# Дружище

Александр Матюхин

Игнат обычный ребенок, которому запрещено проявлять эмоции.

Нельзя злиться, радоваться, грустить и влюбляться. Нельзя появляться на людях. Нельзя разговаривать с незнакомцами. Лучше вообще не открывать рта, если рядом есть кто-то кроме мамы и папы.

В этом мире на грани апокалипсиса эмоции - самое вкусное и опасное лакомство. Лучше держать их при себе.

Но у Игната есть и другая тайна. Дружище. Самая близкая подруга на свете. Ей-то наплевать на конец света. И ей можно всё: радоваться, злиться, восхищаться, грустить и даже убивать людей.

## Глава

1. Активная фаза


> – Вы с этим, верно, ещё не сталкивались, – пояснила Алиса. – Но когда вам придется превращаться в куколку, а потом в бабочку, вам это тоже покажется странным.

> Л. Кэррол


Женщина окликнула Игната, когда тот шёл от детской площадки в сторону подъезда.

– Мальчик, мальчик! – она запыхалась, подбегая к нему. – Мальчик, привет! Ты из нашего дома, так ведь?

У женщины были яркие красные губы, а ещё слишком много пудры на лице, которая местами собралась катышками и забилась в морщинки под веками.

Игнат остановился, прижав к груди планшет с мультфильмами. Кивнул. Возле подъезда было не страшно. Вон окна квартиры – кухня и комната – почти наверняка оттуда сейчас выглядывает папа и всё видит. К тому же женщина не походила на маньячку или, там, наркоманку. Подумаешь, слегка взволнована.

– Какая удача, что я тебя встретила! – сообщила она, торопливо роясь в сумочке. – Я на четвёртом живу, сто сорок седьмая квартира! Без лифта можно подняться. Мы соседи, получается. Ольга, Ольга я. Это замечательно. Предельно замечательно, мальчик!

Женщина заулыбалась, обнажая белые зубы с мелкими пятнышками губной помады. Протянула Игнату руку. На раскрытой ладони лежали три слипшиеся мармеладки в форме червяков.

– Держи, подарок за знакомство! Соседи всегда друг другу что-то дарят, ты знал? Сначала я тебе, потом ты мне.

Игнат осторожно взял одного червячка, засунул в рот. Потрескавшиеся губы всё ещё ныли, хоть мама и смазала их с утра вазелином. В горле болело, но боль ещё не достигла своего пика, не дозрела окончательно. А, значит, сладости не запрещены. Хотя, признаться, он больше любил шоколад.

– Клубничные, – выдохнула женщина. – У меня много вкусов есть в квартире. Хочешь, сходим, я дам. Разные лежат, давно уже.

Вокруг глаз у неё, заметил Игнат, набухли плохо скрываемые синяки. Да и сами глаза были раскрасневшиеся, уставшие. Игнат хорошо знал эту красноту – папа после долгих отъездов возвращался с точно такими же глазами, капал себе что-то, потом ходил с платком и вытирал слёзы. Как-то бросил мимолётом, что в последние годы слишком много пыли вокруг. На дорогах, в полях, в городах, везде. Никуда от неё не деться. Поэтому надо беречь глаза, чтоб не ослепнуть раньше времени.

(Не бери в голову, ты всё равно не запомнишь)

– Давно переехали? – спросила женщина. – Я такого славного мальчика ни разу здесь не видела. Что у тебя с губами? Отморозил? А ты на каком этаже живешь?

Игнат молча жевал мармеладку, пока она сама собой как-то не проглотилась. Захотелось ещё.

Не дождавшись ответов, женщина принялась снова рыться в сумке. Два червячка упали к её ногам.

– Сейчас… минутку… я знаю, знаю, милый мальчик, что тебе нужно. Ага. Вот.

Она достала блестящий квадратик с надписью VIZIT и чуть ли не силой втиснула Игнату в ладонь. Потом, цепко перехватив его запястье, потащила мальчика к подъезду.

– Вам всегда нужны презервативы, я знаю, – бормотала женщина. – Одно и то же, одно и то же.

Лицо растянулось в неприятной улыбке, на переносице собрались капли пота.

– Что тебе ещё нужно, мальчик? Презики есть, мармеладок дам. Потискать тебя, в щёчку поцеловать или что? Сколько тебе? Девять? Семнадцать? Взрослый уже, чтобы в щёчки целоваться. Мужик почти. Пойдём!

Он бросил последний взгляд на окна квартиры и зашёл следом за женщиной в подъезд. Внутри было прохладно, а ещё пахло то ли сырой рыбой, то ли тухлыми овощами, не понять. Почтовые ящики вдоль стены напоминали редкие зубы уличного хулигана.


У лифта разбили бутылку, и её осколки блестели в мутном высохшем пятне.

– Пешком поднимемся, – решила женщина, подталкивая Игната в спину. Голос её изменился, стал писклявым с хрипотцой. – Отвратительный дом у нас. Куда ни плюнь – одни наркоманы и извращенцы. На третьем этаже рабов держат, а они орут по ночам, скребут ногтями стены. Зря вы сюда приехали, мальчик. Нечего вам тут делать.

Игнат и сам догадывался. Если бы не чёртово колесо, он бы остался дома.

Женщина, гремя ключами, открыла дверь в квартиру на четвертом этаже и пропустила Игната в узкий пыльный коридор. Всё тут было завалено вещами. На полу скорчились драные куртки и выцветшие пальто, на вешалке извивались шарфы, обувница исчезла под горкой сложенных сумок, мешков и пакетов.

– Проходи, не задерживайся, – буркнула женщина, вытряхивая тощее тело из бесформенного балахона. Оказалось, что на женщине надет домашний халат, в катышках, затёртых цветов. – Туда, в гостиную, умница, умница!

Едва прикрыв входную дверь, женщина заторопилась. Она обогнала Игната, начала метаться от шкафа к тумбочке, от телевизора к книжным полкам, от журнального столика к старому креслу, переставляя, перебирая вещи – бессмысленно, но с каким-то внутренним азартом и одержимостью. Игнат застыл в дверях, не зная, что делать дальше. Он увидел на столике у пустого аквариума миску с мармеладками, направился туда.

– Да, да, мальчик, это всё твоё, бери, пользуйся! – взвизгнула женщина, размахивая руками, точно собиралась взлететь. – Вы же всегда пользуетесь, во всём пользуетесь! Давай, начинай!

Она задёрнула шторы, включила белёсый свет и вдруг чуть ли не рывком содрала с себя халат. Игнат поперхнулся апельсиновым вкусом «червячка».

Тело у женщины было старое, изношенное – в морщинах и синяках, с зигзагами пухлых вен. Вокруг пупка расплылась татуировка – светло-синяя роза. Стебель убегал вниз и терялся в седых волосиках между ног.

– Пользуйся, мальчик! – простонала женщина, отчаянно размазывая пудру по щекам. – Сделай так, как вы всегда со мной делали! Мне нужно, чтобы ты подошёл и взял. Маленькими ручками, пальчиками, язычком, ну? Давай же, давай. Я знаю, ты можешь. Мальчики, вы такие милые, мои мальчики. В вас нет греха, вы в этом мире самые… самые…

Она подбежала – неожиданно резко – Игнат в ужасе отшатнулся, уронил миску с мармеладками, шлёпнулся на ковёр. От женщины воняло старостью, помада размазалась по подбородку. Женщина протянула руки со скрюченными, отвратительными пальцами и схватила Игната за запястье.

– Потрогай! – пробормотала она, и Игнат понял, что будет дальше. – Потрогай, это же не сложно, а? Пока не загремели молитвы, пока никто не видит, пока не выпорхнули плохие мысли из моей головы! Трогай!

В горле запершило. Дурные слова хотели вырваться наружу. Игнат знал, что не удержится и скажет их, хотя слова эти были под запретом. Папа не обрадуется. Папа даст ремня и заставит читать молитвы.

(Чтоб слов этих я больше не слышал в нашем доме!)

Его рука вытянулась против воли. На запястье точно останутся синяки. Пальцы дотронулись до обвисшей морщинистой груди с огромным бордовым соском. Игнат закрыл глаза и представил, как он катается на чёртовом колесе и ест хрустящий сладкий попкорн.

Когда тёплый и скользкий язык женщины дотронулся до его лица, Игнат открыл рот и закричал.


***

За день до этого от мамы пахло валерьянкой и немножко алкоголем. Она, как обычно, не спала всю ночь и с рассветом пришла в детскую комнату.

– Поднимайся, малыш, пора ехать.

Игнат ночью тоже не хотел спать, он хотел ждать папу, но в кровати было слишком тепло, а мечты о парке развлечений – слишком притягательными. В какой-то момент Игнат закрыл глаза и провалился в тот самый сон, который видел много раз. Во сне он катался на американских горках, стрелял из бластера по пластмассовым пришельцам, поднимался над парком на чёртовом колесе и без конца – до боли в скулах – жевал горячие хот-доги с горчицей. Это был прекрасный сон, в отличие от других, страшных, которые посещали его и заставляли кричать по ночам.

Хорошо, что одни сны забывались, а другие нет.

Шум автомобиля среди ночи лишь немного разбудил. Стену и ковер на полу лизнули огни фар, всё стихло, и Игнат уснул снова…

– Папа говорит, если выйдем через двадцать минут, то успеем до ужасной пробки на въезд в город. Не придётся стоять на жаре.

На улице стояла поздняя весна, с утра было еще холодно, до лёгкого инея на траве, а вот в полдень солнце жарило так, что можно было бегать по двору в одних трусах. Если папа разрешал, конечно.

Мама поцеловала Игната в щеку и вышла из комнаты. Она знала, что Игнат встанет, умоется и будет готов ровно тогда, когда сказали. Золото, а не ребёнок.

Он вышел на крыльцо через десять минут. На улице едва расцвело – бордовая полоска расползалась на горизонте, отгоняя ночь и закрывая звёзды. Воздух стоял свежий, колючий, от него свербело в носу. Двор был покрыт сверкающим инеем, от ворот тянулись две чёрные полосы, исчезающие под автомобилем. У синего «Шевроле» стоял папа и курил, сквозь прищур разглядывая светлеющее небо.

– Привет, – сказал он, не прекращая своего занятия. – Управился вовремя, красавчик!

Игнат справился бы ещё быстрее, но один носок предательски потерялся, пришлось искать его по углам детской. С носками всегда так.

Тихо урчал мотор. Из автомобиля доносилась музыка. Она была к месту, сливалась со звенящей утренней тишиной, растекалась по пустому двору, за забор, уплывала в поле, к веренице электрических столбов, к теплицам, болотам, к ржавой ключей траве. Музыка придавала безжизненному пейзажу вокруг едва уловимую человечность.

Сколько Игнат себя помнил (а помнил он немного), вокруг были только старые домики какой-то заброшенной деревеньки. Здесь даже дачи никто не строил, на болотах. Не выгодно, как говорил папа, а потом добавлял – уже и поздно, на самом деле.

Игнат торопливо соскочил с крыльца, перепрыгивая через ступеньки, подбежал к автомобилю, забросил на заднее сиденье рюкзак с вещами и следом забрался сам. Какой-то певец с тонким голосом затянул припев.

«Розовые розы, Светке Соколовой»

Музыка была, как говорил папа, архаичной, из прошлого века – то есть вообще из другой жизни, о которой Игнат лишь догадывался, складывая мозаику из старых вещей в доме, черно-белых фотографий и книг с газетами. Не то, чтобы Игнат интересовался, но его привлекали фотографии в потрепанных альбомах. Он любил разглядывать молодую маму в платье, молодого дядю Женю (старшего маминого брата), а ещё бабушек и дедушек. Другая жизнь с этих фотографий как будто проходила без Игната. Время от времени он вспоминал что-то урывками, эпизоды или сцены из прошлого, но они больше всего походили на кино, а Игнат был зрителем, в нём не участвовавшим. Он видел лица, мог описать конкретные места или ситуации, но не более того. Странная штука «память».

Из дома вышла мама. Перекрестившись, закрыла дверь, поправила коврик на крыльце. Она немного суетилась, как казалось Игнату.

– Зачастили, – сказал папа, втаптывая окурок в ребристый иней. – Сколько прошло? Месяца три?

– Пять, и это нормально, вообще-то. Помнишь, был год, когда три раза ездили?

– Не к добру это. Вдруг у него осложнение или ещё что? Надо с Женькой переговорить, он в этом деле лучше разбирается.

Речь шла об Игнатовой болезни горла и о поездках в город. Мама не любила уезжать далеко от дома, ей по душе были тихие бытовые дела, возня в огороде, воспитание Игната. Но иногда вот приходилось, когда у сына воспалялось во рту, под подбородком.

Обнаружив припухлость на шее – фиолетовую, с красноватыми прожилками и взбухшими венами – Игнат назвал её «мешком с дурными словами». Кажется, память блокировала плохие воспоминания об этой болезни, но Игнат всё равно помнил, что каждый раз, как «мешок» начинал воспаляться, родители возили его в город, лечить. Ничего хорошего в этих поездках не было кроме парка аттракционов, хот-догов и вороха разных сладостей, которые покупали родители. Горло драло так, что постоянно хотелось кашлять, выплюнуть колючую гадость. Но лекарства, чтобы избавиться от болезни совсем, не существовало. Это Игнат помнил совершенно точно.

Папа открыл маме дверь, помог забраться на пассажирское сиденье спереди. Салон сразу наполнился ароматом маминых духов, запахом валерьянки и снова – алкоголем.

«Розовые розы однокласснице моей!»

Сам папа сел за руль, поймал взглядом в зеркальце заднего вида взгляд Игната. Глаза красные, уставшие. Готовился всю ночь, ездил по теплицам, приводил в порядок дела, чтобы тут ничего без него не пропало за время отсутствия.

– Как держишься, красавчик? – спросил он сухо, для профилактики.

Игнат показал большой палец. Папа завёл мотор.

– Завтра можно будет помолиться, и станет легче.

Автомобиль выехал со двора и почти сразу же затрясся по ухабам. В этой глуши не было дорог, а была извилистая колея среди болот и грязи. Завязнуть – плёвое дело. Папа, конечно, никогда не вяз, он знал местность и мог проехать по самым опасным топям с закрытыми глазами. А вот от незваных гостей прекрасно спасало.

Дом стоял на границе леса. Игнат вытянул шею, провожая взглядом родные места: крепкий деревянный забор, за которым была видна разве что треугольная черепичная крыша; высоченные сосны, куцые молоденькие ёлки, разлапистые рябины, ржавый и колючий кустарник, растянувшийся полукругом слева. Сразу за кустарником папины самодельные теплицы – стеклянные лабиринты среди болот, окруженные забором-рабицей с колючей проволокой. От незваных гостей и зверей.

Игнат вспомнил, как однажды спросил у мамы, откуда он появился. Мама погладила его по волосам.

– В капусте нашли, – ответила она. – В одной из папиных теплиц. Холодно было, темно. Папа услышал плач, взял фонарь и отправился смотреть, что происходит. Возвращается, а в руках у него ты – маленький комочек, покрытый инеем. У тебя головка была синей от холода, пальчики на руках и ногах обмёрзли, весь дрожишь, плачешь, бедный. Папе подбородок исцарапал от испуга. Я тебя сразу начала растирать водкой, потом укутала, засыпала в носочки сухую горчицу, дала молока. А ты плакал и плакал без остановки. Чуть сердце мне не разорвал от горя. Влюбилась в тебя сразу же.

Если это и была выдумка, то очень правдоподобная. Папа как-то даже показал место, где нашли Игната – складки рыхлой земли, ничем не примечательные. Игнат тогда ковырнул носком какой-то камень.

– Ты был очень беззащитный в ту ночь, – сказал тогда папа. – Хорошо, что ничего не помнишь. Я вот помню, мама тоже. Ужасно и радостно одновременно.

Шутка родителей затянулась.


Игнату нравилось наблюдать, как меняется местность. Сначала вдоль обочин тянулись деревья, деревья, деревья, потом появились холмы и поля, затем вдруг выскакивали будто из ниоткуда первые неказистые домики – из их труб тянулся белый дым, антенны вспарывали низкое небо, а со дворов выбегали собаки и кидались под колёса, распахивая пасти в едва слышном лае.

Дорога в каком-то месте становилась сначала гравийной, а потом асфальтированной. Добирались до переезда, где минут двадцать стояли перед шлагбаумом и пропускали вереницы вагонов, гружёных углём или цистернами с нефтью. В это время мама, как правило, доставала термос и разливала всем вязкий и сладкий горячий шоколад. В шоколаде мама разбиралась.

Игнат тянул напиток через трубочку. Ему казалось, что от тягучей сладости у него слипается горло, приходилось напрягаться, чтобы протолкнуть напиток глубже, сквозь колючую боль «дурных слов». Но это были приятные ощущения, узнаваемые. Со вкусом шоколада приходило понимание, что начинается тот самый период, когда Игнату разрешалось всё. Ну или почти всё. Он любил это время, ждал его.

Сразу за переездом начинался промышленный городок, заставленный по обеим сторонам дороги шиномонтажными мастерскими, гаражами, мелкими магазинчиками. Людей здесь было немного, кругом развалились чёрные сугробы, а небо коптилось в дыму.

Игнат вспомнил, что раньше уже спрашивал у родителей, почему они никогда не останавливаются в этом городке. Папа, ухмыляясь, отвечал, что у него сил не хватит пережить тут хотя бы одну ночь. Он рассказывал, как заглянул однажды в неприметное кафе, заказал борщ и картофель с рыбой, а когда у него спросили, хочет ли он водочки или чего-нибудь ещё, ответил, что не пьёт. Сидящие за столиками люди посмотрели на него так, будто готовы были вышвырнуть вон предателя идеалов и сноба.

– Картошка не лезла в горло. Я всё время ждал, что эти люди накинуться на меня и убьют! – хохотал папа. При этом взгляд его настороженно блуждал по пустынным тротуарам.

Впрочем, однажды он проговорился, что в этом городке пытался вылечить Игнату горло, но что-то пошло не так. С тех пор и не останавливаются.

Игнат должен был забыть эту оговорку. Но запомнил до сих пор. Вот ведь странность.

Городок проезжали быстро, почему-то свернув с центральной дороги на узкие улочки и затем вовсе на обочину вдоль леса. А за ним снова начались поля и куцые леса с мелкими, будто пришибленными деревьями, с оврагами, наполненными туманом и с влагой, зависшей в весеннем воздухе и разбивающейся о лобовое стекло.

Игнат вырвал лист из блокнота, написал со знаком вопроса, можно ли ему будет на завтрак кофе, в придачу к хот-догу? Он ведь уже почти взрослый, чтобы пить кофе. В прошлую поездку обещали подумать.

– Я в первый раз попробовал кофе в шесть лет, – неожиданно сказал папа. – Пока никто не видит. Мой отец сварил в турке и ушёл во двор. Я же пробрался на кухню, как форменный шпион, и залпом выпил прямо из турки. Блевал потом полдня. Это же была гуща, без сахара, крепкая, как мой кулак. И голова кружилась так долго, что, кажется, время от времени кружится до сих пор… Но тебе, наверное, можно. Я не знаю. В твоём-то состоянии.

После горячего шоколада Игнат обычно засыпал, а просыпался уже на подъезде к большому городу, когда папа выруливал на многополосные трассы, вклинивался в оживлённое движение и начинал петлять по развязкам и развилкам. Только папа знал, куда они едут. Каждый раз район в городе был новый, неизвестный. Но в одно место заглядывали всегда – придорожное кафе на трассе «У дальнобойщиков».

По утрам парковка пустовала. Папа остановился чуть левее стеклянных витрин, за которыми проглядывались красные диваны, квадратные столики, холодильники с напитками и редкие посетители. Он первым вышел из салона, разминаясь и снова щурясь на яркое солнце. Закурил.

Мама перебралась на заднее сиденье, убрала детский рюкзак и подвинулась ближе к Игнату. В одной руке мама держала маникюрные ножницы, а в другой – йод и пучок ваты.

– Малыш, ты же помнишь, что нельзя делать? – спросила она серьёзно.

Он кивнул.

Не разрешалось говорить, кричать, произносить резкие звуки, способные напрячь горло, расстегивать воротник и снимать тонкий шарф с надписью «Spider-man».

– Малыш, сейчас будет немного больно, – продолжила она, взволнованно моргая. Он почему-то вспомнил, что мама всегда так говорила – и не обманывала. Просто раньше он забывал про боль, а сейчас вот не забыл.

Игнат улыбнулся, положив ладонь маме на плечо. Он готов был потерпеть ради самых лучших дней в жизни и чёртова колеса. Тогда мама поднесла маникюрные ножницы к его губам и начала осторожно срезать старый липкий кусок скотча.


***

…Игнат вышел из квартиры безымянной женщины. В горле зудело, «дурные слова» клокотали, напрягая шейные мышцы. В натянутом комке под подбородком будто возился кто-то, впивался коготками в кожу.

Мама наверняка будет ругаться. Ещё бы: нарушил вообще все правила – напрягал горло, кричал, разговаривал… Большие многоквартирные дома его пугали. В них было непривычно шумно, страшно воняло, а ещё кругом были незнакомые люди. Много незнакомых людей за дверьми каждой из квартир.

Пулей поднявшись на три этажа выше, Игнат ввалился в квартиру, схватил блокнот и написал о происходящем.

Мама, мывшая посуду, отвлеклась, прочитала, и взгляд её сделался непривычно тяжёлым. Она посмотрела на хмурившегося папу, пробормотала:

– Я же говорила. Какие детские площадки в таком состоянии?

Папа присел перед Игнатом на корточки, внимательно осмотрел сына. От папы пахло машинным маслом.

– Она ничего плохого не успела сделать? – спросил он.

Игнат пожал плечами. Болела верхняя губа, которую женщина зацепила розовым ногтем, когда водила руками по лицу. В ноздри забился запах её старого похотливого тела.

– А ты? Ты сделал что-то? Помнишь, в какой квартире? – спросил папа.

Игнат кивнул. Он заметил, что у мамы на висках седые волосы. Раньше не замечал, а теперь вот заметил. Мама пробормотала:

– Как же мерзко…

Папа потянул Игната за руку. В молчании спустились на нужный этаж. Звуки шагов гулко отдавались по пустынной лестнице. Между этажами кто-то оставил на ступеньках ворох пустых бутылок и сигаретные окурки. Папа подхватил Игната подмышки и перенёс через всё это добро (хотя, какое же это добро, в самом деле?). Игнат вспомнил, что их семья всегда почему-то останавливалась в таких вот дешёвых и дурацких многоэтажках. Права была женщина – одни алкоголики и наркоманы.

(Здесь никто не будет смотреть на твой шарф и рваные губы)

На четвёртом этаже он быстро нашёл нужную дверь с щербатым глазком, показал папе ключ, который взял, выходя из квартиры женщины.

– Молодец, – сухо сказал папа хриплым и чуть булькающим голосом, словно в горло попал клочок наждачной бумаги. Игнат знал эти ощущения. – Я зайду первым, а ты стой здесь, хорошо?

Он несколько раз безуспешно пытался попасть ключом в замочную скважину. Когда, наконец, справился, выдохнул, открыл дверь и шагнул в полумрак коридора.

Игнат зажмурился.

Судя по звукам, папа прошёл по коридору, задевая целлофановые пакеты, зонты и одежду. Дверь, подавшись сквозняку с пролёта, начала со скрипом закрываться. Игнат не открывал глаз. Он представил в деталях, как папа идёт сначала на кухню – там у женщины грязно, захламлено, накурено, подоконник в сигаретном пепле и дохлых тараканах, а на батарее сушатся жёлтые куски марли. На кухне женщины нет. Тогда папа пойдёт в комнату, там, где по полу рассыпаны мармеладки. И ещё опрокинуто кресло – Игнат хорошо запомнил, как оно упало, задрав кривые ножки вверх. Папа всё увидит и всё поймёт. Не обрадуется. Заставит читать все три молитвы, раз за разом, пока не заболят губы и не охрипнет голос.

Из квартиры донесся шум. Что-то упало. Кто-то вскрикнул. А потом – глухие частые удары.

Игнат открыл глаза в тот момент, когда вышел папа. Лицо у него, руки, обнажённая шея были в мелких каплях крови. Глаза выпучены.

– Пойдём, – сказал коротко, сгребая Игната в охапку.

Вернулись в квартиру, где в коридоре ждала взволнованная мама. Игната оставили на пороге. Родители ушли в кухню, о чём-то там торопливо совещались.

– Я устала, – говорила мама.

И ещё:

– Когда-нибудь это закончится?

Игнат не знал, куда деваться. Ему вспомнилось, что он видел маму в больших жёлтых перчатках, кончики пальцев которых были в крови. Или это был один из тех страшных снов, из которых Игнат иногда не мог выбраться?

Родители вышли из кухни. Мама молча взяла Игната за руку, ладонь у неё была шершавая и тёплая.

Все вместе спустились на три этажа ниже. Игнат снова хотел остаться на лестничном пролёте, около лифта или даже спрятаться за мусоропроводом. Но мама провела его внутрь квартиры, а папа, зашедший следом, аккуратно закрыл дверь на замок.

Игнат понял, что забыл планшет с мультфильмами, но было уже поздно возвращаться.

Мама сразу направилась в ванную. Зашумела вода.

– Это ненадолго, – сказала папа мрачно. Он обманывал.

Игнат понял – надолго. Как минимум на всю ночь.


***

Мама возилась с уборкой.

Игнат сидел в кухне на табурете, старался смотреть в окно, но всё время переводил взгляд на вещи безымянной женщины. Папа заносил их из комнаты, складывал в кучу у батареи. Вещей было много, и они были в крови, будто вся квартира оказалась вдруг в крови. У мамы уйдёт вечность, она сотрёт руки до локтей, но ни за что не вычистит до конца.

В ванной шумела вода. Мама выносила тазик, исчезала за дверью комнаты, возвращалась. Лоб у неё блестел от пота. Папа же, складывая вещи, курил. Он редко курил в доме, обычно выходил на крыльцо, а тут задымил как ни в чём не бывало, и в кухне скоро стало едко от табачного дыма.

– Каждый раз говорю твоей маме, чтоб оставила всё, как есть, – сказал папа будто ни к кому конкретно не обращаясь. – Но она хочет убираться. Говорит, так ей легче справиться с нервами. Бесполезное дело, на самом деле, но, если ей конкретно помогает, почему бы и нет? Я курю, она убирает кровь. Каждому своё.

Холодное предчувствие всплыло в памяти, намекнуло на то, что произойдёт дальше. В его жизни уже были подобные ночи, были окровавленные одежды, хмурый папа и молчаливая мама, одетая в старое платье и с перчатками на руках. Те самые сны, из которых нельзя выбраться. Считалось, что он их не запоминает.

Докурив очередную сигарету, папа стал собирать вещи в мусорные мешки.

В это время в дверь квартиры кто-то осторожно постучал.

Из ванной высунулась мама, метнула на папу испуганный взгляд.

– Мальчик, ты здесь? – спросили из-за двери, и у Игната похолодело в затылке.

Голос был мужской.

– Мальчик, я умею фотографировать! – продолжил голос со странными заискивающими интонациями. – У меня хороший фотоаппарат, дорогой. Я знаешь, как классно умею? Мы тебя чётко сфотографируем. Хочешь, как рыцаря. Хочешь, как космонавта. Ну или как захочешь, конечно. Как мы оба захотим…

В дверь снова коротко постучали. Мама, затаив дыхание, прошмыгнула на кухню, прижалась к папиному плечу. Игнат же понял, что держится за деревянное сиденье табуретки – держится так крепко, что заболели пальцы. Спазм сжал горло, и где-то в опухоли-мешочке зацепились острыми коготками дурные слова.

– Я хочу тебя укусить, – сказал из-за двери другой голос, женский. – Я кусаюсь, мальчик. Тихонько так, незаметно. Никто не верит, и это здорово. Я могу укусить человека за шею в трамвае. О, это сладкие ощущения. Хочешь, укушу тебя тоже? Легонько. И ты меня сможешь укусить. Я разрешу, честное слово. Пойдём, а?

Игнат хотел спросить, что происходит, но папа крепко взял его за плечи и шепнул:

– Просто сиди и смотри. Хорошо?

А в дверь уже не стучали, а скреблись. Ещё один голосок, писклявый, с надрывом, не разобрать – мужской или женский.

– Мальчик, а, мальчик, я щенка привёл. Разрежем вместе? Чур, мои глаза. А себе можешь язык взять. Или что ты там захочешь. Язык, говорят, вкусный. Объедение.

И тут же новый голос:

– Они в лесах. Я сразу решил, что буду каждого отвозить в лес, но в разных концах города. Всё равно ведь никто не ищет. Они там тлеют. Все мы тлеем, мальчик. Наше место среди плесени и липового мёда. Пойдём, я тебя тоже отвезу.

Ещё один:

– Мальчик, от тебя пахнет воском. Липким сладким воском. Я втягиваю носом воздух, мне нравится. Если зажечь твою крохотную головку, то ты станешь свечой. И тогда мы сможем произнести те молитвы, которые ни черта не помогают. Вместе.

В дверь стучали, колотили, скреблись. Голоса просачивались сквозь замочную скважину. Кто-то кого-то перебивал, кто-то тараторил, а ещё повизгивали, напевали, шипели, угрожали, смешивались в страшную какофонию, от которой Игнату хотелось бежать, бежать что было сил из этого места. Слова клокотали в горле, царапались изнутри.

Но он продолжал сидеть на табурете. Папа держал его за плечи. Мама бормотала что-то, наверное, молитву.

Из-за дверей продолжалось:

– Я собираю дохлых кошек! Пойдём, покажу дохлых кошек! Рыжих, чёрных, разных!

– Дам себя потрогать, мальчик.

– Снимем видео, о, какое же это будет видео! Только ты и я. И немножко боли.

– Договоримся, договоримся, мальчик. Я просто буду смотреть. Ничего лишнего.

Папа отпустил его и осторожно пошёл по коридору к входной двери. Игнат хотел крикнуть, что не надо этого делать, что это самый глупый поступок в жизни, что за дверью монстры, маньяки, нелюди – но мама крепко зажала Игнату рот и повторила за папой:

– Просто сиди. Думай о завтрашнем дне.

О том чудесном дне с чёртовым колесом, который не должен заканчиваться никогда.

Папа провернул замок и отступил в сторону, давая двери распахнуться. В тесный коридор хлынул поток людей. Их было много, они торопились, спотыкались, падали, наползали друг на друга, ползли, протягивали руки и продолжали, продолжали наперебой монотонно говорить.

– Посмотри, как я хороша! Дотронься до меня!

– Пойдём, мальчик, нам надо остаться наедине! Иногда я представляю, что кроме нас в мире никого нет.

– Вот! Альбом! Посмотри! Чувствуешь радость?

– Дайте его мне, дайте его мне!

Игнат увидел, что у папы из ушей торчат яркие оранжевые беруши.

В горле забулькало, слова рвались наружу. Захотелось кричать, орать с надрывом от испуга.

– Я знаю, что тебе нужно, мальчик. Я люблю всех детей на свете! Ваш запах!

– У тебя есть домашние животные? Ты когда-нибудь убивал кошек? Травил хомяков?

Мама тоже спешно засовывала беруши. Прикрыв веки, она бормотала молитвы, молитвы, молитвы.

Люди толкались в коридоре, наплывая на Игната многорукой, многоголовой, многоголосой массой. Шёпот смешался с повизгиванием. Завоняло мочой и потом. Где-то разбилась бутылка. Громко заскулил щенок.

Папа отлепился от стены и захлопнул входную дверь, отрезая вошедших от лестничного пролёта. В кухню ввалилась седая женщина с впалыми щеками и прыщавым лицом. Оказавшись ближе всех, она победно вскрикнула, в два шага оказалась возле Игната и крепко схватила его за голову тонкими согнутыми пальцами.

– Вы как карамельки! – зашипела она, улыбаясь. – Невинные карамельки с чистой душой! На палочке! Люблю вас.

Влажный холодный язык дотронулся до лица Игната и медленно, словно слизняк, прополз от скулы до носа.

Игнат дёрнулся, бросил на маму перепуганный взгляд. Мама лихорадочно трясла головой. Лицо у неё было белое-белое, как маска.

– Можно, милый, сущий на небесах, можно! – Бормотала мама.

И тогда Игнат открыл рот и позволил дурным словам подняться по горлу, цепляясь коготками, и вырваться наружу.

Голова женщины с сухим треском вжалась внутрь, словно смятая пустая алюминиевая банка. Вывалились глаза, рассыпались зубы, на лицо Игната брызнула кровь, вперемешку с чем-то зелёно-жёлтым. А затем вся эта толпа в коридоре начала изменяться. Тела корчились и ломались, сплетались между собой, разрывались, расползались на лоскуты и лохмотья. С треском вылезали кости, лопались головы, желудки, желчные пузыри. Кто-то захлебнулся криком. Кто-то успел удивлённо вскрикнуть. Выворачивались суставы, разлетались пальцы, зубы, волосы. Кухню наполнил густой смрадный запах. Игнат продолжал выплёвывать колючие слова, вернее они сами выбирались через его горло, больно царапая израненные губы, и бросались на людей.

Толпа отхлынула, поскальзываясь на крови, шлёпаясь на пол, постанывая и вскрикивая, но отступать было некуда.

В какой-то момент всё резко закончилось, и стало тихо. Коридор оказался заполнен мертвецами, и где-то там вдалеке, у входной двери, стоял отец, весь в крови, с выпученными глазами, с торчащими из ушей весёленькими оранжевыми берушами, и трясущимися руками пытался вставить в рот сигарету.

Игнат закрыл рот. Дурные слова вернулись в мешочек под подбородком, сытые и довольные. Горло перестало болеть почти сразу.

Где-то в кровавой мешанине коридора тихонько поскуливал испуганный щенок.

Мама положила руку Игнату на плечо.

– Ну вот и всё, – сказала она сухо. – Ремиссия.

Игнат не знал, что значит это слово. Ему хотелось сказать другое.

– Возьмём щенка? – попросил он, от долго молчания не узнав собственный голос. – Можно?


***

Они поужинали оладьями с мёдом. Игнату налили капучино, как взрослому, и он сначала аккуратно съел пенку, а потом выпил остальное – горьковатое и не очень-то вкусное.

Собирались быстро, спустились на улицу, в весеннюю прохладу. Воздух пропах дождём. Папа укладывал вещи в багажник, а мама, прикрыв глаза ладонью, смотрела на робкое жёлтое солнце, опускающееся за крыши домов. Игнат держал на руках крохотный комочек с красной от высохшей крови мордочкой. Беспородный щенок уже не скулил, но всё ещё боялся спускаться на землю.

– Что будет, если нас поймают? – спросил Игнат.

– Не поймают, никогда не ловили, – ответил папа и закрыл багажник. – Считай это городской магией. Всё, что происходит – магия!

– Но ведь один раз было, в том промышленном городке, да? Что-то такое было?..

– Садись в машину. У тебя на сегодня парк развлечений, сосиски в тесте, пицца, сладкая вата и цирк, – отчеканил папа. – А потом вернёмся домой. И никаких больше дурных разговоров до поры до времени.

– Я больше не чувствую боли в горле. Почему так?

Почему-то именно сейчас, на морозном влажном воздухе, в ещё не растворившейся тишине ночи, Игнату захотелось задать все вопросы.

– Ты наелся плохими мыслями всех тех людей. Ещё какое-то время не будешь ничего чувствовать. А потом дурные слова появятся, сначала немного, потом больше и больше, пока не скопятся у тебя… вот там, под подбородком.

– И тогда вы снова заклеите мне рот и привезете сюда?

– Садись в машину, – занервничала мама. – Надо ехать, малыш… Думаешь, нам легко?

Папа раздавил ботинком окурок, сел за руль. Заурчал двигатель и из радио вновь полилось что-то из ретро.

«И оставляют их умирать на белом, холодном окне»

– Я же не дурак, мама, – сказала Игнат. – Я вспоминаю какие-то моменты, они приходят в снах. Полгода назад, да? И перед майскими праздниками в прошлом году. И ещё душным летом как-то выезжали. Я со скотчем на губах, а слова, вот тут, под кадыком, раздирают, просятся наружу. Я видел, что делают эти слова. Я чудовище?

Казалось, мама сейчас заплачет.

– Ты дурачок, – пробормотала она и погладила его щёку. – Надо было не находить тебя в капусте. Запомни главное, малыш, мы – семья, а в семье не бывает чудовищ, чтобы ни происходило.

Папа сказал, высунув голову из окна:

– Поехали!

Игнат больше не стал задавать вопросов. Он забрался на заднее сиденье и подумал, что первым делом отправится на американские горки, где будет очень страшно, страшнее чем в чужой квартире. Но от этого страха были совсем другие ощущения.

Интересно, а чёртово колесо работает по ночам?

(И почему родители всегда уезжают из города ночью?)

На коленях заёрзал щенок. Надо бы отмыть как следует нового друга. Он ведь теперь тоже член семьи.


2. Незваный гость


«Внимание. Указом Президента Российской Федерации №089 от 22 апреля 20.. года учреждаются т.н. разведотряды ближнего направления (сокрщ. – РБН). В их обязанности входит пешая разведка территорий вокруг крупных/очищенных городов, таких как: Санкт-Петербург, Псков, Нижний Новгород, западня часть Москвы, Тюмень, Ярославль, Великий Новгород.

Задачи РБН: выявлять и уничтожать «незваных гостей» на второй и третьей стадии. Фиксировать очищенные территории и закреплять районы, пригодные для жизни и развития. Налаживать связь с центром, в т.ч. продовольственную, коммуникативную. Обнаруженных людей доставлять на карантин с последующей обработкой и внедрением в общество.

С «незваными гостями» первой стадии действовать согласно обстановке. По возможности – оставлять в живых и транспортировать в ближайшее концентрационное поселение.

Инструкции и составы РБН будут разосланы на участки в блоижайшие две недели.

Повторяю. Внимание. Указом Президента…»

Из радиосообщения Администрации Президента. Апрель 20… г.


Бельчонок проснулся, заскулил, тыкаясь влажным носом подмышку Игнату, и Игнат проснулся тоже.

С появлением щенка ночи стали беспокойные. Бельчонок ворочался, скулил, просил, чтобы его погладили или выпустили из комнаты – и Игнату приходилось выползать из теплой постели, успокаивать.

Мама сразу предупредила, что с щенками возни не меньше, чем с детьми. Мол, хочешь собаку, учись ответственности. Вот он и учился, через недосып и мальчишескую злость. Головой-то понимал, что сам ввязался в это дело, но эмоции сдержать не мог.

– Ну что опять? – подтащил Бельчонка к себе, потрепал между ушами.

Прошло уже три недели после того, как Бельчонок появился в их доме, а всё никак не привыкнуть. Щенок поскуливал жалостливо, будто ему приснился кошмар, несколько раз лизнул Игната в щеку шершавым языком.

А Игнату уже расхотелось спать. Он пялился то в потолок, то в стену, то разглядывал шевелящиеся занавески. За окном была ночь, прохладно и тихо.

Где-то за дверью скрипнули доски пола. В щель под дверью скользнул и тут же пропал размытый свет фонарика. Кто-то ходил по коридору, стараясь быть неслышимым. Возможно, это папа собирался к теплицам. Он обычно уходил до рассвета, а возвращался после обеда. Летом работа в теплицах занимала почти всё его время.

Иногда Игнат не видел папу по несколько дней. А когда всё же виделись, так хорошо и радостно было прижиматься к папиной небритой щеке, вдыхать запах пота и сигарет, слушать стук его сердца. Обычно немногословный папа мог рассказать какую-нибудь из своих длинных историй про старый мир, усадив Игната на табурет около себя. Игнат готов был слушать их часами – и запоминать. Это важно.

Например, ему очень нравилась история про самолёты, которые за час или два переносили человека из одного города в другой, из холодного севера к тёплому морю. Про море тоже рассказывал, кстати. О том, что Игнат в нём даже купался в два года. Ну, как купался… в те дни было холодно и дул ветер, море волновалось, тяжелые волны падали на берег, а густая серая пена шипела вокруг ног. Маленький Игнат, одетый в оранжевый жилетик с множеством застёжек и заклёпок, бегал по песку, ловил пену руками, а когда очередная волна шумно разбивалась неподалёку, радостно визжал и подпрыгивал от возбуждения. Доказательством было одно-единственное фото, что стояло на тумбочке у кровати в деревянной рамке. Остальные фотографии были «в цифре» (Игнат смутно догадывался, что это такое) и не сохранились.

Воспоминание о море и самолетах вспыхнуло в голове и тут же пропало, оставив лёгкий сплав страха и радости. Захотелось выйти в коридор, прижаться к папе, как Бельчонок, ткнуться носом подмышку и не отпускать.

Ещё захотелось поделиться с папой секретом: о том, что Игнат проснулся три недели назад на тёплом заднем сиденье автомобиля и понял, что ничего не забыл.

Игнат откинул одеяло, пошлёпал к дверям, выглянул. На втором этаже было пусто и тихо, но внизу кто-то ходил. Луч фонаря бегал туда-сюда. А вдруг это кто-то чужой? Словно прочитав его мысли, Бельчонок тихонько зарычал.

Игнат на цыпочках, осторожно, подошёл к перилам, выглянул вниз, в коридор. Облегченно выдохнул: у входной двери обувался папа.

Наверное, вздох получился слишком громким в спящей тишине, потому что папа резко обернулся и вперился в сына хмурым взглядом.

Такой папа не обнимет и не расскажет историй. Такой папа обычно злится и молчит, его лучше оставить в покое. Такому папе секретов не доверишь.

– Чего не спишь? – шёпотом спросил он. – Бегом в кровать.

К двери было прислонено двуствольное ружье. С ним папа ходил на охоту, а пару недель назад даже обещал Игнату дать пострелять.

– Мне страшно, – шепнул в ответ Игнат, маскируя полуправду вытаращенными глазами. – Меня Бельчонок разбудил, ну вот я и… Ты к теплицам? Можно с тобой?

Папа брал его на теплицы днём, где Игнат помогал убирать бурьян, поливал и окучивал грядки, собирал жуков с пухлых листьев картофеля. Работы было много, но Игнат старался, потому что так он был взрослее в глазах папы, и ответственнее. Но вот ночью выходить запрещалось, этот запрет Игнат никак не мог преодолеть.

– Я не к теплицам, – ответил папа, продолжая хмуриться. – Бери щенка подмышку и дуй спать. До рассвета ещё далеко.

– Ну пап…

– Никаких «ну». Можешь взять фонарик в кровать, я разрешаю.

По ночам свет в доме не горел, генератор стоял выключенный. А на случай, если приспичит куда-то идти, в каждой комнате лежали фонарики. У Игната был свой, детский, как фигурка Железного человека, свет у которого шёл из глаз.

Папа, наконец, обулся, подхватил ружьё и неслышно вышел на улицу, прикрыв за собой дверь. Снова стало тихо, разве что у ног поскуливал Бельчонок.

Игнат постоял с минуту у лестницы, потом вернулся в комнату, взял фонарик и спустился на первый этаж. Решение пришло быстро и показалось правильным, в нарушение всех установленных норм. Когда в голове появляется один секрет, то запросто можно накопить сразу несколько.

Открыл входную дверь, выскользнул в ночь. Над чёрными макушками деревьев стояла полная оранжевая, как спасательный жилет, луна. Шелестели листья, а от ветра всё тело покрылось мурашками.

Прищурившись, Игнат несколько секунд осматривался. Заметил блик света фонаря метрах в двадцати, около сарая. Спустился с крыльца и неслышно последовал за папой.


***

Раньше Игнат ничего не помнил между фазами. Он и не задумывался, если честно, и не знал, что существуют какие-то фазы (активная и пассивная). Кто в десять лет так глубоко копает?

Дети живут одним днем или ожиданием чего-то: когда приедет папа, когда мама приготовит вкусный пирог, когда созреют яблоки, чтобы можно было сорвать их и там же под деревом съесть до кисловатого огрызка?

Поэтому у Игната не возникало вопросов. Проснулся, поиграл, выполнил обязательные задания, вроде противного чтения, поел сосисок, помог папе в огороде и теплицах – и обратно домой. Главное, что не болит горло, нет кипучих дурных слов под кадыком, никто не залепил рот скотчем и снова можно нормально разговаривать.

Но три недели назад он понял, что какие-то вспоминания выплывают наружу.

Ехали из города, за окном мельтешили поля и редкие деревья. Папа курил, а мама настраивала радио. На сиденье рядом лежал, свернувшись, щенок. Его шерсть всё ещё была в крови, и вид щенка разбудил в Игнате детали прошедшей ночи. Он вспомнил коридор, полный мёртвых людей. Вспомнил женщину, что заставляла трогать её сморщенную грудь. И ещё вспомнил, как сидел на стуле, а что-то выбиралось из его горла и кричало, говорило, стонало, выплёскивало слова.

Оно жрало, вот что.

Это воспоминание наслоилось на другое, как будто перед глазами Игната прокручивался сломанный калейдоскоп из цветных стёклышек.

Например, тесное помещение, вроде магазинчика или автозаправки, где было полно людей. От них пахло едким потом, спиртом, сигаретами. Они кричали, ругались, перебивали друг друга. Папа тоже там был. Он размахивал топором. Лицо у папы было бледное-бледное, от чего глаза казались огромными и выпуклыми, как две перезрелые сливы. Папа говорил спокойным, но дрожащим голосом: «Убью всех, нахер! Каждого, кто подойдет!»

Почему они там оказались? Кто были эти люди? Что им было нужно? Игнат не знал, а спрашивать боялся – и тогда и сейчас. Прежде всего потому, что эти воспоминания оказались его личным секретом. Единственным, если начистоту. А секреты надлежало беречь.

В том воспоминании папа вытеснил Игната из помещения в колючий зимний холод. Игнат не успел надеть куртку, ледяной ветер тут же забрался под рубашку. Люди вышли следом, большой страшной толпой. Папа говорил: «Если я отлеплю ему скотч, вы все сдохнете, понятно? Молитвы не помогут, беруши не помогут. Вы не успеете, ребята. Так что не рыпайтесь!»

Он размахивал топором. Люди рычали, ругались, но действительно не рыпались. Игнат помнил, что ему не было страшно, даже наоборот – что-то шевелилось в набухшем мешочке под подбородком, нетерпеливое и голодное, просило (требовало!), чтобы кто-нибудь содрал скотч с губ и выпустил на волю дурные слова. Но этого не произошло.

Игнат с папой сели в машину и уехали. Папа то и дело оглядывался, не доверяя зеркалу заднего вида, выжимал из «Шевроле» сто двадцать километров по бездорожью, а когда, наконец, сбросил скорость и успокоился, Игнат увидел, что левый глаз у папы налился кровью. Это лопнули капилляры. Папа потом долго ходил с красным глазом и называл себя «Капитаном Джеком Воробьем», хотя кто это такой Игнат не знал.

Долго… ещё три недели назад Игнат бы никогда не задумался о значении этого слова. Что значит «долго», когда один твой день кажется бесконечным, а рассвет – это начало новой жизни, без воспоминаний о прошлом?

А сейчас «долго» настало. Оставалось лишь догадываться, когда случилась эта неприятность в тесном помещении. Год назад? Два? И почему раньше Игнату было всё равно, а теперь он крутил в голове эпизоды прошлого, а калейдоскоп подбрасывал новые картинки, из другой жизни, которая раньше была Игнату неведома.

Он подозревал, что виной всему был Бельчонок. Мостик между прошлым и настоящим. Но, возможно, ошибался. Кто знает?


…Темноты Игнат не боялся, как и незримой поглощающей тишины вокруг. Ночь ему нравилась, потому что в ночи легко можно было исчезнуть в случае чего. Когда оставались в городе (редко, сразу после окончания активной фазы – и об этом он тоже вспомнил недавно), Игнат плохо спал из-за постоянного шума. Ночью в городе просыпались те, кто умудрился выжить. Они ездили на автомобилях и мотоциклах, врубали музыку из колонок, стреляли, били стекла, гремели генераторами. Папа объяснял, что пока зараза не побеждена, о нормальной жизни можно только мечтать. Люди оказались загнаны в ночь, как когда-то много миллионов лет назад их предки точно так же прятались под луной в крохотных пещерках. В таких условиях новую цивилизацию не построишь. Поэтому жили одним днем, вернее даже одной ночью, не строя планов на будущее, не развиваясь. Многих даже устраивало. Для многих даже ничего не изменилось.

Игнат спрашивал: чем мы отличаемся от них?

Папа отвечал: мы знаем, что надо двигаться дальше и хотим этого. А они уже нет.

В городе, в общем, было неуютно из-за шума, ночного многолюдья, бликов в окнах и постоянного чувства тревоги.

А здесь… он остановился у сарая, в котором папа хранил автомобильные запчасти. На двери висел чёрный металлический замок… здесь дом, тихо и хорошо.

Папина фигурка маячила в лунном свете у забора. Игнат пошёл за ним, крепко сжимая выключенный фонарик. Трава была жесткой, высушенной, царапала обнаженные лодыжки. Игнат вышел за калитку, свернул с тропинки, добрался через два оврага до края леса. Деревья подступили незаметно, нависли, загораживая лохмотьями веток луну и звёзды. Выросли кустарники, цепляющие за футболку. На щеке налипла паутина. В лесу Игнат гулял нечасто, а ночью так вообще никогда. Но страха всё равно не было, скорее любопытство. Куда это папа собрался?

Свет фонарика впереди то появлялся, то исчезал, иногда приходилось идти наугад, почти вслепую. Поиск ещё больше раззадоривал Игната, он чувствовал, что окунается в замысловатую игру, в которую раньше он играть не умел или его не пускали.

Потом он увидел другой свет, дрожащий на ветру, мутно-жёлтый, и услышал приглушенные голоса. Игнат пробежал несколько метров, остановился у ствола дерева, на краю поляны и всё увидел.

Горел костёр. Возле него сгрудились четверо, один к одному, боязливо смотрели на папу, который стоял, широко расставив ноги, держа ружье двумя руками. Папа был невысокого роста (Игнат думал, что догонит его года через два-три), но сейчас казался великаном, лесным духом, выросшим в ночи, чтобы наказать вторгшихся в его владения.

Игнату даже показалось, что он чувствует запах влажного леса, болота, откуда мог выползти дух.

– Не надо! – громко сказал один у костра. Голос был женский, но в полумраке и прыгающих тенях невозможно было разобрать, где среди них женщины, а где мужчины. – Тебе же потом аукнется! Мы из разведотряда, не просто так тут.

– Слышь, мужик, опусти ружьё, поговорим. – Другой голос, сиплый, мужской и страшный. Голос человека, повидавшего многое.

Костёр потрескивал. Метались беспокойные искры.

Папа не двигался, но заговорил. И голос его тоже был страшный и непривычный.

– Вы шлялись вокруг дома, вынюхивали. Не брали вещей, не интересовались дровами или автомобилем. Зачем вы здесь?

– Слухи ходят, – снова женский голос, – что в лесах прячутся зараженные. Их немного осталось в округе, а мы зачищаем, улавливаешь? Выкорчёвываем мразей с нашей земли. Вот и забрели на твою территорию, уж извини.

– Как же вы их выкорчёвываете? – помолчав, спросил папа.

– Ты, мужик, видать совсем отшельник. Пулю в лоб, дело с концом. Много лет уже. У нас инструкции есть, не просто так. Мы Президенту подчиняемся напрямую. Показать бумаги?

– Не нужно. Это моя территория, частная собственность. Соваться туда нельзя, ясно?

– У нас уже давно нет частной собственности, мужик. Ты путаешь чего-то.

– Подождите… – женский голос. – Вы Глеб Константинович Захаров? Тот самый?

– Тот самый, – сухо подтвердил папа. – У меня тоже есть бумаги, знаете ли. Разойдемся с миром, да? И чтобы я больше никого из вас тут не видел.

– Глеб Константинович… – мужской голос изменился, стал как будто мягче, испуганнее. – Мы ничего чужого не брали, только осматривали местность. Вот смотрите шеврон. Армия России. Сами понимаете, время напряженное, эти мрази языкастые откуда угодно вылезти могут. Приходится ночами бродить. Не держите зла. Мы же не знали, чей это дом. На заборе, так сказать, не написано. Какао допьём и свалим на здоровье. Вы нам даже помогли немного, время не будет тратить здесь. Сами небось уже давно зачистили.

Игнату всё ещё было страшно, хотя ничего такого, вроде бы, не происходило. Но он чувствовал, что эти люди у костра нарушили мир в лесу, покой в доме, нарушили ставшую привычной тишину. Если пришли эти – значит могут прийти и другие. Как бы родители ни говорили о том, что деревенька заброшена, дороги размыты, но люди – чужие люди – доберутся куда угодно, хоть до края света… От страха его стала бить крупная дрожь. Игнат зажал рот, чтобы не клацали зубы.

– Допивайте. – Кратко сказал папа.

Он так и стоял с ружьем бесконечно долго, наблюдая, как люди у костра торопливо и в молчании допивают какао, передавая жестяную кружку друг другу, закусывают хрустящим подсушенных хлебом. Кто-то из них поднялся, опрокинул на костёр ведро воды. Побеспокоенное пламя заметалось и переродилось в дым, который тут же утонул в стремительно наступившей темноте.

Несколько секунд Игнат ничего больше не видел, кроме серо-тёмного мира, в котором на сетчатке глаз отпечатались умирающие всполохи огня. Потом проступили силуэты. Показалось, что они обступили папу – сейчас нападут, повалят на землю, убьют. Но сиплый мужской голос сказал:

– Доброго времени, Глеб Константинович. Благодарим за то, что вы сделали. Ну, в общем.

Тени ушли, ещё какое-то время нарушая тишину леса хрустом и шелестом веток. Папа в одно мгновение осунулся, стал меньше, обратился из яростного духа леса в того самого человека, который слушает в машине про девочку синеглазую и жёлтые тюльпаны. Он опустился на корточки, положив ружьё, сцепил руки в кулак, а в кулак уткнулся лбом.

Игнат не удержался, подошёл. Нарочно наступил на сухую ветку, привлекая внимание. Папа вздрогнул, но тут же узнал.

– Ты здесь… сказал же, сиди дома.

– Я фонарик с собой взял, – неуверенно произнёс Игнат. – С фонариком не так страшно.

– Верю, но ты зря нарушил правила, – папа помолчал, растирая кулаком щетину на щеке. – Вернемся, почистишь мысли. Тремя молитвами. У себя в комнате, сечёшь? Я проверю.

Игнат знал, что это значит. Коротко кивнул.

– Почему ты их не убил?

– Нельзя убивать людей просто так. Да и вообще нельзя, если они не сделали тебе чего-то плохого.

– То есть сначала нужно подождать, пока сделают?

Папа неопределенно хмыкнул.

– Мне было страшно, когда я их увидел, – начал объяснять Игнат. – Я бы не стал ждать, я бы с ними разобрался сразу.

Папа хмыкнул снова:

– Всё сложнее, чем ты думаешь, – сказал он. – Убьешь один раз – потом будешь расхлебывать всю жизнь. Где смерть – там плохие мысли, искушение, ниточка к ниточке, накопишь в голове питательный багаж. А это наша слабость.

Игнат кивнул, как будто понял, хотя на самом деле ничего не понял. Он хотел искоренить страх, который вызывали появившиеся около дома незнакомцы, а там уже будь, что будет.

– Откуда они тебя знают?

– Из прошлой жизни.

– Ты был каким-то знаменитым человеком?

– Пойдём, – в одну руку папа взял ружье, а в другую ладонь Игната. – Это уже не важно. Всё, что было в прошлом, давно исчезло. Заслуги, награды, миропорядок. Всё.

Обратно они возвращались в тишине. Игната не покидало ощущение, что теперь за ними наблюдают. Невидимые и осторожные.


***

Дядя Женя приехал в середине июля.

В то утро мама собрала капусту из теплицы и долго с ней возилась. Кочаны нужно было очистить от прелых желтых листьев, помыть. Часть из них мама цепляла за корень к металлическим крючьям и развешивала на веревке в подвале. Так они могли храниться чуть ли не полгода. В полумраке кочаны казались опрокинутыми качающими детскими головками.

Другую часть мелко-мелко резала (она это называла шинкованием) и плотно укладывала в стеклянные банки. Кое-что, порезанное, пошло на обед – тушилось на сковородке.

Игнат сидел на ступеньках крыльца, старательно читал книгу «Волшебник Изумрудного города», водя пальцем по буквам. Он не любил чтение, но мама настаивала, что это навык, который точно ему пригодится. Перечисляла: нужно будет читать вывески магазинов, надписи на упаковках еды, этикетки, инструкции к разным вещам от таблеток до бензопил, дорожные и лесные карты. Если раньше люди легко обходились без грамотности, потому что был таинственный интернет, в котором хранилась вся возможная информация, то сейчас без чтения никуда. Времена изменились.

Бельчонок возился у ног, раскапывал что-то в пыльном песке у крыльца. Хорошо быть щенком, никаких тебе заданий по чтению или правописанию, никаких забот.

Звук мотора зародился в недвижимом жарком воздухе. Мама обернулась на дорогу, приставив ладонь ко лбу. Из-за сарая вышел папа, который возился там с автомобилем. Летом у папы было три увлечения: автомобиль, охота и теплицы. И если в теплицы Игнат уже ходил, то до охоты и автомобиля, со слов папы, пока не дорос. А очень хотелось.

Шум быстро вырос и приблизился, из-за горки выкатил старенький серебристый «Хёндай», вильнул по узкой колее, которая специально была окопана папой так, чтобы автомобиль, водитель которого не в курсе, тут же угодил носом в канаву. Но этот водитель явно был в курсе.

– Явился, – негромко сказала мама, повернулась к Игнату. – Это дядя Жена, мой старший брат. Приезжает к нам иногда.

Думала, что Игнат не помнит. А он помнил вот что: дядя Женя приезжал раз в несколько месяцев, и его появление означало много шума, суеты и бесконечных вечерних посиделок при свечах. Он был военным, который в далеком Санкт-Петербурге обеспечивал безопасность в «чистой зоне» (обо всём этом дядя Женя рассказывал в каждый свой приезд).

«Хёндай» аккуратно объехал все опасные участки и ловушки, скрылся за забором. Скрипнули ворота, открываясь. Дядя Женя вкатил автомобиль во двор, притормозил у деревянной треноги, на которой папа осенью пилил дрова. Хлопнула дверца, дядя Женя тяжело затопал, торопясь к маме. Сжал её в объятиях, приподнял, закружил. Он был высокий, широкоплечий, сильный.

– Родная моя, милая! Я соскучился черт знает как! Сто лет не виделись!

– Месяца четыре, – ответила мама. Дядя Женя поставил её на землю. – Говори сразу, с ночёвкой?

– Что же ты начинаешь, милая? Конечно, с ночёвкой.

Он повернулся к Игнату: большое круглое лицо с раскрасневшимися щеками, выцветшие до желтизны усы над верхней губой, капли пота на висках и лысой голове, зеркальный блеск чёрных очков, глубокие морщины на лбу. Ещё сильно покраснела шея под воротником армейского кителя. Протянул раскрытую ладонь:

– Откладывай книгу, дружище, и лови крепкое мужское рукопожатие.

Игнат молча пожал. Действительно, крепкое.

– О, у вас прибавление в семействе? – дядя Женя присел, подхватил любопытного Бельчонка и принялся трепать его между ушей и за загривок. Щенок не сопротивлялся, а только вилял хвостом и распахивал пасть с мелкими острыми зубами.

– Злой будет! Вон нёбо какое чёрное!

Игнат не понимал за что мама не любит дядю Женю. Ночные посиделки при свечах Игнату нравились. Ночь напролёт дядя Женя с папой пили пиво из банок, папа становился разговорчивым, даже доставал гитару и бренчал какие-то свои любимые песни из прошлого. Да и Игнату можно было не спать, а сидеть с ними в гостиной до рассвета. Хорошо же! Но мама в такие дни часто жаловалась на головные боли, суету и работу.

«Тарелки помыть некому, а вы все болтаете»

«Лучше бы теплицы подлатали»

«Опять столько шума, столько шума, у меня от него бессонница»

Впрочем, дядя Женя не только болтал и шумел, но и помогал по хозяйству. Игнат помнил, что в прошлый раз он привёз новенький генератор и четыре столитровые канистры солярки, папа радовался, как ребенок.

Вот и сейчас дядя Женя обнял папу, и они вдвоем зашагали к сараю. До Игната донеслось:

– Ну, показывай, в чём там проблемка. Живо разберемся…

Папе отчаянно не хватало общения с кем-то кроме мамы.

Где-то через час, когда Игнат уже закончил читать положенные абзацы и занялся чистописанием (под бдительным присмотром мамы), дядя Женя и папа вернулись.

– Я же вам всем подарки приволок! – Радостно сообщил дядя Женя, размазывая масляные разводы на ладонях грязной тряпкой. Он заспешил к автомобилю, бросил на ходу, – Пацан, дуй за мной, поможешь!

Игната дважды уговаривать не пришлось.

«Хёндай» был густо укрыт пылью, как пледом, и ещё пятнами высохшего птичьего кала. Одно боковое зеркало потрескалось, второго не было вообще. Вблизи машина дяди Жени напоминала Игнату монстра. Вот-вот он распахнет пасть и набросится на людей, сжирая их одного за другим. Удивительным образом, Игната подобный образ завораживал. Он положил ладонь на капот. Горячий. Машина как будто дышала.

– Нравится? – спросил дядя Женя, со скрипом распахивая водительскую дверцу. – Мой боевой товарищ. Я на нём уехал из Сочи, когда всё началось. Вдвоём с ним мчались по улочкам, а потом хрен знает куда, подальше от моря и этих языкастых уродов… Ты уж прости… хотя, всё равно ж ничего не помнишь. Бедный пацан.

Игнат хотел сказать, что помнит много, что сны уже теперь не просто сны, но промолчал, потому что секрет.

Дядя Женя нырнул в салон. Дыхнуло жаром, запахом переработанного бензина. Машина скрипнула, проседая, и одна фара подмигнула и тут же погасла.

– Держи! – вынырнув, дядя Женя протянул блестящую коробку с надписью «Дартс». Под прозрачной упаковкой скрывался круглый предмет, разрисованный под мишень, и несколько странных маленький штук с иглами на конце.

– Это дротики, их нужно кидать в круг. Чем ближе попадешь к центру – тем больше очков получишь, – объяснил дядя Женя. – Развивает мелкую моторику, значит, и глазомер. Это сейчас полезно.

Он снова исчез в салоне, вытащил несколько больших пакетов, набитых чем-то, и потопал к маме, которая всё ещё возилась с капустой за широким деревянным столом.

Игнат остался у автомобиля, разглядывая «Дартс». Штуки с иглами ему понравились. Он представил, как кидает в мышей или крыс – их много водилось в подвале и на первом этаже дома. Интересно, можно ли убить грызуна с одного попадания? А если целиться сразу в голову или в мелкий выпученный глазик?

Машина дяди Жени вдруг снова вздрогнула. Игнат испуганно отступил, оглянулся. Дядя Женя был далеко, болтал о чём-то с мамой, вытаскивая из одного из пакетов поочередно сковородку, стопку тарелок, банки консервов.

Машина издала странный звук. Как будто слабо застонала.

Вернее… звук доносился изнутри, из салона. Открытая дверца чуть скрипнула.

Подавшись порыву, Игнат подошёл, заглянул внутрь. Салон был наполнен удушливым горячим воздухом. На переднем пассажирском сиденье лежал блестящий чёрный пистолет, а рядом с ним нож в чехле. Игнат перевёл взгляд назад и обнаружил лежащую в проеме между сиденьями девушку.

На вид ей было лет пятнадцать, хотя Игнат плохо разбирался в возрастах. Ноги связаны, руки тоже – веревка обматывала запястья, плелась вокруг шеи, исчезала за спиной. Рот заклеен скотчем. Лицо в крови, безобразное, рваное, к тому же усыпанное прилипшим влажным песком. Лоскуты кожи свисали со лба, левая щека порвана, под глазами расцвели фиолетовые синяки. Девочка бессильно мотала головой, слабо подрагивала, вызывая конвульсии и у автомобиля. Ещё на ней не было обуви. Окровавленные пальцы ног торчали в стороны изломанным частоколом. Что-то выпирало в горле и ходило ходуном туда-сюда. Игнат вдруг вспомнил собственные ощущения от дурных слов, когда постоянно хотелось сглотнуть, когда что-то в горле металось, царапало, заставляло судорожно дергать шеей и расчёсывать проклятую припухлость в форме мешочка.

Раньше не помнил, а теперь вот.

Чья-то рука взяла Игната за плечо и выдернула из душного салона в не менее душную жару улицы. Рядом стояли дядя Женя и папа.

– Ох и любопытный же ты, пацан, – проворчал дядя Женя недовольно. – Куда нос-то суешь?

– Потом на кошмары жалуешься, – вторил ему папа. В уголке губ у него торчала сигарета. – Дуй в дом, чтоб я тебя не видел поблизости.

Игнат заторопился к дому, мимо укоризненного взгляда мамы. Она ничего не сказала, да и непонятно было, знает ли вообще, что там у дяди Жени в машине.

Бельчонок прошмыгнул следом за ним и зацокал ноготками по паркету.

Игнат, конечно, не удержался и уже из дома осторожно выглянул в окно, отогнув край занавески. Казалось, родители будут смотреть прямо на него, но нет. Мама вытянулась в струнку, прикрыв глаза ладонью от солнца, наблюдала за происходящим. Папа же и дядя Женя вытащили девушку, уложили на землю, в пыль. Девушка извивалась, как червяк, какое-то время, потом затихла. Дядя Женя толкнул его носком берцы в бок. Лицо у дяди Жени было доброе, улыбчивое. Он надломил травинку, засунул в уголок губ. Папа тоже не выглядел напряженным, хотя, казалось бы. Они о чем-то разговаривали между собой, будто у ног не лежал избитый и окровавленный человек.

Вдвоем они подхватили девушку и поволокли за сарай. Игнат видел их длинные извивающиеся тени, потом они исчезли.

Мама всё так же стояла, положив ладони на стол, а затем вернулась к шинкованию капусты.


***

Ближе к вечеру прошёл дождь. Он упал на сухую землю плотной стеной, вспухая пеной и строча автоматной очередью по стёклам. Игнат сидел на подоконнике детской и смотрел, как ручьи грязи бегут вдоль дороги, огибая машины, и сливаются в выкопанных папой канавах.