Анфилада Ю Ри
Веда. Путь к роду

Дисклеймер.

Данное произведение является фантазией автора и не претендует на историческую достоверность, не несёт в себе цели оскорбить или проявить неуважение к чувствам верующих. Все герои, места, события и имена героев вымышлены, а совпадения случайны.

Глава 1

Беда никогда не приходит одна.

Веселящиеся в ярком танце искры пламени пылко отражались в зелени глаз молодой девушки что наблюдала за ритуалом, и в этот же миг всецело сгребали в жадные объятия тело покойной. Каждый пришедший проводить в последний путь тихо, словно шелестом ветра, лепетал позади тонкой чуть сгорбившейся девичей фигурки то добрые слова, то наперебой клянущие.

И если ласковая речь была устремлена в адрес усопшей поминая, то поток проклятий ударялся грудой камней в Ждану, дочку умершей.

– Отвела душу, отмучилась с больною головушкой своей, а ныне уж свободна. Много добра она всё ж для нас сделала, пущай великий Чернобог помилует да направит её в Ирий¹! – на выдохе произнесла матушка Бажена – Драга.

– Да лучше бы эта подохла! – громко высказала своё мнение одна из провожающих. – Колдунья проклятая! Не было горя у Марьи, да подкидыш со света сжил! Пригрела на своей груди змеюку!

Первый голос за спиной молвил тише, пытаясь усмирить гневную бабку:

– Ты что мелешь, Астафья! Велесов день нынче! Побойся бога, не бранись! Велес сегодня повсюду в Яви² ступает, урожай сверяет, а чай услышит – худо будет! У тебя и так скотина вся дохнет без конца и края. Разгневала пади кось его чем?! Ты уж сходила бы лучше на капище³, да подношения богу вознесла!

Жданушка, что стояла среди всех провожатых точно неугодная, поморщилась от одного лишь упоминания о местном святилище. В условиях в коих той приходилось выживать – всеобъемлюще верить и полагаться она могла только в единственное сущее – в себя. В остальном лишь слушала молву, не спорила с верою, да стараясь жить не столь по праведному, сколь по-человечески.

Сморщившаяся старуха отмахнулась:

– Дохнет, чай потому, что окаянная в Беловодье всех со свету сживает! – шипела сквозь кривые, точно перекошенный забор, зубы бабка, не унимаясь и грозя толстым мозолистым от хозяйственных работ пальцем. – Вы ещё помяните моё слово! И так деревня помирает, скоро с долиной сравняется, так колдунья только подсобит! Пущай-пущай радуется, пока времечко её не пришло! Князь-то слёг от тьмы ведовской, а силы как подлатает – вмиг всех колдунов на костёр справит! Гляди, Жданка! Я уж не провидица, да так оно и будет!

Перепалка продолжалась, но Ждана изо всех сил старалась утолить жгучую, сгрызающую боль в сердце и не слушать гниль, лишь в мыслях ставила себе защиту от недругов: «Кляни, да себе бери. Кляни, да себе бери. Кляни…».

Несмотря на месяц червен⁴, ныне стояла ненастная погода. Ветер здесь, на краю Беловодья, был особо буйным, вольно гуляя по долине то и дело трепал подол её белой юбки с алой вышивкой, словно старался отгрызть края узора. Лицо больно припекало, обдавало жаром костра. Ждану начало тошнить от запаха сгорающей плоти, смешанного с травами, что лежали подле Марьи, и прилаженных рядом кушаний в дорогу к Ирию.

В тонкие девичьи ладони с обоих сторон втиснулись тёплые руки дорогих сердцу людей.

– Сварливая баба ты, Астафья! Язык без костей! Слава Роду, что он ещё бережёт тебя, за эдакие речи! – нарочито громко, во всеуслышанье кинул Бажен, друг Жданы.

– Как ты, Ждана? – тихонько вопросила Злата.

Тёмно-русые волосы, заплетенные тоненькую косу, рьяно подхватывались порывами стихии. В груди больно скребло. Казалось, что сегодня в ночь от её души оторвали здоровый кусок, который уже никак не приладить на место. Девушка сильнее сжала ладони друзей, тем самым обретя чуточку смелости:

– Каждому воздастся за его помыслы, – также громко и двусмысленно ответила зеленоглазая, – я с правдой в думах живу, а они речами кривде поклоняются, Чернобога умасливают!

После её изречения болтающие стушевались, сбились в кучку и переглядываясь зашептались, точно обороняясь. Почти вся деревня чуралась дочку беловодской зелейки⁵, ведь слухи пускали о том, что девка с рожденья ведовскими силами награждена. Мол, терпит она злословие до поры до времени, а стоит ей только взгляд жгучий бросить, высказать что-то в сторону языкастых – так мигом либо в семье разлад, либо во двор беда приходит, либо кто хворь ненароком подцепит. Потому сперва при близкой встрече очи уводили, перстом тыча втихомолку, а как старше стала – попривыкли, но всё равно сторонились – детей не подавали нянчить, скот не доверяли, на порог не пускали.

Остальная процессия прошла, как и тому было положено – в уважительном молчании под завывания плакальщиц.

Одинокие красно-синие угольки в последний раз болезненно вспыхнули и погасли, ознаменовав завершение первого этапа ритуала. Все интересующиеся разбрелись, не удосужившись помочь не ведающей в погребальных делах молодой девушке. К тому же, более почётно было бы хоронить покойника в домовине, однако, когда Марья померла – местные плотники пострашились, отказываясь мастерить смертный дом для знахарки.

«Их дело нехитрое – поглазеть, посудачить, да скорее другим весть отнести, кто не смог зенками всё разглядеть. Пёс да хвост с ними! Марьи не стало, так сами ко мне вскоре все придёте!» – мысленно терзала себя девушка.

Пересилив застоявшийся колючий ком в горле, Ждана подошла к кроде⁶ и белой ручкой принялась прибирать наскоро прах и кости в урну, пока ветер не сделал за неё дело. Процесс оказался не быстрым и вновь она погружалась в думы: «А когда проступят слёзы? Отчего я не горюю, заливаясь слезами, как провожатые? Может, правда есть в их речах и мне нет места на матушке земле? Не должна была выжить, да Марья подняла. Авось Макошь⁷ мне судьбу такую сплела? Недоля⁸ только видно нити и давала. Куда ж мне податься теперь? Одна я совсем осталась. Сиротская душа моя!».

В одной версте⁹ от Беловодья разливало свои просторы Свято озеро, на севере от коего располагался погост. Добраться до туда минуя веселящихся жителей на капище, что славили бога скота и плодородия, при том самой пребывая в раздавленном состоянии, а дале выкопать ямку помог Бажен, стоящий сейчас точно могучий тополь за её спиной и мирно дожидавшийся подругу. Крупный смуглый парень переступающий порог юности смирно глядел синими глазами не вмешиваясь, лишь изредка покашливая в здоровый кулак. Когда глиняный кувшин опустился в углубление, она будто ненароком подняла голову вверх, точно искала утешения не среди тех, кто остался здесь, а где-то свыше, устремляя голову в мир Прави¹⁰. Ответ Ждане последовал. Разрывной и чуть хрипловатый крик ворона, наблюдающего со столба рядом, заставил обратить на себя внимание всех троих. Злата нахмурилась и боязливо сделала шаг в сторону Бажена, белокурый лишь слегка дёрнул носом и поправил пояс на рубахе.

– Данка, это, может… – переминаясь с ноги на ногу подбирала слова Злата, – мамка твоя так вернулась? Проведать пришла…

– А ты чаешь, что люди, как только дух испускают так в птиц оборачиваются? Небылицы! – с неуместной ухмылкой выдал Бажен.

– Нет, ну… что-то же случается, когда умираешь?.. – замялась златовласая.

Девушка не поддержала размышления двоих и продолжала грести землю трясущимися руками. Не успевшая остыть от вчерашнего благодатного солнца земля, теперь чёрными прутьями вилась под её ногтями. Повсюду пахло противной сыростью и испареньями перегноя разнясь с иногда доносящейся до носа свежестью и чистотой Святого озера.

В памяти Жданы возникли сюжеты, как они с мамкой по весне ходили подле погоста и собирали живучку¹¹, зная, что скоро пойдут первые, кого настигла лихорадка, оттого запасались заранее. И подумать дочка не смела, что мамка сможет всем подсобить, кроме себя, до конца дней, не выяснив природы боли в голове, что её, скорее всего и сгубила наряду со старостью.

Выудив из кушака¹² кресало, кремень и мешочек с иссушенным можжевельником, а следом выбив искру она подожгла веточки, которые тут же принялись тлеть, после чего три раза обошла вокруг место захоронения. Что молвить при этом, какие слова подобрать во время серьёзного ритуала – на ум не приходило, не считала она себя ведуньей как кликали, потому решила, что лучше уж молчать, чем впустую наговорить с три короба.

Погребение было окончено, следующим этапом являлась тризна. Ждана знала, что приходить в теперь её дом даже для поминок никто не будет, потому и эту участь следует в правильном порядке провести ей. Однако от незнания, опять всё приходилось делать по наитию.

Солнце степенно уходило на сон, а на деревню наваливалась темень. На скрип ржавой чуть покосившейся калитки выскочил навстречу в средину двора разнопёрый петух. Вопреки серых, покрывающих небесный свод как тяжёлое одеяло облаков, его лоснящиеся кисточки хвоста, свисающие точно ветви упругой ивы, переливались ярче райской дуги.

Ждана с грустью остановилась подле калиты, осматривая опустевший двор и не решалась войти, точно теперь ей нужно спрашивать разрешения, прежде чем ступить в ещё недавно родной угол. Погрузилась в долгие мысли вперив замыленные глаза в никуда.

Всё стало ей постылым и отчуждённым. Думалось, что матушка была единственным связующим звеном, последней тоненькой ниточкой, которая поддерживала благость в этом месте, не давала деревцу погибнуть во дворе, траву, что дорастала до колен – запрещала убирать, ведь всё имеет право на жизнь… всё здесь осталось ровно так, как и было вчера. Но уже было не вернуть самого важного – той доброй и бескорыстной женщины, сердце коей обливалось кровью, если кому-то было худо и больно, той, что всегда спешила на подмогу деревенским и ко всем относилась с добрым уваженьем.

С нынешнего дня всё оказалось возложено на хрупкие девичьи рамены¹³, и Ждана не была уверена, что осилит нести матушкино бремя знахарки в вымирающей деревне, ведь вся оставшаяся в меньшинстве молодёжь стремилась в Китежград – не так давно образовавшийся само названный стольный город всея Лукоморья. В том числе и Злата всё без конца зазывала подругу перебраться в град, однако если мотивы Златы заключались в поиске ладной любви, то Ждана сторонилась сердечности и ещё тем летом надеялась пойти по стопам матушки, но только крепче обучиться добротному знахарскому мастерству. И всё же оплата у знахарей была такая – что ни кров не оплатишь в граде, ни кафтан не купишь. Без денег и в город – сам себе ворог. Ведунов же, особенно умелых, в сравненье благодарили больше. Ведуны, или по-другому их звали ведьмами, также как и знахари лечили людей, но в основном подключали к действию магию – шепотки, заговоры, оговоры, но всё из их рук и уст исходило на благость, в отличии от колдунов, кои устремляли свои силы лишь на чернь.

Однако князь Лукоморья последние лета особо не жаловал не только колдунов и ведающих в тёмных делах, но стали опасаться за свою жизнь даже простые лекари, желающие делать добро людскому здоровью. «Лечить можно – колдовать негоже» – эти слова стёрлись из обыденной речи, ведь в чём отыскать разницу между колдуньей и зелейкой – люд не знал, оттого от незнания мешал все понятия и в случае неудачного дела – начинал рьяно разглагольствовать, оттого ведающего настигали испепеляющие последствия. Ждана и некие силы в себе порою чуяла, однако никогда не применяла – боялась, оттого запирала их насилу, не хотела зла делать, а ныне и вовсе страшилась в град подаваться.

Так и случилось всё слишком лихо и теперь девушка оказалась совсем потерянной, одинокой, как и девятнадцать летов назад. В Беловодье же Ждана точно была уверена, что жители не дадут спокойной жизни, но и волочиться в большом граде совсем в отдалении от природы, в безызвестности юной девице тоже было не в угоду и чуждо. Так и стояла она на распутье, не ведая куда себя деть… прямо как сейчас, во дворе.

Отогнав назойливые мысли о серьезном выборе своей дорожки, она опять бросила взор малахитовых глаз на последнего, кто остался здесь живёхонек кроме неё. Животина словно чувствовала свой грядущий исход и принялась нервно кукарекать, носиться по двору.

– Айда сюда, ну! От судьбы не уйдёшь!.. – вдогонку за птицей ругалась та.

Марье, ввиду возраста, уже не хватало сил держать скот, ухаживать за ним, при том – двоим много ли надо? Потому матушка заводила только курей, да и Бажен всегда снабжал мясом и молоком, от этого и не голодали, но и жили смирно.

И не сказать, что Жданка была неженкой или никудышной помощницей, но сама никогда животину жизни не лишала, да и дальше бы не трогала. Только таков был один из последних наказов маменьки, а ослушаться она не могла, даже после её смерти. «Не клади его со мной в дорогу. Дай ему свободу и тебе раздолье будет, да пища поминальная, Дана. Опосля в град направишься, мужа себе ладного найдёшь, всё будет у тебя Жданка, токмо когда меня не станет не гляди в глаза ворога, беды не оберёшься! Пропадёшь!» – выталкивала из себя последние слова Марья перед кончиной.

Всё же схватив брыкающегося певуна за тело, девушка потащила того к чурке и уложила на бок. Глаза стали на мокром месте.

– Это что получается? Матушку схоронив я не роняла слёзы, а петуха завидев – разреветься готова! Дурная… дурная!

И вразумить не могла, что лишь настал миг выплеснуть всё что накопилось, а она в сердцах корила себя за вверенную ей с рожденья людом «неправильность».

Обе длани крепко сжимали птицу, потому живо стекающие серебряные ручейки стереть было трудно, так и струились они по веснушчатым чуть розоватым щекам. Сколько раз себя кляла за то, что творит сейчас – не счесть. Хотя и ведро подготовила, чтобы потом накрыть, дабы не понёсся без головы неведомо куда, и топор рядом приладила… но не смогла.

Все следующие разы мучить петуха своей трусостью Ждана не стала, потому просто унесла того и подкинула наискось во двор к Бажену окончательно разочаровавшись в себе. «Он точно не даст ему пропасть. А вот что мамкин наказ не выполнила, то будет мне худо!».

Спустя какое-то время на старом дощатом столе стояли тарелки с кутьёй, блинами и киселём в глиняной кринке. В животе истошно скребло и притрагиваться к поминальной еде не хотелось, однако, пересилив себя, она точно побитая жизнью исхудавшая кошка, подтянув к животу колени сидела на сундуке глядя на завешенные тряпьём зеркала, насилу жуя измазанный в, неприлично ароматном для поминальной пищи, меду ажурный блин.

Озираясь по сторонам, ей причудилась медленно ползущая тень по печи, что стояла подле входа в избу, словно кто-то наведался. Убеждая саму себя, Ждана уверилась, что это лишь отблески света играются с нею, да мысли тяготят, оттого дурное видится. Недвижимое пламечко зажжённой лучины одновременно пугало мертвенностью и бездвижьем и тут же успокаивало тем, что все этапы она сделала верно и душа хоть и не родной, но матушки отправилась в Навь и не витает в Яви, ведь наверняка уже встретилась с помощником чёрного бога – Велесом, для переправы.

Именно сейчас пуще всего её съедало ощущение покинутости, одиночества.

«Слишком звонкая тишь… такая, аж страшно. Как же дальше быть?.. Может Злату разбудить? Нет-нет, даже выйти побоюсь. Тогда Бажена позвать? Тоже нет – у него мамка с папкой уже совсем плохие, больше проблем ему наделаю. Стало быть, если сон не идёт, нужно завлечь себя, думы занять другим!».

Недоброе чувство вновь закралось у девушки в груди. Не зная куда себя подать она направилась к корзине сухих трав, дабы найти полезное и если не уснуть, то хотя бы убрать трясучку в теле.

Босые ноги столь неслышно ступали по деревянному полу, что даже доселе скрипучие щербатые доски ныне не отзывались. Ледяные тонкие пальцы крепко хватались за прутья лествицы поднимаясь всё выше – на чердак.

Напрягая взор и вглядываясь в полумрак, перебирала она сушенные веточки:

– Чертополох, верхушки ясенеца… плакун-травы мало-мальски осталось, добрать надо.

Дочка пуще матушки ведала в травах, несмотря на юный возраст, да лишний раз старалась это не выдавать, мирно прибирая за старушкой рассыпанные в ходе её работы веточки, коренья и другие приблуды по местам.

– Да где ж ты, ароматник¹⁴ родненький?! Я, милый, без тебя этой ноченькой уснуть точно не сумею, – разбавляла она морочную тишь своим говором. – Ну, не прячься, покажись!.. – в сердцах громко бросила дева.

Скрип половиц, словно кто-то тяжёлый и увесистый переступил через порог, заставил затаить дыхание, сжаться. Резкий холод пробежал по спине и рукам точно искалывая иголками стужи после произнесённых в нетерпенье слов. Она замерла, держа в одной руке нужный пучок иссушенного, но душистого растения, а в другой догорающую лучину в светце. «Если матушка пришла к столу, то вреда не причинит! А если нечисть какая, то несдобровать. Матушка ещё берегла, а тепереча нет со мною защиты вовсе» – прикидывала мысленно Ждана. Крепче впиваясь рукой в полозья и полностью забравшись на чердак, та, не оборачиваясь, с рыком вонзила:

– Чур меня! Чур! Чур меня!

Но заветные слова обращения к защитнику Чуриле оберегающего всякого обитателя людского рода от невидимых взору злых духов Яви не претворились в силу. Внизу послышался не стук посуды на поминальном столе, а тройной удар входной двери, да с такой мощью, что наверняка даже самый крепкий мужчина всего Лукоморья не смог бы с таким жаром приложить силу. Здесь Ждана не выдержала и набрав в грудь воздуха стала кликать друга-соседа. Ответа не было, лишь раззадорившиеся собаки, словно беснуясь, повыскакивали со дворов и завывая, будто чуяли недоброе, заглушали зов зеленоглазой.

Забившись окончательно в угол чердака, она напрягала глаза, чтобы попытаться разглядеть при оставленной лучине какие-нибудь очертания внизу или удостовериться что всё стало спокойно. Огонёк и впрямь теперь не выдавал плясок теней, кои истошно кружили на стенах. Принявшись вставать, опираясь на пол, запыленная теперь ладонь нащупала что-то шероховатое схожее на ткань. Когда огонь встретился с объектом для освещения, Ждану вновь потрясли эмоции, только на этот раз её, продрогшую от стылого ужаса, бросило в жар.

– Что за чудаковатый символ? Угольком вычерчен, да ладно так, ровно…

Проводя пальчиком по каждой линии неотрывно, она всё глубже и глубже всматривалась в неясный узор, будто пыталась что-то вспомнить, что-то, что в тот же миг от неё ускользало. Но это словно действовало наперекор и лишь глубже заманивало её в дурман, заставляло очи гореть неестественным жёлтым пламенем, а тело дурно содрогаться. И едва алые дрожащие губы разомкнулись, как уста сами по себе полили горловую речь:

Славлю, славлю, прославляю!

Роду к своему взываю!

В Яви ты меня найди, мудрым словом просвети,

В своё царство забери! Нет возврата мне в пути!..

Славлю! Славлю! Сбереги!

Славлю! Славлю! Забери!

Путь себе я открываю!

Славлю, славлю, прославляю!

Ждана сама не могла вразумить что именно слагает, откуда взялась песнь и почему безостановочно продолжает молвить эти слова. Будто заворожённая, она без конца водила пальцем по узору на льняной тряпочке и всё громче призывала кого-то. Воздуха в груди оставалось всё меньше, на шее ощущалось будто её кто-то крепко душит, а в глазах замерцали звёздные огоньки на фоне синевы небесной. Собравшись с духом и пытаясь проявить собственный разум вытесняя наваждение, девушка поняла, что вырисовывает руну Белобога, однако только после осознала, что что-то не складывалось.

Цепляясь за последние ниточки сознания, мыслила: «Руна Белобога – напоминает человека, что воздел руки к небесам, но без ножек и головы – как чёрточка, по бокам которой вверх устремлены палочки. Но я сейчас держу узор наоборот! И опущены вниз руки-палочки, направляя всего себя к нижнему миру! Неужто… мои уста сей час призывают Чернобога… забрать меня?!». Несмотря на яркий луч просветления в голове, губы не останавливаясь повторяли раз за разом одни и те же слова прославления самого ужасного из всех существующих богов, властителя Нави, хранителя душ мёртвых, того, кто по преданиям предал своего брата Белобога и оттого навсегда остался в тёмном царстве.

Слух уловил грохот посуды, крепкий топот будто бы детских ножек и следом звук, точно кто-то выметал метлой сор из избы. «Домовой подсобил! Выручил! Не дал сгинуть! Спасибо, хозяин!». Живительный воздух вернулся тотчас и Ждана закашливаясь стала выравнивать дыхание при этом переворачивая тряпочку в положение руны Белобога, но перста безмерно стали гореть, точно девица держала в руках уголёк.

Очи заволокло теперь белой пеленой, неясным сиянием светились её малахитовые глазки. Теряя связь с явью, девица сперва выронила вниз обжигающую ткань, а следом свалилась на пол сама.

Приторной негой её уносило в далёкие воспоминания детства, и то, что память не удосужилась отразить наяву, пришло во сне, но лишь махонькими клочками от огромного узорчатого полотна судьбы.

Ждана оказалась в тёмной пещере, освещаемой лишь пламенем костра расположенного в средине помещения. Иссушенные ветки растений, растянувшиеся на верёвке, подрагивали от ветра, что вольно завывал, являясь здесь, очевидно, постоянным гостем. Изначально понять не удавалось кто перед нею, но дальше разглядеть смогла три силуэта. В одном из них она узнала себя маленькую. Вот только ныне смотрела на всё происходящее со стороны, как наблюдатель, без возможности вмешаться в былые события…

– Видать, дело твоё столь велико, раз притащилась на Лысую гору, а, Марья? Экая милость, праведная душа по заветам и совести живущая пришла к окаянной чёрной колдунье!

– Ты, сестрица моя, не бранись, ради Рода! Лучше помоги дочке моей названной. Токмо ты сумеешь!.. Нечисть сжирает дитятку, узоры постылые рисовать норовится, ночами воет… зовёт невесть кого…

Старуха бросила страшный взгляд из-под чёрных насупленных бровей на родную кровь. И лишь стоило незнакомой из видения открыть рот обнажив частокол жёлтых зубов, так фразы утопали в омуте и шкодливо то погружали в действо Ждану, то вновь оставляли лишь обрывки того дня.

Женщина взбитого телосложения с карими очами, на вид семидесяти летов, раз за разом заталкивала за спину любопытную растрёпанную и босоногую девчушку, выныривающую для выведывания происходящего.

Старуха же согласно кивнула, а после страшно заходилась в конвульсиях, стала мычать, изрыгать из себя бесноватые звуки, беспорядочно трясти перед собою руками, точно желала кого-то схватить и придушить. Уста отворились, по подбородку потекла мерзкая пенистая слюна. Следом грозный крик раздался в пещере хлёстко отражаясь от сырых стен:

– Нет у неё рода! Проклятая она значит! Мы все силу и защиту берём от своих предков, а твоя девка не мечена! Невесть кто с себя скинул, тебе подкинул, а ты, ладная душа и схватила брошенку! Оставь в лесу её зверям на съеденье иль на капище отнеси! Хоть летов пять тогда продюжишь! А не то удушит она тебя собою!

– Не брошу! Доля она моя значит, вынесу, выращу! И пусть, что сама сгину! Не послал Род дитятку кровную, так эта заместь всех неявленных будет! – рявкнула Марья одичалой, схожей на старую оскалившуюся волчицу, сестрице.

– Сберечь хочешь?.. – рыком бросила сестра матушки.

Та боязливо неуверенно качнула головой.

Перебег крика и эмоций захлёстывал дитя, ведь снопы искр танцевали между двумя сёстрами что сцепились руками и объяли испуганного ребёнка гогоча напевая диковинную песнь. Пламя ядовитыми красками царапало стены, на которых далее вычерчивала неведомые символы в ряд старуха. Голова кружилась и у маленькой Жданы, и у той, что наблюдала страшную процессию. Еловые ветви били больно, хлёстко по детскому тельцу, а чёрная животная кровь, которую насилу заставили дитя выпить, сжав перед этим челюсть, выворотилась обратно. Ребёнок обессиленно лежал на колючей шкуре и степенно теряя сознание внимал слухом стройные заветы в завершении:

– Никем не наречена, чужой рождена, витала-витала, да Жданою стала. Никем не наречена, безродовой рождена, витала-витала, да долгожданною стала. Печатью всё закрываю, да лихое с дитя снимаю! Да будет так!

Теперь на белоснежные детские веки падали чистые капельки водицы. Вокруг всё было заволочено дымом от костра, в который наспех бросили еловые ветви. Два силуэта сливались с огнём проявляясь тенями на стенах и подносили к маленькому дитя нож. Последнее, что нынешней Ждане удалось увидеть из обряда и отблесков прошлого – это как вспыхнуло гордое пламя голодно сжирая почти два фута¹⁵ ещё тогда густых тёмно-русых волос взымая плату за ритуал.

Марево померкло, а в груди окончательно стало тяжело, точно внутри затесался мешок золы, не оставив места для чистого воздуха.

Глава 2

С глаз долой – из сердца вон.

– Она внутри!

– И… взяли! И… взяли!

– Брёвна валятся! Не сладить!

Отдалённо, сквозь липкую, вязкую и непроходимую темь слышала поглощённая иными мирами дева.

Когда в третий раз её облили полным до краёв ведром студёной воды она наконец открыла глаза и стала озираться. Крепкий белокурый мужчина с массивной челюстью и насупившимися бровями, точно весенняя рожь, сердечно осматривал тёмно-синими глазами девицу нестерпимо ожидая реакции и бережливо удерживая ту на крепких руках.

– Слава Роду, ты жива!..

– Что случилось, Бажен? – прочистив иссушённое горло вопросила она пытаясь встать.

Сперва мужчина противился, не позволяя той даже шелохнуться, но вредность и упорство взяли своё и она выбралась из крепкой хватки заботливых оков. Ступни коснулись разгорячённой земли и, прежде чем твёрдо встать на ноги, тело окатило вновь лютым жаром точно искупалась в реке Смородине, отчего пришлось потрясти головой, дабы убедиться, что она не на чердаке и не ожигается об узор…

Догадка вмиг заставила повернуться на запад и окоченеть от смердящего ужаса, что с головы до пят обуял Ждану.

Изба её матушки, дом, где коротал одинокую судьбу самый близкий её человек до того, пока в его жизни не появился махонький свёрток на крыльце, место, где она встречала каждый день с благодатью и росла на радость маменьке, угол, наполненный никому не веданным счастьем несмотря на злые языки за воротами… горел.

Гаркающее надсмехание, видимо, всё того же смольного ворона, восседающего на последнем колышке ворот, до которого ещё пока не дотянул свои лапы огонь, прервал Бажен со всей дури кинувший в птицу поднятый с земли камень. Вороной улетел, не прекращая издавать сетующий говор разрезая крылами тёмное небо. Не бросая взор на молодых людей, жители Беловодья отчаянно старались спасти хоть малую часть дома от пожара. Сейчас Дана даже не удивлялась тому, насколько сообща все пытались помочь её горю и даже недобрые бабки, что трещали хуже подколодных змей на похоронах матушки, в этот час хромая усердно таскали увесистые вёдра воды не поспевающим мужикам. Кто-то из них протискиваясь сквозь пламя норовил сунуться внутрь, видимо не для того, чтобы удостовериться в отсутствии людей. Ждана тоже хотела было рвануть туда, и если не помочь с тушением, то также забрать хоть что-нибудь, спасти хоть какую-никакую утварь. Твёрдой рукой друг пригвоздил её обратно наземь, да и тем самым охладил мысли, ведь ничего ценного то у неё уже и не осталось… кроме памяти.

Стихия неумолимо пожирала единственный кров девушки выдавая лишь пронзительный треск брёвен, что казалось, будто не лиственница горит, а две души что жили там, рыдают в унисон потеряв навсегда и пристанище и друг друга.

Бажен тесно приглаживал слегка обгоревшие волосы той, которую чтил больше, чем подругу, той, за которую у него болело сердце и ныне не знал, чем помочь девушке. С малых летов они играли втроём и все радости и беды делили поровну, но мужчина давно уже не видел в ней ту прежнюю маленькую босоногую Ждану, ведь сейчас несмотря на худобу, успокаивая, ненароком рукою провёл по округлившимся бёдрам. Но поведение девицы его пугало.

От предложения крова и ночлега девушка отказалась, еду и питьё тоже отвергала и лишь заворожённым и даже безумным взглядом смотрела на полыхающие языки пламени, возбуждённо облизывающие ночной небосвод. Также молодого смутило, что Ждана готовясь ко сну оказалась с непокрытой головой, как положено, однако сослал думы на усталость после тяжёлых событий. Но что случилось потом, белокурый никак не ожидал увидеть. Точно побродившая умом, она, стоя в одной исподней¹⁶, то весело улыбалась и смеялась, а затем горько плакала и бранилась, задрав головушку к небу, да так, что после упала на колени напрямик к земле и принялась кричать ругательства столь громко, что никогда и никто доселе не слыхал, что человек способен так горестно завывать. И даже сама не знала зеленоглазка что на неё нашло, однако отчаянно старалась в голове вспомнить полностью песнь, в коей почуяла защиту, без которой и ночь опостылела, и грядущая заря была уже не мила. Она вытащила, как добротное полешко из поленницы, нужный кусок из давеча напрочь забытого.

– Славлю, славлю, сбереги! Славлю, славлю, забери! – молила, надрывая горло в истошно неверное чёрное небо, усыпанное мелкими крапинками колокольчиков, содрогающаяся девушка.

Беловодцы, завидев данное зрелище, повернулись и ушли восвояси прежде несколько раз с омерзением плюнув и выбросив сквозь зубы речи о колдовской натуре и что такую как она и смерть не исправит. Только один Бажен не воротился от неё, а на виду у всех присел на колени и стал обнимать, прижимать крепче, пережидать пока перебеснуется и выплачется.

Долго длилась души мука, но как резко началась, так наскоро прервались вои и стоны. Огонь, будто кем заговоренный, поглотив и напрочь скосив только лишь избу… стих.

– Я крик твой услышал, да сразу стремглав помчал, как чуял, что надо было остаться рядом, но решил дать тебе проститься, дурень… – шептал на ухо мягкий голос друга. – Прибежал, а все поверху уже погорело, брёвна валиться стали, еле успел поймать тебя сверху, да кушак твой отыскать, помню, что дорог тебе. Так ты сквозь марево всё лепетала: Вита, Вита. Видать, звала кого-то, а может привиделось что.

– Благо дарю, Бажен, – коротко ответила Дана, принимая свою вещь обратно.

В груди было пусто и рвано. В мыслях хороводом кружились раздумья о собственной немощности, ненадобности, перетекающие во что-то странное, неведанное… Злое? Отчаянное?

Хрипло прокашлявшись, синеглазый предложил:

– Я воды тебе принесу, умоешься, да пойдём ко мне. Продюжим как-нибудь до листопада¹⁷, а там в Китежград подадимся. А? Ждан? Ты же хотела ближе к учениям добротным, людей лечить, а?

– Не сбудутся мои чаяния, Баженушка! – бесцветно выдала она, осматривая погоревшую выше колен ночную рубаху и осмысливая, что это единственная одёжа, что осталась хоть немного целёхонькой.

– Ну всё-всё, будет. Подожди меня, я до двора схожу, полотенце захвачу, на речку сходишь обмоешься от сажи, а следом отправимся спать. Я себе в сенях постелю, а ты в избе утро встречай.

Но уходить тот не торопился. Замявшись и неуверенно бросая взгляд на милую девушку, нырнул рукою в карман.

– Я… это… давиче ещё хотел, на Ивана Купала, но у нас всё по кривде тогда вышло…

Услыхав про праздник, девушка прикусила щёку изнутри, едва не до крови. Протянув руку на широкой длани, в светлом отблеске огромного костра позади, мерцало блеском медное колечко.

– Марья давненько благословение дала, да, видано, тебе не успела объясниться. Но тепереча тебе точно защита нужна, – он мельком глянул на пепелище что осталось от избы соседки.

Она вспомнила то, что так сильно старалась забыть. Разгорячённое тело задрожало ещё пуще. В жилах сильнее потекла кровь, подрагивающие губы сжались в тонкую нить, а два малахита острее вонзились в беседующего.

– Какого такого лешего – благословение? – отпрянула она от кольца, как от огня. – Я же не хотела замуж! Я же молвила ей! Что не по мне это всё ныне! Да ты речью кривишь, лисья твоя душа! Не могла матушка меня сосватать! Она бы так не предала меня!

– Жданка, носом не вороти!

В голосе Бажена промелькнули неприсущая тому сталь. Ждана в неверии мотала головой, отстраняясь.

– Что ж ты с ней будешь делать-то! – злобно ударил он себя по колену, а следом стал загибать перста, активно жестикулируя: – Да ты за скотиной толком не умеешь следить, вычищать, токмо кормить! Дитя на руках не ведаешь как держать! Нити прясть тоже не освоила, что вовсе позор для девки! Златка и то мастерица, игрушки да куклы вяжет – одна другой краше! А ты токмо по лугам носишься, травки собираешь, да матери лечить народ помогала пока та жива была!.. Авось всё чаешь, что в граде к знахарям на учение пробьёшься? Так не осталось уже знахарей, как мне знамо! Или на костёр захотела, коли правы деревенские и в ведовство тянет? Да там таких бестолковых как ты – пруд пруди! Больно кому сдалась!

Понуро опустив голову и уводя взгляд наискось, жених закончил, сжимая кольцо в руке и убирая восвояси:

– Моя будешь. До колодца схожу, воды наберу, да домой пойдём. Хватит себя да меня стыдить перед народом. Завтра же к делу какому прилажу. Браться за тебя надо!

Будто её вновь окатили ледяной водой, Ждана сидела зажавшись, точно связанная в тугой узел собравшись комком из чувств. Ещё не успев отойти от смерти матушки, вонзился в сердце острый нож укоров друга. Давно, видать, он мысли такие хранил, так о ней думал, да в момент слабины наружу выставил?

Тяжело выдохнув, Бажен поднялся и с напряжёнными добела кулаками направился вдаль. Стоило только ему махнуть десять саженей широким шагом и раствориться в ноченьке… Жданы, как и след простыл.

Неслась девица так, как сокол ясно-небушко крылами ласкает, распущенные волосы тонкими переспелыми колосьями болтались позади, а босые ноги кололи камни да травы нарушая покой затаившихся на сон светлячков и мушек. Как в беспамятстве убегала она от всего прошлого и грядущего будущего, будто её желание скрыться с виду стало сподвигнуто чем-то свыше и бежала она на неведомый зов слушая только до горечи израненное сердце, а луна освещала ей путь.

«Без крова. Без родичей. Без поддержки родовой. Ненужная. Лишняя. Не позволю себя отдать без моего спросу! Уж лучше сгореть, да только себе принадлежать! Не дамся!».

Околица осталась позади и теперь виднелась маленькой точкой, а пред нею расстилались необъятные поля Беловодских долин ударяющихся о могучую россыпь массивных сосен и берёз вдали. И не возникало даже мысли воротиться назад, хотя и говаривали что прямо перед лесом непроглядным да безжизненным имеется овраг наречённый Провалищем. Мол, кто ступит на те просторы – боле никогда не вернётся в Явь, сгинет прямиком в Навь без права вымолить у Чернобога иную судьбу в новом обличье оставив в среднем мире лишь косточки свои. Многих овраг сгубил, но к домыслам добавляли, что в мгновения чаяний это место каждого поникшего тянет как магнитом и не всем удавалось выбраться, коли попали сюда в безумьях.

Она остановилась у края. Шаг – и тьма крутого оврага заберёт её в свои покои навсегда, и будет там её могила. Замученное и затравленное сердечко пуще грома свирепого ударяло в груди, отдавая горячей пульсацией в виски, изо рта дёргано выбивался пар, кончик языка прошёлся колкостью.

«Пусть ты найдёшь жениха такого, какого желаешь – богатого, ласкового к прихотям твоим девичьим и доброго помыслами, чтобы ладной хозяйкой ты была, Златушка. Дай Род тебе Бажен чтобы матушка с батюшкой жили ещё много летов. Да и Беловодью процветания, ведь не такие уж и плохие люди живут, просто… несчастливые?» – крепче стиснув белёсые ручонки она мысленно благодарила всех, кого только видели её глаза за недолгую жизнь.

Только благие эмоции сменились на чернь, что ступала рука об руку с нею и стала она поминать былое, подначивая себя:

– Но сколько же зла они мне причинили? Сколько бед и горя свалили на того, в кого было легко указать перстом! И в других селеньях дохнет животина, случаются смерти, но здесь телёнком для битья оказалась сирота… подкидыш! Горе мне что матушкин дом по моей вине почил под сон что обуял меня на чердаке неверный! Только вот почто же замуж, маменька? Насилу! Неужто девичья душа способна лишь мужа оберегать, да деток рожать?! По его крыло желала меня упихнуть? Заслужили ли все они моих добрых слов? Правы вы оказались! Ваша взяла! Слаба я и бестолкова! Да пусть вам всем пусто будет! Пусть Навь вас настигнет, и как вы меня – так и вас заклюёт!

Стоило ей лишь подумать о грешном, как тут…

– Стой, окаянная!

Басистый мужской голос заставил застыть на месте едва ни сделав шаг. Данка будто проснулась ото сна и огляделась вокруг. Её ножка замерла в двух футах от неистово искрящейся во тьме водице Святого озера.

– Чья будешь?

Девушка по-прежнему не глядела на беседующего, ведь в мыслях размышляла – как так оказалось, что вот-вот была в долине подле провалища, и в миг теперь стоит около свята озера – чудость неведомая!

– Ничейная. Сама я своя, вот как! – бросила она правду в сердцах.

Обернувшись, смелая встретилась глазами с очень высоким под три аршина¹⁸ крепким мужем с густой светлой бородой, объятого в неясный крой одёжы, кои в здешних краях не ношены, собранными сзади длинными светло-русыми власами и небольшими голубыми глазками выглядывающими из-под хмурой надбровной дуги. «Городской, однако» – пронеслось в голове у девы.

– Чья-то или ничейная сути не меняет! Ты зорче бы глядела, куда идёшь. Не боязно во владениях мрака разгуливать?

– Не знаю имени твоего, но уж не тебе, добрый души человек, мне советы давать. Иди куда шёл!

И только Ждана хотела развернуться и пошагать своим путём, как тяжёлый голос отрубил:

– Велес я.

Зелёные очи распахнулись, отблеснув яркими камушками от лунного диска. Ждана гадала, что, если это и впрямь Велес, – один из высших богов дающий добро на богатый урожай и здоровый скот, но помимо, его основной задачей является переправа каждого из людей на ту сторону Нави, – то дело худо. Ко всему это был тот бог, которому велено самим Родом перемещаться чрез все три мира в своём истинном обличье и порядки блюдить, потому правда могла быть. Напрягая глаза, она принялась чётче рассматривать встретившегося, но ничего непримечательного не заметила, кроме очелья¹⁹, на котором располагался жёлто-оранжевый осколок драгоценного камушка, с выгравированном символом – стрелы с пустым древком, устремлённой вверх. Давече такого узора она не ведала, но что-то в глубине души заскребло не то в благоговении, не то в опасении.

«И впрямь, сам Велес ко мне явился? Неужто правда… это кончина моя? Такую судьбу мне Макошь с дочерями сплели? Здесь мой путь завершается? Отмучилась значит» – витая в мыслях она сама того не заметила, как стала расчёсывать дающий о себе знать в моменты волнений шрам на правой лопатке, имевший свою историю.

Молва о том, что девчонка-подкидыш, заведомо родившись колдуньей окаянной привела со своим появленьем беды Беловодцам в виде не благодатного урожая, хворающего скота и людей, упадка селения и уезда молодёжи в город – тянулась с первого дня. Когда Дане было пять летов, кто-то (как позже выяснилось, это была бабка Астафья) натравил стаю собак на девочку. Да так сильно они её потаскали, что Марья потом еле как вытянула дочку из рук смерти денно и нощно вылечивая от испуга и ранок, но дольше всего заживал почти полностью оторванный кусок кожи на спине – так и остался в том месте шрам с половину пяди²⁰. Когда Златка увидала, в какую сторону стая побежала, помогла встать будущей подружке и поведать чья это была затея.

Она потрясла головой, точно хотела выбросить из головы муки того времени. Сейчас же, ставший для её слуха уже привычным за канувший день, крик ворона ныне раздался совсем рядом. Очень близко. Прямо за её спиной. Мелкие пощипывания мороза побежали по спине.

Мерный, сладострастный и глубокий, точно мурлыкающий, мужской голос с нотами власти прошептал странной нескладной речью:

– Неужели эта худенькая девица со слабым румянцем на щеках смутила своей красотой тебя, друг мой верный Велес?

Говорящего девушка не видела, но зато узрела нахмуренное лицо высшего бога, что сейчас стоял точно вкопанный в матушку землю и переводил взгляд то на Ждану, то на стоящего позади и чуть склонившегося к её голове, шепчущего на маленькое остренькое ушко.

Велес продолжал мямлить себе под нос рассказ, слышимый только ему, но тот, что был позади испуганной девицы – слагающий речь, будто змий искуситель вился над ней, желая выведать все её тайны, вынуть наружу нутро и вытрясти остатки души. Она втянула носом прохладный сырой воздух и помимо почуяла запах острого душистого перца в слиянии с ароматными листьями чёрной смородины. Как только девушка решилась увидеть его лик, так он лишил её этой смелой идеи и сам стремглав возник прямо перед ней сперва рассеянной дымкой, а затем приобрёл чёткие очертания.

Первое что бросилось в глаза – висящая на изящной шее кручёная цепочка из чистого серебра, выполненная наверняка каким-то искусным мастером, коего во всём Лукоморье не сыскать! Следом заметила серебряные, точно свежий пепел, длинные, лоснящиеся волосы собранные в нетугой хвост и выбивающиеся из единого ансамбля аккуратно ниспадающие прядки, её глаза скользнули по выпирающим верхним скулам вровень с точёной челюстью, тонким губам, острому нос, а глаза… цвета самых потаённых глубин моря синего что завораживали и пугали, отталкивали и притягивали. Ждана никогда доселе не встречала столь необычных янтарно-обсидиановых на радужку очей, и как маленькое дитя чуть разомкнув губы рассматривала незнакомца. Наряд появившегося ввёл её в ни меньшую смуту: вольная чёрная блестящая рубаха на пуговицах и такие же широкие штаны, волочащиеся по земле и скрывающие половину ступни.

«Даже если они из града, то какие же рукодельницы соткали эдакую красоту? И не ночная рубаха, и не наряд на выход, ни на что не похоже из нашего! А какой крой! Слыхала я про гладкие шелка заморские, но видать – не видела никогда! Столь свободно выглядит, что даже не ясны очертания его тела…» – последняя мысль заставила до того белёсые как студёный снег щёчки молодой девушки залиться краской.

Не размениваясь на любезности, чернявый вновь склонился к ней, но теперь лукаво глядел в глаза.

– А может, твой глаз в этот раз оказался остер и ты не промахнулся? – довольный бархатистый смех пронёсся по долине заставляясь поёжиться каждую травинку. – Дай-ка, я проверю, иди ко мне.

Ждана хотела было дёрнуться, но не успела. Мужчина будто знал всё наперёд и схватив одной своей рукой за её руку, вторую свою приложил к девичьему лбу. Рот его приоткрылся и принялся на глубоком выдохе источать слабенький чёрный дымок, а глаза, с чуть подрагивающими веками, плавно закатились вверх. Молодая знахарка хотела было отстраниться, только не смогла, даже слово молвить – не вымолвить. Неведомая мощь её сковала, не позволяя выбраться, сколько бы сил она не прикладывала. Следом она ощутила пронзительную боль в висках, что нарастала с каждым мигом, будто бы кто-то копался в её мыслях, перебирал думы, щупал слабые места в сознании. Всё, что оставалось, так это просто наблюдать за человеком напротив. Да и человек ли он, раз способен на такое?..

Наконец, спустя долю мгновений довольная острая улыбка посетила его лицо.

– Как же раньше мы тебя не отыскали, сокровенная моя?.. Что ж, Вита, айда в гости!

Зеленоглазая не прознала слов черноокого, да и злость с каждым мигом всё крепче брала её в оборот, ведь всё показательное выступленье ей порядком надоело. Дерзко выдернув запястье, она не рассчитала, что отдача настигнет её отбросив назад, к тому же… ноженька почувствовала прохладу свята озера. И даже сильные руки мужчины не успели подхватить девицу, спасти. Морок рассеялся тут же, как только тело почуяло холодное и жуткое падение… в овраг.

Глава 3

Собака бывает кусачей от жизни собачей.

– Ау-у-у! – сложив ладони лодочкой и приложив к губам потерянная выдала клич. – Есть тут кто?

Ответа не последовало.

Шаг за шагом по выжженой земле она сновала из темноты в темноту. Порою ноги проваливались в нечто напоминающее трясину, несколько раз девушка чуть не поскользнулась на грязевых кочках, но так как не было видно ничего дальше вытянутой руки – сделала вывод, что находится на некоем болоте. Это подтверждал и характерный запах – гнилостный, тухлый и сырой. Глаза уже привыкли к почти полному отсутствию света, однако теперь различали маленькие чудные огоньки, витающие вокруг. Все они были круглые, с отсветом солнышка, и горячие, точно пламечки лучины, но разных окрасов. «Светелки», так Ждана их успела прозвать за время блужданий, то облепляли её, то лезли в глаза ослепляя, а некоторые боязливо прятались в траву и редкие камыши подальше, как бы наблюдая. Но и им она сейчас была благодарна. Ведь если бы не светелки, то кромешная темь забрала бы девицу полностью.

Наконец, совсем обессилев, она нашла более пригодный в ровности участок и рухнула на погорелую тёплую траву закрыв глаза чтобы передохнуть. Летающие огоньки всё смелее пронырливо подступали к гостье, садились на руки, зарывались в волосах пока та лежала, пружинились на выпирающих тазовых костях, смешно щекотали нос.

«Кого я встретила? И почему столь ловко очутилась подле свята озера? Неужели всё-таки это правда и Велес прибыл для переправы? Да… не ведала я, что даже умирать оказывается не так просто. Наверное, до конца своего пути ещё нужно дойти. А значит, всё это брехня, что Велес всегда ведёт, что Чернобог душе… испытания даёт!» – вскочив обратно на ноги от собственной прозорливой отгадки, она тем самым напугала светелков улетающих в рассыпную от буйной. И в это мгновение Ждана почувствовала необъяснимое тепло, точно её обнимает матушка, как иногда она это делала – положив седую головушку ей на рамя²¹ чуть похлопывала ладонью по спине. Отрадно стало внутри, тогда девица заметила белый огонёк прильнувший прямо к её груди и раз за разом пульсирующий, увеличивающийся в размерах. От переизбытка чувств и тоске по матери в уголках глаз стали собираться слёзы. Неожиданно для себя Ждана ощутила невероятную лёгкость в теле, невесомость. И только она хотела коснуться белого светелка, как кто-то будто включил дневной свет попутно распугав огоньки, ведь стало столь ярко, что приходилось щуриться и с резью раскрывать очи. Зелёные изумруды пожелали рассматривать всё, что её окружало, но чужая хладная ладонь, опередив, накрыла её веки, точно накладывая запрет.

– Тебе нельзя на них смотреть, а уж тем более подпускать к себе, – одновременно мягко и с частицей наставлений произнёс позади низкий с хрипотцой голос, который она услышала последним, прежде чем очутиться здесь. – Нужно было не противиться, когда за собою позвал, тогда бы в нужное место попала. А так… сейчас ты в болотах Отчаяния что рядом с Мертвенным морем, а те, что полюбились тебе – это падшие души, и они могут погубить, высосать вмиг всю душу подпитавшись, сродни паразитам. И для того, чтобы насытится, блудные огни используют различные приёмы, в том числе считывая вибрации твоей души и эмоций, находят то, что тебе дорого в воспоминаниях, визуализируют, а дальше вводя жертву в состояние сладкой неги испивают до дна.

«Его речь мне не близка, и всё, что слагает – доселе незнакомо, но отчего-то я понимаю всё, о чём он толкует. Но кто же ты такой?..» – затаив дыхание безмолвно думала Ждана.

– Тогда почему я очутилась здесь?

– Тебе стоит задать более весомый вопрос – как вообще смогла очутиться здесь?

– Я… нет, годи! Ты же звал меня! Просто я… оступилась?

Ответа не последовало. Она услышала, как мужчина несколько раз пощёлкал пальцами свободной руки соблюдая определённый такт. При этом Ждана даже сквозь тонкие ледяные пальцы видела в щелочке, что пространство, в котором они находились до этого, полностью изменилось.

Когда чудеса закончились, он убрал ладонь и прошёл к своему трону что располагался на возвышении по типу пьедестала вдали холла. Ступал величественно, не спеша, и с безупречно ровной осанкой, как ствол крепкого клёна. Ждана стояла посреди неведомого для неё огромного шатра, ничего не напоминавшего, но видимо сродни княжеским хоромам – с высоченными стенами, краёв коего видно не было, ледяным мраморным полом и мертвенной тишиной. Лишь за пределами, где-то вдали слышались увесистые раскаты грома заглушающие истошные человеческие крики и болезненные вопли. Вся обстановка пугала, угнетала, однако девушка успокаивала себя, что сама выбрала этот путь, но всё же в глубине души печалилась, что в последний миг, когда черноокий её потянул за собою – она всё-таки передумала. И была уверена, что забрала бы свои клянущие слова назад, вновь бы увидела друзей, вдохнула пьянящий запах луговых цветов и взглянув на грозовое небо, приносящее испарину матери-земле, улыбнулась тому, что это её жизнь, какая бы они ни была. Жизнь!

«Глупая… до чего дурная ты, Ждана! Там есть кому тебя ждать, кто скучать будет, кому нужна! Молодая ещё, а решила душеньку провалищу отдать» – крепко журила себя девушка. «А всё же… грядущее, что изрекал Бажен решив за меня – не столь благодатное… другая, может, и рада была бы быть под крылом у милёнка²², да когда ж мне об этом думать? Когда о себе ничего не ведаю и своей жизни не сложила!..».

– Таково было твоё желание, Вита, чтобы я забрал тебя, ведь так? – закинув ногу на ногу скучающе ответил незнакомец.

– Отчего ты кличешь меня Витой, если моё имя – Ждана?! И впрочем, кто ты… вы… такой?

– На Руси выкают – ворогам, а я не вражина тебе, да и вообще… всё столь для тебя неведомо, ненаглядная моя? – в глазах мужчины сверкнул интерес, и тот слегка улыбнулся.

Он вновь встал, прошёлся к ней и заведя свою левую руку за спину, по-хозяйски взял её ладонь в свою, чем вновь обжёг ледяным контрастом жара и холода, манерно склонился оставив лёгкий поцелуй на тыльной стороне ладони. Выпрямившись, приторно улыбнулся, с хитринкой и строгой мягкостью выдал:

– С великим почтением к тебе, краса-девица, Чернобог.

Молоденькое сердечко, не ведавшее никогда мужских ласковых касаний, забилось сильнее, трепыхалось, как ране вольная птица, ныне запертая в клетке, ладони вспотели, а воздуха вмиг стало мало. Но придя в себя, сложив все детали и поняв, что догадки оказались верны, она с жаром выдернула руку.

– Не трогай меня, душегуб!

И попятилась назад.

Мужчина не разозлился и не отстранился, только чуть сжал губы, сощурил острые глаза, а затем стянул верёвочку с волос распустив серебристый атласный водопад и вновь вернулся на своё законное место.

Он молчал, ожидая, что будет далее делать девица в чуждой обстановке, тем самым ставя её в неловкое положение, что, по его мнению, было справедливым решением на этакую дерзость.

Ждана же осталась стоять в отдалении переминаясь босой с ноги на ногу, грея одну об другую, мучаясь от холода пола. Это не скрылось от его пронзительного взгляда, и уже через доли мгновений зеленоокая почуяла разливающееся по телу тепло, точно её окутали в плотную шубку, а босы ноги объяли онучи²³. Или это лишь очередные происки разума?..

– Получается, я… – сделав продолжительную паузу, Ждана на выдохе вопросила: – умерла?

Властитель Нави смерил гостью долгим взглядом неуютно храня тишь и рассматривая девушку детальней.

– Отчасти, но ты была в шаге от этого. Если бы ты позволила блудным огням всецело насытится твоей душой, в таком случае ты бы растворилась на частицы в Первозданном Хаосе и уже никогда бы не смогла переродиться. Я подоспел вовремя.

Ждана задумчиво молчала, осмысливая сказанное вразрез с говорящим.

– Стоит заметить и ту странность, что если бы твоя судьба подошла к краю полотна и далее ей, как и всем, положено было отправиться сквозь преграды, испытания, – он дёрнул подбородком в сторону стены, откуда наперебой раздавались стоны, – прежде чем я бы определил – достойно ли прожита жизнь в Яви, чтобы вновь давать добро на новый лик, то ты бы очутилась в моих владениях иным образом.

Чернобог продолжал сверлить её взглядом, в котором плескалось множество эмоций, кои она не могла разглядеть чрез чернь его внимательных очей.

– И всё же ты здесь, – прикусив губу, констатировал он.

Зеленоокая долго перебирала слова и всё произошедшее в голове, а молчание меж двумя затянулось, но потом она выдала странный вопрос, не относящийся к беседе, чем вновь вызвала интерес у мужчины.

– Зачем ты веселился, когда моя изба горела? – с обидой выдала Дана.

Ходила по деревне молва, что умел чёрный бог принимать облик ворона, дабы приходить в Явь и выбирать грядущие жертвы для того, чтобы забрать в своё царство. Но даже несмотря на то, что в её головушке родилась эта сопоставившаяся мысль, она скорее уповала, что это всё же сон и происходящее здесь является шуткой, а сама она лежит где-нибудь подле провалища без сознания, или вовсе… в самом овраге.

– Прозорливая, – довольно отметил он, – а как мне не радоваться? Я же бог разрушения. Всё, что подходит к концу – мне доставляет удовольствие, питает.

В его руках появился чудной для Жданы продолговатый предмет. Стоило ему лишь щёлкнуть пальцами, кончик трубочки зажегся огнём, Чернобог поднёс это ко рту, а после стал выпускать клубы дыма. Объект дополнял образ владыки Нави, вкупе с ним он выглядел любо для взора деревенской.

– Выходит, всё правда и ты – именно тот, кто губит… всё что живо и душу имеет и что не под властью люда простого?

Девушка с презрением прищурилась, вспоминая смерть матушки, что, получается, это он забрал её! И как молодой несладко приходилось, когда любые ненастья что губили кого-то или что-то, беды – всё списывали на её проделки, а на самом деле выходило так, что это его рук дело?!

В думах возникли туманные воспоминания, как дети никогда не желали с ней играть, обзывали юродивой, ведь так им устанавливали мамки да отцы. А как только хворь какая касалась их дитяток, так наравне с буйным ветром тащили детей лечить к Марье. Матушка лечила, бескорыстно, ведь не могла отречься от своего рода и умений, а потом всё повторялась вновь. Следом внезапной нежданностью из памяти всплыло как матушка до каких-то пор запирала её в темнице во время работы, а уже позже, когда Дана стала старше и об этом вопрошала, то объясняла это ей тем, что уж больно дочка слыла любопытной и мешала таинствам. Только после того, что привиделось Ждане на чердаке, её обуяли крепкие сомнения, что причина была в этом.

Но как только Ждана хотела было разомкнуть уста и начать бранить душегуба, он стал говорить тише, словно высказывал что-то личное.

– И всё же люди стали забывать… что без разрушения не будет новых начал. Без горького поражения не случится далее долгожданная победа, без перенесённой болезни – не будет крепче ребёнок, если не рассорятся двое – не встретят они себе родных по душе, или… если дитя останется в чреве матери и не будет разрушен его прежний мир…

Пока он говорил, пуская клубы дыма, его глаза были спокойно прикрыты, но, когда трубочка стала совсем маленькой, он хладнокровно затушил горящий кончик о свою ладонь как бы завершая свой ответ.

– Если что-то угасает – то так тому и быть! – погружаясь в свои думы произнёс серебровласый натужно улыбнувшись, но что-то было чуткое в его эмоциях и словах, сказанное прямиком в самое её сердце.

– К слову, – мелодичный низкий голос дал хрипотцу и, прочистив горло, тем самым растягивая паузу, утвердил: – нам стоит общаться более неформально, раз уж ты оказалась в моих владениях. А пока я раздумываю что же мне с тобою делать, можешь спросить то, что интересует…

Девушка раздражённо потянула носом сухой воздух и с трудом кивнула головой.

– Зачем я здесь?

– Начну с того, что я существую в каждом, как тёмная половина души, однако есть, конечно, и сторона света, – приложив указательный и большой пальцы к подбородку, он задумчиво смотрел рассеянным взглядом куда-то вдаль.

Обернувшись, оказалось, что Ждана не заметила непомерно огромного окна, расположенного позади нее. Картина выглядела устрашающей. В самом конце досягаемого, примерно за две версты от владения Чернобога, возвышался до самого неба тот самый непроходимый лес из девяти широких дубов, о коих ходили поверья, что это первое испытание в мире Нави для тех, кто только попал сюда. Следом, уже ближе, огромной дугой растягивался над огненной рекой Смородиной – Калинов мост – второе и третье испытания. Десятки людей пытались перейти по раскалённой докрасна переправе, беспомощно хватались за ветви кустов смородины, что обрамляли реку, и, не выдерживая боли и мучений, отчаянно бросались в бурлящую смрадную реку в надежде переплыть, да так там и варились, вскидывая руки к небу в мольбах о помощи. По другую сторону стены второе окно являло место, где не так давно была она. Яркие огонёчки шныряли туда-сюда, но, если совсем приглядеться, оказывалось что это совсем не светелки, а бесплотные мертвецы с изуродованными лицами, покалеченными телами и до жути страшными гримасами.

Ждану начало лихорадить, она боялась повернуться на того, кто невзрачно наблюдал за происходящим в стороне моста, как за чем-то обыденным.

– Если душа чиста, легка и человек никогда не совершал гнусных злодеяний, то его душа пролетит весь путь словно невесомое пёрышко и при этом не почувствует ничего кроме освобождения. Те, кто там – находятся в этом месте заслуженно, сразу обретая именно такой вид, нежели твой случай. А вообще… будь черствей, тебе ли не знать…

В голове продолжали крутится образы страдающих, а Чернобог продолжал:

– Ты спросила зачем ты здесь… так вот, давным-давно, когда я был юн, разгуливая по Яви забрёл в одно место до того неведанное, там встретилась мне девушка-красавица: волосы точно полотна золотые, глаза как море синее, а руки изящны и легки сродни крыльям жар-птицы.

«Отчего же он решил доверить мне свою историю? Надоело это мне! Авось ущипну себя и вовсе проснусь, и будто ничего не было? Сейчас про девок слушать ещё сталось мне!» – подумала Ждана и со всей силы стиснула пальцами кожу выше локтя. Стало больно, но и проснуться – не проснулась.

– Долго свидания длились наши, столь близки стали, что полностью ей душу готов был отдать, себя всего. Но человеческая судьба оказалась хитра и свои мотивы имела на исход. Братец Белобог, что у вас кликается праведным в итоге поступил по кривде. Сперва он отгонял меня от неё, говорил мол что все девушки коварны, обманчивы и лживы, что полно достойных дев средь богинь, а явленные очаруют – глазом не моргнёшь. Однако после сам возжелал у меня за спиною быть с красавицей, и та ответила ему взаимностью.

Дальше Чернобог слагал медленней, словно каждое вымолвленное словно ему давалось непросто.

– Я решил отомстить Белобогу за предательство. Я пришёл в Правь и развязал войну за ту, которую любил, я желал уничтожить всё что существует – брата, пантеон богов, Правь, Явь, Навь… чтобы царствовала только тьма, ибо свет – неверен сутью! Долго длилось наше сраженье, только всему должен был быть предел. Отцу опостылело зреть разлад между его детьми, потому он решил явиться… мне. Этих мгновений было достаточно чтобы мой хват ослаб, а брат, разрывая связь успел заточить меня в моём же царстве ограничив при том в силе и забрав с собою алатырь камень, который далее упрятал, а сам – скрылся ото всюду.

Ждана в неверии на сказ поджала губы.

– А как же девушка? Что с нею сталось?

– Мава…

Мужчина сдержанно ухмыльнулся, а после сопровождал тишину такой долгой паузой, что с каждым мигом молчание напрягало, наводило страх.

– Когда обосновался в Нави, я стал распоряжаться так, что души тех девиц, которые подлостью окручивают любимых, изменяют им… никогда после смерти не смогут оборотиться в птицу и улететь сквозь Явь через Правь в Ирий. Становятся они по моей воле русалками и пребывают там, где им и положено быть – в гнилых, как и их душа, топях.

Рассказывая историю его лицо в основном не выражало ярких красок, точно то, что произошло когда-то, уже успело множество раз перевариться, затянуться, переболеть и зарубцеваться толстым шрамом в душе. Лишь тёмное серебро бровей отражало эмоции, играя.

Серебровласый молчал, а у Жданы от накатившего страха зуб на зуб не попадал:

– Коли прошло столько времени, надеюсь, ты простил своего брата? Все заслуживают прощенья!

Собеседник улыбнулся одним краешком губ, подумав о чистоте помыслов девушки, которая вопреки всему старается впускать исключительно свет в свою душу.

– Мы оба были юны, шли на поводу у эмоций, не задумываясь о последствиях, и скорее это была очередная попытка показать нашему единому отцу Роду, что я хуже сын чем он, раз не сдержался и пошёл в наступленье. Я его простил, да… но сейчас, спустя столько времени для того, чтобы вернуть равновесие в мире, справедливость, изменить уклад и дабы в Яви, а особенно на севере, не преобладал лишь единый свет как быть не должно, – особо выделил он, – ведь тогда свет станет ещё большей тьмой, то-то мне и нужен один предмет, узреть и добыть который ни я и никто из моей свиты не в силах. Собственно, надеюсь, что это получится у тебя.

Ждана, выслушав, вклинилась:

– Я? А я здесь каким боком?

Бархатный голос мужчины стал ещё мягче, обволакивающей.

– Я даже уверен. И у меня есть основание полагать, что дева, которая умеет то, что не под силу не то, что славящим, но и божествам – именно ты. И, верю, что не зря Велес прочёсывал всё Лукоморье вдоль и поперёк. Потому как твоё такое нахождение здесь – как минимум, является первым тому подтверждением. И всё-таки удивительно, почему этого не случилось раньше. Ответь, возможно, с тобою не так давно произошло что-то нетривиальное?

Несмотря на резкое отрицательное мотание головой на не совсем понятное слово, но определённо значащее что-то диковинное, Чернобог всё же уловил в её глазах лукавство.

Девица, витиевато ведя разговор, сыронизировала:

– Так, а как же в мире нет справедливости? Равновесия? Кривду сеешь, господин! – скептично поджала губки Ждана уставив руки в боки. – Ведается мне, что в личных желаниях ты хочешь это «что-то» себе заполучить, а не для Яви постараться. Сам же знаешь, какая о тебе молва идёт в народе.

Всем своим нутром Чернобог напоминал ей и ворона, и змия искусителя одновременно – стальными власами, да длинными крылами, острыми глазами, и сладкими речами. И не зря поговаривают, что страшно велика его напитанная чернью сила, только он один умелец её сдерживать среди всего пантеона и верно обращаться с нею, но стоит только ему сделать худо… беды не миновать. Вот и приносят в жертву великому богу то животину какую, чтобы не мучил и зла не творил, то кровь разливают, славя бога чёрного, прося милости для переправы грядущей в царства его.

Он брезгливо дёрнул щекой. Очи гневно распахнулись, а губы раскрылись, обнажая в оскале клыки и чуть выдвинувшуюся нижнюю челюсть. Девушка стушевалась, сжалась.

– Справедливость есть?! Ты, девка, совсем за душой грязи не видишь? Мне касания достаточно было, чтобы одуреть от жестокости! Тебя каждый божий день свести в домовину желали все! Тебя, четырёхлетовую, мать названная красавкой²⁴ опаивала, думала, дура, что в тебе колдовская сила сидит и пожирает изнутри! Бабку подговорила, чтоб собаки тебя растерзали, да не вышло!..

Услыхав ругательства в сторону почившей матушки, кровь в её венах взбурлилась, ноздри раздулись в гневе. Она не смела давать волю на кривду в сторону той, что вырастила её, и тут же осадила баламута:

– Не позволю честь матушки порочить! Кем бы ты ни был, а мать мою не смей трогать! Удавлю за своих!

В глубине души она чуть напугалась от того, кому именно резкость была сказана, но совесть её осталась чиста и правда была за ней. Чернобог лишь смерил взглядом гостью и не было ясно что в этот миг он таил в думах. Сделав собственные выводы, продолжил сказ как ни в чём не бывало:

– Тебя потом сильнее крутить начало, да и живучей оказалась, вот и потащила к Лысой горе, чтобы в жертву богам принести чужеродную, дабы ей, наконец, дитя кровное послали! Благо, пока шла, мысли сменила. Тогда ещё на волоске от смерти была. И ты мне про справедливость толковать будешь? Да сгинула бы, если бы не… – Чернобог осёкся, но она этого не заметила.

Успокоившись, он скучающе и выжидающе оглядывал свои пальцы и многочисленные разнотипные серебряные кольца на них.

– Опаивала?.. В жертву?.. – в глазах замерцали вспышки потухших воспоминаний, которые словно гнойник выпустили наружу.

Пространство вокруг стало разъезжаться.

– Она же мне… как родненькая! Не верю!.. Нет-нет… – смахивая слёзы лепетала несчастная.

– Что бы ты ни сделала, какой бы умницей не старалась быть – не похвалит, лаской не одарит, не обнимет так, как других обнимают матери? А когда от друга по соседству правду узнала, что тому мать рассказала, то иные вопросы пошли, так?.. Кто настоящая мать, где отец, почему покинута всеми? Ещё и кличут ведьмой, почему? Обидно, да, но сама же знаешь, что есть в том доля правды, м? Уколоть пытаются, лаются, да только от того, что боятся, верно? А знаешь, чего боялись? Что признаешь это! Что в себя поверишь и возьмёшься справедливость вершить!

Он будто считывал её всецело, знал куда надавить. Знал все незажившие болячки. Ждана была на грани, но он не смотрел на неё. Закинув голову на спинку трона, тот будто беседовал сам с собою, говоря вверх:

– Справедливость… а сколько море синее, да капище ваше крови видело, не задумывалась?! Сколько матери своих свежероженых положили к ликам моих сестёр да братьев в угоду?! – он брезгливо поджал губы, а затем с силой вытер их, словно вся речь о гнили что вырвалась из его рта осела на устах вонючим раздражающим того смрадом, посмотрел на неё холодно. – За тобою не видно Рода! Будто его у тебя и вовсе нет! Изжил будто себя, или отрекли тебя! И судьбы у тебя единой, ладной, как у всех – я тоже не разглядел. Единственный исток твой – что наречена ты не Жданой, а Витой, а до пяти лет совсем без имени жила.

Серебряные струйки потекли бурной реченькой по щекам. Стояла она в его глазах: маленькая, одинокая и колыхающаяся, как берёзовый листочек на ветру, который вот-вот и оторвётся от ветви. Он не сразу осознал, что правда для той, что на первый взгляд кажется крепче самой закалённой стали, выйдет тошной. Впервые он пожалел о том, что истину молвит неуместную, и почуял в ней, как и в себе, сколь больно знать правдивость всю. Сердце бога чёрного сжалось мучительно, видя чью-то горечь.

Ждана упала на колени, не скрывала ладонями лицо, а лишь сжимала и теребила красную вышивку на подоле холщовой рубахи опустив головушку в ниц и так и сидела посреди вечных льдов чёрного зала мучаясь.

– Господин, я тут отыскал наконец что просил, диву даваться будешь!.. От неё осталося!.. – громко и бесцеремонно вломился, раздвигая огромные двери Велес, поглядывая лишь на то, что нёс в руках и не обращая внимания на обстановку.

Провожатый что-то без конца бубнил бойко, но нечётко, и остановился лишь тогда, когда увидел, как владыка Нави восседает на одном колене пред девицей кою он не так давно видел, а в руках у бога Чёрного протянутый ей белый платок с зелёными узорами на кайме. Интимность момента была очевидно нарушена.

– Велес, выйди, будь добр. Я сам тебя найду, – сохраняя невозмутимое спокойствие мерным тоном обозначил черноокий.

Тот, растерявшись, попятился и с удивлённым видом скрылся с обратной стороны по-прежнему сжимая что-то наподобие ветхой книжки.

Девица приняла платок с малахитовой оборкой. Всхлипы потихоньку стали уменьшатся, а Жданка подняла ещё более ясные зелёные глазки и встретилась близким взглядом с мужчиной, которого страшились во всех трёх мирах. Она вновь подумала о его белоснежной коже, тонких чертах лица, мужественных плечах, крепкой, но жилистой фигуре что скрывали шелковые одеянья. Чуть прочистив горло, заплаканная сумбурно выдала:

– Почему ворон?

Чернобог вновь изумился её неординарным вопросам, словно в её голове ветер бушевал и врассыпную выкидывал мысли. «Непоследовательная, не гибкая, с горяча рубит… тяжело с ней будет сладить. Но кто, если не она?» – подумал он.

– Раз тебе ворон не люб, то… может, хочешь видеть меня иным?

Горло пересохло совсем, и она, шёпотом, всё также нагло глядя на него, с вызовом промолвила:

– А умеешь?

В томных янтарно-обсидиановых очах заплясали искорки озорства.

– Как-нибудь в другой раз… – поправив выбившуюся прядку девичьих волос за ухо едва касаясь, он улыбнулся и ошарашил:

– Спрашивала почему Вита – не знаю. Я любого касанием считать могу, а о тебе – родовой памяти никакой не найти, имя помню – Вита, что в значенье – витающая, обитающая, живущая.

– Не вразумею…

– Я и сам не осведомлён, ведь любая душа – мне доступна, а твоё будущее зыбко ускользает, как песок сквозь пальцы. Потому не только мне, но и тебе будет полезен камень, который я ищу, в котором сила непомерная содержится. Камень – справедливости, что всю Славь рождает собою. Он то и даст тебе ответы на вопросы, что мучают твою душу.

Прикусив губу, девушка молчала сознавая, что, скорее всего, следует какая-то уловка за тем. Хотя она и впрямь искренне желала с малых лет узнать кто на самом деле её родичи, чья она, с какой целью пришла в этот злой и жестокий для неё мир?

– Предлагаю тебе уговор: ты мне – камень алатырь раздобыть поможешь, раз уж выходит, что под силу это лишь тебе, а я тем самым душу тебе ворочу, раз так получается, что ты хоть и нечаянно, да по своей воле у меня оказалась, и в довесок твои таяния исполню?

– А почему сам не можешь достать этот камень ала…?

– Алатырь. Во-первых, после проделок брата, в Яви человеком я могу оборачиваться лишь фантомом либо вороном и видеть истинный облик могут далеко не все. Также свободы в действиях нет, ведь с заточением моим тоже нужно будет поразмыслить. Во-вторых, если в Яви я ещё способен лишком находиться, то в Правь, где камень с братом тоже вполне могут быть, доступ для меня навсегда закрыт. А в-третьих, почему это под силу лишь одной тебе, смогу объяснить позже, когда будешь готова и удастся вернуть тебя в Явь. И всё же вынужден предупредить, если согласишься – предстоит долгий и непростой путь, но награда велика. Для меня же все преграды – ничто, главное – отыскать брата, взглянуть в его глаза и, наконец, изменить неправедный уклад, что уже давно течёт в неверном направлении…

О каком укладе твердил Чернобог она не понимала. Его на первый взгляд изящные кисти теперь добела сжались в крепкие кулаки, желваки на высоких скулах заплясали в такт разыгравшимся искрам в очах, а мышцы, на до того тонкой шее, вытянулись струной.

«Это точно не сон… второй раз за день – быть не может. Вот только не верю ему! Брехня! Языком мелет – как корова хвостом вертит! Складно стелет, да больно спать!».

– Больно кривдой веет, властитель Нави, и речи твои для меня не всегда ясны, точно изрекаешь всё не нашими словами. Обманешь, своё получишь, да ещё и душу в придачу заберёшь.

После последних её слов, мужчина невероятно холодно посмотрел на неё, словно разочаровался в смекалистости девицы, или просто желал, чтобы тайн между ними не оставалось. Хотя бы с его стороны, чтобы не упустить тот самый шанс.

Он резко встал и стал удаляться обратно к трону и, как только погрузился на него, спокойно прикрыл глаза опустив обе руки. Данка заметила то, что до этого не удостоилось её взгляда. Белые кольца, точно два облачка внутри коих дрожали молниями и вспышками раскаты грома, обвивали изящные тонкие запястья мужчины. «Сколь огромна его сила, что одному из великих богов, почитаемых в народе, потребовалось заковать его? На что он способен?».

Она продолжала внимательно глядеть на его белёсое, острое, умиротворённое лицо, не выражающее никаких чувств, точно последняя капля надежды растворилась как ни бывало. Расслабленное тело в гладких одёжах что обволакивали каждую выемку, каждую выпирающую часть… цепляло взор.

«Он молвил, что хочет изменить уклад… и что в Яви, особенно на севере, царит один лишь свет, а тьма является узником. Авось так и должно быть? Как всё неладно идёт! Ничего путнего сложить не могу! Шёл, бывало, слух, что уж больно быстро стал Китежград набирать обороты, словно сила ведовская его поднимает ввысь, оттого всё в округе чахнет, деревни погибают. Вот он – свет, что сжигает и ведёт к тьме? Но неужели он худого для града желает? Нет… почему я вновь берегусь за Явь?! Снова пекусь о тех, кто мне всегда старался сделать больно? Может, господин прав?».

– Ты точно не желаешь всё в золу превратить? – прикусив нижнюю губу волнуясь спросила девица.

Собеседник мерно втянул аридный воздух и долго держал его в заточении, прежде чем на выдохе ответил:

– Спросила бы меня тогда – ответил бы, что хотел бы все три мира превратить в пепел. Сейчас… пыл поутих, а в целях нет желания в жажде пролитой крови. Есть воля располагаться мудростью.

– А меня не обидишь? – несмелый голос разрезал тишь.

Он не раскрыл очей и был также неподвижен, пепельный водопад длинных волос покойно лежал на его плечах и только бледные губы разомкнулись:

– Я не причиню тебе зла, Вита, – помедлив, пояснил: – ты и так достаточно видела мрака. Ровно, как и я. А те, кто на собственной шкуре ощущал боль и предательство – никогда не посмеют возжелать это другому, даже врагу. И сделаю всё, что только сумею, чтобы ты, наконец, была счастлива.

– Моё желание просто – ладная судьба. Хочу, чтобы спокойно ступала по матушке-земле, другие земли повидала, знания сбирала, чаяния свои исполнила по ведовству и при всём меня не кликали окаянной, не видели во мне проклятую. Обычно, понимаешь?

– И… всё? – будто заглянув в самые тайные уголки её души, он выжидал, заведомо зная, чего поистине желает её душа.

– Выведать кто я такая! Должны же быть у меня родичи, не могла ж я взяться из ниоткуда? Где они? Почему оставили? Отчего жизнь моя сокрыта тайной? Каков мой путь и столь ли я далека от своего истинного рода?

Довольно кивнув, он ответил:

– Обычной судьбы у тебя точно никогда не будет, говорю прямо и обещать этого не смею. А вот жизнь скроить я и сам смогу для тебя, не хуже Доли, тут и алатырь не нужен. Узор из самых искусных нитей сплету, понравится. А о тебе… выведаем, сокровенная.

Лениво, будто греющийся сытый кот на солнце, он приоткрыл один глаз и заметил смятение на её миленьком личике, точно тут же передумала в загаданном.

– Сразу оговорю – путь будет нелёгок, тернист, ножки босые исколоть придётся, руки боль ощущать будут, а глазки малахитовые неведанное узрят. Да только награда в конце пути будет велика, и даже неожиданна. Готова?

«Двуликие речи. Как же мне поступить? А если он вовсе меня отсюда не выпустит, змий эдакий? Душу хвать – и был таков! Вот только, если бы худого желал – уже бы сделал. Так? Выбор невелик» – размышляла зеленоокая.

– А каков он на вид?

– Как камень, конечно, – подавливая улыбку сказал тот, – на всех его гранях узоры виднеются богов и сил Слави. Ты почувствуешь его, если рядом окажешься. Его сила как магнит манит, притягивает, сиянье ослепляет, недруги его сторонятся, а добрые души подле него возвышаются.

Очи раскрылись, озарились жёлтым цветом, словно и впрямь василиск устремлялся на неё. Сначала Ждана подумала, что это сонная пелена и протёрла глаза, но дурман не рассеялся – окантовка чёрной точки глаз его переливалась янтарём, а тело будто парило в воздухе лентой змеиной шкуры. Он оказался близко слишком быстро, воздух донёс уже знакомый пряный аромат смородины.

– Уговор?

Ком в горле колюче давил, ладони вспотели, а сердце билось пуще могучих волн в море синем о брег.

– А коли не сдержу обещание?.. – сжав зубы вопросила Ждана.

Чернобог внимательно посмотрел в её глаза, точно желал узнать о её мыслях в данный момент, его губы чуть приоткрылись и их тронула незаметная улыбка.

– В лягушку превращу!

Ждана насторожилась. Только после поняла, разглядев искорки озорства в его потаённых глазах, что сказанное – в смех, не всерьёз.

Проведя одной рукой над другой, на его ладони, имеющей неисчислимое количество линий, появился порез, из которого тут же приступила сочиться тёмно-бурая кровь в златой кубок.

– Я даю тебе обещание, Вита, что в пути буду защищать тебя, чтобы никто из смертных не посмел тронуть тебя с плохими помыслами, дабы никому из богов не было позволено причинять тебе вред и обещаю, что не оставлю в пути. Обещаю, что приведу к роду твоему, вместе отыщем корни. Я клянусь, что, когда камень алатырь будет найден, предоставлю возможность воспользоваться тебе силой сокрытой в нём для собственных нужд. А пока ворочу тебя обратно в Явь, не расколов души, безопасно, в обмен на первую просьбу – моё освобожденье в ближайший срок.

Ждана вслушивалась в каждое слово, но подвоха не заметила, за исключеньем последнего. Янтарные очи в ответ посмотрели на девушку, выжидая того же.

– Я… обещаю… постараться найти камень ала…

– Алатырь.

– Я обещаю найти камень алатырь и принести его тебе, Чернобог.

– Сойдёт, теперь потерпи чуть-чуть.

Тот же самый ритуал он пытался произвести с ладонью девушки, но улыбка теперь открыто настигла его белёсое лишённое даров Ярилы лицо, когда он увидел, как та боязливо зажмурилась, но вопреки доверчиво протянула ему ручку отвернувшись, ожидая боли. Когда светло-алая струйка устремилась в кубок, владыка Нави слегка погладил тыльную сторону ладони, пытаясь привлечь внимание сообщая миловидной о том, что уже можно смотреть.

Оба испили соединившуюся жидкость в кубке и обещание было дано, тем самым закреплено печатью обещанья затесавшейся под кожу.

На забавность зоркая Жданушка заметила собственное отражение на стенках зеркального кубка, когда тот устремлялся испариться в воздухе и пошатнулась от увиденного.

– Я же вся измазанная! В саже! И… стыдно-то как! – белёсые веснушчатые щёчки залились краской. Она старалась смазать копоть, оставшуюся ещё с Беловодья.

– И всё же хороша, – иронично сдерживая улыбку ответил черноокий. – Отправляйся в мои покои. Там найдёшь всё, что нужно, чтобы привести себя в порядок. Собственно, там и переждёшь ночь. Тебя ничто не побеспокоит. Сторожить твой сон буду я.

– А ты?.. Совсем не будешь спать?

Чернобог ничего не ответил уходящей девушке и опять устремился туда, где его руки обвивают путы. И закрыв глаза, когда девушка в обожжённой рубашке и растрёпанными власами удалилась, прошептал на выдохе:

– Вожделенная Ви-та…

Но она этого уже не услышала.

Глава 4

Видна птица по полёту, а человек – по делам.

Свежий воздух давно не посещал это место. Потому, издав больной протяжный скрип, раскрылись непомерно огромные створы на коих местами виднелась облупившаяся краска, таящая под собою старое пожелтевшее древо. Тяжёлые портьеры угнетали своим весом не только помещение, но и, порою, хозяина, потому в пришедший час с натугой скользили по заржавевшему карнизу, цепляясь, противясь. Он предполагал, что она предпочитает дневные лучи, светлые высокие потолки и вольно гуляющий ветер. Преображенье до того отличающейся особым одиночеством, отрешённостью вкупе с ненадобностью пользования спальни, было направлено исключительно для гостьи. С желаньем угодить. Не каждый день в его покоях остаётся не просто девушка, а долгожданная гостья.

Единственный уголок, который не имел на себе ни пылинки и активно посещался хозяином являл собою два установленных справа от кровати высоких буфета из крепкого дуба цвета тёмного ореха. Однако своеобразный алтарь выполнял не прямое своё назначенье для храненья посуды или припасов. Старинные полки берегли на себе редкие собрания местных и обширные количеством заморских книг, целую кучу берестяных и пергаментных листов, старательно и аккуратно исписанных напрочь, дополненных зарисовками, объясненьями.

Мужские ладони изящно сложились противоположно друг другу и принялись дополнять благодатную атмосферу. Подле благородной кровати неожиданно для самих себя вновь зажглись восковые свечи, исполняющие особо спокойный, плавный танец фитилём и испускающие мягкие ароматы лаванды. Кованый столик у теперь распахнутого окна принял на себя графин с прохладной водой, чашкой с горячим, струящимся белёсой дымкой вверх, отваром чабреца и медовые сладости – маковники²⁵. Рядом с сиротским таким же кованым с завитками стулом появился второй, с мягонькой подушечкой на сиденье. Стало уютней, цельнее.

Его сердце пропустило удар, когда услышал тихий шорох позади. И сам всецело не вразумлял, отчего эта девушка взывает такие наивные волненья в его старой, давно пропитанной дёгтем душе? На что он надеялся? Стало даже неловко, так как не успел создать атмосферу до её пробужденья, не успел удалиться. Обернувшись, всё же заметил спокойные веки, дыханье, что выровнялось благодаря ёмко вздымающейся груди, мерное сопение носиком.

Всю ночь он неизвестно зачем оберегал её сон, слушая дыханье, чувствуя ритм сердца даже сквозь толстые прочные стены. Мучил себя вопросами, но её нахождение здесь – рядом, уже предоставляло ему ответы.

Наблюдая за той, что пребывала в неге отдыха, всё же не решаясь уходить добавил ещё одну деталь…

И без того умиротворённое дыханье, стало глубже поймав возникший аромат луговых цветов, таких знакомых ей с самого детства. Букет небесной красоты, бережно оставленный на соседней подушке, чуть пощекотав носик, хрустя листочками свалился на простыни. Девушка распахнула глаза и вздрогнула сперва от целой охапки голубеньких цветов с жёлтой сердцевиной, а затем от того, кто потянулся за ними, дабы уложить так, чтоб подарок не помешал.

Оба замерли в неловкости глядя друг на друга. Ведающая в травах, несколько раз поморгав, высказала негодование вслух:

– Эти цветы не растут в червене!..

Мужчина, прищурившись, мысленно оспорил: «"эти цветы" что тебе так по душе, но ты даже не знаешь их названия, глубокой истории что они хранят. И всё же любуешься каждую весну их недолгой жизни, а ждать появления начинаешь с зимы… эти цветы».

Отстраняясь, ответил тихо, точно рассказывая какой-то доверенный ему секрет:

– Когда Создатель продумывал мир и давал названия всему, что воссоздаёт, то случайно забыл назвать один маленький цветок что рос на берегу ручья. Тогда забытое голубенькое растенье приблизилось к Всесильному и попросило не позабыть о нём, дать имя и ему. На это Всевышний ответил: «Тебя Я не забуду, не забудь и ты Меня. Пусть отныне имя твоё будет – незабудка».

Вглядываясь в бескрайнюю тьму его очей, девица поймала себя на том, что будто бы издавна знает его, знакома с его мудростью и несмотря на то, что пред нею ныне высшее существо – он ничуть её не пугает. Вводит в краску – да, заставляет сердце биться чаще – совершенно точно, но страх… этого чувства её ныне не посещало. При том ещё вчера смесь эмоций и пережитого раздавило её в пух и прах, а сегодня, будучи отдохнувшей, напротив, она ощущала словно всё становится на круги своя.

Не понимая, как относиться к данной ситуации, лишь крепче укуталась плотным одеялом, оставив для любованья хозяина покоев лишь недоуменность зелёных глаз в кайме пушистых ресниц.

«Неужели я ошибся?» – многозначительно подумал Чернобог. «Нет, это определённо она. Однако, чего я ожидал? Чувствую себя глупым нетерпеливым мальчишкой!».

Мужчина скривился, во всех вариациях осознав, что своим поведением ввёл молодую девушку в смятение, заставил краснеть.

– Прости, – холодно произнёс он низким голосом, замявшись.

– Нет-нет, мне никто никогда не вручал…

Но громоздкие двери уже закрылись, так и не услышав задержавшийся ответ.

Мирная обстановка утягивала снова в долгий и насыщенный сон. Не в силах бороться с телом, кое отчаянно требовало напрочь закрыть явленное сознанье и дать срок на восстановленье, вежды потяжелели и, под тихий скрип занавесей, скрывающих непривычное, даже морочное, для Нави солнце, она уснула.

Пробудившись в следующий раз, вокруг всё оказалось ровно так, как и ночью, когда только вошла в покои Чернобога после беседы с ним. Оттого сделала вывод, что всё это оказалось лишь её сновидением, вызванным переполненностью случившегося накануне?..

Эти размышленья ещё целый день не выходили из её дум.

– Ты точно уверена, что не одна отправишься? – скептично вопрошал черноокий, задумчиво раз за разом проводя острым тонким пальцем по нижней губе.

Ждана и Чернобог стояли в отдалении на северо-западе от Беловодских долин и смотрели на подготавливающего лодку Велеса и не отрывающую от бога животноводства и плодородия своих зорких небесно-голубых глаз Злату. Нужно было быть слепцом, чтобы не заметить, как задорно кружится подол её орнаментного платья в аршине от могучих рук крепкого бородатого мужчины, как старательно Златушка набелила лицо подрумянив ланиты и почернила златые ресницы, обрамляя и так выразительный взор распахнутых очей.

Молодая знахарка тут же мельком оглядела своё простенькое, но удобное платье, что одолжила ей подруга, неуверенно пригладила косу ещё раз для себя поняв, что её не занимает также столь тщательно менять свой лик проводя драгоценное время подле зеркала, дабы угодить какому-то мужчине. Однако зерно самоедства проклюнулось в душе.

Стоило чем-то занять руки, дабы не выдать волнений. Сорвав и аккуратно положив в плетёную корзинку, острую как меч и фиолетовую как спелая слива, плакун-траву²⁶, Ждана развернулась к собеседнику.

– А как же! – смело взглянув в глаза союзнику ответила девица, вздёрнув подбородок, – Наконец, Злата сможет пустить своё мастерство в народ.

– Ну… решай сама, – улыбнулся мужчина одним краешком губ, – Велес заплатит за кров и присмотрит. Будете с подругой вдвоём в одной избе, так, я подумал, будет надёжнее?..

Теперь Дана поубавила пыл, когда дело коснулось монет и самой предоставить оплату за себя она была пока не в силах.

– Как со всем разберусь – всё верну, со временем…

– Ты, душа моя сокровенная, не собирай чепуху. Велес отдельно уже на месте ещё передаст. И не позабудь о первом что нужно будет сделать, о чём сговаривались.

Странные думы настигли девушку, жизнь которой в корне поменялась за одну лишь ночь. «Отчего, когда Бажен уверенно сказал "моей будешь", мне это воспротивилось, а этот уже который раз ласково кличет, а я слышу ласку – как правое? Не мил ли он тебе часом, Витушка?.. Жданушка?! Напрочь запуталась кто я!» – терзалась девица.

Погода стояла ныне жаркой и в грудь проникала испарина, дышать становилось труднее от насыщенно-опьяняющего аромата полевых цветов, трав и влажности близ моря.

Силуэт Чернобога провожающего спутницу стал мало-помалу исчезать. Переминаясь с ноги на ногу, она всё же решилась вопросить, пока была ещё возможность:

– Как ты меня почуял? Как прознал, что именно я – та, что нужна?

Его чёрные вороновы очи устремились на запястья. Оковы проявлялись пуще с каждым мгновением, он прикусил нижнюю губу потянув ртом воздух. «Неужто пытку причиняют?.. выходит, и в Нави он терпит, находясь заточённым?» – размышляла Ждана, отчего-то будто сама разделяя ощущения Чернобога. Но тем не менее действительно претерпевая жгучую боль, он ответил:

– Я чувствую в тебе необъяснимое, что меня притягивает сильнее, чем жажда освобождения. Будто ты – долгожданно испитая родниковая вода в испепеляющий знойный день, глоток чистого воздуха в плотном тумане, чудесный и ранее не зримый цвет в райской дуге что проявился лишь мне, луч яркого солнца, способного осветить моё тёмное существование…

Он в последний раз с прищуром взглянул на солнце, на искрящийся лазурью небосвод в коем кружился белоснежный голубь, а Ждана в это время не отрывала взора от покрытого таинствами мужчины. «Тёмный, как сама ночь. Холодный, как лютая зима. Чернобог… тот, кто вершит судьбы мёртвых, тот, появления коего страшатся, тот, кто… закручивает мои думы! Тьфу! Соберись, дурная! Ты свои мотивы не исполнила, чтобы о мужчинах мыслить!..». Черноокий явно желал что-то сказать ей напоследок и даже завёл руку назад, словно нечто припрятывал за спиной, но, передумав, в последний миг развернулся и ушёл в сторону свята озера, не оборачиваясь, пока совсем не пропал из виду.

Сперва переправа выдавалась лёгкой и быстрой. Несмотря на то, что Ждана страшилась глубин, свой страх старалась никому не показывать и не выводить на панику остальных. Злата всю дорогу на ушко лепетала подруге о красоте и мужественности подручного чёрного бога, только вот описывала его как тёмновласого и без бороды, тогда зеленоокая и осознала, что, видимо, подруга видит его в ином обличье. Дальше дева пыталась разговорить Велеса, выглядела весёлой и затейной, но мужчину было не пронять. Он тоскливо устремлял взор в ту сторону, куда направился Чернобог, но подумалось Ждане, что совсем не о нём тоскует бог плодородия. И верные мысли пришли, ведь когда Злата демонстративно распустила толстую золотую косу позволяя тёплому ветерку играться с локонами, Жданка толкнула ту в бок и подбородком кивнула на два золотых кольца на безымянном пальце правой руки сопровождающего. Злату целиком как водой окатили, да и лица на ней не было, побелела вся. Влюбчивая подруга в очередной раз обожглась с выбором милёнка. Подсобница Чернобога же в это время украдкой пыталась разглядеть аккуратно выцарапанные диковинные символы на одном из колец, что было поменьше и ютилось на последней косточке перста. Но полуденное солнце било в глаза и даже созданное ладошкой укрытие над бровями не помогло узреть, да и Велес, заметив любопытство девицы напыжился и отвернулся полностью от подруг принявшись активно грести.

«Выходит, у Велеса есть жёнушка, точнее, если колечко у него – была?».

Долго далее держали путь в тишине, пока неожиданно Велес не направился вбок, в сторону протоки, а дале остановился, пуская лодочку на самотёк. Девушки насторожились. Склонив голову вниз, он долго о чём-то крепко размышлял, бередил печаль, щупал раны, а после… широченно развёл в обе стороны руками. Благо, что Злата совокупности не приметила, проведя связь с последующим, так как сидела понурой, теребя украшенный вышивкой васильков в ряд подол и пышные, точно вихри, рукава добротного тканью платья.

Вокруг замерцали яркие пятна, степенно обретающие форму одолень-травы²⁷. Жёлтые и белые цветочки на зелёных блюдечках стекались к троице и появлялись из ниоткуда. Златка тут же восторженно заверещала, принялась тянуться к жёлтому цветку и, сорвав, вдыхала подёргивая курносым носиком нежнейший аромат что долетал и до подруги. Ждана же слегка улыбнулась и старалась не рассеять столь дивное виденье, а наслаждаться им. «Надеюсь, Злата не прознает, кто на самом деле Велес и об его природной силе. Не думаю, что стоит её посвящать во все беды в кои жизнь меня утягивает. Пускай живёт легко и беззаботно!».

Едва её ножки ощутили твёрдую почву под ногами – стало спокойнее.

Китежград оказался едва ли не полной противоположностью чаяний Даны. Молва, доносившаяся до Беловодья, конечно, слагала, что это место идёт в ногу со временем, в отличии от родного края, но столь значительная разница даже заставила поёжиться от чужды простую девушку. Если говорить совсем прямо, то Китежград равняли с самим Ирием, только в Яви.

Прогуливаясь по брегу, она заметила обилие снующих туда-сюда жителей, суетящихся, неустанно занятых делами, взбалмошных, в противовес спокойствию и умиротворению беловодцев. По правую сторону люто возвышался высокий забор из белого камня. Молодая знахарка приметила, что точно из такого же, но чёрного материала – возведены были владения Чернобога. Что было за забором – разведать не удавалось, только и виднелись две узорные белые башенки, точно куполки нежно-воздушных сливок, уходящих высоко под приземлённые напаренные тучки.

Однако молчаливый Велес повёл девушек за собою не в град, а по тропинке, минуя возвышения, в сторону Лукоморских гор на северо-запад, где стояла лишь одна-одинёшенька избушка. По мере приближения почудилось, что чем ближе подходишь – тем краше терем возвышается пред тобою, точно скидывает защитное одеяние от незваных гостей.

При входе в избу их встретила скрюченная пожилая старушка коей на вид было летов восемьдесят, с угасающими блёкло-серыми глазами, узорным ярким платочком на голове и в измазанном сажей переднике, однако вопреки – добрым, ласковым лицом. Подруга Даны вмиг поморщилась, завидя, как и саму старушку, так и саму избу. Внутри было на удивление непостижимо чисто, только вот многие люди сталкиваясь со старостью корчатся. Не каждый готов видеть то, как выглядит человек на закате, от которого за сажень²⁸ веет смертью, когда сам ты молод и не желаешь внимать что подобное ждёт когда-то и тебя.

– Ступайте, девочки, смелее! Я вам мешать не буду, не чурайтесь. Я токмо за своим двором приглядываю! – объяснилась добродушным скрипучим голосом старуха.

– Спасибо, бабушка, как величать тебя? – отозвалась Дана.

– Таяна я, дочка. Токмо вы зовите меня бабой Таей, мне уж так привычней. Уж щёки пущай не румянятся – берите что надобно! В пользу всё! Мне ничего не жалко!

Старушка, получив лично в руки от Велеса некое берестяное письмо, а после глянув на того исподлобья, точно на провинившегося дитя, отправилась восвояси. Мешок, что держал во второй руке мужчина, с характерным звоном монет устремился на осиновый стол.

– Селитесь. Я иногда буду вас проведывать. Хозяйку не страшайтесь, издавно гостей не было потому может дикой показаться, со своими уставами в думах, но потом в аккурат с ней съязыкаетесь.

Не успели девицы ответить, как провожатый также быстро испарился, бубня что-то неразборчивое себе под нос. Подруги огляделись стоя на пороге.

Слева от них располагалась огромная в четверть кухни свежо-побеленная печь, наискось от сердца избы висело зеркало с накинутым на него вышитым рушником²⁹, возле окна стоял крепкий стол из осины, который окружали сундук и лавка. Сверху, выпирая средь остального потолка, устойчиво держала на себе основу всего дома расписанная яркими узорами матица³⁰. Угодья показались Дане светлыми, облагороженными и уютными. Было заметно, что за избой ухаживают, но не укладывалось в голове – как старушке удаётся поддерживать в своих летах чистоту и порядок. Видать, помощь всегда под рукою.

– Да-а-а, Ждана, ну и кров у нас!.. – протянула златовласая.

– Изба да изба. Стены, пол есть, чисто что главное… чего тебе ещё надобно?! Не вечно же у папки на шее сидеть, в хоромах золотых да под его крылом греться в девятнадцать-то летов.

Злата фыркнула на обидное замечание что-то пробубнив про свои старания в самобытности и странных друзей что нежданно образовались у Жданы, но знахарка не внимала, упорно застилая накрахмаленную постель, сама при том обмывшись и переодевшись в чистое. Пребывала она в своих думах о матушке, о том, что её ждёт дальше и о том, как же и самое главное – где раздобыть этот камень заветный, чтобы так закрутить, дабы бог Нави слово своё сдержал, а не обманул – вплоть до вечера.

Когда красное, как клюквенный кисель, небо залило окна в доме, а в животе переваривались коровье молоко и полусырые лепёшки, купленные неразборчивым Велесом по пути, к ним и явилась бабушка Тая. Держала та в руках чуть больше фунта соломы и разноцветных лент объявляя, что она прознала про мастерство Златы и занятие нашла для них, в чём и подсобит для торговли подруге. Мол, Тая ещё маленькой увлекалась вязанием кукол, а теперь и вспомнить будет ей за милость.

– А мне чем заниматься? – ненароком напомнила о себе Ждана.

– Пол обмой для начала, а потом айда на задворки траву постылую исщипай всю.

Хотела недовольная девица вопросить, почему ей такой труд, а Златке – сидеть и куклы вязать, да не стала жаловаться и к тому же ответ тут же последовал:

– Кто чем награждён родовым, тот к тому и склонён! – прямо отрезала старушка, а после добавила: – Коли плата бы нужная мне за кров легла, то и я бы была с вами мила.

Ждана ахнула. Проверив мешочек, что так и остался нетронутым, Данка ещё больше раздухарилась – внутри оказалось пусто. Сжав тряпичный кулёк в кулаке, сунула она его себе за пояс, прикинув, что хоть для сбора трав годен будет.

Не вразумить с какой силой девчонка журила душегуба за его умасленные речи да обещания неосязаемые, но, когда тряпкой по полу проходила, носом пыхтела она знатно, что даже скрип половых дощечек слышен не был.

Прохладная ноченька, играющая перезвоном месяца о звёздочки над тёмно-русыми власами, привела за собою полчища комаров. В порывах злобы на обманы того, с кем заключила договор на крови, Ждана выдергала едва ли не одним махом всю огонь-траву³¹ во дворе, что куча собранного сорняка вышла выше её роста. Руки покрылись волдырями, а сами ладони нестерпимо жгло, но её не останавливала ни свалившаяся на плечи ночь, ни пакостные летуны, ни образовавшиеся болячки. «Одним – всё, другим – ничего. Так было и, видано, так будет всегда. Кто чем родом награждён… да есть ли в том моя вина, если непойми откуда я?» – под раскатистый смех подруги от рассказов хозяйки двора, доносившейся с открытого оконца, мучила себя девушка. «Ну и ладно. Зато…».

Думы рассыпались, словно с цветка одувана сдули пушистые семена, ведь от мысленного хуления других, наказал её тем самым всевидящий Род и прямо теменем склонившаяся девушка ударилась о что-то твёрдое. Не разглядев в темноте раскидистую старую берёзку, молодая знахарка сейчас потирала голову и всматривалась в издавна начерченный на стволе узор. Вырезанная с дикой силой ножом палочка, а снизу и в середине наискось отходящие от основы две чёрточки не подсказали знахарке о значении этого символа. Потому, оглядевшись на результаты своей работы во дворе и оставшись довольной, девушка направилась обратно в избу. Злата завершала седьмую куклу и дошивала собранное из лоскутков платьице для последней, бабушка уже собиралась отправляться в свою избу для ночёвки. Ждана же, даже толком не обмыв руки, громко с порога обратила на себя внимание:

– Бабушка Тая, чего это на берёзке там у тебя вырезано? Что растёт одиноко на задворках.

– Ох… закончила! – с услужливостью в лице к старушке надменно и демонстративно перебила Злата подругу, – Теперь велено и отдыхать со спокойной душой! Ой! Позабыла! Бабушка Тая молвила, мол для молодых намедни вечёрки³² будут делаться, так оно?

– Так-так, Златушка, обещали, и для ребятишек тоже, слава Роду! – согласно проскрипела старушка.

– Ты то, Жданка, идёшь? Али окрутила уже кого и тебе не надобно это всё?..

«Что с ней случилось? Отчего пакостить стала? Мы всего-ничего в граде, а Златку как подменили!».

– Невесть что мелешь. Может и пойду!..

Таяна добродушно кивнула Злате за ладную работу, а далее молчала и лишь дождавшись пока подруга не скроется в дальней комнате, вернулась, присела на лавку и, сложив ручки на колени, заговорщицким тоном вопросила:

– Что ж ты, дочка, про руны не слыхивала? – насупила брови та.

От обращения бабушки в груди больно заскребло. Матушка почти всегда обращалась к Ждане лишь по имени.

– Да как не слыхивала, слыхала… и всё ж мало их видала. Чернобога руну знаю, Белого бога, Исток, и, однако, Велесову отметила. Только вот мне матушка моя всегда запрет ставила на руны. Слагала, мол, с реки Смородины достали камни те, что рунами зовутся и всё это от чёрного бога идёт, потому слишком сильна их сила и мне с ними якшаться не следует, лучше уж к природе обратиться, травушкам да деревьям за помощью, с ними посудачить и песнь им сложить.

До того гладенькое миловидное лицо старушки ныне приобрело сердитый вид, оттого меж бровей выщербилась глубокая ямка, а губы поползли вниз.

– Невесть что. Боги нам ниспослали свои печати, чтоб мы обращаться к ним могли, просить, благодарить, а быль кривды не подаст так и хулить. А просто к небушку взывать – так не услышат же! Остолбени нынешние и вовсе кровь льют, это кто ж выдумал такое, а? А всего-то, нужно по рунам с ними разговаривать, хоть во славу, хоть на капище, да везде ладно будет.

Бабушка вновь показательно недовольно фыркнула.

– В моём роду испокон старались руны почитать. Бабка моя, тоже травы знала, но и того больше – рунами та-а-ак ведала, как это?.. – бабушка Тая легонько постучала по осиновому столу костяшками перстов, как бы для помощи себе, а следом воскликнула: – Ставы! Запамятовала, да вспомнила! Рунические ставы – великое мастерство!

– А что они могут… эти ставы?

– Ох, дитя, да меньше то сказывать чего они не могут! Коли вместе какие руны собираешь, пишешь в рядок – так от того какие указала, чего желала, то и будет, то и станется! Сильнее рун токмо алатырь-камень!

«Да что-ж они все заладили с этим алт… ал… алатырём! И так у меня из дум не выходит он, так и повсюду теперь слышится!».

– Моя бабка, тада мать мою рожала, тяжёлые роды шли… да она саму Ладу-матушку-роженицу ставом призвала для подмоги! Обычный люд-то видеть не могёт богов, облик их истинный, в коем ступают по земле-матушке, а ведающие – ещё как! Посему кто с рунами дружон – защитою боговой сложон!

Молодая девица молчала и размышляла о том, что могла бы стать, возможно, хорошей ведуньей, раз ей почему-то суждено с богами общаться, узреть их лицо по правде, что другим не позволено. В душе с каждой сменой дня всё больше распылялась искорка желания узнать, кто же она на самом деле такая? Кто её матушка, раз наградила такими способностями? А может от отца досталось колдовство? Но тут же все догадки обращались в прах, как вспоминались слова сестры матушки да Чернобога про то, что рода у неё нет.

– А взаправду не слыхали, откуда руны пошли, коли не из реки Смородины?

Бабушка поджала рот, чуть подалась вперёд и стала молвить ещё тише, периодически крутя головой и мусоля пальцами кончики повязанного платочка:

– Давиче, когда ещё горы Лукоморские что небеса теменем касались не осели в миг, когда царили в Яви напущающие Мореной морозы лютые, снегопады лихие да холода жестокие, природа шла своим чередом, когда люд был не столь обозлённым, а надой скота довольным… случилось жуть кое страшное дело подле Ирия. Тогда сошлись два брата чтобы смерть друг другу принести, да раскололи в своём бою надвое камень – алатырь. Всем камням отец, всем тайнам – хранитель, всему Славному живому – страж. На гранях камня этого – узоры выжжены, руны богов и сил вспомогательных. Одну половину изувечил на осколки своей искрой злодей чёрный. Вторую же половину, не разбитую на части, на благо Рода великого, сумели спасти те, кто рядомо был из богов высших, да запрятали. Так вот тогда и пропали у люда Яви все писаные знания об половинке из всех богов и их вспомогательных существах, откололись они от единого, точно их никогда и не было. Лихо всё стало, по чужому. Кой-какие люди перестали верить в них, каких-то позабыли, восхваленья и обращенья только старшое поколенье ещё силится слагать. Те из людского рода кто не только руками обращался, но и в думах держал руны могучие – у них знания остались. И каждый из таких по миру, где смог – там и указал да близким рассказал путь к богам и силам, что жить нам помогают, защиту дают. Я, вот, берегиню чту и помню, её это руна, остальных разведать не могу, не вразумею, а ставы так и подавно, ближе к колдовству это всё нынче.

– Благо дарю, бабушка, ты мне свет на многое пролила. Тогда… – замялась Ждана.

– Не томи, вопрошай, мне уж таить нечего…

– Почему два брата войну затеяли? – решила проверить слова Чернобога молодая девица.

– Да а что тут выдумывать? Из-за девы, конечно… чёрный токмо глаз положил на Маву и тут же, как на хитрость, Белобог души стал не чаять в ней. Девка-то и правда была каких свет ни видывал, первая красавица на всё Лукоморье! У чёрного-то господина губа – не дура! Да вот не поведено так, что с двумя крутить, чай гулён нигде не почитают. Не ведаю кому отказала, но знаю, что если бы и вторая долька камушка что раскололась пропала – то не было бы и мира Славного вовсе. Позабылося бы… и ушло восвояси.

«Выходит, половина только. Алатырь не цельный! Утаил, господин! Только неужель Чернобог меня во всём надурил и всё же злоба таится в его думах? Но он молвил, что не желает беды для Яви… да и с сказом своим о былом не обманул…».

– Бабушка Тая, а откуда ты это ведаешь?

Собеседница отвела глаза, словно раздумывала тщательней свой ответ, но всё равно увильнула:

– Да как же-ж не ведать-то, дитя… всяк слыхал.

– А где сейчас лежит камень алатырь?

– Пошто мне-то ведать, дочка? Авось в Прави его держат под семью клятвами да заветами, чтобы злодей чёрный не вернулся и не загубил всё!

«Вот как о нём сказывают – злодей чёрный. И впрямь, голос его ласков, да нрав жесток. Но нет же вины в любви и борьбы за любовь, не так разве?.. Каждый думает на свой лад. Каждый видит то, что хочет видеть. Если захочешь увидеть черноту в действиях и помыслах других – обязательно найдёшь и зацепишься, даже если крупица будет среди всего света, а коли добра ищешь – даже в темноте отыщешь…».

– Я вот тебе что хочу сказать… я уж зрею твоё упорство, ум зоркий, да и корзину трав не зря с собой приволокла и сказано мне о тебе не мало… ты вот… попробуй.

Старушка как-то по-молодецки вскочила и чуть ковыляя направилась к большой печи что занимала пол кухни, забравшись по небольшой лесенке, в три ступени, вытащила с полати³³ потрёпанную прямоугольную вещицу. С невесомой аккуратностью та положила предмет на стол и придвинула к Дане.

– Это лечебник³⁴. Здеся писания рун на бересте, про травы молва, да заговоры какие-никакие, в виде книги сделаны, кольцами железными стянуты. Забирай себе, сохранишь. Не все проглядеть можно, угольком написано, да стёрлись спустя столько летов то… ох, нынче неспокойно как-то становится. Чую, скоро совсем вся Славь позабудется, а если не позабудется, то подсобят…

Ждана, едва касаясь ветхой вещицы следом отпрянула от столь ценного подарка и округлившимися очами глядела на смущённую и чуть опечаленную старушку.

– Ты не чурайся, не чурайся. Если уж интерес взыщется, то вписывай что разглядишь. С грамотой то ладишь пади? – с прищуром взглянула Таяна на гостью.

Девушка, откровенно замявшись отвела взор в сторону и покачала рукою в воздухе, точно лодочку потрясло на волнах, мол – и так и сяк. Таяна не осудила.

– И обиды на меня не держи, что послала тебя жгучую траву дёргать. Сама опосля вразумишь, чай не глупа, что ничего не бывает абы как. А книга… мне передать некому… да и страшусь что не успею… – с невыразимой женской печалью промолвила тихо старушка, стирая слёзы с подрагивающих морщинистых век трясущейся рукой. – Только гляди, верный путь выбирай, не ступай на дорогу колдовства, а используй с умом, во благость!

– Я…

Сперва девушка хотела отказаться от возложенной ответственности, однако что-то в груди отозвавшееся на её слова не позволило дать отворот не столь предложению, сколь просьбе бабушки.

– Спасибо тебе! Мне уж знахарей замудрённых теперь и искать не надобно!

– Добрая ты, Жданушка, только взбалмошных много встречалось тебе, вот и очерствела на долю… – сказал дрожащий надломленный голос, – ты меня не забывай, даже коли не долго пробудешь здесь, воротися всегда. Ждать буду! Ладная ты девка…

Ждана спешно встала и объяла руками ссохшегося временем человека, не постигшего, как ей думалось, радости родительства, материнства. И самой стало на душе легче.

За окном в тот же миг, словно чуя настроенье Жданы, крепко забарабанил накопившейся в толстых напитавшихся облаках дождь, оставляя на окнах больно стекающие в ниц ручейки.

Глава 5

Слово не воробей, вылетит – не поймаешь.

Ноченька пробежала в мгновение ока. Тёмное время суток зеленоокая провела не в горнице, а в поварне³⁵. Убрав заслонку, она сунула лучину со светцем прямо в покойную печь, а подарок бабушки Таяны бережно положила на шесток. Пламечко вело себя тихо, в избе было спокойно и не тревожно, ведь после того, как Злата уснула, а хозяйка двора отправилась в личные владения, юная знахарка по привычке оставила на столе кусок уже подсохшей лепёшки, припрятанной с обеда, и блюдце с молоком для невидимого хозяина дома чтоб задобрить на дальнейший лад.

Зоренька заглянула в оконце, чем облегчила усталость очей в изучении лечебника, над котором она всё это время неустанно корпела, словно мучимая жаждой испивая каждую строку, и добавляя то, что помнит, когда-то видела или ведает сама.

Заслышав, сколь натужно её ученица сейчас читает по частицам изречения на глаголице, мудрая мастерица грамоты – Бронислава, кабы была здесь – точно бы отвесила той тумаков по хребтине. У Златы с чтением и писаньем ладилось гораздо лучше подруги, её отец хорошо поспособствовал росту ума и письма дочери, Ждане же приходилось стараться самой, ведь мамка была не учена грамоте да письму.

В берестяной книге оказались не только руны, но и союзы трав, заговоры, шепотки, обряды, а также то, что делать не стоит с указанными на то последствиями. Оказалось, что всегда необходимо ставить на себе защиту при работе с людьми, чтобы хворь, наговор или даже думы пришедшего не прицепились, как к единственному источнику взаимосвязи в процессе, и не сделали худо ведающему. Также, если знахарь не воздаст должной платы за ритуал, или таинство будет совершено неверно, в таком случае ведающего настигнет обратка. Ведь процесс или будет испорчен или не будет завершён должным образом, и вся собранная энергия для ритуала также ударит с той же силой, какая была направлена в действие. Плата закрывает обряд, запечатывает. Ведь всегда и за всё нужно платить, и когда совершается таинство, ступает обращение к богам, дабы всё сложилось верно – необходимо чем-то жертвовать.

В пример она вспомнила густую капну своих волос и с какой жадностью поглощало их пламя во время ритуала на Лысой горе, а ныне её косы – как две сосульки не казавшиеся ей красивыми в сравненье других девушек её возраста. Ведь косы знаменуют благодать и здоровье каждой девицы, чем ныне Данка похвастать не могла. Ещё пришла мысля, о всегда болеющей матушке, которая не брала ничего в благодарность, когда лечила жителей Беловодья, и, выходит, плата взымалась её духом, а обратка, получается, выливалась в головные боли?..

– Авось не спала, Жданка? – с нотами недовольства в голосе выказала Злата слишком резко появившаяся в проходе. – Али к вечёркам уже готовишься?..

Ждана, вздрогнула от неожиданного появленья подруги, закрыла спиной следы недавнего таинства, потирая уставшие глаза.

– Что-то Сон меня сегодня не навестил, да Дрёма мимо прошла. На вечёрки… не до них мне ныне, Златушка, ещё будет время для веселья, ступай уж одна. А ты как спала на новом месте? Приснился жених невесте?

Подруга пропустила мимо ушей беспокойство Даны и направилась умываться студёной водицей во двор. Молодая знахарка же наскоро спрятала лечебник под пуховую подушку и направилась в холодную темнушку, с целью раздобыть припасов для готовки.

Когда златокурая вернулась, на столе уже ютились первые чуть подгорелые блины, а на блюдечке разливало свои ароматы малиновое варенье в керамической черепушке. За столом во время кушаний стояла тишина, покуда не пришла бабушка Тая с желанием спровадить девушек на торговый рынок, чтобы продать вчерашние творения из соломы, тряпок и лент.

Всё время прогулки до рынка и уже обосновавшись на площади Златка вела себя отчуждённо, даже боязливо, что не было схожим на обыденное поведение подруги. Но стоит заметить, что перед выходом златовласая предложила Дане вплести остатки разноцветных лент в волосы, и при согласии соорудила невиданно-красивую косу овивающую голову, словно пёстрый венок. Знахарка же не могла прознать причин такого изменчивого поведения, а на её вопрошание та вновь фыркала и закатывала глаза.

Бабушка и подруга, найдя себе самое проходимое место, скучковавшись, стали наперебой зазывать покупателей. Работы ей вновь не нашлось, тогда девица направилась сперва бродить по рядам, дабы очи вынести на свет града чудного, да усмотреть чем нынче торгуют, а после устроить прогулку на главной площади.

Мгновения летели скорёхонько, и она вдоволь нагляделась на необычайные деревянные фигурки животных Лукоморья, созданные мастерами, разносортные виды опьяняющей медовухи и мёда, украшения из злата да серебра с переливающимися на солнце камнями, да вычурные дудочки и свистульки. Очень ей полюбились на другом ряду махонькие лики божеств, что почитали в Яви, и до того они мастерски вырезаны были – что не отличить их было от исконных, что стояли на капище у Беловодья. Издалека, вероятно доносилось с площади, раздавались небесной чистоты женские песнопения, словно птицы Алконост³⁶ вещали чрез запевы под заливистый перелив гуслей истории про урожай, смену времён года, судьбу и, конечно, любовь. Повсюду сулило веселье: несколько ребятишек пробегали мимо рядов расталкивая мешающих взрослых играя в гуси-лебеди и сопровождая всё задорным смехом. Всецело отдавшись забаве, самый маленький из детей отстал от остальных и запнувшись о свою же ногу упал. На стёртых коленях и локтях стала местами сочиться кровь. Градские, занятые собственными делами обступали ребёнка, не обращая никакого внимания на происшествие. Ждана же вмиг подлетела к парнишке с предложением помощи заодно осматривая тело и ушибы, присев.

– Ты цел? – обеспокоенно спросила она, открыто подавая ему свою ладонь.

Девушка не умела ладить с детьми, не знала толком как с ними играть и как по-доброму успокоить, но предрассудки смолки дав волю сострадательному сердцу. Подняв свой чумазый лик на неё, парнишка шмыгнул носом, потёр ладонью кровь размазывая по коже и улыбнулся.

– Эх-х беда-бедовая, опять последний из всех!

Мальчишка сник, потуплено глядя на всё ещё протянутую ладонь Жданы.

– Не беда ошибиться, беда не исправиться. Ноженьки быстрые у тебя, да очи вперёд них бегут! Что-ж ты в оба не глядишь, шустрик? – ласково выровняв отроку³⁷ запыленный картуз что сполз набекрень, ответила зелейка. – Айда с пути, я тебе ранки очищу? А то, ненароком, затопчут нас…

– Матушка также мне молвила, она у меня доброй ведуньей была! Как ты! Глянь, у тебя линий полным-полно, вся длань сплошняком порезана… всякому б с экой вольною судьбою быть! Счастливица! – вновь шмыгнув носом мальчуган резво вскочил и, пробравшись меж рядов, улизнул.

Девушка ещё раз неловко оглядела обе своих ладони, заинтересованно покрутив, пристально разглядывая, но лишь пожала плечами на слова сорванца.

Дале она вышла на чуть обособленную свободную площадку, где двое мужчин в рваных рубахах истошно колотили друг друга подле дощатого сооружения непонятного ей, однако напоминавшего подобие виселицы. Один, был явно покрепче, второй более сухой по телосложению, но тем не менее это не мешало ему нанести добротный удар в челюсть, от которого крепкий изрядно пошатнулся. Деревенская девушка, до того видевшая драки лишь когда пьянчуги переберут и выясняют отношения, либо когда молодцы за девушку-красную бойню устраивают, теперь стояла изумлённая, наблюдая как куча народа восхищённо улюлюкает, подсвистывает и веселится с данного зрелища.

Мимо ступала пышногрудая девушка, что несла полную корзину спелых яблок, подёргивая раменами, тем самым скидывая мешающие косы и завлекая вниманье окружающих. «Диковинно – молодка, а уже две косы заплела! Неужель замужняя?». Ждана специально чуть задела ту рукой, обратив на себя взор больших распахнутых глаз и пышных ресниц. Кивнув подбородком, зелейка вопросила её, мол: что они делают? Зачем колотят друг друга на потеху толпе? Та лишь посмеялась над ней, объяснив, что мужи так развлекаются, да навыки в силе оттачивают, а зовётся это зрелище – кулачным боем.

Следом пришла мысль приобрести себе какую-никакую одёжу, так как из собственных нарядов – шиш, да ни шиша, да и брать раз за разом наряды у подруги не хотелось. Только с монетами у неё была беда, даже сторговаться было нечем. Однако смиловавшийся торговец с слезящимися очами выдал ей простенький понёвный комплекс³⁸, в обмен на чудом оказавшееся средство в мешочке, который оставил Велес, для лечения больных глаз – иссушенные грибы сморчки. «Не вспомню, чтоб я затаривала такое снадобье» – заметила покупательница про себя. Мешочек показался затейным, Ждана не стала его отдавать, пересыпав лекарство прямо в протянутые ладони торговцу. Оба остались довольны сделкой.

Нежная улыбка не сходила с лица девушки с глазами молодой травы. Под весёлый гул ярких красочных эмоций, она вспомнила в сравненье на миг своё заволочённое печальной серой дымкой Беловодье и сердце предательски укололо порченной иглой выдав лица живших в родном краю, тем самым растворив настроение. И несмотря на это, всё же память тёплыми вспышками явила свободные от заборов Беловодские долины, раскаты ярких молний в полях, проторенные дорожки до погружающей в свои прохладные объятия протоки, впадающей в море синее. Стало легче.

Очи загорелись, когда дева подошла к ряду сладостей. Повсюду витал божественный медово-пряный аромат лакомств, которые лежали на прилавке один краше другого. Однако больше всего полюбились взором ей пряники, кои с малых лет мечтала попробовать и прознать вкус свежего благоуханного печенья. Даже Златке отец мог привезти лишь чёрствые, залежавшиеся пряники, которые потом размачивали в горячем молоке. Здесь же выбор был обширен: в глазури, формой птиц, животных и рыб, начинённые орехами или фруктовым повидлом – выбор велик… когда есть монеты.

– Раз платить нечем – пошла прочь отсюда, нищая! – громко заявил пищащий, однако всё же мужской голос с яркой шепелявостью.

Ждана почувствовала грубый толчок локтем в живот, а от приложенной силы попятилась назад и, запнувшись о камень, упала, успев выставить назад руки для опоры, но всё же угодив в лужу.

С нескрываемой брезгливостью во взгляде на неё взирал холёный парень постарше её летов и ростом чуть выше Жданы, а его раздобревшее телосложение напоминало человека, которого захватила Пухнея, да так и мучала без конца и края не отпуская. Вряд ли этот неотёсанный грубиян занимал какое-либо высокое положение, но то, что он мог быть дитятком такого человека – вполне могло быть похожим на правду. Подле него вились ещё несколько юнцов и девиц, по всей видимости, разделяющих взгляды нападавшего. Девушка опешила.

– Язык проглотила? – изгалялся противный, – И то верно! Хоть чем-то брюхо наполнишь!

Собрав всю имеющуюся в отвратно-мерзком рту слюну, недобрый плюнул в зеленоглазую и принялся гоготать. Подпевалы его поддержали. Харчок приземлился рядом с босыми девичьими ножками.

Находясь будто в наваждении и, сама того не осознавая, она сжала добела кулачки. Аккуратные губки разлепились, выдавая сжатые до скрипа зубы и наскоро запричитала шёпотком:

– Как дурак ест, меры не знает, так и ты свинья, ешь, объедайся, жиром наливайся. Питайся гад сварливый до тех пор, пока визг твой не протянется до Лукоморских гор! Крепко и нерушимо моё слово. Да будет так. Да будет так. Да будет так!

В тот же миг невесть откуда позади раздался вороний грай. Молодая девица помотала головой, услышав карканье, точно отбиваясь от наваждения.

Чёрная птица налетела на языкастого и, схватившись за его бережно начёсанные власы, принялась со всей дурью клевать и истошно бить крылами недруга. Но что поразило напрочь всех зевак, да и саму Жданку, что постылец, не обращая вниманья на птицу, стал с лютой жадностью сгребать все пряники, пирожки, курники и иные лакомства – всё, на что падал его ненасытный взгляд. Тело с немыслимой скоростью разбухало в размерах, пухлые пальцы, раздуваясь, не унимались вырывать из рук продавца последнюю партию свежеиспечённых блинов в жирном масле. И если бы кто-то сейчас подошёл и увидел его, то точно бы окликал что ни на есть боровом.

Красочно расцарапав острыми твёрдыми когтями лицо, ворон улетел столь же быстро, как и появился. Но самое страшное происходило, когда парень стал верещать и надрывно рыдать от отсутствия кушаний, кои сам же и умял, заливаться горем, пока не перешёл на истошный требовательный крик и моление в подати яств, а следом увидал своё отражение в луже, оставшейся после ночного дождя. Лихорадка полностью зажала парня и тот стал колотить себя, считая, что так уберётся ворожба. Подтянувшийся народ начал рассуждать в слух и искать виновника внезапно обрушившийся хвори на холёного. С каждой стороны от наблюдавших слышалось наперебой о том, что в Китежграже завелась ведьма. Но что было ещё большим интересом, так это прознавши на кого именно накликалась беда, дале выказывалось тихое одобрение за то, что видят сейчас очи собравшихся на представление.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ирий – рай в славянской мифологии.

Вернуться

2

Явь – земной мир в трёхчастном делении мира.

Вернуться

3

Капище – славянский храм для проведения ритуалов, обрядов и подношений. Сооружался либо на лоне природы, либо в специальном помещении.

Вернуться

4

Червен – месяц июль на современный лад.

Вернуться

5

Зелейка – тоже, что и знахарка.

Вернуться

6

Крода – погребальный костёр.

Вернуться

7

Макошь – богиня судьбы, создающая путь души для людей.

Вернуться

8

Недоля – дочь богини Макошь, богиня, впрядающая несчастье в полотно судьбы человека.

Вернуться

9

Верста – мера длины. Одна верста равна примерно одному километру или пятистам саженей.

Вернуться

10

Правь – мир светлых богов в трёхчастном делении мира.

Вернуться

11

Живучка (устар.) – растение, что иначе называется – молодило, или каменная роза.

Вернуться

12

Кушак – пояс из длинного куска ткани, кожи или шнура. Деталь как мужского, так и женского костюма.

Вернуться

13

Рамены (устар.) – плечи.

Вернуться

14

Ароматник (нар.) – Валериана лекарственная.

Вернуться

15

Фут – мера длины. Один фут равен двенадцати дюймам или тридцати с половиной сантиметрам.

Вернуться

16

Исподняя – рубашка для сна.

Вернуться

17

Листопад – месяц октябрь на новый лад.

Вернуться

18

Аршин – мера длины. Один аршин равен примерно семидесяти сантиметрам.

Вернуться

19

Очелье – надеваемая на лоб твёрдая повязка, которая удерживает от попадания в глаз волос, а также служит оберегом.

Вернуться

20

Пядь – мера длины. Одна малая пядь равна примерно восемнадцати сантиметрам.

Вернуться

21

Рамя (устар.) – плечо.

Вернуться

22

Милёнок (нар.) – возлюбленный.

Вернуться

23

Онучи – полоска ткани шириной до 30 см, которой обматывали ноги, начиная со ступни до колена. Предназначались они для защиты ног от мозолей, для тепла и носили их с лаптями.

Вернуться

24

Красавка (нар.) – белладонна. Ядовитое растение.

Вернуться

25

Маковники – сдобное слоёное тесто со сладким мёдом и маком, пропитанное конопляным маслом.

Вернуться

26

Плакун-трава (нар.) – Дербенник иволистый.

Вернуться

27

Одолень-трава (нар.) – кувшинка, которую также называли купальницей.

Вернуться

28

Сажень – мера длины. Размах рук от конца пальцев одной руки, до конца пальцев другой – маховая сажень, равняется примерно ста семидесяти шести сантиметрам.

Вернуться

29

Рушник – расшитое полотенце из домотканого холста.

Вернуться

30

Матица – потолочная балка или бревно, являющаяся перекрытием и основой для крыши и строительной системы дома.

Вернуться

31

Огонь-трава (нар.) – крапива.

Вернуться

32

Вечёрки – собрания молодых незамужних девушек и холостых парней.

Вернуться

33

Полати – лежанка, устроенная между стеной избы и русской печью.

Вернуться

34

Лечебник – изборники (рукописные сборники), включающие помимо собственно врачебных пособий, также ряд наставлений о различных важнейших случаях в жизни, для благополучного исхода которых необходимы молитва, заговор или вещая примета.

Вернуться

35

Поварня (устар.) – кухня.

Вернуться

36

Алконост – птица-счастья, приносит добрые вести и имеет волшебный голос.

Вернуться

37

Отрок – ребёнок возрастом от семи до четырнадцати лет.

Вернуться

38

Понёвный комплекс – Набор одежды, в который входит: рубаха с косыми паликами, понева, передник, нагрудник, повязка, пояс.

Вернуться