зимней ночи появился в селе было решительно непонятно, потому как до этого отец его в город ездил искать, чтобы уговорить вернуться и повлиять на жену, но так и не нашёл. Мужчина постоял немного, глядя на непотребство творящееся с его домом, оттолкнул бросившуюся к нему было мать, и… вступив внутрь смерча, со скрипом отворил покосившуюся дверь. Волосы и одежда его полоскались на сильном ветру, но сам он будто бы не замечал колдовского вихря. Он чуть задержался на пороге, обтекаемый мертвенным свечением, а затем исчез внутри. Тональность воплей, доносившихся из избы, поменялась. Из умоляющих они стали звучать обвиняюще и то и дело прерываться. Через какое-то время дверь в избу снова распахнулась и в мертвенном сиянии дверного проёма опять появился мужчина, на этот раз с ребёнком на руках. Дьявольский смерч, с такой лёгкостью впустивший его внутрь, в обратную сторону выпускать не спешил. Пару раз его отбрасывало назад, но он медленно, но верно, пробивался сквозь колдовскую стихию, упрямо наклонив голову и прикрывая ребёнка. Вихрь загудел и усилился, тщетно пытаясь удержать его внутри, ветер рвал на нём одежду, пытался сбить его с ног и вырвать ребёнка из рук, но мужчина не сдавался. После мучительно долгих мгновений борьбы со стихией он буквально вывалился по другую сторону, едва удержавшись на ногах. Чуть отдышавшись, мужчина деревянным шагом направился к своим родителям, в ступоре наблюдавшим за происходящим вместе с остальной толпой. Когда он подошёл поближе, мать его невольно отшатнулась – сын выглядел осунувшимся и каким-то… неживым: черты лица заострились, неровно остриженные короткие волосы торчали во все стороны, как солома, глаза пугали немигающей мёртвой пустотой, кожа выглядела восковой маской… Мужчина никак не отреагировал на её испуг, остановившись в шаге от неё, и тупо уставился на ребёнка у себя на руках: это была Найда. Малышка молчала и заторможено хлопала глазками, на лице её застыло выражение невероятного ужаса, выглядевшего на детской мордашке особенно неуместно. Вдруг в избе раздался сначала низкий недовольный, рык, от которого кровь застыла в жилах, а сразу за ним жуткий визг, словно кого-то свежевали заживо. И без того напуганные ночным светопреставлением селяне, чуть было не бросились врассыпную, побросав «оружие». По мере того, как визг затихал, смерч становился всё слабее, а мужчина менялся на глазах, словно жизнь возвращалась к нему. Глаза обрели осмысленное выражение, лицо перестало выглядеть посмертной маской, движения стали плавней, и даже торчащие во все стороны волосы перестали выглядеть неестественно. Он уже осмысленно посмотрел на приёмную дочурку, неловко погладил её по голове, пытаясь ободрить и успокоить. На губах его появилась усталая улыбка. Он взглянул на мать и собирался что-то сказать, но тут в проёме двери появился детский силуэт. По толпе пронесся вздох ужаса – фигура терялась в полутьме, лица было не видно и дальше порога она не шла, но от неё тем не менее повеяло жутью.

– Тя… тя… – в мертвой тишине, наступившей после всего произошедшего, потусторонний, но все-таки детский, голос прозвучал особенно отчетливо.

Мужчина вздрогнул, в потеплевшем было взоре появилась смертная тоска, черты лица снова начали заострятся и неестественнеть, будто неведомая сила, приведшая его сюда в эту ночь, снова обретала над ним власть. С усилием он шагнул к матери и поспешно сунул Найду ей в руки, затем медленным, одеревенелым шагом, направился обратно к дому. По пути он походя, будто не вполне осознавая, что делает, взял факел у одного из зевак. Когда он достиг порога, детская фигурка требовательно, почти хищно, протянула руку. Мужчина помедлил, словно сомневаясь, но затем взял «ребенка» за ладошку – глаза существа злорадно полыхнули огнём. Несколько долгих мгновений оба стояли в проёме двери, затем потусторонний ребенок попытался сойти с порога, но мужчина, словно очнувшись, вдруг резко втолкнул неведомую тварь обратно внутрь дома. Раздался недовольный демонический вой, сменившийся пронзительным визгом боли и ужаса, когда через некоторое время внутри взметнулись языки пламени. Огонь распространялся мучительно медленно, словно ему приходилось отвоевывать бревна у пропитавшей их мглы. Когда пламя наконец добралось до крыши и объяло всю избу, с Найды спало оцепенение и девочка заплакала.

С первыми лучами солнца, не дожидаясь полновесного рассвета, кто-то из топовчан побежал по мосткам через расселину в Весёлки за тамошним волхвом, Везничем. Тот прибыл без промедления и сразу же приступил к обрядам, поначалу ходя кругами вокруг тлеющего дома. В тот день он так и не вошёл в курящиеся руины избы, лишь очертив их охранным кругом, то ли защищая Топки от тех, кто внутри, то ли для того, чтобы на дьявольский «огонёк», зажжённый безумной мамашей, не наползло ещё нечисти. В тот же день он осмотрел Найду. Девочка была очень бледной, вялой и сплошь покрыта порезами, как новыми, так и поджившими, поверх старых шрамов. Зачем мачеха изрезала падчерицу было пока не ясно, но к его облегчению налёта порчи на малышке не чувствовалось. Видимо зло, вызванное безумицей, прошло стороной, боги отвели бо́льшую беду. Впрочем, охранный амулет в виде заговорённого камешка с письменами ей на шею он всё-таки повесил. Ночь он провёл у родителей погибшего мужчины, забравших к себе девочку, под предлогом помочь, если вдруг покойники ночью в гости пожалуют. Найда к ночи снова стала беспокоиться и пугаться всякой тени, но волхв услал хозяйку дома спать, сказав, что сам присмотрит за девочкой. Женщина, которой после всего произошедшего и гибели сына практически на её глазах тоже не спалось, заметила, что он лишь подрёмывал на лавке, то и дело проверяя приёмыша и вроде как читая над ней то ли молитвы, то ли заговоры. Ей это показалось подозрительным – стал бы он это делать, если порча и в самом деле прошла стороной? Впрочем, поутру, когда она проснулась, волхва уже и след простыл, а приёмная внучка сладко спала, словно и не было ничего.

Везнич тем временем уже собрал по деревне мужиков – телом и духом покрепче – и вместе с ними разбирал завалы. Мужчину нашли первым – несмотря на то, что изба горела всю ночь, он обгорел несильно, словно огонь обходил его стороной. Второй нашли его жену – её тело, напротив, было сожжено до костей, руки были вытянуты над головой, рот перекручен и раззявлен огнём, будто в беззвучном крике. От одного взгляда на неё пробирало до печёнок: вот вроде бы и мертва бесповоротно, но кажется, что чуть отвернёшься – и бросится на тебя смердящее горелой плотью умертвие. Жутчее всего стало, когда посреди обломков сгоревших брёвен обнаружили детский скелет. Но не двухлетнего ребёнка, каким должна была быть к тому времени собственная дочка погибшей семьи и коим казался потусторонний детский силуэт, явившийся селянам позапрошлой ночью, а младенца четырёх месяцев отроду. Помимо этого, в красном углу волхв сам расчистил место обряда и тоже нашёл многое, что ему совершенно не понравилось. До сих пор он надеялся, что перепуганному топовчанину, прибежавшему за ним предыдущим утром что-то могло и почудиться. Увиденный селянами ребёнок мог быть и всего лишь мороком, возникшим при обряде – подобное огонь уничтожил бы без следа. Но с каждой новой находкой он всё больше склонялся к мысли, что на зов безумной женщины откликнулась не обычная нечисть, а нечто гораздо хуже.

После обнаружения младенческого скелета, Везнич потребовал отвести его на погост. В Топках, как и в обеих деревнях по другую сторону расселины, покойников сжигали. Если в Чернополье в целом обряды разнились от местности к местности, то у живущих рядом с затемнённой вереей выбора не было – покойников обязательно нужно было сжечь, чтобы они потом точно не заявились обратно. Впрочем, и до затемнения вереи покойников тоже предпочитали предавать огню. В те стародавние времена небольшие урны с прахом ставили вдоль дорог ведущих в сторону заката солнца – сначала ставился небольшой столбик, на него домик, а в него урна. Однако когда на зов тёмной вереи поползла нечисть, то быстро выяснилось, что подобные столбики её привлекают не хуже свежей крови. Поэтому стали устраивать погост – за пределами деревни и обнесённый частоколом. Каждый род обустраивал свою погребальную землянку, зачастую укрепляя её небольшим срубом, посреди ставился охранный идол, а урны с прахом умерших располагались вдоль стен, над входом же обыкновенно подвешивали пучок духогона.

Погост встретил их мрачной тишиной, но ничего необычного на нём не наблюдалось. Разве что во взгляде идола Баас, возвышавшегося посередине, волхву почудилась издёвка, да на дорожках виднелись отчётливые отпечатки волчьих лап и на некоторых погостных столбиках угадывались следы когтей. Чем волкам мог приглянуться погост без каких-либо тел, тем более свежих, было решительно не понятно. Погребальная землянка семьи рода мужа безумицы тоже на первый взгляд ничем таким не выделялась, но Везнич сразу почувствовал неладное – неуловимо, едва осязаемо, как шелест листвы. Подойдя поближе, он обнаружил, что над дверью не было пучка духогона. Само по себе это ещё ничего не значило, его могли плохо прикрепить, или верёвка отсырела, но ему всё равно стало не по себе. Помолясь богам, волхв осторожно открыл дверь: никаких признаков, что сюда зачем-либо заходили, кроме как оставить очередное подношение у идола, не было. Продолжая шептать молитвы-заклинания, он осторожно взял детскую урну и вынес её на дневной свет. С величайшими предосторожностями открыл её, вытряхнул пепел на постеленную на землю чистую холстину, да так и застыл истуканом. Кто-то из его сопровождающих ахнул от ужаса: из серой кучки пепла нахально скалился обугленный кошачий череп.

Везнич некоторое время потрясённо смотрел на обманку – как убитой горем женщине не только в голову пришло, но и удалось, подменить тельце младенца несчастным животным ещё до сожжения? На пропажу кошки тогда, конечно же, внимания не обратили, а сейчас об этом уже и вовсе никто не вспомнит. Вокруг лес, хищники да нечисть, вышла за околицу – и поминай, как звали. Волхв нахмурился и осторожно завернул прах в холстину. Возможно, если бы он присутствовал на похоронах, то заметил бы подмену. Однако обезумевшая от горя мать в смерти девочки винила почему-то его и реагировала на его присутствие очень болезненно, даже пару раз пыталась наброситься. Одержимости духами или иными сущностями он в ней не почувствовал, погребальные же обряды селяне столетиями проводили без участия служителей богов, так что со спокойной душой отправился восвояси. А родственники, видно, не уследили. И всё же странно всё это – кошку она ещё могла подложить вместо младенца, поскольку трупы сжигались запелёнутыми в холстины, но как никто не заметил кошачьего черепа среди пепла ещё тогда? Впрочем, теперь гадать об этом было бессмысленно, муж её погиб, а если кто ещё и заметил – не признается. Кому охота, чтобы и его заодно обвинили в произошедшем?

Холстину с прахом несчастной кошки Везнич положил обратно в погребальную избу, вместе с урной. Для начала нужно было выяснить как можно больше о произошедшем, а до тех пор жителя «деревни мёртвых» не следовало приносить обратно в «деревню живых», дабы не увязалось за ним чего. Над входом волхв начертил охранную руну, на всякий случай – вдруг духогон пропал не просто так.

В деревне их ожидало ещё одно неприятное известие. Мужики, оставленные дальше разбирать завалы, толпились рядом со сгоревшей избой, хотя работы было ещё невпроворот. Когда Везнич поинтересовался, а в чём, собственно, дело, кто-из них мрачно указал на расчищенный вход в подпол. Только сейчас он заметил, что все они несколько спали с лица. Волхв взял предложенную ему лучину и осторожно спустился по неровным ступенькам. Подпол остался нетронут огнём, но даже в полумраке чувствовался отчётливый налёт тлена на всём. Погрызенные крысами лари, из которых проглядывали полусгнившие продукты и спутанные нити паучьего шёлка. Рассыпанная по земляному полу крупа, вперемешку с мышиным помётом. Погрызенный ими же окорок, видимо, принесённый кем-то из родичей, но не подвешенный для хранения, а попросту брошенный в угол. Над всем этим витал сладковатый запах разложения, смешанный с одуряющим ароматом душистых трав. Волхв нагнувшись прошёл вглубь и наконец понял, что так напугало деревенских. В углу, спрятанная за ларями, стояла люлька. И, судя по грязным разводам на тряпье, лежавшем в ней, там до недавних пор лежал мёртвый младенец. Его внимание привлекли письмена, начертанные по внутренней стороне люльки, он подошёл поближе, присмотрелся и почувствовал, как его накрывает липкая удушливая волна ужаса. Он наконец окончательно понял, что здесь произошло. Везнич поспешно вылез обратно наружу и в мрачной задумчивости остановился чуть поодаль от сгоревшего дома. В ярком дневном свете, сменившем полумрак подпола, животный ужас чуть отступил, но он как никто понимал, что после произошедшего, простое сожжение избы могло и не помочь.

В этот день он снова запер избу за охранным кругом, больше уже не будучи уверенным, что жалкие потуги смертного, пусть даже служителя богов, окажутся достаточными. Разослав мужиков по домам, он долго и обстоятельно беседовал с обеими семьями, выясняя самые мельчайшие и незначительные на первый взгляд подробности. По их словам выходило, что поначалу женщина действительно просто слегка тронулась рассудком от горя. После родов её и так постоянно мучили какие-то страхи, она излишне – по деревенским меркам – тряслась над дочерью, и всё равно не уберегла. С потерей мать смириться не смогла, винила во всём произошедшем всех родственников поочерёдно за то, что слишком долго не воспринимали болезнь ребенка всерьёз, ссылаясь на её излишнюю мнительность. Именно горе и сподвигло её подложить убитую кошку вместо запелёнутого тельца младенца. Когда ей принесли Найду, она немного оправилась и, видимо, на время перестала возиться со своим мёртвым младенцем, переключившись на приёмного. Расстаться с ним, впрочем, не пожелала и, вместо того, чтобы совершить полагающиеся обряды и закрыть мёртвым дорогу в мир живых, попросту закопала его в углу подпола, оставив дверь в потусторонний мир широко открытой. И в эту дверь не замедлили зайти. А для зашедшего несчастная мать, по-прежнему мучившаяся чувством вины, стала лёгкой добычей.

По рунам, начертанным на детской люльке, Везнич понял, какой именно обряд был проведён в ночь зимнего солнцеворота: безумица пыталась вернуть себе свою собственную дочь, заплатив за это жизнью приемыша. Помочь ей в этом могли немногие: сама богиня Смерти – Баас, но к ней в здешних местах предпочитали не обращаться, опасаясь, что если однажды привлечь её внимание, то смерть будет следовать за просящим по пятам. Помимо этого можно было обратиться к Хозяину Преисподней. Люди несведущие в колдовских делах ошибочно считали это более безопасным, ведь тот был заперт в своих владениях и не мог просто так появиться в мире живых. Однако и богиня Смерти, и повелитель тьмы требовали за свою помощь плату и, как правило, непомерно высокую. Обращение к Баас было делом нехитрым, но богиня редко кого считала достойным её внимания. А вот достучаться до Хозяина преисподней было куда сложней и требовало определённых знаний. И получить подобные знания без посторонней помощи простая деревенская баба не могла. Именно поэтому волхв и заподозрил здесь влияние тёмной сущности более продвинутой, чем дух младенца. Скорее это был неупокоенный дух какого-нибудь колдуна или мелкий демон, вырвавшийся из преисподней… или даже мстительный дух ведуна, затемнившего верею три века тому назад. В конце концов обозлённый старик мог и не удовлетвориться содеянным при жизни.

Скорее всего именно с появлением этой сущности женщина и начала страннеть. Голос, слышимый только ей, подсказывал, что делать. Поддавшись его уговорам, она снова откопала тельце младенца, положив его в люльку в дальнем углу подпола. Её муж, вероятно, обнаружил люльку, потому и ушёл, не решившись никому рассказать. Оставшись наедине с потусторонним советчиком, женщина постепенно и вовсе перестала осторожничать, разговаривала с ним не таясь, уже не заботясь о том, кто может услышать. Полноценный портал для выхода Хозяина Преисподней она смогла бы открыть только через затемненную верею. Видимо, именно за этим она ходила по ночам на болота, но у неё ничего не вышло. Однако Паучья Расселина дном упиралась в мощную лею[4] , а с её помощью даже неискушенный в колдовстве человек мог достучаться до преисподней, если правильно подготовиться. И она готовилась. Везнич вспомнил бесчисленные порезы на руках и ногах подкидыша и осознал: Найду начали приносить в жертву задолго до той страшной ночи. Для исполнения желания безутешной матери, в мире живых должно было появиться хотя бы воплощение Хозяина Преисподней, а для этого выход в потустороннее, приоткрытый не по правилам захороненным младенцем, следовало расширить и укрепить. Наверняка женщина начала с принесения в жертву животных, но и без человеческой жертвы было не обойтись. То, что топовчане приняли за нечисть, привлечённую колдунством безумицы, скорей всего была она сама, пытавшаяся выкрасть ещё чьего-то ребёнка для этих целей. Но это ей не удалось и она принялась регулярно пускать кровь Найде, открывая выход постепенно. На то, что у обычного человека в отсутствие затемненной вереи и леи могли уйти годы, ей не понадобилось и одного. Как раз успелось к зимнему солнцевороту.

В эту ночь Найду, очевидно, предполагалось окончательно принести в жертву, чтобы взамен получить от Хозяина Преисподних своего ребёнка. Что привело обратно в деревню мужа безумицы, оставалось только гадать, но для бедной малышки это стало спасением. Когда он вынес девочку из дома, единственной доступной жертвой для уже вызванного Хозяина Преисподней оказалась сама безумная мать, поплатившаяся жизнью за то, что так и не смирилась с потерей дочери. Волхв досадливо нахмурился: на этом все могло и закончиться, но по законам мироздания даже проклятые создания неукоснительно соблюдали сделки. Правда так, что редко кому из смертных в результате удавалось остаться в выигрыше, или хотя бы сохранить жизнь и рассудок. Несчастная мать не догадывалась, что Хозяин Преисподней не мог вернуть ей души ребенка, ведь их не было в его владениях, да и незачем это было повелителю вечной мглы. Однако он обещал ей жизнь за жизнь, и обещание свое исполнил: забрав её жизнь – и завладев обеими её душами – «оживил ребенка». И это существо было бы проблематично убить даже аранею. Приёмный отец Найды, не в силах сопротивляться пришельцу из преисподней, взял «ребенка» за руку, вступив в дом извне и тем самым проложив ему путь. А затем, последним отчаянным усилием воли, попытался всё-таки уничтожить «дитятку» и принесённую им порчу вместе с собой.

Следующие несколько дней Везнич с утра до ночи проводил обряды. Сначала все три тела отнесли на погост и сожгли на крадах[5] , на этот раз по всем правилам. Сожжённую вместо младенца кошку положили на кострище вместе с истлевшим трупиком ребёнка. Урну с прахом мужчины поставили в родовую погребальню его семьи, а для женщины и ребёнка пришлось вырывать свою небольшую землянку – обе семьи родственников категорически отказались пускать «проклятых» внутрь родовых погребений. Прочие селяне роптали, что и на общий погост их пускать не следовало, но волхву перечить не решились. Чтобы успокоить их, Везнич не только провёл обряд, но и обложил урны духогоном, и для верности прочертил круг вокруг крохотной землянки, вырытой в дальнем углу погоста. Следующим настал черёд избы. После очистительных обрядов, её остатки сжигали несколько дней – от содержимого подпола до уцелевшего остова, пока наконец всё не рассыпалось прахом. После этого и так уже напуганные топовчане видели в деревне аранея, тогда ещё совсем юного. Тот с сумрачным видом стоял поодаль от пожарища, скрестив руки на груди, пока его ме́ньшие выплетали что-то на земле. Одновременно со всем этим волхв выхаживал Найду – отпаивал заговорёнными отварами, молился богам и давал наказы приёмной бабушке, чем кормить первое время, чтобы в себя поскорей пришла. Девочка по-прежнему молчала и пугалась любого движения в её сторону, но постепенно оживала. Признаков порчи или сущностей, привязавшихся к ней, за всё это время он так и не приметил.

После его ухода из Топок, малышка осталась в семье погибшего приёмного отца. Семья виновницы всех этих злоключений с ребёнком знаться не желала, почему-то виня за произошедшее именно её. Приёмные родичи со стороны отца тоже относились несколько настороженно – мало ли чего можно ожидать от ребенка, из которого многие месяцы тянули кровь для бисовых ритуалов! К тому же девочка продолжала молчать, будто немая, шарахаться тёмных углов и смотрела на прочих не по-детски смурным взглядом. Впрочем, старшие родичи со временем оттаяли: раз уж их сын не побоялся зайти в самую гущу колдовского непотребства, чтобы ее спасти, то как можно было не принять её как родную? Бабушка с нежностью возилась с ней, словно обретя вторую молодость. К поздней весне девочка еще по-прежнему не говорила, но начала время от времени улыбаться. Казалось, что всё налаживается.

Увы.

В разгар лета деда задрали волки. Пошел нарубить осинок для каких-то столярных нужд, да так и не вернулся. Его долго искали, но кроме вороха окровавленной одежды и истоптанной волчьими следами земли ничего не нашли. И вроде отошёл он недалеко от деревни, да посреди дня, да и не подходили волки близко к Топкам в то лето… а поди ж ты, даже костей не оставили. Жена его не выдержала свалившихся на неё несчастий и сгорела от горя буквально за месяц. После двух загадочных смертей подряд по деревне вновь поползли слухи о порче на девчонке, мол, волхв не доглядел. Когда же невестка – жена среднего брата, чья семья жила с его родителями одной избой – полезла вычищать после усопшей полати, то обнаружила, что стены были завешены, а кое-где и обклеены тряпками. Обычно такого не делалось. Женщина недовольно поморщилась – придётся теперь ещё и тряпьё это отдирать и сжигать вместе с тюфяком и бельём усопшей. Потянув одну из занавесок на себя, она так пронзительно завыла от ужаса, что сбежались не только все домочадцы, но и парочка соседей. От увиденного захотелось завыть уже и им: практически вся поверхность стены вдоль полатей, где спали старшие родичи, была покрыта чудны́ми страшными рисунками: оскаленные морды, странные глаза, когти и какие-то чудища. Один рисунок повторялся несчётное количество раз – тёмная клякса с множеством глаз, то с сухими паучьими лапами, то со звериными, то и вовсе с конечностями, извивавшимися словно черви. Картинки были, пожалуй, слишком сложны и подробны для ребёнка трёх лет отроду, но почему-то ни у кого не возникло и тени сомнения, что их рисовала именно Найда, которую дед и баба брали спать с собой на полати. Невестка ещё всегда кривилась – лучше бы родных внуков к себе брали, а не на нарах ютиться заставляли. А неблагодарная мерзавка ишь как отплатила. Небось она и притянула этой бисовской мазнёй беду! Непонятно было, почему бабка эти рисунки прятала, но об этом особенно никто задумываться не стал.

Волхва больше вызывать не стали – толку с него, если в тот раз не доглядел! Всё семейство срочно собрало скарб и переехало. Как раз кстати оказалось, что семье безумной невестки в деревне жизни не дали. Родителям её и вовсе избу подпалили, после чего они и остальные родичи сочли за благо весной сняться с обжитого места и переехать куда подальше от разгневанных соседей. Хотели выгнать вон из деревни и её младшую сестру, вышедшую замуж за кузнеческого сына, мол, кто их знает, может у них все бабы в роду дурные! Но за неё заступилась мужнина родня, доходчиво объяснив особо ретивым, кто и куда из деревни пойдёт, и что будет, если дом подпалят уже им. А вот изба, поставленная старшим братом безумицы, так с весны и пустовала. Туда и переехали, размалёванный же дом спалили.

Остался только вопрос, что делать с девчонкой. К себе её брать боялись: опять дом размалюет – жди беды! Особо ретивые из соседей предлагали сжечь «ведьминское отродье» вместе с избой, но взять грех на душу никто не решился. Семье безумицы подкидыша было уже не всучить, но зато топовчане припомнили кому на порог Найду подложили изначально и заставили скорняка взять её обратно. Мол, вот ты-то во всём и виноват! Тебе боги ребёнка препоручили, ты его другим сплавил, а оно воно как вышло! Грозиться, чтобы с малышкой чего не приключилось, не стали, втайне надеясь, что может таки сгинет чёртово дитя и можно будет уж точно вздохнуть спокойно, но тут уже сам скорняк поостерёгся. Не ровен час погибнет девчонка, а потом случись какое нападение нечисти, так его же снова и обвинят. Первое время с Найды не спускали глаз. Если кому казалось, что она снова тянется малевать – сразу по руками били. Да так и повелось: чуть что – так на дважды подкидыше гнев срывают. А бывшая семья, да и некоторые соседи, со временем, когда всё улеглось и больше ничего чудно́го не происходило, и вовсе уверились в своей правоте. Раз напасти кончились – значит правильно, что малышку скорняку обратно сбагрили. А что бьёт её тот по-чёрному – так иначе с этими порчею тронутыми никак!

* * *

Найда помешивала закипающие отвары в корчажках, задумчиво теребя камешек с полустёртыми рунами, висевший у неё на шее. В последнее время и так нередкие побои участились. Мачеха срывалась по несколько раз дню, да и отчим нет-нет да приложит, хоть и остерегался это делать вне дома, после того, как сосед-бондарь поговорил с ним «по-мужски». Зато сёстры на тычки и пинки не скупились. Прямо ей этого не говорилось, но между собой не раз обсуждалось, что именно её винят в отсутствии у сестёр женихов. Старшую, Глашку, просватали за среднего сына купца, которому скорняк сотоварищи отвезли «нечаянную» партию шёлка, хоть ей уже и было почти двадцать. Для деревни было уже, пожалуй, поздновато, засиделась она в девках, но для города с его чуждыми обычаями – в самый раз. Потому-то и сваливали всю работу потяжелее, да погрязнее на приёмыша, чтобы хотя бы старшей «белы рученьки» марать не надо было. А вот для остальных ситуация была куда печальней. В деревне дочерей скорняка действительно немного сторонились: на молодежные посиделки всегда пожалуйста, но вот погадать – будь то на суженного или просто так – зазывать опасались. Мол, гадания и так привлекают внимание духов и всякой нечисти, а у них в доме живёт сдыхоть, тёмным силам уже известная, как бы не привлечь чего похуже. Вон какая бледная ходит, словно за ней нечистая сила по пятам таскается. Парни тоже не особо стремились за сёстрами поприударить, хотя бы даже просто позвать кого из них у околицы погулять. То ли тоже чего опасались, из-за приёмной сестрицы, то ли родители не велели. Разве что младшая – Дашка, пригоженькая, ровесница Найды – нет-нет да кому и приглянется. Но пока что дальше «переглядок» дело не шло. Да и вообще, не так много было в деревне парней подходящего возраста. Весёлки да Паучьи Бочажки могли хоть друг к другу сватов засылать, а в Топках с этим совсем худо было. Скорняк с женой пытались пристроить ещё хотя бы одну дочку в семью к купцу, но тот отбрехался. Браки детей для него в первую очередь служили для укрепления собственного дела, так что на Глашку он согласился только понадеявшись урвать себе долю шелков и в будущем. Да и то, отжалил среднего сына – детину ладного, но не шибко мозговитого. Рассудил, что как раз для деревенской бабы и сойдёт. Хотели сбыть ему хотя бы Найду, в услужение, но и тут не срослось. О возможной порче на ней он, конечно, не знал, но зачем ему заморыш, покрытый синяками и сеточкой старых шрамов? Вместо пугала во дворе ставить? Вот других сестёр – девок ладных и видных – он бы и взял в услужение, но тут уже заартачилась жена скорняка, хотя казалось бы, с чего? Глядишь бы, в городе они кому-нибудь да приглянулись, у того же купца тоже родственники есть! Но видимо удачное сватовство старшей вскружило ей голову. Можно, конечно, было попытаться сбагрить приёмыша за Расселину. Но опять-таки – кто на такое несчастье позарится? А если позарится, то уже за своих дочерей обидно будет: как это замухрышка-падчерица раньше них замуж выйдет? Только и оставалось, что собакой на сене срываться на приёмыша почём зря.

Глава III. Волки

Начало травня[6] – чудная пора! Дни уже стали совсем тёплыми, но по ночам всё ещё возвращается приятная прохлада. Не то, что в разгар лета, когда даже над болотами днём царит удушающая жара. Со зверьем лесным, опять-таки, раздолье: после голодного зимнего времени хищники успевают отъестся и обходят людей стороной. Самое время собирать весенние грибы да молодые побеги папоротника для заготовок. За грибами-ягодами ходили обыкновенно девчата и совсем юные мальчишки. Ходили стайками, стараясь не разбредаться – и веселее, и безопаснее, если что. Вот и нынешний первый день травня ничем не отличался от предыдущих, разве что за сморчками да папоротником в этот раз отправились только девушки, мальцам же нашлись другие занятия. Денек выдался погожий, солнышко припекало, лес полнился пением птиц и прочими деловитыми шорохами мелкого лесного зверья. Найда наклонилась срезать небольшой сморчок, выглядывавший из мха.

– А ты-то что за нами увязалась? – вдруг резко окликнула ее Глаша. – Иди подальше куда-нибудь, – она махнула рукой в сторону особо густого ельника, – а то нечисть еще какая-нибудь к тебе пристанет, да к нам привяжется.

Найда безропотно побрела в другую сторону – ей было не привыкать, что ее сторонились. При сборах всякой всячины она всегда держалась чуть поодаль от остальных. Однако совсем прочь ее обыкновенно не гнали.

– Послали же боги сестрицу, – язвительно сказала Глашка под хихиканье остальных девиц.

Городской жених намедни прислал подарков, и ей в кои-то веки удалось оказаться в центре внимания – кому ж не охота поглядеть на разные девчачьи дивности? Девушка купалась в лучах славы, щебеча о женихе, о предстоящей свадьбе, о городе, куда заберет ее будущий муж и где она будет важной купчихой. И портить этот момент чудно́й сестрицей, на которую остальные нет-нет да косились, совершенно не хотелось.

Найда чуть боязливо пробиралась сквозь частый лесок. Из-за того, что деревья росли здесь погуще, в эту сторону обыкновенно не ходили, а потому и тропинок почти не было. Поначалу она оглядывалась на каждый шорох – без постоянного щебетания остальных девушек было непривычно. До нее всё еще доносились взрывы заливистого смеха – вместе-то весело – но с каждым шагом они удалялись все дальше, а совсем одной в лесу было всё-таки не по себе. Но постепенно она увлеклась: тут сморчок, здесь любопытная беличья мордочка, там красивая бабочка, чуть дальше уморительно-важная жабка вылезла на моховую кочку, ещё дальше лужица, в которой так и кишит живность. И всем можно полюбоваться, и никто не кричит почем зря, не бранится, что даром время теряешь. В нехоженности леса имелась и своя выгода – чем дальше углублялась в него Найда, тем больше становилось сморчков, и вскоре она и вовсе позабыла об осторожности.

Набрав где-то с треть корзинки, девушка набрела на небольшую полянку и замерла в изумлённом восхищении. Большую часть прогалины занимало поваленное дерево, по бокам сплошь заросшее вешенками – их с лихвой хватило бы наполнить корзинку. Но поразило ее не это. Верхняя часть ствола была вся сплошь покрыта небольшими алыми чашечками, практически сиявшими в солнечных лучах. Это тоже были грибы, обыкновенно называемые бабушкиными ушками, но Найда знала и другое название, как-то подслушав разговор отчима с мачехой. Тот, смеясь, рассказывал жене, что городские величали эти грибы эльфийскими чашами, да еще – вот чудные – использовали их для украшения стола при праздничных трапезах. Девушке название, напротив, понравилось – было в нём что-то волшебное. Да и чашечки грибов – внутри алые, а снаружи словно бы позолоченные – действительно напоминали изящную утварь. Как раз такая, в её понимании, могла быть сотворена загадочными эльфами. В деревнях эльфийскую чашу использовали на снадобья, кровь останавливать. Найде вдруг впервые подумалось – вот чудно́: алое в цвет крови растение, её же, кровь, и останавливает. В более голодные годы бабушкины ушки могли пустить и на еду, впрочем в самую последнюю очередь – на вкус они были так себе. К тому же, торговля с городскими не ограничивалась только шелками. Если тем нравится украшать яркими грибами стол и они готовы за это платить, то почему бы и нет? Вот только росли эльфийские чаши поздней зимой или совсем ранней весной – позднее середины берзеня их было уже днём с огнём не сыскать. Откуда же взялась целая полянка в начале травня? На прогалинке, чуть притопленной в низине, было прохладнее, но не настолько же!

Найда осторожно подобралась поближе, вскарабкалась по стволу и присела на него, чуть пониже края алого ковра. Восхищённо провела пальцем по ободку одной из эльфийских чаш – такую красоту даже срезать жаль! Крепенькие, спелые… Девушка мечтательно вздохнула: вот бы на шелку такое изобразить! Алые эльфийские чашечки, зеленоватый, поросший мхом ствол, с причудливо растопыренными корнями – будто узловатые пальцы лешего. Разноцветные бабочки, порхающие в лучиках солнца, пробивавшихся сквозь кроны деревьев. Да не выткать, а прямо так… красками по белому полю! Вот только рисовать ей не давали, чуть что – мачеха сразу в крик, что она их со свету сжить хочет. Найда ещё какое-то время полюбовалась на алые чашечки, а потом с грустным вздохом всё-таки начала срезать некоторые из них, покрепче – отчим собирался отвезти Глашкиному жениху ответные подарки, как раз сгодится. Быть может и мачеха поласковее отнесётся, если она принесёт такую нежданную красоту домой. Хоть и вряд ли…

Когда сморчки уже почти полностью скрылись под алыми чашами, Найда вдруг услышала душераздирающие крики. От неожиданности она чуть не опрокинула корзинку и, поймав в последнее мгновение, судорожно вцепилась в неё. Снова раздались крики и визг – ещё более душераздирающие, но они были так далеко, что слов за ними было не разобрать. Ей бы спрятаться и затихариться, но она почему-то вместо этого подорвалась и со всего духу бросилась обратно к деревне. Прямиком в сторону криков. Впрочем, до «развилки», где Глашка услала её прочь ей добежать не удалось. Буквально из ниоткуда ей под ноги бросилось что-то мохнатое, и она покатилась кубарем, остановившись лишь у корней поваленного дерева, образовывавших своеобразный шалаш. Корзинка опрокинулась, грибы раскатились коричнево-алой кляксой. Найда ойкнула и принялась было судорожно собирать их обратно, как вдруг в ужасе замерла. Со стороны, куда ушли сестрица с подружками, с выпученными глазами и вопя, будто их резал кто, бежали девицы, а их гигантскими скачками настигал огромный волк. Девушка по какому-то наитию бросилась под защиту корней и присела, от души надеясь, что волк её не заметил и не почует. В следующее мгновение она и сама чуть не завопила от неожиданности – в проёме между свисающими корнями появился ме́ньший аранея и принялся поспешно выплетать занавесь, закрывая вход. Мимо протопали вопящие девицы, каким-то чудом не пропустив поворот к деревне, следом послышалось тяжёлое дыхание преследующего их зверя, вот он добежал до развилки и тоже развернулся к деревне… остановился… шумно потянул носом… Ме́ньший затих где-то в углу рядом с чуть колыхавшейся паутиной. Найда чуть поёжилась: выплетенная им занавесь вышла похожей на шелковые полотна ткавшиеся в деревне, но совсем тонкой и полупрозрачной, вряд ли она могла полностью скрыть её за собой. Зверь тем временем, судя по звукам, топтался на месте и обнюхивал землю вокруг себя. Несколько мучительно долгих мгновений девушка сидела затаив дыхание, надеясь, что пронесёт, как вдруг лобастая морда возникла прямо перед паутиной – тварь неслышно подкралась совсем близко. Найда в ужасе зажала рот руками, чтобы не заорать – хотя, казалось бы, какая теперь уже разница? Сквозь колыхания полупрозрачной ткани, волк, казалось, смотрел прямо на неё каким-то очень нехорошим взглядом. Девушка похолодела, осознав, что взгляд этот был совсем не звериным. Тварь снова принюхалась, не сводя с неё глаз, Найда изнывала от страха – лучше бы уж кинулся уже, если видит. Однако вместо этого волкодлак уткнулся носом в землю и принялся вдумчиво внюхиваться в её следы, рассыпанные грибы и корзинку, о которой она успела позабыть. Внимательно всё исследовав, зверь снова вернулся к паутине и понюхал её краешек, сморщил нос и хотел было сунуться дальше, но тут ме́ньший выскочил из своего убежища, по ту сторону занавеси, и преградил ему вход, растопырившись и распушившись. Волкодлак от неожиданности недовольно взрыкнул и попятился, но отступать и не подумал. Какое-то время он присматривался и принюхивался чуть поодаль, а потом снова решительно направился к занавеси, однако паук не дремал. Куда бы не сунулась морда зверя, он оказывался там и растопыривался пуще прежнего, а когда раздражённый волкодлак клацнул на него зубами, угрожающе застрекотал и выразительно пошевелил жвалами. Зверь снова отпрыгнул подальше от занавеси и глухо заворчал.

Какое-то время волкодлак ещё попринюхивался с безопасного расстояния, и наконец, напоследок снова глянув Найде прямо в глаза человечьим взглядом, с независимым видом потрусил прочь – мол, не очень-то и хотелось. На самом деле он просто решил не связываться с Хозяином Расселины. Мелкого-то он, может, и задерёт, да вот только араней этого так не оставит. К тому же, кто его знает, что там на самом деле за переливчатой занавесью? Точно ли человек, чьи следы вели к поваленному дереву или что другое? Вопреки тому, что показалось Найде, оборотень её за занавесью не увидел. Полотно, вытканное служками самого Хозяина Расселины, надёжно скрывало от глаз нечисти и ей подобных. Впрочем – волкодлак с чувством зевнул и осклабился, сворачивая с тропинки – если за переливчатым пологом действительно та девица, чьи следы так вкусно пахнут, то долго она не высидит – побежит к своим. Да и ме́ньшему когда-нибудь надоест её сторожить. Зверь залег в кустах и приготовился ждать. Вот только почему запах такой знакомый?

Найда посидела ещё какое-то время, настороженно прислушиваясь: и выходить было боязно, и оставаться тоже – а ну как волкодлак вернется и больше не даст себя отогнать! Или ещё хуже – вдруг он там не один! В лесу вроде бы всё стихло, снова послышалось замолкнувшее было пение птиц, и девушка наконец решилась выглянуть из своего убежища. Однако едва она потянулась к полупрозрачной занавеси, как ме́ньший, до этого мирно сидевший у входа, снова растопырился и преградил ей путь. Найда испуганно вжалась обратно, у нее промелькнула шальная мысль – а вдруг он её защищал только потому, что считал своей добычей? Впрочем, как только она забилась обратно, паук тут же успокоился и снова засел у входа.

В деревне тем временем начался переполох – из без малого полторы дюжины девиц, отправившихся в лес, назад – испуганная до невменяемости – прибежала только дюжина, и то разными дорожками, кто-то аж напролом через колючий кустарник продрался. Осипшие от криков и ужаса девушки никак не могли внятно объяснить, что случилось. Лишь с трудом удалось их хоть немного успокоить и выяснить что к чему. Судя по их словам, волков было несколько, но на большую стаю не похоже, может и получится отогнать. Мужики по-крепче подхватили колья да рогатины и побежали в лес. Зверь, лежавший у тропинки, забуравился поглубже в кусты. Одно дело девок с корзинками гонять, другое дело десяток, а то и поболее, злых мужиков с кольём. Заслышав топот и крики мужчин, спешивших в лес, Найда встрепенулась и хотела было вылезти из своего прибежища, но ме́ньший снова её не пустил. Причём, если в первый раз он просто растопырился, загораживая проход, то сейчас распушился как-то особенно грозно и застрекотал, как на волкодлака. Девушка поспешно забилась обратно, ей стало по-настоящему страшно – вдруг он действительно больше её никогда не выпустит?

К тому времени, как мужики добежали до полянки, где на девчат напали, о произошедшем напоминали только примятая трава, раскиданные корзинки и лужицы крови там и сям. Ни волков, ни пропавших девиц нигде было не видать. Мужики осматривали поляну, пытаясь понять, куда именно звери могли потащить свою добычу, но, как ни странно, следов именно волочения на земле практически не было. Для волка и подросток, не то что взрослый, был уже слишком тяжёл, не могли же они девушек в пасти уволочь? Нечай заполошно бегал по поляне кругами, рвал на себе волосы и заунывно стенал. У него не вернулось две дочки, и одной из не вернувшихся была Глашка, которую он уже успел так выгодно сосватать! А тут на тебе!! Прочие мужики морщились и грубо отпихивали его – он мешался и путал и без того путанные следы.

– Да заткнись ты уже! – не выдержал бондарь, чья дочь тоже была в числе пропавших.

Нечай бросил на него злобный взгляд и хотел было огрызнуться, но передумал, когда и остальные согласно заворчали. В наступившей тишине все отчётливо услышали тихий тоненький вой, доносившийся непонятно откуда. Мужики заозирались, прислушиваясь. Наконец один догадался поднять голову: на дереве у края поляны сидела дочь бывшей тётки Найды, судорожно вцепившись в ствол, зажмурившись и монотонно подвывая от ужаса. Забраться высоко ей не удалось, и она сидела на нижней ветви, поджав ноги. Ствол под ней был испещрён следами от когтей, видимо волки настойчиво пытались достать столь заманчиво близкую добычу. С большим трудом девушку удалось отцепить и снять с дерева, провозились с ней немерено, на вопросы она не отвечала, лишь дрожала и плакала. Руки-ноги исцарапаны, ногти сорваны, на лодыжке – следы зубов. Видимо, один волк таки допрыгнул, но стащить с дерева, к счастью, не смог. Скорняка и ещё одного мужика послали отвести девушку обратно в деревню; первого – с глаз долой, второго – для надёжности. Остальные же продолжили поиски. Прочесав ближайший лес, они вернулись в деревню засветло, не солоно хлебавши.

Найда просидела в своём укрытии весь день. Она слышала, как отчим с товарищем несли обратно найденную девушку, и как позже возвращались остальные, но восьминогий страж оба раза снова заграждал ей выход. Лишь когда в лесу уже начало смеркаться, он вдруг встрепенулся и пошуршав туда-сюда стянул занавесь вниз. Девушка пару мгновений поколебалась, не веря, что наконец свободна, потом всё-таки приподнялась и, аккуратно переступив мерцающее в полутьме полотно, выбралась из заросли корней. Распрямившись за пределами убежища она чуть охнула – за день сидения скрючившись в три погибели всё тело затекло – и настороженно огляделась, поблизости вроде бы никого не было и лес выглядел спокойным, но следовало поторопиться. С наступлением темноты и волкодлаки могут вернуться, и ещё какая нечисть пожаловать на запах человека, полакомиться. Найда споткнулась о корзинку, по-прежнему валявшуюся на тропинке, и спохватилась – надо грибы собрать! Часть эльфийских чаш была безнадёжно испорчена при падении, но некоторые выглядели ещё вполне товарно. Девушка принялась собирать уцелевшие грибы, откидывая в сторону помятые и сломанные. Ме́ньший аранея суетился рядом, явно пытаясь её поторопить, да Найда и сама понимала, что глупо в этой ситуации копаться с грибами, но страх перед мачехой, которая несомненно будет разъярена пустой корзинкой, всё-таки пересилил. Собрав всё что можно было, девушка заспешила к тропинке, ведущей в деревню. На «развилке» она на пару мгновений остановилась, настороженно озираясь, ме́ньший вырвался вперёд и засеменил по дорожке, девушка побежала вслед за ним. На границе леса служка аранея метнулся куда-то в сторону и исчез в траве, а Найда во весь дух бросилась бежать к деревне.

Лежавший у тропинки зверь проводил её взглядом, поднялся, со вкусом потянулся и вышел из кустов. Если бы девушка обернулась, то увидела бы горящие уголья глаз, пристально глядящие ей вслед. Он узнал её… без примеси запашков аранеева отродья вспомнить её запах не составило труда. Давно это было. Волкодлак встряхнулся и лес вдруг огласился коротким насмешливым воем – привет деревенским. Откуда-то издалека откликнулись сородичи. Зверь неспешно потрусил но направлению к ним – вечером селяне точно не сунутся в лес, можно было не торопиться. Да и девчонка ещё наверняка ужасов понарасскажет.

Хорошо, что её не было там, с остальными…

* * *

Когда Найда вбежала на центральную площадь, где до сих пор толпились топовчане, взбудораженные произошедшим, на нее уставились как на выходца с того света. Прощальный волчий вой поблизости от деревни слышали все, и после увиденного на полянке уже совершенно не ожидали, что спасся кто-то ещё. Жена скорняка, до этого заламывающая руки, оплакивая дочерей, бросилась на неё.

– Ты??? – взвыла она не хуже волкодлака, – ты жива? – и не дожидаясь ответа обвиняюще ткнула в неё пальцем. – Это ты накликала беду!

Спорить с мачехой было бесполезно, скорее даже опасно, но столь несправедливое обвинение пересилило здравый смысл, да и селяне с кольем как-то недобро коситься стали.

– Меня и рядом-то не было! – выпалила Найда.

– Вот я ж тебя… – ещё больше взъярилась мачеха.

– Да уймись ты! – прикрикнул на неё бондарь.

У него в семье дочка была только одна – младшенькая, солнце в оконце. Потерять её вот так…

– Где ты была? – сурово спросил он сиротку, невольно припомнив всё, что о ней болтали ещё лет десять назад.

– Глашка меня прогнала, – робко ответила Найда, стушевавшись под его пристальным грозным взглядом. – Я и пошла в другую сторону. Сморчки собирала, бабушкины ушки вон нашла… ей на приданое, – она приподняла корзинку, но бондарь лишь мельком скользнул по ней взглядом.

– И что же, так далеко ушла, что и криков не слышала? – недоверчиво спросил он.

– Слышала, – возразила девушка, – и обратно к деревне побежала… а там… – она прервалась, от жутких воспоминаний перехватило горло.

– Что?! – не унимался бондарь.

Найда опустила голову и едва слышно ответила:

– Волкодлак…

По площади пронёсся вздох ужаса. До сих пор селяне считали, что на девчат напали волки. Случалось такое редко, да и, как правило, не поздней весной или летом, а ближе к зиме. Да и не посреди бела дня опять же… Но всё-таки о волкодлаках никто думать не хотел.

– Да врёт она всё! – вдруг завопила её бывшая тётка. – Да откуда ей знать-то?

Прочие селяне как-то разом вспомнили, что на ноге её дочери красовался чёткий отпечаток зубов. Зверь прокусил до крови. Если напали волки – то нестрашно, а вот если волкодлак… Бондарь повернулся обратно к Найде, в пристальном взгляде застыл немой вопрос.

– Он гнался за другими… – пробормотала девушка, – а я успела спрятаться, он меня и не нашёл…

– А с чего ты взяла, что волкодлак, а не волк? – продолжал допытываться бондарь.

Найда окончательно смутилась, некстати припомнив, что ме́ньший аранея защищал её и от деревенских, как от врагов. Вряд ли стоит его упоминать, да и не поверит никто. Кто она такая, чтобы служкам аранея охранять её от нечисти, да ещё когда сам Хозяин Расселины деревню защищать отказался? А если рассказать, умолчав про него, то кто поверит, что волкодлак смотрел на неё в упор, а потом просто так ушёл? Тогда уж точно объявят ведьминским отродьем и прибьют! Найда тоскливо подумала, что ей, пожалуй, вообще возвращаться не стоило, никто бы и не хватился… было бы куда бежать…

– Глаза… – наконец всё же прошептала она.

– Гляньте на неё! – снова взвилась тётка, – Ты как их рассмотрела-то? Брешет как дышит! – продолжила она, обращаясь уже к остальным. – Или может ты их сама и привадила, оттого и знаешь?

Тётка говорила нарочито громко и издевательски, но Найда вдруг поняла, что женщина отчаянно трусит. Оно и понятно – если это был волкодлак, то родная дочь вскорости может обратиться. А значит соседи потребуют разобраться с ней уже сейчас, пока это возможно. С одной стороны – как на такое решиться? А с другой – опять-таки боязно. Новообращённый волкодлак в первую очередь раздерёт именно своих, потому как те будут ближе всего. А вот бондарь наоборот неожиданно ей поверил. Ему по молодости довелось столкнуться с волкодлаком, сопровождая обоз в город. К людям зверь не сунулся, предпочёл наблюдать издалека, но его взгляд мужчина запомнил на всю жизнь. Вот уж что действительно и за полверсты разглядишь, и ни с чем не перепутаешь.

– Так, – развернулся он к остальным, – расходитесь по домам, избы на ночь заприте. А ты, – веско сказал он, обращаясь к мужу тётки, решив не связываться со вздорной бабёнкой, – дочь на ночь в подполе запри, целее будете.

Тётка собиралась было снова что-то сказать, но под мрачным взглядом бондаря осеклась.

– Завтра продолжим поиски, – добавил он, с презрением взглянув на старосту, которого винил в произошедшем, и первым подал пример, тяжёлой поступью направившись к своем дому.

Топовчане, чуть помедлив, тоже начали расходиться, настороженно прислушиваясь: если это действительно были волкодлаки и они уже подошли так близко к деревне – жди ночных гостей.

Найда поплелась вслед за скорняком с женой, хоть её никто с собой не звал и она подозревала, что мачеха вообще с удовольствием прогнала бы её обратно в лес. Корзина оттягивала руки, после всего пережитого резко накатила усталость, и она едва переставляла ноги. Вместе с усталостью пришло равнодушие, она вполуха слушала, как мачеха убивается по Глашке, но как-то не задумывалась, что именно это значило. Осознание пришло позже, когда она вслед за родителями переступила порог дома. В светлице их ждали лишь две испуганные сестрицы, остававшиеся помогать матери по хозяйству – ни Глашки, ни Дашки дома не было. Сёстры с суеверным ужасом уставились на приёмыша: когда выяснилось, что на девушек в лесу напала стая, и Глафира с Дарьей пропали, про Найду в семье скорняка поначалу никто и не вспомнил. А вспомнив, как и все, решили, что и её тоже задрали волки. Найда поставила корзинку у ближайшей скамьи, чуть растерянно глядя на уже не нужное никому «приданое». От лёгкого стука корзинки об пол мачеха словно бы очнулась и тоже воззрилась на алые чаши бабушкиных ушек. «На приданое… для Глашки» – прозвучало у неё в голове голосом Найды, и она окончательно взбеленилась. Схватила корзинку и швырнула её в падчерицу, бросилась на неё следом, выдрать патлы, но та закрылась руками и выскользнула из избы. Преследовать её разъярённая женщина не стала, вместо этого обратив свою ярость на рассыпавшиеся грибы. С особым остервенением она топтала эльфийские чаши, невесть зачем спасённые Найдой. Топтала до тех пор, пока они не превратились в багряную кашицу и не стало казаться, что в комнате кого-то зарезали. «Лучше б волкодлаки её задрали!» – с ненавистью подумала она. – «Ну ничего! Со свету сживу мерзавку!» Буйство закончилось так же резко, как и началось, уступив место горю, жена скорняка осела на скамью и снова заревела в голос.

Найда забежала в подпол и спряталась в темноте за одним из ларей. Какое-то время опасливо выглядывала, ожидая, что мачеха ворвётся вслед за ней, чтобы продолжить взбучку, но та так и не появилась. Девушка почувствовала, как её мелко-мелко затрясло, словно от холода. Она села на пол и обхватила колени руками, пытаясь унять дрожь. Какой-то час тому назад, волкодлаки казались самым ужасным, что могло произойти, а теперь мачеха вернулась на своё законное место непрерывного кошмара всей её жизни. Найда уткнулась лицом в колени: ей бы выплакаться да успокоиться, но дрожь не проходила, а слёзы так и не шли. Сколько она себя помнила, ей говорили, что она бисово отродье, на ней порча, и что она одним своим присутствием может навлечь беду. Она воспринимала это как само собой разумеющееся, не вдумываясь. Да и не происходило до сих пор ничего. А вот теперь… что если она и вправду виновата? Но как? Бывшая тётка и раньше чуть ли не плевалась вслед, а тут и вовсе взбеленилась, на пару с мачехой. Того и гляди тоже кинется. Отчим говорил ей, что сначала её подкинули другой семье, как раз той самой тётки. И после этого на ту семью обрушилось одно несчастье за другим – приёмная мать сошла с ума, отец погиб, баба с дедой тоже. И, мол, всё из-за её – Найды – порченной сущности. Обычно это припоминалось, когда её в очередной раз «учили разуму», называя неблагодарной и внушая, что старая семья от неё отказалась, побоялась, а они приютили сиротку, потому как не по людски это ребёнка в болото выбрасывать. И поэтому она теперь им по гроб жизни обязана! Это она тоже, как правило, воспринимала как должное, но иногда дивилась. Если она действительно привлекает беду да лихо, отчего ж они не побоялись её взять? Если в той семье четверо взрослых погибло к её четвёртому лету, то как отчим решился привести такое отродье в дом? А ну как собственные дочери начали бы мереть как в голодный год? Иногда, Найда наоборот мстительно думала, что лучше бы её действительно ребёнком на болото выкинули. Тогда бы она точно стала нечистью, сильной и злой, и пришла бы отомстить всем обидчикам! Девушка зябко поёжилась: что если домечталась? Говорят же, что можно проклясть так, что человек окочурится. А проклятие же тоже просто пожелание, зачастую просто в сердцах. Найда снова припомнила бывшую тётку, сколько раз та ей сквозь зубы, походя, сгинуть желала, и опять поёжилась – пожелания словно бы обошли её стороной, вместо этого вернувшись к желавшему, будто в подтверждение того, что не зря от неё избавились. Бывшей семьи она не помнила, разве что какими-то урывками бабу с дедой. Да было ещё одно воспоминание, мимолётное и размытое, о мужчине, будто бы вытаскивающем её из какого-то омута. Но спросить об этом было некого, а когда она пыталась вспомнить сама, то накатывал такой липкий ужас, что она сочла за благо покрепче забыть. Вот только теперь, в черноте ночного подпола, после встречи с волкодлаком и огульных обвинений, воспоминания не преминули накатиться нескончаемым потоком, вываливая из до сих пор наглухо запертых чердаков памяти всё новые и новые детали. Мглистый водоворот, какие-то заунывные вопли, множество странных светящихся глаз, проступивших в той круговерти, худощавое измученное лицо какого-то мужчины, мерзкое ощущение чего-то склизкого рвущегося внутрь. Найда всхлипнула от ужаса, когда ей померещилось, что из мрака проступают те самые чудны́е разномастные глаза. Когда в темноте что-то прошуршало и прыгнуло ей на колени, у парализованной ужасом девушки не осталось даже сил на крик. Мгла взмуркнула и потёрлась о её щёку, и Найда наконец разрыдалась, от облегчения – это была всего лишь одна из их кошек. Если люди её не жаловали, то кошки наоборот, баловали своим вниманием. Кошка потопталась по ней лапками, безостановочно мурча, и наконец уютно устроилась на коленях, продолжая тарахтеть. Найда прижала тёплое тельце к себе, судорожно наглаживая, словно от этого зависела её жизнь, и сама не заметила, как, наконец, успокоилась и уснула.

* * *

Пропавших девиц нашли только через день, версты на три глубже в лес. Если до этого еще оставалась надежда, что на них напали всё-таки не волкодлаки, то представшая глазам искавших картина не оставляла ни малейших сомнений. Зверье просто бы разодрало и полакомилось, а эти ещё и поглумились. Особенно почему-то досталось Глаше. Тело, выеденное почти полностью, валялось под кустом, а вот голова венчала небольшое деревце. Слегка погрызенные руки и ноги были нанизаны на ветви того же дерева, так что казалось, будто девушка в зелёном платье приветственно распахнула руки. Чуть пониже головы кровавыми бусами были навертаны кишки, то ли её собственные, то ли подружек. Можно было подумать, что оборотни слышали и поняли её болтовню про скорую свадьбу и поиздевались над этим. Словно подтверждением этому, сестра и подружка лежали по обе стороны, с выеденными животами и грудными клетками, раскрывшимися жуткими бутонами. Младшая дочь скорняка свадебным букетом держала в руках собственную голову, а дочь бондаря – мёртвую ворону. Ошмётки плоти, погрызенные рёбра и остатки внутренностей валялись повсюду, словно волкодлаки в кровавом хмелю носились с ними по всей поляне.

Бондарь потрясённо уставился на эту жуткую картину не в силах отвести взгляд, кто-то более впечатлительный опорожнял желудок в ближайших кустах. Находить задранных зверьем односельчан было не впервой, но это кровавое безумие переходило все мыслимые границы. Бондарь зло сжал кулаки – а все потому, что чертов староста не смог договориться с аранеем! Он обернулся и обменялся долгим взглядом с бывшим дядькой Найды, с не меньшим ужасом глядевшим на непотребство на поляне. Тот посмурнел и отвел взгляд. Оба поняли друг друга без слов: раз это были волкодлаки, то и его дочь может оборотиться. А значит…

Тела привезли в деревню только к вечеру, старались собрать всё до последнего и разделить где чьи внутренности. А ну как перепутаешь и покойницы не успокоятся! На главной площади погоста уже начали складывать крады, ведь и так было ясно, что после двух ночей в лесу с волкодлаками живым не вернется никто. Останки разобрали по домам – омыть, сколько возможно, переложить духогоном, оплакать, как полагается, и подготовить к погребению. Найде пришлось снова затихариться в подполе. Как ни тяжелы и неприятны были эти хлопоты, но позволить проклятому приемышу прикоснуться к останкам дочерей жена скорняка не могла. А ну как откроет дверь на ту сторону, вроде её безумной мамаши, да всех за собой утащит? От горя у женщины начал мутиться рассудок, она уже и сама начала верить побасенкам, которые она рассказывала Найде, что они её взяли уже после того, как её мать съехала с глузду, да к тому же начала путаться, что та мать не была приёмной. Вместе с дочерьми она омывала разрозненные останки студёной колодезной водой, то и дело пускаясь в пространные стенания на тему Глашиной свадьбы, которой теперь уже не суждено было сбыться. Со стороны могло показаться, что её заботило только выгодное замужество дочери, и отчасти так и было. Но за купеческого сына можно ещё было выдать Марью, старшую из оставшихся дочерей, если тот не передумает. А Глаша действительно была её любимицей – первая дочь, выстраданная в муках, выхоженная несмотря на первоначальную худобу и хворобу. Жена скорняка не понаслышке знала каково это, трястись по ночам над младенцем, боясь что вездесущая Баас однажды проведёт костлявой рукой над люлькой и заберёт его к себе. Когда это произошло с соседкой, её вновь накрыло кошмарами о тех днях. Впрочем, подсунуть безутешной и слегка тронувшейся умом матери постылого приёмыша ей это не помешало.

Сама Найда была радёшенька «отлынивать» от этой повинности. Скорби или жалости к сестрицам она не испытывала, скорее облегчение – меньше будет кому её шпынять… хотя мачеха небось с лихвой восполнит. К тому же прикасаться к останкам сестриц ей и самой было боязно, а ну как младшенькая вдруг обернется – она-то почти целая – и задерет? Или Глашка оборотится умертвием каким, и пойдет гоняться, простирая отгрызенные руки? Найда зябко поежилась. К тому же, после того, как тела дочерей принесли из леса, мачеха смотрела совсем уж волком, девушка начала бояться, что та её попросту ненароком прибьёт. Так что лучше уж было сидеть в тёмном погребе, с кошками.

В доме её бывшей приёмной семьи тем временем разыгрывалась своя трагедия. Отец семейства мрачно натачивал топор по-острее – по поверьям возможному оборотню или упырю обязательно нужно было отрубить голову, чтобы не обратился уже мертвец; жене же он наказал принести верёвку покрепче. Та вместо этого валялась у него в ногах, умоляя пощадить дочь, сделать ей амулет из духогона, отвести к волхву, сделать что-нибудь! Только не убивать! Мужчине и самому было погано на душе от одной мысли, что ему предстояло сделать, но деваться было некуда. К волхву надо было вести сразу же, как её нашли. Теперь-то что рыпаться? Не ровен час оборотится – и их загубит, да по деревне пройдёт за кровавой жатвой. А ежели по обращению ещё и своих позовёт… Да и духогон тут не подспорье. Он безотказно действовал против нечисти вроде упырей да всякой погани болотной, а волкодлаки были каким-то особо мерзким племенем – на кого-то из них он действительно действовал, а другим же было как мертвяку припарка, разве что чихнут пару раз да, куражась, разбросают амулеты «против себя».

Доточив, наконец, топор и убедив себя, что оттягивать неизбежное нет смысла, мужик отпихнул цеплявшуюся за него жену, вышел из дома, подперев дверь поленом, чтобы за ним не увязалась, и с тяжёлым сердцем отправился к внешней двери в подпол, в котором была заперта дочь. На пороге он ещё чуть помедлил, собираясь с духом, зажёг лучину и спустился вниз. Девушка забилась в дальний угол и отчаянным взглядом смотрела на отца. Молить о пощаде она даже не пыталась, поняв по выражению его лица, что бесполезно.

– Прости, Воянка, – срывающимся голосом сказал тот, – но ты и сама всё понимаешь… Иди сюда, – добавил он, в руке показалась верёвка.

Девушка не возражала, но и из угла не шла.

– Иди сюда, кому говорю! – уже раздражаясь, повторил мужчина.

Вот же ж дурные бабы, что мать, что дочь. Понятно же, что иначе никак, зачем морочиться? Можно подумать, ему охота это делать! Перехватив веревку покрепче, он медленно направился к ней, рассчитывая её сначала связать потуже и уже потом рубить голову. Дочь продолжала наблюдать за ним отчаянным взглядом, всё больше вжимаясь в спасительный угол, словно надеясь раствориться в нём. Когда отец подошёл совсем близко, она вдруг подскочила, с размаху одела ему на голову бочонок с засоленым папоротником, который успела раскупорить за время сидения в подполе, потом толкнула с какой-то нечеловеческой силой, по крайней мере, так ему со страху померещилось, бросилась к выходу и стремительно взлетела по лесенке. Мужик отшатнулся и налетел на короба́, лучина выпала из его рук и с лёгким шипением погасла, бочонок лопнул и опал деревянными лепестками, по лицу и плечам стекал рассол и сползали кружочки папоротника. Кое-как протерев глаза и стряхнув с себя соленья, он поднялся на ноги, нашарил в темноте выпавший из-за пазухи топор и бросился вслед за дочерью. К тому времени, как он вылез из подпола, та была уже далеко – Вояна стремглав неслась по улице, ведущей к воротам, и уже терялась в наступающих сумерках. Остановить её было некому, остальные топовчане разошлись по домам. Правда, ворота, по-хорошему, должны были сторожить, но в эту ночь дураков не нашлось. Мужик поразмыслил, потёр грудь, чуть нывшую от «нечеловеческого» тычка, может, ну её? Если дочь уже начала обращаться, то что он ей сделает? А вот она его сожрёт и не поморщится! Вот только ворота ей по-любому придётся открыть, а значит ночью может пожаловать и что похуже. Недовольно кряхтя, мужик отёр лицо от рассола подолом рубашки и нехотя направился к воротам. Правда, по малодушию, не спешил, чтобы уж точно не застать дочурку у ворот – его собственные внутренности ему пока что ой как дороги! У самых ворот он всё-таки наподдал ходу, удостоверившись, что Вояна уже успела сбежать, а так же внезапно осознав, что сумерки уже почти перетекли в ночную темноту и «что похуже» может решить пожаловать в любой момент. Заперев ворота, он воровато оглянулся – деревня по-прежнему казалась вымершей, а значит никто произошедшего не заметил – и быстрым шагом направился обратно к своему дому.

Дочь его, впрочем, всё еще была у ворот, лишь отбежала чуть в сторону и притаилась в тени деревенского частокола. Бежать в лес ей совершенно не улыбалось – никаких признаков приближающегося обращения она не чувствовала, а значит волкодлаки её попросту порвут. В деревню теперь тоже путь заказан – с тем, что не смог сделать её отец, мигом справится толпа разъяренных мужиков, да и баб, пожалуй. Вояна вдруг вспомнила, что по ту сторону расселины находились две деревни, и в одной из них жил волхв. Наверняка же он сможет помочь! Молодое здоровое тело отчаянно не желало верить в то, что может быть обречено. Вот только как же ей туда добраться? И до деревни, и до волхва… Ведь если по ту сторону расселины прознают, зачем она его ищет, небось тоже колья наточат, да облаву устроят! Да и через расселину идти боязно, и на той стороне – куда она ночью пойдет? Вдруг в тех лесах тоже волкодлаки шастают? Да и без них, мало ли в ночном лесу желающих человечинкой полакомиться!

От отчаяния девушка разразилась тихими злыми рыданиями – везде клин: и тут не останешься, либо ночью кто сожрет, либо селяне поутру облаву устроят, и туда не пойти, сожрет кто-нибудь по дороге. А не дойдешь до волхва вовремя, так и вовсе… она поежилась и посмотрела на темную чащу леса за лугом, на котором с весны по осень выпасали овец и коз. Ей уже начали чудиться жёлтые голодные глаза, нетерпеливо глядящие в сторону деревни, выжидая, пока ее не накроет ночной тьмой. Вояна упрямо тряхнула головой, отгоняя наваждение. Раз уж она сбежала от родных, желавших обезопасить себя и «облегчить её страдания», то надо хотя бы попытаться выжить. А отомстить – неожиданно для неё губы сами расползлись в хищной плотоядной улыбке – она всегда успеет. В следующий миг она испугалась этой мысли и отругала себя, плотоядное ощущение покорно отступило, но в голове занозой засела гаденькая мыслишка: если они даже не попытались ей помочь, то и их жалеть нечего.

Окончательно решившись, Вояна крадущимся шагом направилась вдоль частокола. На тропку к расселине выходила одна из второстепенных дорог с другой стороны деревни. Вечером там было безлюдно, так что ей нужно было лишь незаметно добраться до тропы, а там её уже никто увидеть не сможет. Девушка кралась осторожно, то и дело прислушиваясь, не начался ли в деревне переполох, но все было тихо. Видимо, отец не стал поднимать тревогу, и на том спасибо. Добравшись до заветной тропы, она снова припустила со всех ног. Главное добежать до расселины, её Хозяин обыкновенно защищал деревни от нечисти, а значит к нему в логово волкодлаки вряд ли сунутся.

Расселина возникла перед ней внезапно, преградив путь черным пугающим провалом. Вояна остановилась и перевела дух, где-то должен был быть мостик, по которому в прежние годы бегали за волхвом. Она осторожно подошла к самому краю, размышляя в какой же стороне его искать, как вдруг ущербная луна вышла из облаков и осветила ущелье. Девушка буквально вросла в землю, пораженная увиденным. Расселина была сплошь покрыта паутиной, напоминавшей изысканное кружево вроде того, что отец гостинцем привозил из города. Гигантские полупрозрачные нити серебрились и мерцали в лунном свете и мелодично тренькали, то ли в ответ на легкий ночной ветерок, то ли от того, что по ним шустрило множество странных теней. Вояна чуть поежилась, вспомнив, что и Хозяин Расселины, и его служки – паучье отродье. Вот уж действительно, волкодлаки сюда не сунутся, даже нечисть от такого вида пронимает. Оно и хорошо, можно будет переждать ночь где-нибудь на краю ущелья и уже поутру отправиться искать деревни по ту сторону. Правда оставался вопрос, как разыскать волхва и не навлечь при этом на себя подозрения селян, да и волкодлаки-то могли и днем напасть, кому как не ей этого не знать. Девушка снова поежилась. Впрочем, утро вечера мудренее, может ещё что-то путное в голову придет. Луна высветила и искомый мостик. На счастье, он находился недалеко, лишь пару саженей вправо от приведшей её сюда тропки. Вояна направилась к нему, продолжая разглядывать происходящее в ущелье. Страх никуда не ушёл, но к нему прибавилось любопытство и… восхищение, уж дюже красиво переливалось паучье кружево в лунном свете! Пожалуй, впервые за всю её жизнь у неё возник вопрос, а может зря в Топках так боятся – и, по правде говоря, недолюбливают – Хозяина Расселины? От нечисти защищает, шёлком обеспечивает, и вон какую красоту у себя в «логове» творит…

Дойдя до мостика, девушка ещё раз огляделась, наверху все было тихо и пустынно, ближайший лесок тоже безмолвствовал. Она осторожно ступила на настил, ухватившись за веревочные перила по бокам. Мостик оказался хлипким, доски старыми и местами, похоже, прогнившими, кое-где впереди чернели дыры, где они и вовсе отсутствовали. Однако возвращаться было некуда, поэтому, собрав всю свою волю в кулак, Вояна осторожно двинулась дальше. При каждом шаге мостик раскачивался из стороны в сторону и нехорошо, надрывно, скрипел. Несколько раз доски опасно прогибались под ней, пока наконец одна и вовсе не лопнула, и она ухнула со всей дури по колено в образовавшуюся дыру, ободрав ногу, как нарочно ту, покусанную. На какое-то время девушка замерла, судорожно сжимая в руках веревки перил и боясь пошевелиться, но на этом разрушения мостика закончились, а жители расселины падающие сверху обломки, вроде бы, проигнорировали. Во всяком случае, никакого переполоха внизу не наблюдалось. Как-то отрешённо Вояна отметила про себя, что стала уж больно хорошо видеть в темноте. Луна успела спрятаться за очередное облако, а она продолжала видеть копошение ме́ньших в расселине в мельчайших деталях. Пожалуй, деталей даже прибавилось. Девушка осторожно высвободила ногу, вдругорядь её ободрав, и направилась дальше, ступая с ещё большей осторожностью, чем раньше.

Достигнув противоположного края ущелья и ступив на твёрдую землю, Вояна с облегчением вздохнула. Первый шаг позади. Так, шаг за шагом, глядишь, всё и образуется. Осталось найти место для ночлега, чтобы и её со стороны не видно было, и сама она в случае чего приближение зверей, людей али нечисти заметила бы. По обе стороны расселины громоздились россыпи огромных валунов, местами чудно́ сложенные, будто кто специально постарался. К одному такому сооружению она и направилась: два валуна стояли на попа поодаль от друг друга, а третий, плоский, крышей лежал сверху – авось ей удастся там затаиться. Девушка подошла поближе, настороженно озираясь и прислушиваясь: удобное логово, вполне может быть уже обжито кем-то ещё! Затаив дыхание, чтобы уж совсем не шуметь, она заглянула в тёмную щель между валунами – широкую, ей бы как раз хватило протиснуться – и аж подпрыгнула, услышав какой-то уж очень громкий шорох и странное цокающее топотание. Вояна резко обернулась, как раз вовремя, чтобы увидеть, как с соседней груды валунов спрыгнул огромный, серебрящийся в лунном свете, паук. В следующий момент он вздыбился на добрую сажень вверх, тоже застигнутый этой встречей врасплох, и девушка отчаянно завизжала, успев подумать: «Вот поэтому и боятся!»

* * *

Найда шла к колодцу: мачеха сегодня загоняла приёмыша, требуя наварить больше красок. Приданое для Глаши должно быть пышным, иначе городской жених обидится и откажется брать её замуж! Уже подходя к колодцу, девушка слегка замедлила шаг – рядом с ним стоял давешний путник и чуть насмешливо наблюдал за её приближением.

– А что, красна девица, дашь страннику напиться?

«Да когда ж ты уже напьёшься,» – в сердцах подумала Найда: только его ей сегодня и не хватало, мачеха и так бесится. Однако безропотно поставила вёдра и потянулась к вороту.

Ухватиться за него ей так и не удалось, тот вдруг раскрутился сам, снизу раздался всплеск падающей в воду бадьи, а потом, медленно и надрывно скрипя, словно колодец не обновлялся лет триста, ворот начал заворачивать цепь обратно. Чудно́й путник всё это время смотрел на Найду немигающим взглядом, будто упырь какой, на его губах застыла странная полуулыбка. Девушка занервничала, заозиралась, надеясь, что кто-нибудь пройдёт и заметит неладное, но деревенская улица, как назло, словно вымерла. Ворот тем временем прокрутился до упора и бадья показалось у обода колодца. Найда настороженно приблизилась, вытащила бадью, сняла с крючка резной ковш, зачерпнула воды… Всё вокруг вдруг почернело, завыло-загрохотало, повеяло потусторонним ужасом, который она испытывала, когда пыталась вспомнить своё раннее детство – жизнь до семьи скорняка. Чёртов путник продолжал испытующе смотреть на неё, словно оценивая её реакцию. «Законы гостеприимства святы…,» – будто бы говорил его взгляд. Найда перехватила ковш по-крепче и протянула его загадочному гостю. Путник протянул руку, ухватился за резной бок ковша, их пальцы на мгновение соприкоснулись…

– Сестриииицааа… – Найда похолодела, когда упыриным воем раздался вроде бы и знакомый, но страшно изменённый голос, – дай водиииицыыы…

Она резко обернулась: слева от колодца хромающей походкой приближалась младшая дочь скорняка. Даша выглядела нарядной: яркое платье, приготовленное на Глашину свадьбу, и такие же яркие ленты в косах. Просто загляденье!.. если бы не отгрызенная волкодлаками голова, которую мертвячка держала в руках. Широко распахнутые мутные глаза смотрели прямо на Найду, а рот неестественно растягивался с каждой жалобной мольбой о воде. По какому-то наитию девушка обернулась в другую сторону – справа такой же неловкой мертвяцкой походкой подходила дочь бондаря с мёртвой вороной, сидевшей у неё на плече и таращившейся на растерянную девушку пустыми глазницами. Найда повернулась обратно к путнику, надеясь на помощь уже от него, но его и след простыл, а обе мертвячки медленно, но неотвратимо продолжали приближаться к ней. Девушка бросилась было прочь от колодца, но ей наперерез вдруг метнулось что-то красное. Найда резко затормозила и в следующий миг отпрыгнула обратно, разглядев что

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сентябрь.

Вернуться

2

Вереи – каналы магической энергии, пронизывающие мироздание от небес до преисподних.

Вернуться

3

Разновидность ритуальной речи, бессмысленный набор непонятных искажённых слов, ритмически организованных и зарифмованных. Используется для общения с потусторонним миром и для передачи речи нечистой силы.

Вернуться

4

Горизонтальный магический поток.

Вернуться

5

Крада – погребальный костёр.

Вернуться

6

Май.

Вернуться