Марианна Алферова
Орудие Судьбы

Серия Перст Судьбы

* * *

Часть 1. Кенрик. Война Огня

Глава 1. Черный мир

Равнина впереди напоминала обожженную шкуру огромной коровы. Обожженную настолько, что обугленная кожа полопалась, и кровавая плоть лезла наружу, дымя и рассыпая жаркие искры. Кроме черного смердящего, иссеченного до кроваво-красного, в этом мире уже ничего не осталось. Что бы ни радовало глаз здесь прежде – деревенские дома с белеными стенами под пухлыми соломенными крышами, столетние дубравы или напоенные звенящими ручьями сады, непроходимые чащи или налитые солнцем колосья щедрой нивы – все исчезло. Только обломок основания когда-то прочной стены, похожий на корявый зуб, торчал посреди выжженной равнины. Повсюду – серая земля, кое-где тлеющий огонь. Пепел кружился в воздухе и медленно опускался грязным снегом. Ветер нес его, швырял в лицо. Посланные на восток миракли распадались, так и не найдя ни одной живой души.

– Злая Судьба, да раздавит твое колесо! – сказал я вслух неведомо кому.

Горло было забито пеплом, голос хрипел. Внутри меня было так же – почти все сожжено.

Кое-кто еще верил, что проклятия магиков можно облечь в материальную форму. Да, бывает такое… Но для этого нужна энергия. Много энергии, которую магик забирает из окружающего мира. А это совсем не просто. К тому же сильный магик с другой стороны может проклятие отбить. А тот, кто сжег эту землю, был очень силен.

Я шел один, и коня у меня уже не было. Да и Красавчика моего давно нет на небелом свете. Брел по этой равнине с раннего утра. Ориентируясь на воспаленно-красное тонущее в седой дымке светило, выбирал дорогу, в которой не был уверен. Не знаю, что меня заставляло идти вперед – упрямство, жалкая надежда или желчная злость. Я просто знал, что обязан миновать черную пустошь. Большая часть времени уходила на то, чтобы огибать трещины в земле. Стоило подойти слишком близко к очередной пропасти, как спекшиеся комья земли начинали осыпаться под ногами, а от жара – тлеть сапоги из самой прочной, заговоренной кожи. Приходилось сворачивать, обходить огненную трещину и брести дальше. Я уже, кажется, не помнил, для чего пустился в путь. Осталась одна, ближняя цель – миновать черное пепелище. Добраться до живой земли.

Вода, которой я наполнил рано утром большую металлическую флягу, закончилась. Но у меня имелась вторая фляга про запас.

Я остановился, сделал глоток. Вода была теплой, почти горячей, с привкусом мяты. Вспомнилось, как Мэнди устроила чаепитие на берегу озера в Элизере. Я, Лара, Лиам Маркус, мы расположились на большой циновке, а пятилетняя Мэнди с таким серьезным сосредоточенным видом разливала в крошечные фарфоровые чашечки черный чай из Дивных земель с кардамоном и апельсиновой цедрой. Мы пили чай из кукольного сервиза и брали серебряными ложечками с ажурных тарелок засахаренные вишни. Чай был не слишком горячий – как теперь вода в моей запасной фляге.

Мэнди, Лара, Лиам Маркус – их имена звучали как заклинания. Ради них я должен дойти до живой земли.

Слава Счастливой Судьбе, я догадался покрыть одежду и прежде всего кожаные перчатки магической защитой, иначе протезы раскалились бы нестерпимо.

Вскоре выбирать дорогу сделалось невозможно. И я стал ее создавать – ненадежные мостики, проложенные над горящей бездной. Надо двигаться быстрее, пока Жизнетворное Око не ушло за горизонт, а намеченная дорога не исчезла. Ночевать на сожженных землях было смертельно. Я посмотрел на выцветшее серое небо. Потом – на равнину. Взгляд мой снова остановился на обломке стены. Там, за стеной, кто-то был, магик во мне это чувствовал. И я свернул с намеченного пути, побрел к почерневшему обломку. Кто знает, быть может, именно для этого человека сберегались три глотка теплой воды и еще – сосуд зеленого стекла, который я прятал под некогда синим камзолом.

* * *

Вчера я видел вторую разрушенную Чаро́вницу к югу от дороги. Как и от первой, что я заметил на второй день пути, от нее остались лишь гранитные столбы, а крыша и охранные решетки разметало взрывом. Когда-то внутри располагалась гранитная статуя сидящего гиганта. Теперь из центра разрушенной Чаро́вницы, как из огромной пасти, выплескивалась оранжевая лава. Правда, стекала она медленно и постепенно застывала, образовывая лиловый конус с алыми тлеющими краями. Из центра конуса вверх то и дело выстреливали желтые и алые огни, а затем с ревом вырывалась струи газа. Через три или четыре дня новый поток Флегетона окончательно перекроет дорогу в Гарму так, что даже магику будет не пройти.

Надо было спешить. И я спешил…

Осталось совсем немного, миля, максимум две, – напомнил я себе.

Солнце спустилось еще ниже, и дым почти полностью заволок небо, как будто собирался заменить собой ночную тьму. На западе, там, где по всем законам природы должен был разгораться закат, набухал черный все разрастающийся смерч.

Я оперся о горячие камни стены и перевалил через обломок. Что-то черное грязное дернулось, пытаясь отползти в сторону. В первый момент мне показалось, что это длинный камень под напором жара перекатился в сторону. Потом понял, что передо мной человек. Человек, такой же обгорелый, как и земля вокруг. И точно так же, как на земле зияли алые трещины, так и на его теле кожа полопалась от ожогов, обнажая алую плоть. Даже сквозь смрад, к которому я уже, казалось, привык, я ощутил запах горелого мяса.

На человеке сохранились какие-то обрывки плаща и рубахи на плечах и груди, и даже – штаны, или их остатки. Каких цветов – не понять, все сделалось густо-серым и черным. Ни сапог, ни пояса, ни шляпы. Волосы и борода, если и были, то погибли в пламени.

– Во имя Судьбы… – пробормотал я. – Кто ты?

В ответ послышалось странное мычание, потом хрип. Несчастный оставил попытки что-то сказать и поднес обожженные пальцы ко рту. Ну да, пить.

Я протянул несчастному флягу с водой, и он выпил – жадно в один глоток, хотя я все время мысленно делил остаток на дне фляги на три глотка.

Он снова попытался что-то сказать, и я опять ничего не понял.

Алые трещины на почерневшей коже исходили бледной сукровицей. Я бы мог их закрыть, но сейчас у меня не было сил даже на такое простое действо, надо сохранить их остатки, чтобы дойти до живой земли.

Человек снова захрипел. Мне почудилось, что я различил одно слово: «Дядя». Внезапно, несмотря на пепел и ожоги, я узнал несчастного – его яркие, как темно-синее витражное стекло, глаза и взгляд как будто обращенный внутрь. Это – из-за сильной близорукости, которую ни один лекарь-магик не сумел исправить. Эдгар, мой племянник, младший сын короля Эдуарда. Он вяло поднял руку, давая понять, что тоже признал меня. Как же его обожгло! Удивительно, что он еще жив.

Я помедлил и протянул несчастному зеленый стеклянный сосуд, что хранил за пазухой. Эликсир магиков… Я отдавал ему свой эликсир! Моя страховка на самый отчаянный случай. Но только так можно было его спасти.

Напиток изготовил Великий Хранитель Крон – мои сосуды настаивались только два года, а хорошему эликсиру надобно минимум десять. Два года назад я наполнил сто серебряных фляг первичной настойкой и принялся закачивать в них энергию. Я так и не успел создать настоящий эликсир, но что поделаешь, я всегда опаздывал. Вся моя жизнь как неровные стежки – нить раз за разом обрывается и возникает снова. Перед выездом из Ниена я раздал фляги мечникам – мой состав поможет при легких ранениях и восстановит силы после тяжелого дня. Не более…

Как всегда, времени ни на что не хватает.

– Пей!

Второй раз упрашивать не пришлось, Эдгар проглотил всё до капли – теперь ему в самом деле понадобилось три глотка. Потом я собрал немного энергии – вокруг нас тут же образовалась корка серой плотной земли, уселся рядом с раненым, создал конного миракля – свою копию и копию моего жеребца, которого у меня уже не было, и погнал призрак на черное пространство.

Всадник мчался бесшумно, копыта его не касались земли и не поднимали в воздух седой пепел, черные смерчи проходили сквозь него, не задерживаясь. Но если призрак не издавал ни звука, то мог видеть, и теперь я видел то же, что и мой мчащийся над горящей землей миракль. Фантомный Красавчик скакал галопом, и ему вслед горящей змеей скользила алая трещина – в глубине ее тлело пламя, казалось, что земля горит изнутри, а не снаружи. Змея-трещина настигла всадника и взорвалась фонтаном огня, языки пламени ударили наружу, испепелив посланца. А трещину засыпало спекшейся землей. Я создал нового миракля, и тот поскакал на черную равнину, уже не слишком торопясь – шел крупной рысью, не переходя в галоп.

И снова змея-трещина устремилась за призрачным всадником, настигла добычу, брызнула пламенем и фонтаном искр, спекшаяся черная земля обозначила извивистый шрам посреди уродливой равнины – путь, на который ступать можно будет в течение нескольких часов без опасений.

А новый фантом продолжал скакать.

Вскоре я увидел глазами призрака, что, если забрать круче влево, можно миновать выжженный пустырь. В черную, засыпанную пеплом равнину языком вклинивалась пожухлая рыжая трава. Еще миг, и призрак уже мчался по обычной дороге – и хотя дома здесь стояли пустые, с выбитыми окнами и распахнутыми дверями, пожар миновал селение и сполз, затухая, к берегу реки, что текла с юга на север – к морю. Каменный мост через реку уцелел. За рекой домики стояли целехонькие. Вскоре повстречалась придорожная таверна – вполне обитаемая, в конюшне хрумкали овсом три уставших с дороги коняги, в камине горел огонь, хозяйка разливала по мискам похлебку и путники обедали за столом, яростно орудуя ложками.

Я сделал небрежный жест, будто стирал написанное на песке, и миракль распался – серым туманом и горстью сажи, которую умудрился собрать во время призрачной скачки.

– Теперь пошли, – сказал я, протягивая спасенному руку, – пока эликсир действует, мы должны дойти до таверны. – Я указал куда-то на северо-восток.

Эдгар понял меня, кивнул и мы двинулись в путь, не слишком быстро, задыхаясь от жара, по обозначенному мираклями пути. Если бы не мое магическое зрение, я бы давно потерял след.

Ничего ровным счетом в указанном направлении я уже не видел, кроме темных дымов и зловещего мерцания алых трещин. Но я чувствовал следы созданных мной скакунов. Они должны провести нас безопасной тропой к желтой, а затем зеленой траве.

Только магик мог выжить в этой пустыне. Обычный человек давно бы погиб.

Эдгар послушно следовал за мной.

Часть 2. Диана. За двенадцать лет до войны Огня

Глава 1. Дивные земли

Одинокая крепость оседлала высокую скалу, у подножия которой распласталась пустыня, красно-серая и каменистая. За спиной крепости вставали синие горы, череда островерхих хребтов. Черная крепость стерегла ущелье, из глубины которого, захлебываясь радостным буйством, на простор вырывалась река. Покинув ущелье, Дивная река широко разливалась в долине, по берегам ее зеленели пашни, а тонкие нити каналов питали многочисленные оазисы.

Если стоять на башне и смотреть на юг, то кажется – впереди лишь необъятный простор неба. Небо не голубое, не синее даже, а фиолетовое, сочащееся чудовищным жаром. Если глянуть чуть ниже – видишь плотные стены гор и ощущаешь нестерпимую тесноту. Небо, обкусанное каменными челюстями, перестает быть огромным. На юге за горами лежат пустыни, а за ними – Страна пышных лесов, посреди которой поднимается к небу Пик Счастья, увенчанная шапкой вечных снегов. Когда-то боги Домирья ставили на вершине золотые столы и ложа из слоновой кости и пировали посреди ледников в самые жаркие дни, поднимая кубки за щедрый урожай во всей Ойкумене. И до сих пор искатели счастья пересекают пустыню, а затем Пышные леса, полные опасных зверей, поднимаются за облака и ищут среди снегов золотые столы и кубки, забытые богами.

Ищут, но не находят.

Черная крепость и в самом деле была черной – камень блестел как обсидиан, прожилки светлого раствора создавали замысловатый орнамент. К подножию крепости жался россыпью мелких домишек город. Аднет. О городе я много слышала, прежде чем пуститься в путь.

Сейчас увидела воочию.

Идущие не в плоскости, а вверх узкие улочки, ныряющие в фиолетовые тени под арки; проемы окон, глубокие, как колодцы, хранящие в глубине прохладу, синие толстые стекла, утопленные в переплеты узорной ковки. А потом вдруг идеально круглая площадь, полосатые полотнища навесов, и дальше вновь лабиринт переулков, пыль красная, тонкая, тягуче-мягкой пудрой присыпает каменные ступени улиц. Мостовые, такие же черные, как стены крепости. Выставленные в ряд ящички с красной и фиолетово-дымчатой смесями, горками сложены серые орехи размером с кулак.

Зазывалы-торговцы, шумливые толпы мальчишек. Стайки девчонок с кувшинами у фонтанов.

Здесь давно уже не было серьезного гарнизона – два десятка бойцов из гвардии герцога Аднета меняли друг друга в карауле и вечерами резались в карты. Все Дивные земли вокруг реки принадлежали герцогу, а сам он жил в своей столице – Ферте, самом прекрасном оазисе на юге, куда закрыт был вход иноземцам и вообще никого, кроме придворных и обслуги, не допускали. Лишь послы иноземных королей могли узреть красоту дворца-сада и разнести по всей Ойкумене рассказ об увиденных чудесах.

Офицер, что командовал гарнизоном Аднета, почти все дни проводил в таверне на базаре – здесь он собирал слухи и обсуждал последние новости с хозяином таверны и единственным медикусом – все трое были ветеранами последней войны, которая случилась лет тридцать назад, если не больше. Они и сами не помнили, когда это было. Теперь главным и единственным врагом была скука, а единственным доступным развлечением – приход каравана из пустыни с юга или прибытие торговцев, что высаживались в гавани Слепого моря, – с севера.

Обитель Ордена пряталась за стеной из красного кирпича. Древняя кладка, покрытая седым налетом, огораживала целый квартал на скале чуть пониже той, что приютила Черную крепость. Пока я обходила краснокирпичную стену, навстречу попались лишь парочка горожан да какой-то крестьянин с ближнего оазиса, ведущий в поводу ослика. Строения внутри было не разглядеть, наружу из-за зубцов выглядывали только крытые охристой черепицей крыши. Да еще одиноко торчала смотровая башня, сложенная, как и крепость, из черного камня. Дверей в стене было четыре. Но только в одну, судя по всему, пускали посетителей. Здесь на цепи висел медный дверной молоток в виде бараньей головы. Я остановилась. Поправила плащ, успевший из белого стать красновато-серым от дивноземельной пыли, несколько раз качнулась с пяток на носки так, что скрипнули мелкие камешки под каблуками. Потом набрала побольше воздуха в легкие, ухватила молоток и постучала. Три раза. Настойчиво, требовательно, но не нагло. Подождала. Постучала снова. Тогда наконец узкая калитка в огромной двери отворилась, возник служка в черном балахоне и сандалиях на деревянных подметках, узкоплечий, с остренькой мордочкой и свежими припухшими татуировками на щеках.

– Женщин в Орден не берут, – объявил он прежде, чем я успела задать первый вопрос.

– Да не собираюсь я вступать в ваш палаческий орден, вот уж увольте. Я ищу магистра Раниера.

– Магистр Раниер мертв, – спешно выпалил привратник.

– Как зовут тебя, великолепный страж Ордена?

– Тиб, – парнишка улыбнулся.

– И сколько же тебе лет, Тиб?

– Ше… семнадцать.

– Неужели? – я подмигнула мальчишке, отчего тот совершенно запунцовел. – Ну, хорошо, семнадцать. Но тогда семь лет назад, когда якобы погиб магистр Раниер, тебе было десять лет, а в Орден послушниками берут не раньше двенадцати. Так что к моменту твоего появления в Ордене Раниер уже два года был как мертв, и вряд ли его имя настолько застряло в твоем ленивом мозгу, что ты сразу же в полморгания его вспомнил.

– Почему ленивом? – обиделся Тиб.

– Потому что привратником к дверям учеников ставят в наказание за нерадивость. Так что ступай к Великому Магистру Ордена и сообщи ему, что мистресса Диана, лекарь-магик третьего уровня из Ниена, хочет говорить с ним, а затем желает видеть магистра Раниера.

– Великий магистр по утрам…

– Ступай! – я отослала его, сопроводив приказ жестом, который отлично получался у бабушки-королевы, когда она была не в настроении.

Дверь захлопнулась. Я подняла голову. С невысокой привратной башни за нами наблюдали в узкое оконце. Помахала рукой наблюдателю, и заметила мелькнувшую тень за стеклом.

Я была уверена, что мне откроют, и мне открыли. В этот раз это был не ученик, а член Ордена в черной летней мантии без воротника и легких кожаных сандалиях с причудливо переплетенными ремешками. Жестом он пригласил меня внутрь. Двор был широк, вымощен древними серыми плитами. Несколько послушников что-то грузили в фургон. Я помахала им рукой, и они защебетали, как стайка перепуганных птиц.

– Мистресса Диана, прошу вас не нарушать распорядок жизни Ордена, – сделал мне замечание провожатый.

Был он строг, сух, лицо сплошь в татуировках. Взгляд все время в землю. Как будто выискивал потерянные монеты на мостовой. Я его видела прежде в Гарме – магистр Парис. Видимо, Орден забрал его под свое крыло после нашумевшей дуэли дяди Кенрика с Гратином. Мощение, кстати, было не для моих башмаков – каблучок тут же угодил в углубление меж камнями, и я едва не подвернула ногу. Ну, понятно, в Орден женщин не берут, а мужчины тут ходят либо в сандалиях, либо в сапогах.

Меня провели в довольно просторную приемную, увешанную древним почерневшим оружием, на котором яркими желтками сверкали золотые украшения. В гостиной стояло несколько кресел, и было довольно прохладно, что после уличной жары особенно радовало. На столике уже приготовили бокалы и стеклянный кувшин с водой. Но я опасалась что-то здесь трогать. В гнезде магиков любая вещь может оказаться ловушкой.

Великий Магистр появился совершенно бесшумно. Если честно, я не заметила, как он вошел, просто внезапно оказался рядом – высокий сутуловатый мужчина лет пятидесяти пяти с темными, уже тронутыми сединой волосами. Татуировки сплошь покрывали его лицо, складываясь в замысловатый узор, в котором трудно было разобрать первые нанесенные знаки – скрещенные топоры и мечи. Орден он возглавлял уже шесть лет. Куда делся прежний Великий Магистр, никто точно не знал. Крон обмолвился как-то, что теперь он отшельничает на каком-то дальнем оазисе.

– Мистресса Диана, вы хотели меня видеть.

– Светлой Судьбы, – отвечала я обычным приветствием Ниена, хотя не была уверена, что с подобными словами надо обращаться к палачу.

С другой стороны – члены Ордена на самом деле не палачи, а судьи. Называют они себя палачами для страха. Тогда вопрос – может у судьи в принципе быть Светлая судьба или нет. У палача, на мой взгляд, точно не может. То есть он волен вообразить, что ему досталась Счастливая Судьба. Но никто не назовет ее Светлой.

– Светлой, – отозвался магистр и жестом пригласил меня сесть. – Но хочу вас предупредить: мы не берем в Орден женщин, даже если у них сильные магические способности, как у вас.

– Все когда-нибудь изменится, ваши предрассудки отомрут, а женщина возглавит Орден. Но вообще-то я не стремлюсь к вам и здесь исключительно с целью увидеть магистра Раниера.

– Почему вы считаете, что он жив?

– Тайну разгадать просто, если знать достаточно деталей. Чтобы не спорить дальше, изложу факты. Итак, во время атаки Могира Раниер легко расколол и сжег первый шар, слепленный из черной магии, затем второй, но пропустил третий, то есть наверняка более слабый, чем первые два. При любом раскладе шар этот, угодивший ему в грудь, не мог добраться до сердца – магический Дар должен был блокировать черную магию, ведь меня просто отбросило в окно следующим ударом Могира. А мои силы и умения в то время, – я слегка выделила голосом оборот «в то время», – не шли ни какое сравнения с Даром магистра.

– Тебя спас заговоренный камзол. А на магистре была обычная одежда, – попытался разбить мою версию глава Ордена.

– Да, Раниера сильно обожгло, и он упал. Я собрала черную магию, что роилась вокруг его тела. Мой дядя Кенрик, даже не пытаясь оказать ему помощь, просто вынес раненого из комнаты. Полагаю, он знал, что Раниер был жив в тот момент. Бабушка – а она лучший магик-медикус в Ниене – была в той комнате, куда унесли Раниера. Я спрашивала ее дважды – уже пару лет спустя – пыталась ли она заживить его раны. В ответ она просто молчала, поджав губы. Мертвым Раниера никто не видел – его увезли «хоронить» в Дивные земли в закрытых носилках, – теперь голосом я изобразила иронию, довольно успешно, как мне показалось. – И потом (я вспомнила об этом не сразу) татуировки магистра защищают от черной магии, они просто обязаны были ослабить удар, даже если этот третий выпад был не слабее первых двух. Черная магия не могла его убить, как простого смертного. Итак, складываем один плюс один плюс один и получаем, что Раниер жив. Хотя и пострадал в той драке.

Я закончила, наслаждаясь произведенным эффектом. Великий магистр довольно долго молчал.

– Зачем вы хотите его видеть? – спросил наконец.

– Тут такое дело. Он задолжал мне довольно сильно.

– Деньги? Сколько? Если у вас есть расписка…

– Да, вот глупая! Расписки не взяла. Только слово. Семь лет тому назад он дал мне слово, что когда пройдет двадцать лет его службы Ордену, он сложит свои полномочия судьи-палача и женится на мне. Если я его дождусь. И вот я здесь. Слово, мессир Великий Магистр, надо держать.

– Я могу снять даже магическую клятву и разорвать сплетенные нити, а слово – это просто слово. Порой лучше о нем забыть.

Мне показалось, что он не отговаривает меня, а как бы подначивает.

– Семь лет не забывала, а тут отшибет память? Ну, уж нет!

– Это ваши девичьи фантазии, которым вы решили следовать во взрослой жизни.

– Только им и надо следовать. Все остальное ерунда.

– Ну что ж… Вы сами выбрали себе пытку.

Великий магистр хлопнул в ладоши, и на пороге возник член Ордена, тот самый, что привел меня в приемную.

– Магистр Парис, проводите нашу гостью в комнаты магистра Раниера. Но не уходите далеко. Полагаю, мистресса Диана захочет вскоре покинуть нашу обитель.

Парис кивнул и вышел, я последовала за ним. Ощущение, что меня ждет какая-то гадость, все усиливалось. Мы миновали двор (послушники вновь перестали заниматься фургоном и уставились на меня, распахнув глаза) и вошли в жилой флигель. Комнаты Раниера располагались на втором этаже. Широкая галерея с колоннадой вдоль одинаковых дубовых дверей, в каждой двери по два узких застекленных окошка, выходящих на галерею. Свет выбелил камни, тени вычертили темный узор аркады на плитах. Мне вспомнился рассказ Раниера о Колесе Судьбы и Аркаде вокруг Колеса. Когда-то, очень давно, в ее ниши вставали боги Домирья, чтобы сдвинуть Колесо и даровать нашему миру Новую Судьбу.

– Здесь. – Парис остановился и постучал в дверь.

– Входи…

Голос внутри прозвучал глухо, как будто ненастоящий.

Парис распахнул дверь, но сам заходить не стал. Кивнул мне, мол, вот порог, и вот твоя Судьба. Почудилось, что он язвительно усмехнулся. Да мог бы захохотать в полный голос: я давно прозревала, что именно должна увидеть.

Итак, я вошла.

Человек в келье стоял спиной к двери, на нем была черная свободная блуза, которую обычно носят простолюдины в Дивных землях, и длинные узкие брюки из серой ткани. На столе был разложен огромный фолиант, и человек склонялся над ним. Я узнала его сутуловатые плечи – не могла не узнать – и руки. На них по-прежнему были только знаки скрещенных топоров и мечей. Значит, в своем служении Ордену он не поднялся на новую ступень.

– Светлой Судьбы, Раниер! Тебя хочет видеть магик третьего уровня.

Он обернулся на мой голос.

Да, я ожидала подлянки. Но то, что увидела, заставило сделать шаг назад к двери. Но я сдержалась и закусила губу.

Глава 2. Не так страшная черная магия, как ее последки

Нет, черная магия не убила Раниера. Но слепленный из нее шар ударил его в грудь и пробил кожу. Если бы заряд прошел насквозь – как снес часть плеча у дяди Кенрика в Гарме, рану могли бы тут же очистить и заживить – тем более что и я, и Кенрик знали, что нужно делать. Но удар пришелся в грудь напротив сердца. Сила его была такова, что Раниер потерял сознание и грохнулся на пол, не в силах сопротивляться атаке черной мерзости, а проклятый состав излился под кожу. Защита магистра не пропустила смертельную магию внутрь тела и принялась ее выталкивать. И вытолкнула – через рот, нос и левый глаз, поскольку Раниер упал на левый бок. После чего рот оказался разорванным изнутри – нижнюю губу оторвало наполовину, а верхнюю вывернуло наизнанку, и она покрылась черными наростами, похожими на гроздья застывшей черной смолы. Но поскольку черная магия изливалась не только через рот, но и через нос, ноздри носа снесло тоже – остались две дыры в черных наростах обезображенной кожи. И, наконец, левый глаз. Сам глаз чудом уцелел, но нижнее веко оттянуло и вывернуло наизнанку, и тоже покрыло черными пузырями. На шее – там, где под кожей черная дрянь текла, ища выход, кожа потемнела и сделалась похожей на грязную сморщенную тряпку.

Семь лет назад после удара я видела кровь вокруг головы Раниера и черные извивы последков – но не разглядела лица – дядя Кенрик мгновенно прикрыл голову магистра плащом.

– Ты все же нашла меня… Упрямая. – Он сокрушенно покачал головой.

Раниер не мог говорить с помощью губ и голосовых связок – за него говорил его магический дар – отчего голос его казался искусственным, как у кукол Механического Мастера.

– Ты обещал на мне жениться, – напомнила я, – если соглашусь ждать тебя семь лет. И я ждала. Но ты не вернулся. Пришлось тащиться сюда, в Дивные земли, через гавани приморских городов на корабле. За каюту отдала два золотых. Как говорят во Флорелле: содрали двенадцать шкур.

– Давно ты догадалась, что я жив?

– Да где-то спустя год. Бабушка что-то уж очень многозначительно молчала и не желала отвечать на мои вопросы. Ну и еще кое-что… Я надеялась все же, что ты придешь сам. Не хотелось навязываться – я гордая. Но с другой стороны, раз я гордая, то не позволю, чтобы меня бросили из-за какой-то ерунды.

– Это не ерунда.

– У вас, что, в Ордене нет магика-медикуса? Или никто прежде не плевал в магистров сгустками черной магии?

– Эти раны не заживить – черная магия срослась с моим телом, наросты не проникают внутрь, но постепенно пузырятся все новые гроздья. Их пробовали срезать, но они вырастают вновь…

– Да, с медициной у вас серьезные проблемы, – остановила я его оправдания.

– Я наделся, что ты забудешь обо мне через год-другой. Это было бы лучше всего. Для нас обоих.

– Ты все же дурак.

Он глянул на меня с изумлением. Вернее, один глаз смотрел с изумлением, а второй не выражал ничего, сдавленный наплывшим верхним веком. Разве что оттянутое нижнее веко придавало лицу собачий печальный вид.

– Так ты намерен сдержать слово? – спросила я.

– А ты готова поцеловать меня – такого…

Я посмотрела на торчащие из вывернутой губы наросты. Я видела раны и поужаснее. Но редко.

– Нет, целовать не буду. И не подумаю. Ты этого пока не заслужил. И ты не ответил на мой вопрос.

– Слово я сдержу. Но тебе это не нужно. Поверь мне. Лучше уехать как можно скорее. Уехать и забыть. Как будто меня вообще нет. Как будто я умер тогда в Ниенском замке.

– Запомни только, что сейчас сказал. Ты подтвердил данное слово в стенах Обители Ордена.

Я развернулась на каблуках и направилась к двери, приговаривая:

– Какие же все дураки!

* * *

Через час я вернулась с моим любимым сундучком из черного дерева с бронзовыми уголками и бронзовой ручкой. Подарок Механического Мастера на мой десятый день рождения. Удобные ячейки для флаконов, маленькие серебряные коробочки для таблеток. И отдельная шкатулка для медицинских инструментов.

Когда юный привратник открыл мне снова, на лице его изобразилось искреннее изумление.

– Разве вы не уехали, мистресса?

– Я кое-что забыла в комнате магистра Раниера.

В этот раз Тиб не пытался меня остановить. Когда я вошла в знакомую келью, магистр сидел в деревянном кресле, вытянув ноги, и рассматривал в зеркало свое лицо. Я придвинула второе кресло и уселась напротив него.

– Так и знал, что вернешься. Что-то еще хочешь сказать?

– Да, смотрю, с чего начать.

Он недоуменно поднял брови. Из-за уродства гримаса получилась нелепой.

– С чего начать лепить твое лицо, – уточнила я. – Ты разве не расслышал: я нынче магик третьего уровня. Вообще-то давно делаю то, что и четвертому, и пятому кругу не под силу. Просто бабушка сказала: «Не торопись, а то злые языки скажут, что круги тебе рисуют за королевскую кровь», – и уточнила: – Магик-медикус.

– Все медикусы давно отступились.

– Я же сказала, у вас тут нет искусных вроде меня. И я не просто медикус, я скульптурный магик. Я леплю раненым лица, восстанавливаю кожу на теле после ожогов. Вот был случай, одна глупая особа накануне свадьбы решила угостить родных пирожками. А пирожки жарила в масле. Ну, и плеснула этим маслом не на сковородку, а на плиту. Так я ее три дня возвращала. Трое суток мы с нею взаперти просидели, нам только еду доставляли, да нужные составы. Чтобы жених не узнал про ожоги, а то станет болтать, что видит следы пламени на коже, даже если их там давно нет. С тобой, конечно, сложнее будет, чем с простым ожогом от раскаленного масла. Твое тело, когда вытравливали знаки на щеках и руках, получило способность сопротивляться черной магии. Это спасло тебе жизнь. Но тело откликнулось с такой яростью, что теперь постоянно борется с опасностью, хотя ее давно нет, и пожирает само себя.

Раниер смотрел на меня с удивлением и – как я сама себя льстила – с восхищением.

– И что теперь делать?

Я достала из сундучка стеклянный мерный стаканчик, налила на два деления темно-розовой густой жидкости.

– Пей.

Он взял мой дар. Помедлил.

– И что будет?

– Черные пузыри начнут подсыхать, шелушиться, чесаться, и в итоге они отпадут. Если не поможет до конца, и часть этой дряни уцелеет, придется выпить еще пару глотков.

– Так просто!

– Просто? Этот состав известен только моей бабушке, вдове короля Эддара. И она так и быть поделилась своим секретом со мной. Иначе пришлось бы срезать скальпелем наросты и срезать быстро. А хирургия – не моя сильная сторона.

– Так ты знала… Откуда?

– Неважно. Так я и раскрою тебе все тайны. Пей!

Он все еще медлил. Потом отставил стаканчик, сгреб меня в охапку, прижал к себе так, что я ощутила касание мерзких пузырей на своей коже и невольно брезгливо сморщилась.

– Ди, красавица моя, послушай… Я люблю тебя. Люблю до боли в груди. Так, что сердце пропускает удары… И потому – беги! Заклинаю! Беги! – раздался горячий шепот над моим ухом. – Ради нас обоих – беги!

– Я не отступлюсь.

Наверное, он ощутил мою решимость на чисто магическом уровне. Потому как разжал руки. Помедлил. Потом взял стаканчик и опрокинул содержимое стекляшки залпом и глянул на меня вопросительно.

– Когда черная дрянь отпадет, слеплю тебе новое лицо, – принялась рассуждать я вслух. – И сделаю новую кожу там, где остались ожоги. Работа небыстрая. Наберись терпения… И, кстати, чесаться, усыхая, эти шкурки будут бешено. Но расчесывать раны нельзя – иначе моя работа усложнится.

– А у тебя нет средства… противостоять?

– Попробую что-то сделать.

Я принялась размешивать в фарфоровой чаше мазь – немного поможет утишить нестерпимый зуд. Мне нравилось его подначивать: сейчас он был полностью у меня в руках.

– Как ты поняла, что я жив?

– Ну… ты же сам сказал, что татуировки тебя защищают, поскольку в состав чернил подмешали толику последков черной магии.

– Этот юный Брин – он был сильным магиком.

– Но не сильнее дяди Кенрика.

– Я слышал, Магик Кенрик снова утратил Дар.

– Это его обычная история. Не только утратил Дар, но и впал странный сон, похожий на летаргию. После того, как сам проткнул себе руки иголками типа Перстов Судьбы. Теми самыми, что он извлек из рук мальчишки по дороге из Гармы. Волчья деревня по дороге в Ниен…

– Да, помню тот случай…

– Крон обещает, что он проснется. Особенно теперь, когда ему ампутировали руки, и Механический Мастер изготовил стальные протезы.

– Его Дар был ему не по плечу, – изрек как приговор Раниер.

– Не, руки ампутировали ниже локтей, а не до плеч, – скаламбурила я. – И я очень аккуратно зашила раны, а потом и швы заживила. Все мы повторяем раз за разом одни и те же ошибки, только не понимаем этого. А когда наконец до нас доходит, где мы лажаем, уже поздно что-то исправлять.

– Лажаем? Что за слово?

– Любимое словцо моего брата Лиама Маркуса. Притащил из Дома Хранителей – популярно среди молодого племени магиков.

– Сколько ему сейчас? Твоему сводному брату.

– Шесть должно быть, да, кажется, шесть уже исполнилось.

– А ты не обманула! – сморщился Раниер. – Ужасно чешется.

– Терпи! – Засмеялась я. – А то придется связать тебе руки.

– Потом… попробуем… – выдавил он, сцепляя пальцы в замок.

– Не так скоро, как ты надеешься…

Глава 3. Исполнение клятв

В Дивных землях солнце всходит внезапно. Еще несколько морганий назад была ночь – и вдруг на тебя рушится поток света: бьет в окно, слепит глаза. Здесь не бывает дымки, тумана, полутонов. Здесь роспись всегда красным, синим и желтым с множеством хитрых узоров, здесь тени обводят тушью. А еще днем царит жара, и весь мир превращается в наковальню. Потому в полдень все спят – люди и звери в оазисах около колодцев, прудов и фонтанов под навесами; горожане Аднета в глубине спален, вырубленных в скалах. Поэтому трапеза обильная всегда ночью. Поэтому совещания важные после заката – на террасах под легким ночным ветерком в свете многочисленных лурсских фонарей. Поэтому по водам Дивной реки, что тащит за собой бесчисленные пласты ила из Страны Пышных Лесов, катаются на лодках тоже в лунные ночи. И гонцы с вестями скачут по ночной прохладе. Миракли-гонцы могли бы приходить днем, но ни один магик не сможет отправить миракля в путь, чтобы он достиг Дивных земель и не распался. Ну, может быть Кенрик-Магик сможет, если проснется и если новые стальные руки будут ему подчинимы.

* * *

Два лурсских фонаря горят в нашей комнате окнами на закат. Уже глубокая ночь. Занавеска из легкого виссона прихвачена по краям – от комаров и прочих летунов. Надувается ветром. От империи Игера-Гиера Дивные земли отделяет Слепое море. На самом деле оно не слепое, а очень соленое, это узкий залив-рукав Великого океана, соединяется с Бурным морем, и далее путь моряков лежит в океан к берегам Флореллы и Земли лурсов. Но кто-то сотни лет тому назад смотрел на закат, когда солнце опускалось в море, вода сделалась похожей на расплавленную сталь, и этот кто-то назвал море Слепым.

Луна где-то на той стороне гостиницы, заглядывает в иные окна, а у нас – только крыши, покрытые ее щедрым серебром. Я лежу на животе, подперев ладонями голову, сморю на спящего Раниера.

Лицо его теперь почти такое же, как прежде, как семь лет назад. Только брить бороду ему не придется – я не стала восстанавливать луковицы волос в новой коже, а наоборот – убрала те, что остались. Кожа после восстановления получилась очень тонкой, такой тонкой, что просвечивают сосуды, брить такую кожу – мучение. Мне жаловался один исцеленный после ожога в Ниене. Учла на будущее. Хотя на верхней губе волоски сохранила. Если будет желание, магистр может отрастить усы по моде острова Магна. Нет, все же Раниер не такой, как прежде. Губы сделались тоньше, а ноздри носа как-то хищно изогнулись. Не может магик вернуть пролетевшие ночной птицей годы. Лепит не свое, придуманное, а то, что в самом человеке таится, вытягивает наружу – вот оттуда и линия губ как разрез, и в самом лице – что-то от хищной птицы. Веки его выпуклые, отяжеленные длиннющими ресницами. Когда-то давно я мечтала целовать его закрытые глаза. И вот теперь – целую. Нижнее левое веко я почти вернула на место, осталась только припухлость. И ресницы вернула – вшила поштучно, как узор на платье невесты. Оно тут рядом повисло на спинке расшатанного гостиничного стула – кусок алой материи в десять локтей, в который невесту укутывают с головы до ног. А жених в белом колете и белом плаще, и штанцы тоже белые, просторные, с завязками у щиколоток, а вот туфли должны быть красные, как у невесты. Наряды – дивноземельные, а обычай наш – ниенский, нити жизни вытянуть из человека и связать, чтобы уж до конца навечно. Великий Магистр сам соединил. После того как вычеркнул имя Раниера из списка Ордена. И в тот миг жених так побелел, несмотря на смуглую кожу, что мне показалось – сердце его разорвется, и он упадет замертво.

Теперь я знаю: не хотел он уходить из Ордена, смертельно не хотел. И местные медикусы, если и не понимали ничего в пластической магии, то отлично знали, как убрать черные наросты на разорванной коже. Знали – но он запретил. Он прятался за своим увечьем от данного слова. Когда его привезли в Дивные Земли, и он очутился в стенах Обители, то сразу понял, что не готов отказаться от Ордена, но был готов отказаться от меня. Я все это знала, знала, когда выставляла склянки с настойками на старую, прожженную опасными составами столешницу. И еще знала – что уведу его из Ордена. Пусть против его воли. Отныне Раниера никто не посмеет называть палачом. Только судьей. Не хочу ему палаческой Судьбы. Я – его Судьба.

Он вздрагивает и просыпается.

– Мне приснилось, что сегодня была свадьба.

– Знаешь, милый, это не сон.

– Не сон. Ты была закутана как кукла в эту красную ткань с золотым шитьем. А почему не спишь?

– Любуюсь на свою работу.

Он привлекает меня к себе, замыкает в кольцо рук. Я целую его в губы. Трусь щекой о его щеку. Какая нежная ровная кожа!

– Странное чувство… у меня все новое – новое лицо, новая жена, новая жизнь…

– У тебя была старая жена?

– Была наложница. Жила в этой таверне.

– Еще скажи – в этой комнате.

– Да, как раз в этой комнате. Она удобная. И в окна никто не заглянет – напротив только крыши.

– Какая прелесть.

– Это было давно – еще до моей поездки в Гарму. Я платил ей серебряный флорин за встречу. А потом…

– А потом?

– Однажды утром она собрала вещи и исчезла.

– Как ее звали?

– Зачем тебе это?

– Просто запомнить. Отобрать у тебя часть памяти о ней.

– Лану́. Ее звали Лану́. Она всегда приносила сладости – орехи с медом. И соленые орешки. Ее пальцы были – сладость с солью.

Я касаюсь языком его губ – их вкус соль с медом. Сила магии материализует воспоминания. Этот вкус – фантом. Раниер покрывает мою шею поцелуями, потом груди. Потом – соски. Обводит каждый языком. Мед с солью – я тоже умею вызывать подобные фантомы. Он упирается ладонями в кровать, нависает надо мной. Запах соли и меда пропитывает комнату.

– Тебя надо было принять в Орден. Ты – палач, самый страшный палач, которого я знал.

* * *

Мы сидим под тентом и смотрим на улочки Аднета, что сбегают вниз к главной дороге, к воротам, что ведут на север – к порту и Слепому морю. Полдень. Самая жара. Но Раниер забирает энергию из окружающего мира, и вокруг нас прохлада. Легкий ветерок веет, треплет его длинные волосы, совлекает с моей головы тонкую накидку из виссона.

– Куда мы теперь?

– Наймем корабль и отправимся в Гарму.

– У тебя есть средства, чтобы нанять корабль? – недоверчиво спрашивает Раниер.

Я отвечаю не сразу – любуюсь его лицом, вернее своей работой, оторвать взгляд не могу, он теперь мой во всех смыслах. Шрамов почти не осталось – едва заметные белые точки, прерывающие узоры татуировок. Часть из них пришлось свести – вокруг рта, вокруг носа. Нет, все же один шрам сохранился – в углу рта, что придает его лицу ехидное выражение, как будто Раниер все время усмехается.

– А мы накупим пряностей, что везут караванами через пустыню, загрузим ими галеру, вот и оправдаем расходы. Почему пряности редко возят морем?

– Боятся пиратов.

– Но мы же сможем отбиться от морских разбойников? Да?

– Не знал, что ты у нас боевой маг.

– Не совсем. Но нанести парочку точных ударов могу.

– Пираты нападают оравой. Обычно – не менее трех десятков. Иногда – больше сотни. Пара ударов не поможет, – разбивает в осколки мой план Раниер.

– Тогда нам нужна охрана.

– Надежная охрана. Я поговорю с Великим Магистром. Орден иногда снаряжает торговые корабли, чтобы пополнить казну. Возможно, нас возьмут на борт. И дадут для охраны керберов. Так и быть. Тогда мы сможем отправиться в путь.

– Почему – так и быть?

– Великий Магистр на тебя зол: ты увела из Ордена грозного судью.

– Так ты все эти годы судил?

– Вел следствие – бывало. Только представь, как чувствовал себя подозреваемый, когда я садился напротив него, а он не мог отвести взгляд от моего лица, потому что я силой магии не давал ему отвернуться или закрыть глаза. Он смотрел на меня, дрожал, жгучие слезы текли из его распахнутых глаз. И говорил, говорил, говорил…

– Все признавались?

– Через несколько морганий!

– Это жестоко.

Раниер вздохнул.

– Ты лишила меня части моей силы.

– Главное, я не лишила тебя мужской силы, – не преминула я скаламбурить. На Ниенской свадьбе обязательны пошлые шуточки. – Все остальное – дело наживное.

Раниер нахмурился и вдруг сказал:

– Нам не стоит медлить с отъездом.

* * *

Три корабля стояли в гавани Слепого моря, но ни один капитан не желал брать нас на борт. Я предлагала сначала десять золотых, потом двадцать. Моряки просто отворачивались и уходили, не желая продолжать разговор.

Иногда ругались сквозь зубы. Виртуозно, не чета нашим ниенским.

Раниер почему-то не появлялся в гавани, предоставив мне фрахтовку судна.

Два капитана отказались сразу, третий ответил: «Подумаю». Он думал два дня, а потом заломил такую цену, что у меня потемнело в глазах, но на всякий случай я выдавила: «Нужно время, чтобы собрать деньги». Сказала просто для того, чтобы заставить этого типа поджидать наши сокровища и исходить слюной в мечтах о несметных богатствах. Когда я озвучила Раниеру число золотых, запрошенных наглецом, он внезапно схватил меня за руку и сказал почему-то шепотом:

– Соглашайся. Сейчас же. Скажи, я принесу деньги через час, и мы немедленно уходим в море. Беги!

Я наняла маленькую коляску, запряженную парой мулов, и помчалась в порт. Интересно, где Раниер собирался найти столько золота? Разве что ограбить казну Ордена. Но когда я добежала до причала, корабль уже вышел из гавани – подняв все паруса, он мчался к проливу, что соединял Слепое море с Бурным.

Я смотрела ему вслед и ничего не понимала. Если этот тип рассчитывал на мою щедрую плату, то почему вышел в море, не дождавшись столь выгодных пассажиров.

Приехал Раниер. Привез небольшой сундучок, обитый медными полосами. Обещанные десять тысяч золотых могли в нем поместиться. А еще сундучок мог быть примитивно пуст – главное для нас было взойти на борт.

Раниер поставил сундучок на просмоленные доски причала и принялся смотреть вдаль. Не на корабль, нет, а на простор Слепого моря. Вдали под белыми парусами шла троица кораблей, но, судя по курсу, ни один не собирался заходить в Аднет.

– А мы не можем создать фантомный корабль и отправиться на нем в путь? – спросила я.

Раниер с сомнением покачал головой:

– Теоретически возможно. Но нам ведь нужно не просто переправиться через Слепое море. На той стороне империя Игера, и путь нам туда заказан. Придется выйти в Бурное море, затем в океан и обогнуть полуостров Тараг. Думаю, даже Кенрик Магик не способен на такой фокус.

Он поднял сундучок и, понурившись, пешком направился обратно в город. Только сейчас я заметила, что повозка, на которой он прибыл, исчезла. Свою же, реальную, я отпустила по прибытии.

Я нагнала Раниера и зашагала рядом.

– Что теперь? – спросила я, когда мы уже были возле самых ворот Аднета.

– Что скажешь о путешествии по пустыне? Мы купим верблюдов и направимся в земли Пышных Лесов.

– А по Дивной реке мы не можем подняться на лодке?

– Через десять дневных переходов вверх по реке скалы подступают так близко, что ни один корабль там не может пройти: в стиснутом русле вода несется как бешеный зверь. Так что выше тех порогов никто по реке не ходит. А по берегам там голые скалы, раскаленные безжалостным Оком.

– Мы можем дойти на корабле до скал, а потом – пешком миновать преграду. Выше порогов наверняка можно нанять лодку.

– Путь через оазисы более привычный, – мне показалось, что Раниер почему-то опасается реки.

– Это Великий Магистр не хочет нас отпускать? – спросила я шепотом.

Раниер не ответил.

Глава 4. Керберы и Аркады

Песок и ветер пустыни способны разрушить многое – если не всё – год за годом они стачивали основание скалы, на которую взобралась Черная крепость. Но Аркады стояли нерушимо, как будто им не было дела до времени, пустыни, песка и Жизнетворного ока.

С рассветом просыпался ветер и приходил поиграть в Аркадах. Секторов было шестнадцать, и на каждый вела своя лестница из камня. Ступени висели в воздухе – никаких опор под ними не было, они закручивались спиралями, бросая вызов притяжению тверди. Аркад было три, одна внутри другой, и шагали они точно по кругу, а плоскость наверху, что опиралась на три ряда колонн, была достаточно широка, чтобы без опаски прогуливаться по всем трем Аркадам и смотреть на синие горы вдали, намечая путь. Механический Мастер пришел бы в восторг, увидев это чудо инженерной мысли. В центре когда-то располагалось Колесо Судьбы. В те дни камень Аркад сиял ярче снега на горных вершинах, но за сотни лет солнце вытопило белизну из мрамора и превратило его в золото и янтарь.

Мы поднялись наверх по одной из лестниц. Отсюда открывалась взгляду панорама захватывающая и совершенно незнакомая: внутри Аркады – равнина, покрытая светлым ковром лугов и темными бархатом рощ, изрезанная голубыми венами рек и ручьев, лишенная городов и строений. Пустыня в центре круга, видимая снизу, исчезла.

– Как такое может быть? – спросила я шепотом.

– Аркады построили боги Домирья на заре времен.

– И каждый раз там внутри возникает эта долина?

– Зачастую да. Но иногда приходит нечто иное. Я видел ледяные торосы и седой Океан, весь в пене. И огромных птиц. И птиц, что гнездились в скалах. Птицы видели меня: подлетали, кричали… Однажды в небе на закате сияли две кроваво-красных луны, а само небо было как серебро.

– А ночью? Что здесь ночью?

– Не знаю. Возможно, нездешние звезды. Ночью сюда никто не ходит. А тот, кто рискует пробраться к Аркадам после заката, не возвращается.

– Почему?

– Говорят, Аркады призывают демонов подземелий.

Я засмеялась:

– Здесь нет подземелий.

– Так называют этих тварей. Они могут жить только в темноте и охотятся ночью. Во Флорелле их держат в подземельях замка, отсюда и пошло название. Они практически не подчинимы. Говорят, ими научился управлять знаменитый Андреа Беман, лурс, что проживал во Флорелле. Много лет назад он придумал, как одолеть демонов. Он написал даже трактат, хвастаясь своей победой, а потом уничтожил этот кодекс. Но много лет спустя кондотьер Бакко сумел подчинить их снова, демоны напали ночью на армию императора Грида и буквально растерзали пехотинцев, лишь сотне всадников посчастливилось спастись бегством. Но как такое удалось – никто не знает. Как и Беман, Бакко никому не открыл свою тайну.

– Никогда о подобном не слышала.

– Это всё случилось еще до рождения твоего отца. И о демонах стараются не говорить – потому что перед ними все бессильны – и мечники, и магики, и даже Орден.

– Так этот Бакко – магик?

– Не думаю. Демоны – порождения Домирья. Это не миракли, которых создают магики. Их просто дрессируют, как керберов, с помощью нужных слов.

– Керберы? – Раниер, помнится, прежде говорил о них. – Порода собак?

– Они похожи на собак. Но куда крупнее. Если брать их щенками, то они вырастают на удивление послушными. А дикие смертельно опасны, их не приручить.

– Насколько крупные?

– Э… ну вот… – Раниер отмерил рост собаки себе по пояс. – Но даже малышей приручить не так просто. У Ордена есть только два бестиария, способных дрессировать керберов.

Я снова посмотрела на пейзаж внизу. Может быть, это наша Судьба – отыскать прекрасную долину и там поселиться? Внезапно дрожь пробежала по зеленому миру внизу, сминая реку и ручьи, деревья и холмы, небо потемнело и стало заваливаться за горизонт, как закатываются глаза у человека во время падучей.

– Завтра мы двинемся через этот проход в скалах, – сказал Раниер. – Дорога через пустыню должна занять двадцать дней. Поедем на верблюдах. По пути три оазиса. Значит, три остановки.

– Верблюды настоящие или фантомные?

– Настоящие.

– А где ты взял десять тысяч золотых?

– Что?..

– Золотые, в сундучке. Они жене не фантомные?

– Нет, конечно. На самом деле там было всего три тысячи. Плата за двадцать лет службы отставнику Ордена. В последние годы я неплохо зарабатывал, знаешь… На остальные семь я рассчитывал выдать вексель.

Раниер внезапно оглянулся, тронул меня за плечо:

– Он здесь…

Я повернулась так резко, что меня качнуло, Раниер подхватил и удержал.

Внизу стоял Великий Магистр – в длинном желтоватом плаще, перехваченном широким красным поясом. Легкий вечерний ветер колебал его волосы.

– Он хочет, чтобы мы спустились, – шепнул Раниер и кивнул в сторону лестницы.

– Разве мы ему подчиняемся? – ответила я довольно дерзко. – Ты ушел из Ордена, а я…

– Считай, это просьба. К тому же скоро начнет смеркаться. Пора уходить.

Прежде чем спуститься, я оглянулась. Мираж долины исчез – в центре круга был только песок – как и всюду.

* * *

Великий Магистр стоял, не двигаясь, дожидаясь, когда мы подойдем. Я даже подумала, не прислал ли он за нами миракля, и сделала самый простенький жест, каким обычно распыляют надоедливых фантомов. Но тут же ощутила блок и легкий щелчок по носу.

Не миракль.

– Слышал, ты хотел нанять суденышко, чтобы отправиться в путь, – сказал Великий Магистр.

– Да, спрашивал цену, мы хотели вернуться в Ниен морем. Но теперь…

– У меня есть для вас корабль, Раниер. И он доставит тебя с супругой в любой приморский город из Ожерелья после того, как выполнишь мое поручение.

Я сразу почувствовала, что предложение главы Ордена не вызвало у моего мужа восторга. В щедром подарке был какой-то особый подвох.

– А что за корабль? – спросил Раниер.

Я бы спросила, что за поручение.

– Корабль Перевозчика.

– О… А капитан?

– Сам Перевозчик. Он – одно целое с кораблем.

Раниер явно колебался. Великий Магистр шагнул ближе. Повеяло холодом – он забирал энергию из окружающего мира. Я невольно попятилась. Раниер схватил меня за руку и крепко сжал пальцы. Нас тут же окутал ледяной вихрь.

– Раниер, ты глупец, неужели думаешь, что можешь противостоять мне? – засмеялся Магистр.

– Нас двое! – дерзко объявила я.

Великий Магистр расхохотался еще громче. Он весь трясся от смеха.

– Ты не можешь нас заставить… – прошептал Раниер.

– О, нет! Нет! – Великий Магистр замахал в воздухе рукой, делая вид, что не может справиться с приступом смеха. – Могу. Поступая в Орден, каждый послушник дает магическую клятву, что выполнит поручение Магистра после ухода, если будет необходимость. И ее не нарушить.

– Смерть освобождает от клятвы, – сказал Раниер.

Сказал таким тоном, что у меня мурашки побежали по спине.

– Ну вот! Зачем же сразу смерть. Небольшое путешествие по морю. Всего лишь. А если вы так боитесь, я дам охранную грамоту…

– Не все грамоты работают, – напомнил Раниер. – И не всюду.

– Эта сработает, уверяю тебя. Вы сами напишете нужные слова. Ведь твоя Диана принцесса Ниена. Так?

– Это важно?

– Я не задаю неважных вопросов, тебе надо было это запомнить, Раниер! Так вот, те слова, что она напишет на охранной грамоте, никто не сможет отменить.

– Не волнуйся, милый, членов королевского дома Ниена обучают грамоте, – засмеялась я.

Мне хотелось его немного ободрить.

– Корабль будет ждать вас утром в гавани! – пообещал Великий Магистр.

Он издал залихватский свист. Гнедой скакун тут же явился из-под черной тени аркад, и магистр легко вскочил в седло, как будто был кавалеристом.

– Перевозчик – отличный капитан, – напутствовал нас глава Ордена, уносясь в ночь.

Раниер еще крепче стиснул мою руку, и мы двинулись в сторону Аднета.

– Жаль, что я не успел подарить тебе щенка кербера, – шепнул он.

До заката нам нужно было миновать полуразрушенную арку ворот на дороге, ведущей в город. Где-то далеко в скалах раздался вой, похожий на волчий. Я невольно ускорила шаги, но Раниер меня удержал, и мы продолжили путь размеренной торжественной походкой.

– Мы же хотели удирать через пустыню, – напомнила я Раниеру его последний план.

– Поздно… – в его голосе сквозило отчаяние. – Если бы мы успели покинуть земли Аднета! Но мы не успели. Я все же надеялся… Далеко не каждому Великий дает поручение.

– Насколько опасно то, что он прикажет?

– Задание непростое, тут главное – создать охранную грамоту.

Мне не понравился ответ Раниера. Очень не понравился.

Часть 3. Лиам Маркус, сын Кенрика

Глава 1. Я, все и опять я. За пять лет до…

Я обожал Элизеру с самого детства во все времена года. Летом, когда вода в озере как парное молоко и на берег можно не вылезать часами, а из сада за замком девушки в коротких серых туниках носят корзины со спелой вишней. Весной, когда лиственный лес, готовясь к новой жизни, распускает почки, становясь фиолетовым. Зимой, когда лес вокруг, да и сам замок, одеваются белым инеем, а лед на озере тонок и напоминает стекло. В такие дни я усиливал ломкий ледок с помощью магического Дара и раскатывал по озеру на лурсских коньках, сделанных для меня стариком Френом.

Отчаянные эти мои приключения однажды едва не закончились бедой. Я разогнался с такой скоростью, что не успел укрепить перволед под собой, он разлетелся, как стекло от удара камня, а я с головой провалился в воду, которая ожгла меня и утянула под ледяной покров. К счастью, как я уже говорил, лед был тонок, и я пробил его головой, всплывая.

В этот момент я позабыл о своем магическом Даре. Я барахтался в полынье, как самый обычный мальчишка, кидаясь на кромку льда и обламывая куски. Я даже не сориентировался, где берег, чтобы направить туда свои жалкие усилия, я метался в бесполезной попытке выбраться на твердую корку, которая не могла меня удержать, даже не подумав нарастить застывшую воду магическим Даром. Четверть часа бесполезной борьбы полностью лишили меня сил. Я уже не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и осознание того, что в следующий миг я уйду на дно, сделалось отчетливым, как контур прекрасной Элизеры на фоне холодного синего неба. И не вызвало намека на протест в душе.

Внезапно кто-то ухватил меня за ворот куртки и рванул из воды. Я очутился на дне лодки. Френ стащил с меня мокрые куртку и рубаху, взамен швырнул свою меховую безрукавку и взялся за весла. Как я уже говорил, лед был тонок, самая обычная лодка, которую еще не успели убрать в сарай и оставили на берегу в надежде на оттепель, сумела его взломать. Я копошился под дарованной безрукавкой, пытаясь стянуть с ног ботинки с коньками, но сил не было распустить шнурки. В несколько взмахов Френ подогнал лодку к берегу, подхватил меня на руки и бегом понес к замку. Тут наконец я вспомнил про свой магический дар и постарался согреть свое тело, забирая энергию извне. Ближе всего были руки Френа, и я забрал его тепло, чтобы насытить мое жалкое дрожащее тулово и мои онемевшие руки и ноги. Когда мы очутились на кухне, где жарко горела печь, я все еще клацал зубами, но сумел наконец снять коньки и штаны. После чего был укутан в огромный пушистый плед, связанный нашей старой нянькой, в него можно было завернуть пять или шесть таких дохляков как я. Френ дал мне выпить чего-то ядрено-горького, после чего меня стал бить яростный кашель, внутри все горело, и я отчаянно пытался вдохнуть. В итоге Френ напялил на меня какую-то огромную колючую шерстяную рубаху и отнес в мою спальню, где накрыл все тем же шерстяным пледом, а в камине развел огонь, после чего ушел за новой охапкой дров.

Я высунулся из-под одеяла и попытался забрать тепло напрямую с помощью магии. Меня бросило в жар, а огонь в камине с шипением погас, будто на него вылили ведро воды. Френ вернулся с охапкой сухих дров, глянул на черные, переставшие даже дымить головешки в камине, покачал головой, бросил в камин горсть стружек и пучок тонких щепок, потом извлек из кармана коробку с серными спичками и подпалил растопку.

– Вот какое дело, – поговорил он, протягивая руки к огню, – эти маленькие щепочки с набалдашниками из серы, которые придумал Механический Мастер вместо кресала, в них более магии, чем в твоих вывертах с магическим льдом и магическим огнем, потому что они каждому, и сильному, и малому, дают радость погреться у огня. – Френ подкинул несколько поленьев в камин и продолжил. – Вот только коробку эту и маленькие спички надо беречь от глупцов вроде тебя. Есть у дурня магический Дар или нет, но, схватив коробок, начинает он тут же зажигать спички одну за другой, изводя полезные вещи, а самый главный дурень из дурней еще спалит все вокруг – шторы, книги, а то со скуки и дом истребит.

В дымоходе радостно прожорливо гудело, в комнате сделалось тепло, почти жарко, но я демонстративно кутался в плед. Я ждал иного разговора от Френа, а не поучений и упреков, его слова меня только злили.

– Ты не расскажешь отцу про мое купание? – спросил я.

Самым унизительным в сегодняшнем происшествии было не то, что я провалился под лед, а то, что позабыл о своем магическом Даре и барахтался как несчастный кутенок, беспомощный и жалкий. Я испугался этой огласки – так, что дрожь вновь охватила меня с головы до ног и противно заледенело в груди. Больше всего я боялся, что об этом моем сегодняшнем унижении узнает отец. Но это может и не самое страшное. Страшнее, если магистр Крон узнает, а с ним и все его ученички, особенно старшие, те, что корчат из себя непобедимых магиков.

Меня прям скрючило от унижения.

– Подумаю, – отозвался Френ. – А ты подумай, почему хочешь оставить это в тайне.

Я через силу распрямился и сел на кровати.

– Не смей никому рассказывать!

Френ повернулся ко мне, блики огня плясали на его лице, отчего казалось, что он смеется.

– Ты мне приказываешь? Ты просто перепугался, Маркус. И продолжаешь растить в себе страх. Побори его, ощути свою силу. Всем случается испугаться. Управлять страхом – большое искусство. Думаешь, твой отец не боялся, когда приказал проткнуть себе руки магическими иглами, чтобы ты мог появиться на свет? Думаешь, твоя мать не боялась, когда велела ампутировать Кенрику руки? Или Диана не боялась, когда зашивала его раны? Все боятся, но не все становятся рабами страха.

Он ушел. А я лежал, свернувшись калачиком под теплым пледом, ощущая каждой частицей тела отчаяние. Если кто-то узнает о моей беспомощности и моем унижении, я этого не переживу. Крон как-то сказал, что я стану великим магиком. И вот, поглядите: великий магик чуть не утонул в двух шагах от берега.

Явилась толстушка Миола, принесла чашку с бульоном, поставила на столик рядом с кроватью.

– Френ сказал, что ты приболел. Ты простыл? Послать за медикусом?

– Не надо. И забери свой дурацкий бульон.

– Я все же оставлю. Потом выпьешь. Согреешь с помощью своей магии и выпьешь.

Она ушла. Я поглядел на чашку. Чудесный бульон с пряными травами источал замечательный запах. Я сбросил чашку со столика. Она упала на ковер, но не разбилась. Тогда я расколол ее на три части магическим ударом.

После чего снова свернулся калачиком и так лежал, глядя на пляшущий огонь в камине. Я понял, что должен заставить Френа дать магическую клятву молчать обо всем.

* * *

– Дать магическую клятву верности? – переспросил Френ.

Мы были с ним в библиотеке. Мрачная большая и очень холодная комната в это время года, особенно утром после морозной ночи. Я сидел в деревянном кресле. Напротив на стене висела дурацкая картина с зеленым цветком в серебряном кувшине. А вот красные яблоки на картине были зачетные, так и хотелось впиться зубами в блестящие круглые бока.

Френ стоял передо мной. Лицо его выражало недоумение и растерянность.

– Но ваша милость, я – патриций. Патриции не дают магических клятв верности. Это удел черных людей. Патриций может поклясться только своей магией, какая у него есть, в верности патрону. Магик никогда не скрепляет его клятву.

– Почему? Или у патрициев какая-то особенная кровь или что-то такое особенное, что не позволяет наложить внешнюю магическую клятву? Разве это невозможно?

С каждой фразой я все больше злился.

– Возможно… Но… Это унизительно для патриция. Смертельно унизительно. Внешняя магическая клятва парализует волю и сковывает ум.

– Я требую, чтобы ты поклялся, встав под мою руку.

– И не подумаю! – Френ гордо распрямился. – Я не клялся магической клятвой ни королю Эддару, твоему деду, ни королю Эдуарду, твоему дяде, ни твоему отцу…

Пока он говорил, я поднялся и подошел к нему. Я был ему по плечо, потому поднял руки, чтобы положить ему на грудь. Выходило неудобно, ослабляло магию.

– Встань на колени!

Силы, чтобы заставить его выполнить приказ, мне хватило. Френ, издав какой-то странный звук, похожий на всхлип, опустился на одно колено. Я надавил ладонями на его грудь и прошептал:

– Клянись исполнять то, что я тебе прикажу всегда и везде, клянись никому и никогда ничего не говорить про вчерашний день…

Несколько мгновений он молчал, губы его беззвучно шевелились, потом он выдохнул:

– Клянусь…

Для скрепления клятвы магической силой достаточно и одну руку приложить. Две – это перебор. Но я боялся, что клятва не примется, что Френ будет изо всех сил сопротивляться, и потому вложил всю магию, какую сумел собрать, в свои ладони. Синеватый огонь, похожий на крошечную молнию, вспыхнул меж моими пальцами, потом метнулся к губам Френа и запечатал клятву.

Я отдернул руки. Френ несколько мгновений еще стоял, опустившись на одно колено, потом оперся на стоявший рядом стул и с трудом поднялся, медленно затянул шнурки куртки на груди и вышел.

* * *

Три дня я его не видел. Френ не появлялся ни на кухне, ни в столовой, ни на улице. Я невольно оглядывался, ища его взглядом, и даже заготовил дежурную фразу: «Ну как, трудно патрицию принять магическую клятву?» Но Френ не выходил. Я старался позабыть о нем, тем более что погода стояла славная – легкий морозец, пушистый, только что выпавший снег – кататься на санях с горы в такой денек одно удовольствие. Миола готовила мою любимую фасоль в томате, я сотворил миракль кота, который запрыгивал время от времени на стол и пытался украсть колбаску с тарелок. Миола делала вид, что кот настоящий и громко кричала; «Брысь!» и гоняла фантомного ворюгу полотенцем.

Приехали мои кузены Эдмунд с Эдгаром, а с ними целый выводок их подружек и друзей, и мы чуть ли не до рассвета танцевали в большой зале. Но странное чувство тревоги грызло меня все время, я то и дело оглядывался, опасаясь, что сейчас в залу войдет Френ, что наложенная мною клятва спадет, и он встанет среди танцующих и скажет громко, перекрикивая звуки флейт и скрипок:

– Знайте же, что Маркус – кукушка, трус. Он так испугался, провалившись в полынью, что позабыл про свой магический Дар и визжал, как девчонка.

* * *

А на утро после наших танцев в Элизеру прибыл отец. Было известно, что он должен приехать, пришло письмо от него дней за шесть или семь до того. Я держал это известие в уме, но в то утро напрочь позабыл. И вспомнил только, когда увидел, как он спрыгивает с коня во дворе. В тот день как раз потеплело, морозы кончились, над озером стоял влажный туман, мелкий зимний дождь съедал остатки снега во дворе. Отец поежился и сразу же прошел в малую гостиную, где с утра в камине разожгли огонь.

– Ну, здравствуй, – он обнял меня и прижал к себе. От его суконной куртки пахло дождем, а мех на оторочке плаща слипся в смешные хвостики от влаги.

Он скинул плащ и повесил на спинку кресла.

– Как твои дела с занятиями по магии? Третий круг получил? Молодец. Знаю, в пору Зимнего веселья не до этого. Угадай, что я тебе привез! – Он опустил руку в карман и достал настоящие механические часы, маленькие, круглые, в золотом корпусе. Такие часы умели изготавливать только сам Механический Мастер и его ученик, часовщик Фай. – Магик может определять время суток с точностью до минуты. Но для этого нужны тренировки. Часы Фая тебе в этом помогут. Да и сама по себе вещица красивая.

У часов была длинная цепочка, и отец повесил часы мне на шею.

– Ну как, магично, да?

Он всегда говорил со мной немного наигранным веселым тоном, как будто боялся мне не понравиться – с того самого дня как очнулся в спальне после долгого беспамятства. Мне тогда было уже шесть, я умел создавать фантомы, и вообще был неплохим магиком. А он должен был взращивать в себе магический Дар заново, с нуля.

Я покосился на его страшные руки – механические протезы, созданные Мастером, похожие на латные рыцарские перчатки. Они по-птичьи щелкали при каждом движении. Меня этот звук почему-то раздражал. Иногда не просто раздражал – бесил. С помощью магии отец соединил живую плоть с сотнями стальных деталей, и мог не только держать чашку, вилку или меч, но даже магичить. Поговаривали, что с магией у него получалось не очень – в Доме Хранителей у Крона шептались, что он и третьего уровня еще не достиг в своем новом обличье, а семь кругов на плаще носит незаслуженно. То есть заслуженно, но заслуги эти прежние – награда за разгром армии Игера и смерть магистра Брина. При мне он никогда всерьез не магичил. А ведь говорили, что прежде он был самым сильным магиком не только в Ниене, но и во всей Ойкумене, и даже Орден мог с ним бороться, только призвав силы многих мастеров на помощь.

– Ничего себе забавка… – Мне хотелось, чтобы скорее пришли Эдмунд с Эдгаром и их подружки, и тогда отцу стало бы не до меня.

– А кстати, где Френ? Он просил привезти ему флейту. Представь, на старости лет наш чудак решил выучиться играть на флейте. Так вот, подарок его ждет. Лучшая флейта из Флореллы. И что забавно: никакой магии.

– Откуда мне знать, где он!

Я в самом деле не знал, где прячется Френ. Утром заглянул к нему в комнату – спальня была пуста и постель заправлена. Не похоже даже, чтобы кто-то там ночевал.

– Френ у меня в комнате, – вмешалась в разговор Миола, пришедшая забрать отцовский плащ. – Он три дня как не встает. И не ест ничего. Попьет немного мятного чая и лежит.

– Он болен?

– Вот не знаю. Не встает и все. И к себе в покои не идет. Пришел, лег на мою кровать, лежит, ничего не говорит и не уходит. Мне пришлось ночевать в гостевой вместе со служанками принцев. Все-таки он мужчина, хотя и старый. Мне сплетни ни к чему.

Отец отложил футляр с флейтой и отправился в комнату Миолы к Френу, я побрел следом.

«Только бы клятва держалась, только бы держалась», – взмолился я мысленно.

В комнате Миолы было сильно натоплено. Френ лежал в одной длинной рубахе поверх одеяла – руки вытянуты вдоль тела, голова запрокинута. Только сейчас я понял, как он стар – худой старик с редкими седыми волосами и неопрятной щетиной на запавших щеках.

– Френ… – Отец подошел к кровати.

И тут я увидел, что рубаха Френа разодрана на груди, это он сам ее распустил чуть ли не до живота. И теперь на покрытой редкими седыми волосами вялой коже отчетливо виднелись два синих круга – следы наложенной магической клятвы. Еще след был на верхней губе в виде синеватого треугольника. Отец тоже это заметил. Вообще магическая клятва, соизмеримая с внутренней энергией человека, не должна оставлять следов. Но я так боялся, что Френ воспротивится моей воле, что вложил всю свою не малую силу в это действо, и вот в итоге на коже проступили магические ожоги.

– Это же … магическая клятва… – отец повернулся ко мне. – Это ты сделал?

Странный вопрос – кто еще мог наложить такую клятву, кроме меня? У Эдгара есть Дар магика, но он пока ни клятвы наложить не может, ни миракля создать, даже самого захудалого. Не то, что у него совсем нет таланта – просто лень совершенствовать.

Я стиснул зубы и издал странный смешок, который должен был означать «да».

– Но зачем?

– Так было нужно.

– Нужно что?

– Чтобы он дал клятву, – я не хотел отвечать, но не мог противиться требованию отца.

– Ты знаешь, что Френ – патриций?

– Знаю, конечно.

– Ты… – отец на миг задохнулся. – Ты его растоптал…

– Не надо было сопротивляться.

Отец не ответил, повернулся к Френу и медленно опустил свои механические руки ему на грудь. Я сразу понял, что он хочет сделать. Он хочет снять наложенную мною клятву. Для этого его Дар должен быть сильнее моего. Я попытался оттолкнуть его, но в следующий миг отлетел к стене – меня будто лошадь лягнула. Сердце пропустил удар, а затем заколотилось часто-часто, и из носа хлынула кровь. Я лежал на полу и не мог пошевелиться. Вернее, физически мог, но ужас буквально сковал меня. В ушах стоял гул, казалось, колокол Судьбы раскачивался и грохотал у меня в черепушке. Внезапно сделалось холодно, я видел, как завлажнели окна и потекли капли по стеклам.

Отец сдернул магическую клятву с Френа и сказал кратко:

– Ты свободен.

Старик приподнялся, оглядел комнату.

– Где это я? – пробормотал он, вертя головой. – Ничего не узнаю.

– Потому что это комната Миолы, а не твоя.

– Нехорошо… Надо же, как нехорошо вышло. Что девонька обо мне подумает…

Френ завернулся в одеяло, как в мантию, и побрел вон из комнаты. Край одеяла волочился по полу.

Отец подошел ко мне и протянул руку:

– Вставай!

Я медлил. Из всех обитателей Ниена я больше всех обожал Механического Мастера – за то, что он сделал отцу такие жуткие стальные руки, которые двигались почти как настоящие, но своим видом наводили на всех ужас. Ужасное всегда вызывало у меня восторг – до мурашек и легкой дрожи. По вечерам во время празднеств я просил отца, чтобы он поднимал меня на руки вверх и подбрасывал. Я знал, что он всегда добавляет рукам толику магии, отчего вокруг нас собирался холодок, а бывало, капли влаги выступали на металле, или каменных статуях в саду Элизеры.

Но сегодня я опасался брать его за руку, сжимать стальные пальцы протеза. Мне казалось, что он раздавит мою ладонь в своем стальном рукопожатии. И все же я повиновался, не потому что пересилил страх, а потому что не было сил противиться.

Он взял меня за руку – усилие было вполне человеческим, не железным, и ранул на себя, заставляя подняться с пола. Руку не отпустил.

– Первый успех всегда вызывает к жизни необоснованные надежды. Намек на свою исключительность ты воспринял как обещание скорого и быстрого подъема. Взобрался еще только на первую ступеньку, а тебе уже померещилась мраморная лестница.

– У меня уже третий круг! – я дерзко вскинул голову.

– Никто не запрещает тебе подниматься наверх. Но только не по людским головам, Лиам! Не по людским головам.

Он глядел на меня, ожидая ответа. Я молчал.

– Скажи, мой мальчик, чем же тебе так досадил Френ?

– Он меня унизил, – выпалил я почти против воли.

– Унизил? Чем же?

– Он… Он надо мною насмехался.

– Френ насмехался? – отец недоверчиво покачал головой. – Он, случается, может обидно пошутить, но чтобы издеваться над принцем Элизеры?.. – Отец когда-то давно придумал этот титул, и он мне нравился. – Тебе не показалось?

– Я не хочу, чтобы он дальше жил в Элизере. Пусть уезжает к себе домой.

– У него нет другого дома, кроме нашего. У него был сын когда-то, но парень ушел в море на корабле и не вернулся. Френ одинок. Его семья – королевский дом Ниена.

– Мне все равно, пусть уезжает, куда хочет.

– Френ никуда не уедет. Или ты забыл, что Элизера принадлежит мне?

– Тогда мне уехать, да?

– Чего ты боишься, Лиам? Что случилось? – отец положил мне на плечи свои стальные руки.

Я сбросил их, хотел гордо уйти, но вместо этого рухнул в кресло и расплакался.

– Ты хочешь быть идеальным, Лиам, самым сильным, самым умелым, самым смелым, никогда не ошибаться, – он почти всегда называл меня моим первым именем «Лиам», тогда как остальные кликали Маркусом. – Лучше всех во всем. Но так не бывает. Иногда мы ошибаемся, иногда трусим, иногда думаем только о себе, иногда – нам лень, иногда – хочется сделать что-то наперекор другим. Это бывает, и это не страшно. Страшно, когда предают. Если ты не хочешь жить в Элизере вместе с Френом, ты можешь поехать в Ниен и жить в королевском замке, как прежде, в своих покоях. Тем более что твою учебу в Доме Хранителей никто не отменял. Выбор за тобой.

– Хорошо, я поеду в Ниен. Но… ты должен обещать одну вещь.

– Какую?

– Ты не будешь спрашивать у Френа… – я запнулся, – что случилось. Почему я заставил его дать клятву.

– Хорошо, обещаю.

Я не ожидал, что он так легко согласится.

– И я смогу вернуться в Элизеру?

– В любой день. Когда пожелаешь.

Я вскочил и выбежал из комнаты, прошептав по дороге: «Только когда Френ помрет…»

Это прозвучало как заклятие.

Глава 2. Склеп. За пять лет до…

Поутру после завтрака я вышел во двор. Кун, мой слуга, годами чуть старше меня, из черноногих, уже вывел оседланных лошадей. Было довольно холодно, Кун хлопал себя по плечам, пытаясь согреться. В этот миг я пожалел, что решил уехать. Мог бы еще семь дней веселиться с кузенами и их друзьями – праздник Зимнего веселья продолжался. В деревушке близ Элизеры назавтра обещалась ярмарка с игрушками, глинтвейном, сладостями и горячим шоколадом. И я подумывал устроить там выступление мираклей после представления фокусников. А так получалось, что я сам себя изгоняю. Тупо как-то получалось. Потом я вспомнил, что в последний день Зимнего веселья цех оружейников устраивает свой ежегодный праздник, и можно будет очень недурно повеселиться в столице. В этот день боевые магики из Дома Хранителей показывают свое умение. И мне подумалось, что я могу записаться на поединок в своем третьем круге. Оружейники накроют столы, кабанов будут жарить на вертелах прямо на улице, мясники, прежде чем разделать туши, станут греметь ножами, а сидр выставят в бочонках вокруг статуи тощего оружейника.

Так что я решил не отступать, и мы двинулись в путь. Кун – преданный парень, кстати, как простолюдин ходит под клятвой во всем мне служить и не предавать. Один у него недостаток: любит болтать обо всем подряд, если мы в дороге.

– Маловато у нас земель в Ниене, – рассуждал Кун, труся на свой кобыле подле меня. – Вон сколько маноров в Виенском королевстве – в два раза больше, чем у нас, и Флорелла тоже много земли себе набрала. Отец говорит – сожрет нас Игер этот Гиер, и не подавится, и никакая магия не поможет. Кстати, а куда уезжал Кенрик Магик? Опять Диану искать?

– Не знаю, он не говорил.

– Надо же, семь лет как уехала, и с тех пор о ней не слышно ничего. Как в Бурное море канула.

– Больше семи, – уточнил я.

Я хорошо ее помнил, несмотря на мои малые года. Она была красивой, дерзкой и уверенной в себе. И еще она была медикусом.

«Культи Кенрика – это я заживила после ампутации, – сказала она мне перед отъездом. – Получилось идеально».

Жаль, что она не вернулась, мы бы с нею подружились. Она была магичная. Когда я был совсем маленький, она мне книги читала. А еще Механический Мастер сделал деревянных кукол, и она с помощью магии устраивала представления, заставляя кукол бегать, прыгать и говорить на разные голоса.

В королевском доме Ниена никто на нее не похож.

* * *

Дорога из Ниена на Элизеру особая. Бывало, гонцам удавалось проскакать ее за один день. А случалось, путник застревал здесь дней на пять или шесть. Мы с Куном добрались до ворот столицы к вечеру второго дня без особых приключений.

В замке у меня были комнаты рядом с покоями отца. Гостиная, совмещенная со спальней и закуток для прислуги. В спальне имелся камин. Так что даже зимой здесь было всегда тепло. Кун разжег огонь, принес с кухни холодное мясо и хлеб. Расстелил белую скатерть на столе, поставил кувшин вина.

– Садись, – я указал ему на стул напротив. – Будем ужинать вместе. Тебе на кухне вряд ли что-то перепадет сегодня.

– Вы серьезно, мессир?

– Садись, пока я не передумал. И завтра не буди, пока не позову, я выспаться хочу. Понял?

– Само собой, мессир.

– Скажи мне вот что: среди слуг обо мне говорят, так ведь?

Кун замялся, потом кивнул:

– Ясное дело, мессир. Слуги обо всех судачат.

– Ну и что тебе наболтали?

– Да в основном то, что вы больше на свою матушку мистрессу Лару похожи, а не на отца. Хотя и за Кенриком в молодости много разных проказ числилось. Но за него в Элизере каждое утро комендант молится Светлой Судьбе, потому как именно Кенрик спас замок от гибели во время осады, – Кун запнулся. – А еще говорят, что Лара пыталась Кенрика убить, еще до того, как его в Гарме в тюрьму посадили. Но я в такое не верю.

– Это слуги сегодня наговорили? – удивился я.

– Нет, мессир, что вы! Это я, как бы это сказать правильнее, суммировал, – он помолчал, потом зевнул во весь рот. – Пойду спать, ладно?

– Иди!

– Короля Ниена Эдгара Первого, основателя королевской династии, прозвали Добрым, – сообщил Кун напоследок, на миг притормозив в дверях, – за то, что он не позволял казнить более трех приговоренных в базарный день.

Мне вдруг сделалось весело. Добрый! Я расхохотался… Надо же, добрый! Вот, гляньте, какова их доброта.

Помнится, в детстве, когда отец был в беспамятстве, матушка надавала мне пощечин, да так, что щеки горели до самой ночи. За что, не помню, а вот тот жар на коже, обиду, боль запомнил навсегда. Я тогда спрятался в кладовой и стал просить Светлую Судьбу, чтобы отец проснулся, чтобы он меня защитил от всяких несправедливостей. Там, в кладовой и заснул среди зимних палантинов и плащей, обсыпанных лавандой, – до самого ужина.

* * *

Однако мой приказ Кун нарушил, и разбудил меня в третьем часу после рассвета.

– Мессир, тут к вам вот…

Кун посторонился, и в спальню вошел отец.

Я спешно вскочил:

– Что случилось?

– Нового – ничего. Я завтра с утра в Элизеру – на Солнечной горке строят новую ферму, хочу съездить посмотреть, как идут дела. К тому же Лара с Мэнди должны вскоре прибыть из Гармы. Но здесь, в столице, есть одно место, куда я хочу отвести тебя. Кстати, в малой столовой накрыли завтрак. Вставай!

Мэнди, ну конечно, малышка Мэнди, ради нее отец куда угодно помчится, хоть к лурсам за вал короля Бруно, хоть в Дивные земли.

К Мэнди я ревновал и Лару, и отца. Ревновал постоянно.

* * *

Король Эдуард ввел обычай по утрам завтракать плотно – мясной или куриный горячий пирог, скворчащие, только что со сковородки, колбаски, яичница с беконом, ну еще и холодные блюда – язык в желе, ветчина, сыры, апельсиновый мармелад, хлеб белый и серый, непременно теплый, с румяной корочкой. Ничего этого я обычно не ел – разве что кусок мясного пирога и мармелад. Сегодня принесли нам также крепко заваренный дивноземельный кофе и густые желтоватые сливки. Завтракали мы молча. Я любил наблюдать, как отец берет стальными пальцами чашку за хрупкую фарфоровую ручку и всякий раз ожидал, что ручка отколется. Но такого не случилось ни разу.

Я вдруг подумал, как мало времени пробыл с отцом – то есть совсем ничего. До шести моих лет, помнится, он лежал в полусне в своей комнате, потом долгие месяцы разрабатывал руки, приспосабливая протезы. Так что я его почти не видел, разве что вечерами он раскрывал мне премудрости магических обрядов. В остальное время я его избегал – он был мне чужаком, или почти чужаком. Потом он ухал в Дивные земли, и его не было полгода – он искал Диану, да так и не нашел. Вернулся в мрачном расположении духа, все время о чем-то совещался с Кроном – я уже давно к тому времени начал обучение в Доме Хранителей, и мы иногда там виделись. Ученики шептались, что Дар у Кенрика таков, что может уничтожить целое войско. Но для этого ему надо кого-нибудь убить, забрать его жизнь и превратить в свою магическую силу. Потом… Потом он умчался посреди ночи сломя голову. Как я понял из намеков много позже – он оправился во Флореллу, опасаясь, что Лара опять забеременела, а он с помощью своего проклятого Дара может убить ребенка. То есть он сбежал буквально наутро после того как решил, что опять станет отцом. В этот раз он придумал более щадящий способ, нежели протыкать свои руки Перстами Судьбы и лишать себя Дара – ни одна магия не преодолеет расстояние в сотни миль. Вернулся он уже после рождения Мэнди. Матушке моей было уже за сорок и она более не беременела, так что спасаться бегством из Лариной спальни Кенрику в другой раз не пришлось. Младшенькую Мэнди он обожал до безумия, и если Лара собиралась в Гарму, где у нее были дом и торговля шерстяными шалями, или она отправлялась в гости к нашему деду Ранулду Толстобокому, то отец почти всегда тащился следом.

В этот раз они разминулись – Лара обещала прибыть на Зимнее веселье, но запаздывала. Она любила опаздывать. В этом как говорится, была ее фишка.

– Так куда мы идем? – спросил я наконец. – В Дом Хранителей? Будешь лично учить меня искусству магии?

– Нет. В другое место.

– Приказать Куну седлать лошадей?

– Не нужно. Ехать никуда не придется.

Не сразу я понял, что он ведет меня в подвал. В прошлом году мы с Эдгаром здесь были, тайком забрались в винный погреб, нацедили вина и напились – опростали целый кувшин крепкого черного Гора Виена. После чего нам сделалось так худо, что мы облевали весь мусорник возле кухонных корзин, а в комнату на плече меня нес здоровяк Винс из королевской гвардии. Но в этот раз отец повел меня не к винным бочкам, а в другую сторону по темному коридору, который он освещал лурсским фонарем. Потом мы спустились еще на один уровень и оказались перед старой дубовой дверью. Отец приложил стальную ладонь к замку, вокруг его пальцев заметались синие змейки, дверь отворилась. Мы вошли. Пахнуло каким-то тяжелым земляным духом, хотя и пол, и все стены, насколько я смог рассмотреть в свете фонаря, были облицованы мраморными плитами. Отец щелкнул пальцами, и в большом серебряном подсвечнике на подставке вспыхнули огни – свечей не было, огни горели сами по себе, без воска – магические свечи.

Только тут я понял, что нахожусь в склепе. В склепе Ниенских королей.

– Это твой дед. – Отец повел фонарем в сторону мраморного надгробия.

Дед был изображен в короне и доспехах. Латные перчатки держали рукоять двуручного меча. Глаза его были закрыты, пряди волос и бороды спускались на мраморные доспехи. Отец коснулся надгробия, на мгновение застыл, будто к чему-то прислушивался, и прошел дальше.

– Магикам не стоит здесь часто бывать – ушедшие могут позвать его к себе.

– Думаешь, на той стороне что-то есть?

– Не для всех. Мне порой кажется, что та сторона настолько ужасна, что о ней невозможно рассказать человеческим языком. Нет таких слов. Только художникам на своих полотнах иногда удается запечатлеть эреб за гранью миров.

– Или обалдеть как чудесна. Хитрецы боятся ее показать, чтобы люди не удирали туда до отпущенного им Судьбой срока.

– Или пустота и покой.

Никогда прежде он так со мной не разговаривал.

Он остановился перед следующим надгробием – совсем молодой человек, мраморные доспехи сделаны так искусно, что видна каждая пластина, каждое кольцо кольчуги в проемах лат, пальцы сплетены на рукояти меча. На волосах венец нашего дома – но не королевский, а тонкий, ажурный, с одним камнем.

– Здесь похоронен твой дядя Лиам, первый муж Лары и отец Дианы.

Кенрик положил металлическую ладонь на мраморные пальцы брата.

– Я должен рассказать тебе, как он погиб. Нам приготовили сложную ловушку в империи Игера, и мы в нее попали, как глупые кролики. Император предложил выдать своего единственного сына Гиера за дочь короля Ниена принцессу Тану, мою сестру. Предложение столь соблазнительное, что и король, и магистр Крон отмахнулись от обоснованных подозрений и всех сомнений. Они твердили, что от этого брака наконец-то воцарится долгожданный мир с империей, расцветет торговля, богатства потекут рекой в Ниен, и Счастливая Судьба каждого осенит своим крылом. Тана была очарована женихом. Он был обаятелен и легко покорял женские сердца. Отец дал согласие. Мы, трое Ниенских принцев, были пригашены в Златоград на свадьбу. Эдуард, Первый наследник, наделенный правом представлять короля, скрепил подписями каждую страницу договора.

Он замолчал и с минуту всматривался в мраморное лицо Лиама. Было только слышно, как тикают механические часы, висевшие у меня под одеждой на цепочке. Потом отец как будто очнулся и продолжил:

– Но предательство шло по пятам. Император приказал перебить всех ниенцев, прибывших на свадьбу – всех, кроме Таны, ее фрейлин и служанок. Но благодаря Счастливой Судьбе многим удалось бежать. Я шел впереди и разрывал магические преграды на нашем пути.

– Шел? А ваши лошади? Вы чего, оставили их в подарок Гиеру? Или явились в Златоград пешком?

– Было слишком много гостей, в дворцовых конюшнях для них не нашлось места, мы поместили коней и мулов под присмотром слуг в городе. Мы быстро добрались до них. Эдуард, Лиам и наша свита, из тех, кто уцелел, помчались вон города. И тут я только понял, что кто-то вскочил на моего скакуна. А в конюшне больше не осталось ни одной животины.

– Странная история, не находишь? Сам посуди: кто-то погиб во дворце во время нападения. Лошадей должно было оказаться больше, чем людей. Так ведь?

Отец покачал головой.

– У тебя острый ум. Я сам никогда не задавался этим вопросом. Мне казалось это незначительным…

– При разоблачении убийцы незначительных деталей не бывает.

– Возможно, они разбежались, когда беглецы в панике выводили своих неоседланных скакунов. Не знаю. Крон выведывал у всех, кто уцелел, что и как там случилось, но я не заглядывал в его отчеты. В тот миг я знал одно: меня бросили. Все. Все, кроме Лиама. Заметив, что меня нет рядом, он повернул коня и помчался назад. На мою и свою беду, он не сумел мне помочь – его убили, прежде чем он до меня добрался. А меня захватили в плен и лишили Дара. Через несколько дней я очнулся на земле за воротами Златограда, а тело Лиама было привязано к какой-то кляче. Я двинулся в Ниен. Я шел несколько дней – магик, лишенный Дара, везущий своему отцу и своей матери тело их любимого сына.

– Почему ты думаешь, что он вернулся за тобой? Может быть, он был не так проворен, как остальные, и его схватили, как тебя, когда он удирал.

– Эдуард рассказал, что Лиам повернул назад. И я слышал его крик, когда бежал вслед за остальными. Он звал меня по имени и был совсем рядом.

– Или тебе послышалось.

– У магиков особый слух.

– Ладно, верю.

Я смотрел на надгробие, и мне казалось, что мрамор светится в отблесках магических огней. Я вдруг подумал, что если бы Лиам не погиб и спас Кенрика, то я бы не появился на свет. И Мэнди тоже. Лиам жил бы с Ларой дружно-недружно, наплодил бы своих детишек. И войны бы не было – Кенрик Магик (уже не мой отец) разметал бы войско Игера еще на подходе к Гадючьему перевалу. Игер откупился бы за убитую свиту, и Колесо Судьбы покатилось бы дальше. Весь вопрос – куда.

– Кто его убил? – спросил я. – Кто нанес смертельный удар?

Я положил свою руку поверх стальных пальцев Кенрика.

– В Ниене об этом никому не известно. Знаю только, его убил сильный магик. Лиам был магиком-эмпатом, обычный человек в схватке не мог его одолеть. Скорее всего, удар нанес сам магистр Брин – он возглавлял тогда Дом Хранителей Златограда, он придумал лживый договор с ничего не значащими подписями, и ему по силам было справиться с Лиамом. Но вот что я тебе скажу: когда меня пытали, когда мне в руки забивали Персты Судьбы, магистр Брин присутствовал при этом, но ничего не сказал про смерть Лиама.

– Он бы похвастался, если бы убил Лиама лично? Ты так считаешь?

– Думаю, что да. Он буквально наслаждался моей болью, будто пожирал ее. Почему бы не усилить эффект? Тем более что он был тогда уверен в своей безнаказанности и моем грядущем бессилии.

Отец говорил со мной как с взрослым, и мне это льстило. Как будто мы с ним – два магика из Дома Хранителей и ведем розыск убийцы, которому много лет назад удалось ускользнуть от возмездия.

– У меня такой вопрос. Магистр Крон был с вами на свадьбе? Почему он вас не защитил? Ведь он – очень сильный магик.

– Да и еще раз да-а, – протянул Кенрик. – Роль Крона в этом деле вызывает вопросы. Он уехал из Златограда во время свадебного пира. Посему не мог нас защитить. Уже в Ниене Крон пытался узнать ответ в Доме Хранителей, но золотая нить Лиама сгорела после его смерти. Так что получается, что перед смертью его тоже лишили Дара. А потом я сжег все нити Судьбы, дабы лживые байки Хранителей больше никого не смущали.

– Но кто-то ведь знает ответ?

– Да, кто-то… Но Брин уже не ответит.

– Говорят, магики умеют возвращать умерших.

– Это правда. Но если с момента смерти прошло совсем немного времени. Примерно столько, сколько требуется, чтобы сосчитать до двухсот. Иногда – до трехсот, но не более. И то, если сразу окружить мертвеца холодом. На часах Механического Мастера это будет три малые доли или три минуты. Если возвратить не получается, можно вселить миракля в тело раненого, он будет поддерживать в теле жизнь, пока раны не заживут, тогда душа может вернуться. Но возвращенный потеряет память. Три малые доли как для магика, так и для медикуса. А тут прошли дни…

«Странно, – подумал я, – эти стальные руки, они всегда теплые, будто живые…»

Я медленно снял свою ладонь с металлических пальцев Кенрика и обошел надгробие. Теперь я видел мраморные волосы Лиама, затылок, мраморную подушечку под волосами. Возле самой подушечки лежали золотые часы. Но они не тикали, как мои, а молчали.

– Механический Мастер сюда приходит? Или его помощник Фай?

– Старик Мастер приходит сюда каждый год в День рождения Лиама. Но эти часы никто не заводит. Они здесь просто лежат.

– Значит, тот, кто убил Лиама, оказался сильнее всех магиков Ниена? Всего Дома Хранителей, и тебя, и Крона?

– Магия лжи иногда бывает неодолимой.

Я разозлился.

– Но истина где-то существует! Она не может сгинуть!

От моей ярости внезапно вспыхнули огни в подсвечниках и канделябрах, расставленных на карнизах и поставцах. Склеп ярко осветился. Отблески огней заиграли на мраморных недвижных лицах надгробий, и стало казаться, будто усопшие ядовито усмехаются. Только сейчас я увидел, сколько надгробий, установленных в три ряда, заполняют склеп. Десятки, сотни лежащих мраморных фигур. Женщины, мужчины, дети. Короли, королевы, принцы и принцессы. При жизни они думали, что оставят историю доблестных деяний, а теперь никто не помнит, что они совершили. В летописях о них можно отыскать несколько строк, на ратушной площади в праздник покажут спектакль, где будут дурачиться лицедеи, и на подмостках изображать придуманных героев, носящих их имена.

– Ложь почему-то нравится людям больше истины. Как будто ложь сама по себе содержит некую сладость, а истина неизбежно горька.

– Мед лжи – это выдумки, – возразил отец. – Лжецы говорят людям то, что они хотят услышать, вот в чем дело.

– Меня тоже зовут Лиам, – сказал я. – И это что-нибудь да значит. Хочешь, чтобы я походил на него?

– Нет, это невозможно. Ты – другой. Но одну черту ты бы мог перенять у моего ушедшего брата и твоего дяди: никогда не лелеять свои недостатки.

Отец обвел рукой склеп, и огни в подсвечниках погасли. Остался только лурсский огонек в фонаре.

Пора было уходить.

Уже когда мы вышли во двор, я спросил:

– А ты помнишь время, хотя бы примерно, когда погиб Лиам.

– Могу сказать почти точно. Часы на ратушной башне пробили два раза. Два часа после полуночи – так считают время в Златограде.

Мелькнула одна задумка – пока только задумка. И, конечно, третьего уровня магии мне для этого никак не могло хватить. Однако рассказывать о задуманном я никому не собирался. Это одно из правил Дома Хранителей – молчать о своих планах. А то придумает магик третьего уровня интересную затею, а магик пятого ее воплотит и припишет себе.

Я не дурак, чтобы на такой крючок попасться.

– На празднике оружейников будут соревнования в боевой магии. Может, ты задержишься в Ниене и посмотришь, как я сражаюсь? – предложил я.

– Ну, раз так, конечно, задержусь.

– И покажешь мне пару приемов?

– Это дозволено?.. – Он засмеялся. – Разумеется, покажу. Ведь главное – усвоить приемы, а не подсмотреть.

– А знаешь, когда ты спал, я часто просил Светлую Судьбу, чтобы ты проснулся. Даже когда бабушка говорила, что ты будешь валяться в койке еще несколько месяцев, я все равно приходил в спальню и смотрел на тебя в надежде, что ты откроешь глаза.

Он улыбнулся смущенно и, кажется, виновато, похлопал меня по плечу и ушел.

Я нащупал в кармане часы Лиама, взятые из склепа. Поднявшись к себе, я открыл золотую крышку. Часы, скорее всего, были сломаны, они показывали 2 часа 12 минут.

Время смерти Лиама.

* * *

Итак, поединки магов. Это не совсем то, что показывают мечники на турнирах. Хотя мечи присутствуют. Клинки тупые, из свинца. Кожаные лорики и кожаные шапочки покрыты магической защитой. В деснице – меч, левая рука свободна – можно забирать энергию и разить магическими ударами. Первый и второй круг не дерутся. Только третий, четвертый и пятый меж собой. Арена, как в эпоху Домирья, засыпана песком с примесью шафрана. Временные деревянные скамьи заполнены зрителями. Отец в первом ряду, слегка кивает.

В первом поединке магиков третьего круга против меня выходит Вард, он на два года меня старше и на полголовы выше. Ростом – не по мастерству. Его кожаная шапочка закрывает не только темя и затылок, но и лоб, переносицу и скулы. В прорези глаза глядят зло, по-волчьи. В Доме Хранителей мы с ним даже дружим. Но сейчас он – враг.

Звучит гонг.

– Ad proelium! – выкрикивает судья.

Всё! С этого момента можно забирать энергию из всего, что вокруг тебя – до границ арены. Вард делает это так быстро, что влажный песок под его ногами леденеет, покрывается блестящей обманчивой коркой. Я отступаю, поднимаю руку, тяну энергию из воздуха. Сжимаю пальцы, ощущаю, что в руке у меня зажат солидный такой шар. Мы обмениваемся ударами почти одновременно. Каждый бьет в грудь противнику, и ни один не успевает поставить блок. Удар такой силы, что я делаю несколько шагов назад, но остаюсь на ногах. Вард падает, затем вскакивает одним прыжком, добавляя магической энергии, чтобы быстро подняться. Забирает из себя – собрать новую не успевает – и тем себя ослабляет. Мы кидаемся навстречу друг другу. Мечи скрещиваются. Вновь расходимся. Я держу меч свободно, едва удерживая за рукоять, как учил меня отец. Сейчас клинок должен повернуться и, совершив в воздухе полный оборот, нанести удар. Но… он попросту вылетает у меня из руки. Свинец – я забыл, что клинок свинцовый, и слишком тяжел для такого приема. Я безоружен – остается только магия. Я спешно забираю энергию двумя руками из воздуха. Но недостаточно, чтобы слепить шары для магических ударов. Тогда я представляю, что мои руки, как у отца – из заговоренной стали. И кидаюсь на врага. Правой блокирую удар, а левой наношу Варду открытой ладонью удар в грудь. Его отбрасывает – прямо на созданный им ледяной каточек на песке. Ноги скользят, он падает навзничь, меч вылетает из десницы. В следующий миг я рядом. Сажусь на него верхом, пока он не встал, и наношу ему удар кулаком в грудь – вполсилы, чтобы не повредить что-нибудь внутри, а только оглушить. Вард тонко кричит от боли и сучит ногами, напрасно пытаясь меня скинуть.

– Desine! Intermissione pugna! – останавливает поединок судья.

Я вскакиваю. Вард с трудом поднимается, стягивает с головы кожаный колпак, который съехал набок и не позволяет ему видеть. Его шатает. Судья поднимает мою правую руку и выкрикивает:

– Victoriae!

Я покидаю арену. Сажусь на свободное место рядом с отцом. Он ободряюще хлопает меня по плечу. Кун приносит нам бокалы с горячим шоколадом и бисквиты.

Две девушки-магички из медицинской школы ведут Варда в свою палатку. Он хлюпает носом и делает вид, что у него подгибаются ноги. Не знаю, сведут ли девчонки ему синяки, но пара поцелуев хитрецу обеспечена.

Теперь на арене выступают магики четвертого, а затем пятого уровня. Там больше боевой магии, нежели фехтования – при каждом соприкосновении мечи рассыпают снопы белых искр, а бойцы блокируют удары мгновенно созданными магическими щитами – призрачные синие овалы и круги возникают и исчезают так быстро, что глазом не уследить.

– Может, и мне закачивать энергию в меч, а не создавать шар для удара? – спрашиваю я, наблюдая за очередной схваткой на песке.

Искры долетают до защитного барьера, вспыхивают с новой силой и гаснут. Девушки на скамьях для зрителей притворно ахают.

– У тебя вряд ли получится: для этого нужно тренироваться месяцами: одновременно закачивать энергию и наносить удары. Но на один удар может хватить.

Я смотрю на свои руки: ведь я смог вообразить там, на арене, что мои предплечья покрыты сталью. Значит, могу создать щит или второй мнимый меч.

Во втором поединке против меня опять выходит парень выше ростом и явно сильнее. Это Карей, в Доме Хранителей мы все время с ним соперничаем. В фехтовании он куда искуснее меня. А вот в магии – проигрывает.

Выкрик судьи – снова можно магичить. В этот раз я забираю, как Вард, энергию из земли. Но не вокруг себя, а из-под ног переростка. Он, сосредоточенный на создании магического шара, делает шаг и скользит. Не падает, но теряет несколько мгновений. Мне хватает на задуманное. Я перекидываю свой тяжелый меч в левую руку, покрываю его магической защитой, а для правой создаю мнимый меч, точь-в-точь как мой настоящий. И кидаюсь в атаку на противника. Карей швыряет в меня магический шар – слабый удар, шар летит медленно, я отбиваю удар настоящим мечом и атакую мнимым. Карей парирует, его клинок, не встречая сопротивления, проносится мимо, я бью левой – клинком плашмя сверху вниз по голове.

Карей растягивается на песке.

– Нечестно! – кричит кто-то на трибуне.

– Любая магия, кроме черной, разрешается, – поясняет судья зрителям.

И мне опять присуждают победу. А кроме того я получаю приз – серебряный кубок тончайшей работы. Зачем мне этот кубок? Не знаю. Подарю бабушке – пусть разводит в нем свои микстуры.

Барьер падает, я подбегаю к отцу. И слышу за спиной:

– Такой же жулик, как его отец, одна порода…

Я оборачиваюсь. На меня из пены белых кружев таращится огромная крысиная морда с мерзкими длинными усами. Синий бархатный берет лихо сдвинут на одно ухо. Крысоголовый хочет еще что-то добавить, но губы бессильно дергаются: не способны произносить слова. Женщины вокруг визжат. Мираж исчезает. На месте крысиной морды – красное от натуги лицо незнакомого парня, он стаскивает с головы берет, отирает лоб…

Кенрик в задумчивости снимает с левой руки кожаную перчатку. Шевелит стальными пальцами, на суставах возникают острые, как иглы, шипы.

Наш хулитель мгновенно исчезает среди зрителей.

– Кто он?

Я слышу визг в толпе – то ли парень вновь обрел крысиную голову, то ли сбил кого-то с ног.

– Сплетник, из Гармы. Они часто заглядывают к нам на праздники в поисках новостей.

* * *

На другое утро после отъезда отца в Элизеру я отправился к Механическому Мастеру. Старик, как всегда что-то ладил в своей Парящей башне.

– Давненько ты не был у меня, Маркус, – сказал Мастер, склоняясь над своим еще недвижным механизмом.

На носу у него были очки из серебряной проволоки с толстенными линзами – в последние годы он стал плохо видеть вблизи.

Я выложил перед ним часы Лиама.

– Отец рассказал мне, как погиб его брат. То есть не про само убийство – об этом он ничего не знает. А так, в общем, с чужих слов… И у меня возник такой вот вопрос. Тело Лиама выдали королю Ниена и заставили Кенрика отвезти убитого назад. Часы… Они были на теле? Почему люди Игера не оставили себе такую дорогую вещицу?

Механический Мастер снял очки, посмотрел на меня внимательно.

– Нет, после смерти часов при нем не было… Они, скорее всего, упали на мостовую, когда его убивали. Золотая цепочка лопнула… Там в мостовой была щель между булыжниками, и часы туда свалились, и ямку эту залило кровью. Часы наутро нашел один человек и спустя год привез мне находку тайком. Открой заднюю крышку часов, там, где механизм, – посоветовал мне Механический Мастер.

Я открыл, хотя и не с первой попытки. Если корпус часов был золотой, а циферблат сделан из эмали, то сам механизм был из стали, и после того как кровь Лиама попала внутрь, все детали заржавели и превратились в труху.

– Их уже не починить, – сказал Механический Мастер печально. – Так что ты зря взял их из склепа. Им место рядом с прежним хозяином. Я тебе сделал отличные новые часы в подарок, там еще есть счетчик годов.

– Лиам ведь был магиком-эмпатом? – уточнил я. – То есть он чувствовал других людей.

– Да, если получалось настроиться. Обычно у него получалось без труда. – Мастер рассмеялся, припомнив прежнее. – Знаешь, в поединке он предчувствовал каждый выпад противника, потому его никто не мог победить один на один. Но он ни разу никого не убил на дуэли, даже если его вызывали, требуя биться насмерть.

– А вещи – он ведь тоже чувствовал? Меч, например.

– О да, меч был продолжением его руки. – Механический Мастер строго посмотрел на меня. – Но ты, Лиам Маркус, ты не эмпат. Единственный человек, которого ты чувствуешь – это ты сам.

– Чувствовать себя – тоже неплохо, – усмехнулся я.

– Магики взрослеют гораздо быстрее обычных людей. А живут намного дольше.

– Если их не убьют, – я посмотрел на часы Лиама.

– Так не поступай как глупый ребенок. Помни, что даже долгая жизнь очень коротка.

* * *

Ночью мне приснился Лиам. Он стоял у камина, и больше напоминал мраморное надгробие, чем живого человека.

– Скажи мне, юный Лиам, – обратился ко мне убитый принц во сне. – Для чего служат часы Механического Мастера.

– Глупый вопрос. – Даже во сне я разозлился. – Они отсчитывают время.

– Работающие часы идут вперед. Идут… вот магическое слово. А те часы, что остановились…

– Они умерли.

– Нет, они идут в прошлое.

И я пробудился. Мне почудилось, что под подушкой тикают часы. Я сунул руку и извлек механическую игрушку на свет. Это были часы Лиама. И они молчали. Они никуда не шли.

Часть 4. Антик Дикр

Глава 1. Древняя улица. Сорок тому лет назад

Отец мой торговал антикой, лавка наша стояла в конце Древней улицы, русло которой изливалось из Ратушной площади и текло причудливым мощением к Старым воротам Златограда. Ворота эти в стене давно заложили кирпичом, так что улица наша заканчивалась тупиком.

Большой трехэтажный дом, выходящий фасадом на площадь, принадлежал главе коллегии антиков Чулару. А в последнем домике, у бывших ворот, обретался Гимер, и к нему брели самые отчаявшиеся, обычно старики, у которых не брали ни на продажу, ни под залог обноски или оловянную посуду. Антика – громкое название на вывесках, а на самом деле – это любой старый хлам, который хотят продать или отдать в залог. Мой старший брат Викер говорил, что на самом деле мы попросту старьевщики. В лавке Чулара, первой на улице, на полках выставлялись серебряные и золотые чаши да мечи с рукоятями, украшенными золотом и бирюзой, и я иногда останавливался и любовался на эти великолепные вещи. Вот бы забрать это все да выставить у нас в лавке! Но нет, у нас таких сокровищ не бывает. У нас серебро если и имеется, то самое неказистое: съеденные ложки, вилки с отломанными зубьями, да погнутые чаши.

Прежде, в раннем детстве, я был слабым и мелким, не то что Викер – старший брат был намного выше одногодков, широкий в плечах, кровь с молоком. Меня часто били мальчишки-поденщики из мастерских – голытьба, кому даже в подмастерья путь заказан. Помню, трое остановили на улице, повалили на землю и стали метелить ногами. Я свернулся калачиком, пытаясь прикрыт голову и пах. И воображал, что покрываюсь защитной броней, но это не помогало – все равно крик рвался из груди при каждом ударе.

Сыновья Чулара наблюдали за избиением, они были старше меня. Почти взрослые. Ни один не вступился. Когда я приплелся домой, глаза у меня так заплыли, что я три дня не мог разлепить веки.

Викер потом обещал разобраться с поденщиками, но так ничего и не сделал.

* * *

Самыми прибыльными считались у антиков дни, когда армия императора возвращалась из похода – гвардейцы, успевшие спустись самые дорогие находки маркитантам, что роились вокруг военного лагеря, как стая мух вокруг мясной туши, по возвращении в столицу шли на улицу Антиков продавать остатки добычи. Прижимистые, что приберегли до возвращения в город золотые безделки и посуду, направлялись к Чулару. А разгильдяи, успевшие почти все размотать, – к нам, то есть в лавку к отцу или к нашему соседу Максису, у нас с ним шло постоянное соперничество – кто из нас богаче и кто имеет право больше золотых колец нарисовать на своей вывеске. До Гимера добирались уже те, кому, кроме как оловянной посуды да изъеденных молью кроличьих шкурок, предложить было нечего.

Да, время, когда гвардейцы возвращались из похода, было для Древней улицы самым жирным, но и самым опасным. Бывало, набравшись в таверне крепкого виенского, гвардейцы толпой валили к нам в лавки. Ворвавшись внутрь, они вываливали на прилавок осколки какой-нибудь стеклянной бутыли из-под вина или гнутые оловянные ложки, украденные в таверне на площади, и требовали за свои сокровища пять серебряных флоринов. Тут главное было – успеть, пока отец препирается с хмельными гвардейцами, выскользнуть через заднюю дверь и добежать за помощью к Таберу, сотнику городской стражи. С каждой лавки он вполне легально брал в месяц по флорину серебром и в подарок – еще столько же. Но без защиты Табера мы бы разорились в три дня. Стража Табера быстренько прибывала на зов. Бегом прибывала: серебряные флорины на мостовой не валяются. Об это помнил каждый из них. Явившись, Табер вежливо, но твердо просил гостей удалиться, иначе обещал запереть их в городской тюрьме, а из городской тюрьмы никто даже самый святой бело-одетый и безгреховный, без штрафа в пять флоринов не выходил.

Уж так устроены городская тюрьма, городская стража и городская казна.

* * *

Дом наш был в три этажа с чердаком, но с таким узким фасадом, что над лавкой могли расположиться только две комнатки, и еще одну устроили на третьем этаже, где жили мы с Викером. Над нами на чердаке спали наши служанки. Лежа в постели, я слышал, как девушки ворочаются и шепчутся меж собой, но так тихо, что слов не разобрать. Порой Викер поднимался наверх, и тогда сверху доносился ритмичный скрип кровати. Однажды, спустя где-то половину часа после своего подъема на чердак Викер спустился вниз, держа в руках уже изрядно оплывшую сальную свечу.

Я часто вспоминаю ту ночь.

– А ну-ка, за мной братец! – Викер хохочет и мотает головой в сторону лесенки.

Сердце мое бешено колотится. Я, в нижней рубахе, босиком, следую за братом наверх.

Здесь стоит сказать, что помещение это под скатами крыши довольно просторное, но жалкое и убогое до слез: две койки, меж ними широкий проход, под чердачным оконцем – два сундучка, на них еще две сальных свечи. Справа в койке Нара – круглолицая, грудастая, вся такая мягкая, в ямочках. Сейчас она нагая и прячется под грязноватым одеялом. На сальных волосах нелепый сборчатый чепчик. Викер прыгает к ней в койку, лапает за длинные похожие на белые сосиски груди.

– Ну, чего ждешь? – хмыкает Викер. – Вторая киска твоя.

Он кивает на соседнюю койку, где, натянув одеяло до самого подбородка, сидит наша вторая служанка – худая большеротая Кася. Она улыбается, и сдвигается к стене на своей узкой лежанке, пытаясь освободить больше места. Я возбужден, хочу, жажду очутиться рядом с нею, но не могу, мои босые ноги как будто прилипают к доскам чердачного пола.

Стою, не двигаюсь.

– Ну че ты, давай, она все сделает, она умеет, – ободряет меня Викер.

Я кидаюсь вон из спальни, в темноте, без свечи, оставшейся там, наверху, спотыкаюсь и кубарем скатываюсь вниз. Больно стукаюсь головой. Кричу. А сверху доносится хохот.

На другой день я вытащил из своего тайника серебряную монету, что подарил мне дед перед смертью, и стал выжидать, когда Кася поднимется к себе на чердак. Она всегда уходила наверх в полдень, чтобы в одиночку съесть кусок хлеба с сыром или творогом и запить стаканом теплой воды. Потому что служанок на кухне мы кормили только один раз в день, вечером. Мне всегда было жаль худенькую Касю, и я подсовывал ей лишний кусочек хлеба или сыра во время вечерней совместной трапезы. Когда я глядел на ее худые плечи, у меня под грудиной сводило от терпкой жалости к худышке.

Ну вот, время, она поднимается. Скрипят ступени. Я проскальзываю за нею наверх бесшумно – так мне кажется. Во всяком случае, я почти уверен, что двигаюсь, будто миракль магика. Мысленно я уже там наверху, протягиваю руки, глажу девушку по голове, готов всю нежность – там внутри томительно тягуче застывшую – излить на ее жалкую головенку. Захожу. Она сидит на маленькой табуретке рядом со своим сундуком, пьет из глиняной кружки воду с какими-то травами (пахнет приятно) и жует хлеб. Жует медленно, глядя прямо перед собой. Опять у меня внутри все стягивается в узел. Она поднимает голову, перестает жевать. Я кладу на ее кровать, на серенькое все в катышках шерстяное одеяльце свою монету. Монета большая, в пять флоринов. Невольно глажу заношенную ткань. От нее тоже ощущается запах – запах Касиного тела.

– Что это? – спрашивает Кася.

– В Ниене есть обычай. Если парень хочет быть с девушкой, то дарит ей монету, чтобы…

– Ты что, меня за шлюху принял? А? – Она резко вскакивает. Едва не падает, опирается рукой о кровать. – Я не такая!

– Это не плата, Касенька, это просто обычай…

– Да плевать на обычай! В Ниене все бабы шлюхи, отдаются первому встречному, как только покажет монету. А я не такая. Нет!

Не помню, как я схватил серебрушку и, зажав в потной ладони, скатился вниз. Щеки мои горели. Вся кожа горела, будто ее облили кислотой. В своей комнатке я кинулся на кровать, закрыв лиц руками. Кася, Кася… Она плюнула мне в лицо. Бедная, вообразила, что ей дозволено наносить удары в ответ на мою доброту. С полчаса я лежал так, будто горел на костре. Потом вскочил. Я должен ее наказать, наказать за неблагодарность. Неблагодарных надо наказывать. Я знал это с самого малого детства, с того мига, как только начал ходить. Меня всегда наказывали за неблагодарность.

Я спустился вниз. Стоял во дворе, озираясь. Отец как-то высек Каську за разбитую кружку. Привязал к телеге, приказал развязать лиф, стащил рубаху до пояса. Потом бил розгами. Сильно, до крови. Мы все прибежали смотреть: я, Викер, матушка, Нара. Каська визжала, причитала, плакала. Когда она дергалась, были видны ее груди, большие, похожие на груши, странно большие для ее худого костлявого тела.

– А ведь девка врала мне, что ей шестнадцать, – вздохнула матушка, качая головой. – Наверняка уже все двадцать, и судя по грудям, рожавшая. Не бывает в шестнадцать у девчонок таких грудей.

Сейчас, стоя во дворе, я вспомнил недавнюю порку, и матушкины слова. А ведь я тогда бегал к аптекарю, и брал у него мазь Каське для спины – за три грошика своих личных, и потом передал Наре. И внизу, лежа в постели слышал, как стонет и плачет Каська, когда у нее со спины соскребают прилипшую рубашонку, а потом рубцы мажут мазью.

Да, так было, и да, жалость была и есть, но я должен ее усовестить.

И я придумал, как именно.

Глава 2. Наказание

В свой выходной она всякий раз направлялась к родне в подгородную деревушку. Выходила засветло, а возвращалась уже в темноте. Деревушка стояла не на Большой северной дороге, а на проселке, что уходил в сторону от главного тракта. Здесь, на развилке, я и решил ее поджидать. Заранее изготовил из крепкой рябины посох. А чтобы палка в моих руках смотрелась неслучайно, выйдя из дома, изображал хромоту, припадая на правую ногу. Лицо обвязал старым бабкиным платком, чтобы меня не узнали, и вместо обычной своей куртки надел обноски, которые матушка велела передать из милости Гимеру. Я всегда все продумывал в отличие от того же Викера. Пришел на развилку дорог заранее, когда солнце только еще стало уходить к закату. Укрывшись за толстенным стволом желтого дуба, ждал возвращения Каськи.

Уже стало темнеть, когда появилась служанка. Шла торопливо, чтобы поспеть к закрытию ворот. Когда она только-только поравнялось с моим деревом, я выскочил из засады, и, прыгнув на дорогу, сзади ударил ее по ногам палкой. Она упала вперед – на руки, и только ахнула, не закричала даже. Прежде всем она поднялась, я подскочил сбоку и ударил ее палкой по лицу. Несильно, чтобы ничего не поломать. А сильно уже – по спине. И еще раз по ногам.

А потом ухватил узелок, что Каська несла в руках, и кинулся бежать. Шагов через сто я остановился, посох свой закинул в густые кусты, а узелок развязал, чтобы поглядеть, что же там такое. Там были домашние булки с медом и еще сальная свечка.

Важно сказать, что я выбросил и платок, и все содержимое, потому как не для корысти я все это устроил, а ради вразумления. После чего помчался в город. Солнце почти совсем село. Но я успел до закрытия ворот.

Кася возвратилась к нам в дом только утром, да и то уже часа через два после рассвета – ее подвез до самого нашего дома какой-то крестьянин, что не слишком торопился на базар. Ожидал наверняка награду, но ему не заплатили. Вспоминаю я об этом всегда с некоторым стыдом. Человек этот сделал доброе дело, и награда была им заслужена. Я уже тогда был наделен острым чувством справедливости.

– Ограбили? Отняли узелок? И что ж такого в узелке было ценного? – недоверчиво усмехнулась матушка.

Кася, всхлипывая, отвечала, что был маленький домашний подарочек.

– Да бывает такое, бывает… Мальчишки иногда из одного озорства нападают на одиноких путников, – подумав, согласилась матушка. – Хорошо еще, горло не перерезали. Ступай, отлежись. До следующего утра можешь у себя быть. Нара тебе супу принесет наверх.

В тот день родители мои ушла по делам вместе с Викером, Нара осталась приглядывать за лавкой, а я потихоньку поднялся наверх, в комнатку, где лежала Кася. Матушка сделала ей отвар из трав, и дала кроме супу еще краюху хлеба.

Я глядел на Касино разбитое лицо, на заплывший глаз, на ноги, все в синяках (она выпростала их из-под одеяла), и испытывал болезненную едкую жалость. Я был уверен, что проучить ее надобно, но при всем при этом было мне ее так жаль – жаль изуродованного распухшего лица, жаль черных синяков на тощих белых ногах. И сочувствие мое и жалость излились из меня, собравшись в некое подобие теплого тумана, и окутали несчастную. Она тихо ахнула, приподнялась на локте…

– Как хорошо-то. Как хоро-ошо-о…

Тогда в первый раз мне удалось создать небулу.

Часть 5. Диана. За двенадцать лет до войны Огня

Глава 1. Перевозчик

Корабль был древний, как само время. Думаю, он был даже старше империи Домирья. Галера с одним рядом весел и хищным носом-тараном. Корабли, летящие по волнам деревянными птицами – недолговечные создания, лет десять-двадцать, корпуса их гниют или обрастают ракушками, или пучина принимает их обломки вместе с несчастливым экипажем. Особо удачливые морские скитальцы добираются до ремонтных доков, где с них счищают наросты ракушек и заменяют сгнившие части, смолят, красят, ставят новые мачты и паруса, вновь ладят на нос золоченую скульптуру Счастливой Судьбы и отправляют в путь. Но чтобы сотни лет бороздить океанские волны? О таких кораблях никто и слыхом не слыхивал. А между тем это точно была древняя галера, еще не знающая нынешнего такелажа, позволяющего идти против ветра. Мачта имелась, одна-единственная, а парус тоже был единственный, полосатый, красный с белым, и свернут так надежно, что казалось, никогда его не наполняло дыхание ветра. Сам капитан стоял на корме, положив могучие руки на рулевые весла. Он был совершенно недвижен, так недвижен, что казалось, будто он к этим веслам прикован. Бритая голова, темная кожа, широченные плечи. Нас он заметил, чуть наклонил голову, повел глазами. Он даже что-то сказал. Мой магически усиленный слух уловил: «Каюта ваша. Лучше не выходить». Голос его напоминал скрип такелажа.

– Он родной брат императора Домирья, – шепнул Раниер. – После смерти императора – единственный, кто помнит историю Домирья. Говорят, год за годом он пишет книгу за книгой, рассказывая о славных делах империи, и прячет написанные тома в тайнике. А где тайник, никто не ведает.

– И никто не пытался узнать?

– Пытались. Но ничего не нашли. Думаю, всё это сказки, и книг на самом деле нет. И потом, какую историю он может написать, если никогда не сходит на берег? Ведь самое интересное в морской жизни – это портовые кабаки, – и Раниер подмигнул мне весьма дерзко.

Кроме самого капитана на корабле имелось двое помощников. Капитан был вроде как великан, эти двое – почти карлики, мне разве что по грудь. Они шустро передвигались по палубе и то и дело скатывались по трапам в трюм и так же быстро поднимались наверх. Были они темнолики, как и их капитан. Один из них пригласил нас с Раниером в каюту, освещенную лурсскими фонарями и заваленную морскими диковинами – огромными раковинами, шкатулками с жемчугом, причудливыми ветками кораллов, панцирями черепах и огромными клешнями крабов. Широкая постель была покрыта бархатным одеялом, и десятки подушек валялись как на самой кровати, так и на палубе.

У галеры этой было удивительное качество – на ней не ощущалось качки. Когда на третий день нашего путешествия поутру я приоткрыла дверь и высунулась наружу, то увидела, что корабль наш идет среди огромных волн. Их черные горбы, покрытые седой пеной, вздымалась выше палубы локтей на десять, не меньше, но Перевозчик как будто их не замечал. Валы расступались перед носом его корабля.

Я вышла на палубу и застыла в изумлении. Волны обдавали меня водяной пылью, но и только. Палуба не колебалась. Раниер выскочил следом, ухватил за руку и увлек назад в каюту.

– Капитан запретил выходить, – прошептал он, придерживая рукой дверь. Как будто опасался, что увиденная мной вода обрушится в наши покои.

– Он сказал: лучше не выходить.

– Лучше означает никогда. Вспомни, многозначность языка лурсов.

– Он говорит по-нашему.

– Но мыслит не как мы!

Раниер еще несколько морганий прислушивался, затем запер дверь на щеколду. После чего перевел дух и нырнул в кровать, как в волны. Я присела на край постели рядом.

– Мне кажется, Перевозчик за нами подглядывает.

– Зачем ему это? Он повидал столько людей, столько смертей на своем веку, что ему уже ничто не интересно.

– И он знает, куда мы держим путь?

– Знает.

– Так куда?

– На Остров. Говорят, туда иногда возвращаются древние боги.

– Разве Перевозчик не возит души в Мир мертвых?

– Души на корабле? – рассмеялся деланным смехом Раниер. – Зачем душам корабль? Если они продолжают жить, а не рассеиваются в нашем мире, души путешествуют сами. Нет. Перевозчик служил богам, а когда они ушли, стал служить Великому Магистру Ордена.

– Зачем?

– Этого никто не знает.

Мне почему-то почудилось, что сам Раниер ничего толком не ведает ни про Перевозчика, ни про его службу, и выдумывает на ходу, чтобы меня успокоить.

– Странный корабль. Как и его капитан. Мне кажется, там внизу нет гребцов. Весла сами по себе поднимаются и врезаются в воду.

– Может быть, и так. Но я бы не советовал тебе спускаться в трюм, чтобы это проверить.

* * *

Дни мы не считали – да и не могли. Были сны, пробуждение, за окнами каюты тьма то сгущалась, то проблескивал слабый свет. Раниер прихватил с собой несколько книг, и мы читали их по очереди вслух. Еще у него был с собой маленький металлический футляр, старинный, с орнаментом на крышке. Открыла я его с трудом. Внутри лежала полоска пергамента. К моему изумлению, на нем не было ничего написано. Вообще ничего, ни строчки. Я провела по нему ладонью и вскрикнула – кожу будто обожгло. Раниер (он как раз дремал в этот момент) очнулся от моего вскрика, выхватил у меня из рук и футляр, и пергамент, и спешно упаковал его снова.

– Еще рано! – сказал он. – Это наша охранная грамота, ее нельзя испортить.

– Но тут ничего не написано!

– Мы напишем ее сами. Ты напишешь. Когда прибудем на Остров.

Однажды мне приснилось, что мы пересекли пустыню на верблюдах и достигли Страны Пышных Лесов. Душный влажный воздух, деревья до неба, и в их кронах на все голоса переговаривались птицы, ухали обезьяны, долго и пронзительно кричал неведомый зверь.

Я проснулась, и долго лежала, глядя на потолок каюты. Я вдруг поняла, где фатально ошиблась. Надо было притвориться, что меня ужаснула внешность Раниера, бежать из Аднета, а он, подтвердив свою клятву, полгода спустя покинул бы Орден. Уже где-нибудь во Флорелле я бы излечила его, и мы бы заключили обещанный брак. Мы бы вернулись в Ниен. Кенрик бы нас защитил.

Сам по себе Раниер не нужен был магистру. Ему зачем-то нужны были мы вдвоем, мы оба.

Хитрость – единственное средство борьбы слабого с сильным. Но хитрости мне всегда не хватало. И Раниеру, несмотря на его судейский статус, тоже.

Глава 2. Остров

Наконец однажды утром дверь каюты отворилась снаружи, и внутрь хлынул яркий свет. Щурясь, я выбралась на палубу вслед за Раниером. Спокойное изумрудное море, едва тронутое рябью волн, у горизонта темнело ультрамариновой кромкой. Раздался крик птицы, звучащий почти по-человечьи: «А вы-то кто?» – вопрошал летун. Я оглянулась на крик. Передо мною расстилалась земля – золотистый пляж, на который набегали мелкие волны, дальше – густые заросли, темно-зеленые, сочные, пестреющие цветами. Над этим зеленым валом ввысь выстреливали метелки тонких кокетливых пальм. А выше – горбатились синеватые холмы. Если бы не крики птиц, белых, огромных, земля казалась бы полностью необитаемой.

– Похоже, здесь никого нет, – сказала я. – Я имею в виду людей.

– Никого, – проскрипел капитан, подходя.

– Сколько будет длиться стоянка? – Раниер морщился, оглядывая из-под ладони берег.

– На острове проведете десять дней. К концу десятого я дам сигнал трубы. Без сигнала не выходить на берег, иначе никогда не вернетесь. Поняли?

– Услышим сигнал трубы, и сразу на пляж, – повторила я.

– Именно так. С Острова доставлю вас в порт Тарага. А дальше – ступайте куда хотите.

Корабль стоял, глубоко зарывшись носом-тараном в песок. Мы стали собираться – сложили в непромокаемые холщевые куртки с капюшонами, просторные льняные брюки, кожаные сапожки. Раниер разделся полностью, снял даже тунику, я же предпочла все же надеть короткие шароварчики и тунику без рукавов – разгуливать нагишом перед экипажем странной галеры мне совсем не хотелось.

– Погоди! Час настал!

Раниер достал серебряный футляр, извлек из него небольшой кусок пергамента, шириной в два пальца, не более.

– Нам нужна охранная грамота, помнишь?

Он вытряхнул из футляра острый серебряный стиль, повертел в руках, будто примеривался метнуть его в стену, а потом повернулся и вонзил мне в руку и тут же выдернул. На острие повисла капля крови.

Я взвизгнула.

– Ты что, с ума сошел?

– Пиши, скорее! – он указал на полосу пергамента.

Никогда прежде я не видела его таким – натянутым как струна. Его голос буквально звенел.

– Что писать?

– Охранное письмо.

– Какое?

– Перевозчик сказал: здесь нет людей. Пиши так: «Два человека сойдут на берег, двое вернутся на корабль».

– А своей кровью ты это не мог написать? – спросила я, выводя буквы.

– Своей – нет.

Я написала продиктованную фразу и уже хотела спросить, что дальше, как буквы вдруг как будто вдавились в пергамент, вспыхнули огнем и вместе с пергаментом исчезли.

* * *

Лодки для высадки у Перевозчика не имелось. Пришлось прыгать в воду. Я проплыла локтей двадцать прежде, чем удалось нащупать ногами дно. Так мы с Раниером выбрались на пляж.

– У вас десять дней по календарю Острова! – прохрипел капитан, стоя на носу и глядя на нас сверху вниз. – Если не вернетесь, на закате означенного дня я уйду в Океан.

Я смотрела на него, прикрывшись от солнца ладонью. Мне вдруг представилось, что Перевозчик и есть верховный бог, а остальные были как дети, которым он позволял резвиться и играть. А потом взял и выгнал их за дверь, а дверь эта здесь, на этой прекрасной и пустынной земле, где живут крикливые птицы…

– И черепахи, – подсказал Раниер, – указав на огромный серый панцирь на песке, похожий на древний щит.

Он уселся на панцирь как на скамью и принялся затягивать шнурки своих брюк у щиколоток. Башмаки он надевать не стал – по песку лучше ходить босиком. Я же предпочла остаться в мокром бельишке, которое на морском ветру должно было быстро высохнуть.

– Куда нам идти?

– Туда!

Неопределенный жест в сторону холма, где – я теперь разглядела – поблескивало белым неведомое строение.

– Будем пробиваться через заросли?

– Поищем тропу.

Раниер двинулся вдоль берега, вглядываясь в золотистый песок, будто пытался отыскать следы. Внезапно он остановился и указал рукой:

– Вот…

На песке отчетливо обозначился след обода от повозки или колесницы. Но мне почему-то показалось, что след этот оставлен много-много лет назад. Он как будто окаменел. Песок заносил его, а ветер сдувал насыпанное.

– И мы пойдем туда наверх пешком?

– Зачем?

Я ощутила веяние прохладного ветерка, громко крикнула птица, метнувшись в сторону. В следующий миг перед нами стояла легкая повозка на двоих, запряженная белоснежной лошадкой.

– И… на ней можно ехать?

– Если ты не будешь меня постоянно отвлекать вопросами, то можно. И оденься наконец – мало ли что может свалиться в зарослях тебе на голову.

Раниер подал мне руку и помог забраться на сиденье, затем запрыгнул в свою мнимую повозку сам. Я огляделась – ведь должны быть хоть какие-то вожжи. Но их не было. Едва мы уселись, как лошадка тронулась в путь и вскоре мы въехали под сень зарослей. Дорога была узкая – как раз под размеры нашей самодельной кареты. Фантом катился быстро и совершенно бесшумно. Я едва успевала нагибаться, уворачиваясь от плещущих в лицо ветвей.

Мы вскоре миновали заросли и выбрались в речную долину, ту самую, что я видела внутри Аркад. Я ее сразу узнала. Шумел водопад. Огромные бабочки размером с ладонь парили в воздухе.

Раниер спрыгнул на землю и протянул мне руку.

– В гору придется идти пешком.

В следующий миг повозка исчезла. Мы напились из ручья и наполнили фляги. Никогда прежде я не пробовала воды вкуснее. С такой водой не нужны ни чай, ни вино. Мы уселись на камни на берегу озерца и перекусили сухарями и сыром из непромокаемой сумки Раниера. Раниер сорвал несколько круглых желтых плодов и преподнес мне. Они напоминали апельсины, только были намного крупнее и слаще.

Строение на холме теперь можно было разглядеть куда подробнее – это была башня из белого камня с металлической крышей, которая сверкала на солнце.

– Надо подняться наверх до заката, – пояснил Раниер. – Я бы не рискнул ночевать в здешних зарослях.

– Там наверху нас ждут? – спросила я почему-то шепотом.

– Да, ждут. И еще – за нами наблюдают.

– А что мы будем есть эти десять дней? У нас почти нет с собой припасов.

– В озере полно рыбы. Есть куча фруктов. А плоды пальм наполнены соком, похожим на молоко. С голоду мы здесь не умрем.

Раниер привлек меня к себе и поцеловал.

– Такое впечатление, что ты здесь бывал прежде.

– Я видел этот остров в центре Аркады много раз, так что сумел кое-что разглядеть. Не тоскуй, десять дней пролетят быстро.

В этот раз поцелуй был долгим.

* * *

Когда мы поднялись наверх, долина внизу уже погрузилась во тьму, закатные лучи Животворного ока окрасили стены баши красным.

Дверь была открыта. Мы вошли. Внутри никого. В каменных стенах были устроены ниши. А в нишах лежали книги – множество книг. Так вот где хранятся манускрипты Перевозчика!

Из мебели – только широкое низкое ложе, покрытое циновкой, и еще столик – и на нем высокий узкогорлый кувшин. Я думала – там вино, но нет, он был полон ароматным маслом.

Ни слова не говоря, Раниер принялся раздеваться. Я тоже. Потом я налила на ладони жидкое золото из кувшина и принялась натирать тело моего мужа маслом.

От сладостного желания у меня подгибались колени.

– Ты знаешь, что будет дальше? – спросила я шепотом.

Он ответил не сразу.

– Мы проведем здесь положенные десять дней, а затем вернемся. – Голос его звучал глухо.

Мне вдруг показалось, что он не принадлежит сам себе. Что противится изо всех сил, но не одолеть ему того, кто им управляет. И также некто управляет мной. Едва заметно, как ветер недвижный, как голос неслышный, как чья-то невесомая рука, лежащая на плече. Ужас охватил меня и лишил сил.

Раниер принялся втирать масло мне в спину, как будто поутру мы собирались идти на пляж и жариться под лучами солнца.

Так мы извели друг на друга все содержимое кувшина. Я почувствовала себя совершенно невесомой. Будто могла подпрыгнуть в воздух и парить. И я подпрыгнула. И несколько мгновений парила. Раниер ухватил меня и опрокинул на ложе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.