Евгений Никитин
Русский иностранец Владимир Даль

Основные события жизни и творчества В. И. Даля

1792 – венчание доктора медицины Ивана Матвеевича Даля и дочери коллежского асессора Ульяны Христофоровны Фрейтаг.

1801, 10 ноября – в местечке Лугань в семье Далей родился сын Владимир.

1805 – семья Далей переехала в Николаев.

1815, 1 августа – В. И. Даль зачислен в Морской кадетский корпус.

1816, 10 июля – В. И. Даль произведен в гардемарины.

1817, май – сентябрь – участие В. И. Даля в учебном походе на бриге «Феникс».

1819, 25 февр. – В. И. Даль произведен в унтер-офицеры.

3 марта – В. И. Даль окончил Морской кадетский корпус со званием мичмана и отправился на место службы – в город Николаев.

1821, 5 октября – смерть И. М. Даля.

1823, 3 мая – заведено «Дело 28-го флотского экипажа о мичмане Дале 1-м сужденном в сочинении пасквилей».

Сентябрь – арест В. И. Даля. Состоявшийся затем суд приговорил его к разжалованию в матросы на 6 месяцев.

1824, апрель – после поданного В. И. Далем прошения на имя Александра I Морской аудиторский департамент, признав достаточным «бытие его, Даля, под судом и продолжительный арест», принял решение его освободить с присвоением очередного чина – лейтенанта и направить его на Балтийский флот.

1826, 1 января – В. И. Даль подал прошение об отставке и направился в Дерпт.

20 января – В. И. Даль поступил на медицинский факультет Дерптского университета.

1827, август – стихотворное сочинение «Отрывок. Из длинной повести» В. И. Даля напечатано в № 16 журнала «Славянин». Это его первое выступление в печати.

1828, июнь – в Дерпт приехали повышать квалификацию медики – студенты Профессорского института, в их числе Н. И. Пирогов.

1829, 15 марта – В. И. Даль выдержал экзамен на докторское достоинство и получил звание «лекаря 1-го отделения».

18 марта – В. И. Даль публично защитил «Диссертацию на соискание ученой степени, излагающую два наблюдения: 1) успешную трепанацию черепа, 2) скрытое изъязвление почек» и получил диплом доктора медицины, после защиты отправился в действующую армию.

21 мая – В. И. Даль назначен ординатором в подвижной госпиталь Главной квартиры по прибытии во 2 армию к крепости Силистии.

22 октября – В. И. Даль командирован к генерал-лейтенанту Ф. В. Ридигеру для сопровождения его в Бухарест, а затем в Яссы.

1830, осень – в № 21–22 «Московского телеграфа» опубликована повесть В. И. Даля «Цыганочка» – его дебют в печати в качестве прозаика.

17 ноября – начало Польского восстания. В его подавлении принял участие В. И. Даль.

1831, 1 июля – под руководством В. И. Даля из подручных материалов построен мост через Вислу, в результате были спасены русские войска.

26 августа – русские войска взяли Варшаву. Во время штурма города города погиб брат В. И. Даля Лев. Польское восстание подавлено.

1832, 21 марта – В. И. Даль определен ординатором Петербургского военного госпиталя.

Начало октября – в Петербурге вышла первая книга В. И. Даля «Русские сказки, из предания народного изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные Казаком Владимиром Луганским. Пяток первый».

27 октября – арест В. И. Даля из-за «Русских сказок». Освобожден в тот же день.

1833, 8 мая – В. И. Даль определен чиновником для особых поручений к оренбургскому губернатору.

Май – венчание В. И. Даля и Ю. Е. Андре в Петербурге.

Июль – приезд В. И. Даля с женой в Оренбург.

Сентябрь – посещение А. С. Пушкиным Оренбурга и его окрестностей.

1833–1839 – «Были и небылицы Казака Владимира Луганского» в 4-х книгах изданы в Петербурге.

1834, 11 июня – в семье Далей родился сын Лев.

1836, 4 марта – в семье Далей родился сын Святослав.

Декабрь – приезд В. И. Даля в командировку в Петербург.

1837, 27 января – дуэль А. С. Пушкина и Ж. Дантеса на Чёрной речке.

28 января – В. И. Даль приехал на квартиру А. С. Пушкина, чтобы ухаживать за смертельно раненым поэтом.

29 января – смерть А. С. Пушкина.

Февраль – возвращение В. И. Даля в Оренбург.

18 июня – смерть сына В. И. Даля Святослава.

1838, 22 февраля – в семье Далей родилась дочь Юлия.

20 июня – смерть жены В. И. Даля Ю. Е. Даль.

1839, ноябрь – 1840, весна – поход на Хиву.

12 июля – венчание В. И. Даля с Е. Л. Соколовой.

1841, 21 апреля – в семье Далей родилась дочь Мария.

Август – В. И. Даль по поручению В. А. Перовского выехал в Петербург. Из этой командировки в Оренбург он уже не вернулся.

1 сентября – В. И. Даль определен секретарем при товарище министра уделов.

1843, 21 марта – В. И. Даль определен чиновником особых поручений V класса при министре внутренних дел.

10 ноября – в семье Далей родилась дочь Ольга.

1845, 5 марта – в семье Далей родилась дочь Екатерина.

19 сентября – собравшиеся на «четверге» у В. И. Даля заявили о создании Русского географического общества.

1848, октябрь – в № 10 «Москвитянина» напечатан рассказ «Ворожейка» В. И. Даля, в котором председатель тайного «Комитета для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений» Д. П. Бутурлин усмотрел «намек на обычное будто бы бездействие начальства». Автор рассказа получил выговор и ему пришлось писать объяснение руководителю III Отделения А. Ф. Орлову.

1849, 7 июня – В. И. Даль определен управляющим Нижегородскою удельною конторой и с семьей переехал в Нижний Новгород.

1859, октябрь – В. И. Даль ушел в отставку и с семьей переехал в Москву.

1861 – в Петербурге вышли 8-томные «Сочинения Владимира Даля. Новое полное издание».

Май – в Москве в «Чтениях в Императорском обществе истории и Древностей российских при Московском университете» начал печататься составленный В. И. Далем сборник «Пословицы русского народа», окончен печатанием в 1862 г.

Сентябрь – вышел первый выпуск «Толкового словаря живого великорусского языка» В. И. Даля. Последний, 21-й, выпуск вышел в 1867 г.

1872, 9 февраля – смерть жены В. И. Даля Е. Л. Даль.

22 сентября – смерть В. И. Даля.

Вступительное слово

Владимир Иванович Даль прожил интересную жизнь: о его встречах с разными людьми (с адмиралом Павлом Нахимовым, поэтами Александром Пушкиным, Николаем Языковым, Василием Жуковским, врачом Николаем Пироговым и многими другими) можно написать не один роман. В самом Дале не было ни капли русской крови, но он интересовался русским языком и русской культурой так сильно, как не интересовались те, в чьих жилах текла именно русская кровь. Он необыкновенно чувствовал русский язык, русскую культуру и русскую жизнь.

Книга «Русский иностранец Владимир Даль» рассказывает об уникальном человеке, в жизни которого тесно переплелись врач, сказочник, лексикограф, чиновник, лингвист… Иногда непонятно, чего, собственно, было больше в самом В. И. Дале. Что он любил больше: свою врачебную практику или литературу? Языки (а знал он их 12!) или подчас нудную и часто неблагодарную службу чиновника? Несомненно, что он был колоссальным тружеником, жадным до знаний, человеком необыкновенных дарований, которые развивал всю жизнь. За что бы Даль ни брался, он делал это с полной самоотдачей. Его стремление помогать людям (будь то медицина или служба чиновником), стремление к познанию этого мира (в первую очередь через познание языка и его особенностей) были поистине безграничны.

Друг А. С. Пушкина и П. И. Мельникова (Андрея Печерского), он долгое время как бы оставался в тени своих знаменитых коллег и мало известен широкой аудитории. Между тем, его художественные произведения были благосклонно встречены критикой, хотя сейчас, к сожалению, они почти неизвестны читателям. Книги В. И. Даля ценны еще и тем, что показывают настоящую подлинную жизнь современного ему русского общества. Это делает тексты В. И. Даля важным историческим источником по быту разных слоев общества. В его творчестве есть мотивы, которые сближают его произведения с текстами Гоголя («Бедовик»), Гончарова («Павел Алексеевич Игривый»), Достоевского («Грех»). Но, к сожалению, сейчас только историки литературы могут в должной степени оценить художественные достоинства книг В. И. Даля и их влияние на отечественную литературу XIX столетия. Сам же В. И. Даль видел свою задачу в открытии для русских людей их русскости, а писателям он хотел дать в руки их оружие – настоящий русский язык.

В Нижнем Новгороде В. И. Даль провел 10 лет жизни (с 1849 по 1859 гг.): служил в Удельной конторе, собирал материал для «Толкового словаря»; в это время были изданы его «Пословицы и поговорки русского народа». Его вклад в политическую и культурную историю Нижнего Новгорода значителен: он помогал крестьянам в качестве чиновника и врача, общался с литераторами, его дом был одним из самых интересных салонов для всех творческих людей, оказывавшихся в то время в нашем городе. Даль был тем, кому крестьяне несли свои беды, свои проблемы, сложности. И он действительно помогал. Заступник, защитник – вот кем он был для крестьян. Именно в Нижнем Новгороде В. И. Даль добился признания в литературе, публицистике, воплотил в жизнь свои основные научные знания.

Книга «Русский иностранец Владимир Даль» предназначена для широкого круга читателей и выпускается к 220-летию со дня рождения В. И. Даля. Авторский текст иногда перемежается редакторскими врезками, которые либо дополняют и уточняют его, либо доносят до читателя позицию издательства.

Мы надеемся, что прочитав эту книгу Вы по-новому посмотрите на отдельные вопросы русской истории и литературы, заинтересуетесь историей русского языка. Мы также надеемся, что у Вас появится желание открыть «Толковый словарь живого великорусского языка» и прочесть другие произведения, автором которых является замечательный писатель Владимир Даль.

Главный редактор Я. И. Гройсман

От автора

С биографией Владимира Ивановича Даля, интересного писателя, составителя «Толкового словаря живого великорусского языка» и сборника «Пословицы русского народа», я познакомился в 1966 году. Тогда я учился в 9 классе и посещал литературный кружок во Дворце пионеров имени Н. К. Крупской в переулке Стопани, что у Чистых прудов. Кружком руководил писатель Владимир Ильич Порудоминский. В том году вышла написанная им (совместно с М. А. Булатовым) книга «Собирал человек слова…». Автор подарил ее мне с надписью: «Старосте литературного кружка, хорошему человеку Жене Никитину с наилучшими пожеланиями. В. Порудоминский. 18. Х.1966 г.».

Потом Владимир Ильич для серии «Жизнь замечательных людей» написал книгу «Даль» (М., 1971). Она тоже есть в моей библиотеке. На ее титульном листе надпись: «Жене Никитину на добрую память. В. Порудоминский. Февраль 1972 года». Эта книга могла не дойти до читателей. В своей статье «Из заметок далеведа», напечатанной в журнале «Вопросы литературы» (2001, № 6), биограф рассказал: «Когда уже в самом конце 1960-х годов в печати появилось извещение о том, что автор этой статьи готовит для серии ЖЗЛ биографию Даля, в высшие инстанции последовал донос объемом в печатный лист, в котором “доказывалось”, что ознакомление советского читателя с жизнеописанием столь непригодной для “нас” личности крайне нежелательно и даже вредно. Даль именовался в доносе “монархистом”, “реакционером”, “идеологом кулачества” – всего не упомнить (особенно поразило: “великодержавный шовинист, в котором не было ни капли русской крови”)…». В вину автору ставили не только выбор главного героя, но и отсутствие цитаты Ленина о Толковом словаре (“областнический и устарел”). Однако после долгих разбирательств биография Даля была издана.

В. И. Порудоминский написал еще одну книгу о нашем герое. Она называется «Повесть о Толковом словаре» (М., 1981). Есть у биографа и публикации о В. И. Дале в периодике (их перечень см.: Библиография. 2013. № 4).

Не обо всем можно было сказать в книге, увидевшей свет в 1971 году. Что-то биограф разъяснил в статье «Из записок далеведа». Она начинается так: «Ни один труд Владимира Ивановича Даля, даже прославленный “Толковый словарь живого великорусского языка” и сборник “Пословицы русского народа”, не вызвал такого горячего отзвука современников, как несколько страничек из опубликованного в журнале “Русская беседа” (1856, т. III) “Письма к издателю А. И. Кошелеву”…» о грамотности. На эту статью Даля отозвались Чернышевский и Константин Аксаков, Достоевский и Салтыков-Щедрин, что показывает важность и востребованность тогдашним русским обществом этой проблемы. К этим своим словам автор статьи дает примечание: «Работая над биографией В. И. Даля (ЖЗЛ, 1971), я пытался, насколько было возможно в ту пору, по-новому прочитать страницы статьи из “Русской беседы”, но время заговорить открыто еще не пришло. Три десятилетия такой разговор ощущался мной как нравственный долг».

Современников больше всего возмутили следующие слова В. И. Даля: «Грамотность только средство, которое можно употребить на пользу просвещения и, на противное тому – на затмение. Можно просветить человека в значительной степени без грамоты, и может он с грамотой оставаться самым непросвещенным невеждой и невежей» (Русская беседа. 1856. Т. 3. Смесь. С. 3).

В 1971 году не согласиться с мнением Н. Г. Чернышевского и М. Е. Салтыкова-Щедрина было сложно, как и говорить о взаимоотношениях семьи Далей с царской фамилией. Нельзя было высказаться и по ряду других вопросов. Сейчас все эти табу сняты.

Сложные чувства я испытал, когда издательство «Деком» предложило мне написать книгу о В. И. Дале. Дать согласие – означало: пойти по стопам учителя. Это – и волнительно, и, главное, очень ответственно. Я предложение принял. Читателям судить – насколько я справился со своей задачей.

Глава 1
Родители

Отец нашего героя, датчанин Иоганн Христиан Даль, родился в 1764 году. Мальчик обладал феноменальной памятью и удивительной работоспособностью. После окончания школы он поехал учиться дальше в Германию, в Йенский университет. В 19 лет Иоганн получил аттестат об окончании богословского и филологического факультетов. За время учебы молодой человек овладел немецким, английским, французским и древними языками – греческим, латынью, древнееврейским.

31 мая 1778 года умер выдающийся французский писатель и философ Вольтер. Российская императрица Екатерина II начала переговоры с наследницей о покупке библиотеки Вольтера. Сделка состоялась. В 1779 году библиотека была доставлена в Петербург. Ее сопровождал секретарь Вольтера Жан-Луи Ваньер. Расставив книги в одной из зал Зимнего дворца, он в 1780 году покинул Россию.

Для приведения библиотеки в полный порядок и дальнейшего присмотра за книгами нужен был энергичный и знающий библиотекарь. Такого человека Екатерина II через некоторое время нашла и пригласила его в Россию. Это был Иоганн Христиан Даль. В 1783 году он приехал в Петербург.

Шли годы. Иоганн Христиан, которого в России стали звать Иваном Матвеевичем, взрослея, стал задумываться о женитьбе. Но жалованье библиотекаря было столь мало, что не позволяло содержать семью. Даль принял решение – учиться на врача (их не хватало тогда в России), поехал в Германию, в Йенский университет.

Через три года, получив диплом доктора медицины, Иван Матвеевич вернулся в Петербург. При Медицинской коллегии он сдал экзамен на право врачебной практики в России и получил аттестат, в котором говорилось: «Иван Матвеев сын Даль 1792 года марта 8 числа удостоен при экзамене в Российской империи медицинскую практику управлять». Через семь месяцев отец нашего героя покинул столицу Российской империи.

1 ноября 1792 года Иван Матвеевич, как сказано в его послужном списке, «в службу вступил доктором в Гатчинскую Его Императорского Величества волость». К этому времени Даль-старший уже женатый человек. Спутницу жизни он нашел себе в Петербурге. Ею стала дочь коллежского асессора Ульяна Христофоровна Фрейтаг, немка, имеющая и французские корни, знающая несколько иностранных языков, любящая играть на фортепьяно и петь. Ее мать, бабушка нашего героя, Мария Ивановна Фрейтаг, происходила из рода французских гугенотов де Мальи. Она, как и дочь, владела несколькими иностранными языками и, что важно, пробовала себя в литературе – и как оригинальная писательница, и как переводчица. Мария Ивановна переложила на русский язык сочинения Гёте, Коцебу, Иффланда и других авторов. Эти переводы стали первыми книгами, которые в своей жизни прочитал будущий составитель «Толкового словаря живого великорусского языка».

В 1793 году в семье Далей родился первый ребенок – дочь, названная в честь цесаревича Паулиной (дома ее звали Павлой). Павел Петрович стал ее крестным отцом. Через некоторое время у Далей родилась еще одна дочь. Ее назвали, в честь сына будущего императора, Александрой. Эти факты говорят о близости Ивана Матвеевича к царской семье. Сближению способствовали братья Ахвердовы (Ахвердяны). Старший – Николай Исаевич – в конце 1770-х годов сопровождал в зарубежной поездке внебрачного сына Екатерины II графа Алексея Григорьевича Бобринского. Среди стран, которые они посетили, была и Германия, где в это время учился Иоганн Христиан Даль. Вероятно, Николай Исаевич, через своего патрона, сообщил императрице о способном юноше. Владимир Иванович в автобиографии 1868 года написал: «Отец мой, датчанин, кончивший ученье по двум или трем факультетам в Германии, был вызван, если не ошибаюсь, через Ахвердова, к Петербургской библиотеке, он знал много языков».

Особенно близок Иван Матвеевич был с младшим братом, Фёдором Исаевичем. Армянский писатель и просветитель Хачатур Абовян (он, находясь в Дерпте в первой половине 1830-х годов, брал уроки у Ульяны Христофоровны), со слов матери нашего героя, записал в дневник: Иоганн «будучи хорошо знакомым и дружившим с будущим генералом Фёдором Ахвердовым, по совету последнего, уезжает в Германию. Обучается в Йенском университете на медицинском факультете и через три года вновь возвращается в Россию».

При Дале-старшем в Гатчине был построен госпиталь, внушительное двухэтажное здание. Строительство в основном было закончено к февралю 1794 года (завершено окончательно в конце 1795 года). Иван Матвеевич, фактически, стал первым главным врачом госпиталя (формально эта должность была учреждена в марте 1796 года).

Всё, казалось бы, шло хорошо. Но в феврале 1796 года семейство Далей вынуждено было покинуть Гатчину и отправиться в Петрозаводск. Произошел какой-то конфликт между штаб-лекарем и цесаревичем, детали которого теперь уже невозможно установить. Вспыльчивый нрав Павла Петровича известен. Но и Ивана Матвеевича нельзя назвать покладистым и уравновешенным человеком. К тому же он очень дорожил своей честью. Составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» вспоминал, что его отец иногда был горяч до безумия. После того, когда он стал свидетелем весьма неприятной сцены (наследник в грубейшей форме сделал выговор майору кирасирского полка, и с тем случился удар), Иван Матвеевич, к ужасу жены, «постоянно держал заряженные пистолеты, объявив, что если бы с ним случилось что-нибудь подобное, то он клянется застрелить наперед виновного, а потом и себя».

Конфликт с цесаревичем привел к тому, что Иван Матвеевич 15 февраля 1796 года «по прошению» был уволен с занимаемой должности. Для устройства на новое место нужен был аттестат, характеризующий прежнюю работу врача. Его Далю-старшему удалось получить лишь через месяц. В документе говорилось:

«1796 года марта 19 дня из Гатчинской Его Императорского Величества Государя Наследника волостной конторы данный господину доктору Ивану Матвеевичу сыну Даля <аттестат> в том, что с ноября месяца прошлого 1792 года находился он в Гатчинской Его Императорского Высочества волости у пользования жителей и крестьян, наблюдение имел за состоящим в оной волости гошпиталем и должность сию исправлял с добрым успехом и рачительностью, а сего года февраля 15-го дня по желанию его уволен, во свидетельство чего и дан сей с приложением печати». Под документом стоит подпись «Его Императорского Высочества Государя Наследника дворцом и Гатчинскими волостными делами управляющий – полковник Пётр Обольянинов».

На новое место работы – уездным доктором в городе Петрозаводске – Иван Матвеевич был зачислен 10 апреля 1796 года. Почти сразу же начал хлопотать о переводе в более теплый край. Через два года хлопоты увенчались успехом. С 7 мая 1798 года Даль-старший стал исправлять должность старшего лекаря Луганского казенного пушечного литейного завода. Лугань в то время – местечко. Городом Луганском оно станет лишь в 1882 году. С предыдущего места работы врач получил аттестат, подписанный петрозаводским городничим, коллежским асессором Владимиром Бриммером:

«По указу Его Императорского Величества дан сей находящемуся здесь в городе Петрозаводске уездному доктору Ивану Матвеевичу сыну Далю; определенному ныне Екатеринославской губернии в Луганской литейной пушечной завод по указу Государственной медицинской коллегии доктором, в том, что во время нахождения его в городе Петрозаводске 1796 года апреля 10-го дня в вышеописанной должности вел себя поведением отличным и по должности своей в пользовании разного звания людей прилагал свое усердие, а особенно привлекал к себе любовь народную в пользовании бедных трудолюбием и беспристрастием, за что, отдавая всю справедливость неусыпным его трудам, усердию и искусству, без сомнения достоин высокого награждения, в чем по справедливости сим и свидетельствуется, июня 28 дня 1798 года».

И в Лугани Иван Матвеевич добросовестно исполнял все свои обязанности. Но для продвижения по службе этого было недостаточно. Новороссийская врачебная управа (в ее ведении находилась Лугань) хлопотала за своего сотрудника. В ответ 11 августа 1799 года Государственная медицинская коллегия написала, что готова бы поддержать полученный «рапорт» о Иване Матвеевиче Дале, но «для того нужно иметь коллегии свидетельство от присутственного места, принял ли он присягу на вечное российское подданство, ибо без того представить об нем к чину не можно». Данную присягу Даль-старший принял 14 декабря 1799 года.

В Лугани Дали прожили 7 лет. За это время в семье родилось два сына. 10 ноября 1801 года – Владимир. В 1803 году – Карл.

В 1805 году Иван Матвеевич получил новую должность – инспектора Черноморского флота. Врачебная управа находилась в Николаеве. Туда и переехал врач со всей своей семьей. Там он и скончался 5 октября 1821 года. В Николаеве в семье Далей родились еще два мальчика – Лев и Павел.

Составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» в конце жизни написал о своих родителях:

«Отец мой был прямой, в самом строгом смысле честный человек, но в обращении с нами <детьми> несколько сух и иногда даже суров; но мать, разумным и мягким обращением своим, а более всего примером, с самого детства поселила во мне нравственное начало, окрепнувшее с годами и не покидавшее меня во всю жизнь. Не умею объяснить, как и чем это сделалось; но чувствую и сознаю, что это так и ныне, когда мне уже исполнилось семьдесят лет. Я сознаю это благое влияние материнского воспитания». Владимир Иванович подчеркивал: «Отец был строг, но очень умен и справедлив. Мать добра и разумна». В автобиографии 1868 года Даль написал: «Отец мой, силою воли своей, умел вкоренить в нас навек страх Божий и святые нравственные правила. Видя человека такого ума, учености и силы воли, как он, невольно навсегда подчиняешься его убеждениям. Он при каждом случае напоминал нам, что мы русские, знал язык, как свой, жалел в 1812 году, что мы еще молоды и негодны, и давал лошадям своим кличку: Смоленской, Бородинской, Можайской, Тарутинской и пр. Мать, жившая до 1858 года, нравственно управляла нами, направляя всегда на прикладную, дельную, полезную жизнь».

Наш герой считал, что всё хорошее в нем является следствием правильного родительского воспитания.

Семья Далей была большой и дружной. Старшие дети помогали младшим. «Милым сестрам моим Павле и Александре» – с таким посвящением Владимир Иванович, став взрослым, ступив на путь литератора, напечатал свою «Сказку о Иване молодом сержанте удалой голове, без роду, без племени, спроста без прозвища».

Все дети в семье Далей, в том числе и будущий составитель «Толкового словаря живого великорусского языка», первоначальное образование получали дома. Главным преподавателем (грамоты, литературы и языков) была мать. Чтобы получить знания по рисованию и математике, дети ходили на дом к учителям из Штурманского училища.

Когда Владимиру исполнилось 11, а Карлу 9 лет, родители решили отдать их в Морской кадетский корпус в Петербурге.

Глава 2
Морской кадетский корпус

Попытка поступить в корпус

Морской кадетский корпус

Это учебное учреждение, в которое родители решили отдать братьев, имело давнюю и славную историю. Начало ему положил император Пётр Великий. По его повелению 14 января 1701 года была образована Московская навигацкая школа. В середине ХVIII века вице-адмирал В. Я. Римский-Корсаков предложил из существовавших тогда трех учебных заведений, готовивших морских офицеров (Московская навигацкая школа, Морская академия и Гардемаринская рота), сделать одно, с расширенной программой. Рассмотрев записку вице-адмирала, императрица Елизавета Петровна повелела 15 декабря 1752 года вместо трех учебных заведений сделать одно – Морской кадетский шляхетский корпус. Он располагался в Петербурге. Через 10 лет учебное заведение получило новое название – Морской кадетский корпус. В 1771 году случилось несчастье – все постройки, которые занимал корпус, сгорели. По этой причине учебное заведение переехало в Кронштадт, где разместилось в Итальянском дворце. В декабре 1796 года Морской кадетский корпус возвратился в Петербург.

Из его стен вышли такие выдающиеся флотоводцы, как Фёдор Фёдорович Ушаков, Дмитрий Николаевич Сенявин.

Наш герой, Владимир, и его брат Карл, желая стать воспитанниками Морского кадетского корпуса, в марте 1812 года подали прошение:

«Всепресветлейший Державный великий Государь

Император Александр Павлович самодержец

всероссийский Государь Всемилостивейший.

Просят недорослы из дворян Владимир и Карл Ивановы сыновья

Даль о нижеследующем.

1-е

Отец наш родной находится в службе вашего Императорского Величества Главным доктором Черноморского флота, ныне нам от роду 11 и 9 лет, обучены российской, французской и немецкой словесности, математике и рисовать, но в службу вашего Императорского Величества никогда еще не записаны, а желание имеем определиться в Морской кадетский корпус, а потому всеподданнейше и просим.

2-е

Дабы Высочайшим вашего Императорского величества указом повелено было сие наше прошение принять и нас именованных по желанию нашему в Морской кадетский корпус в кадеты определить, а что мы действительно из дворян и помянутому доктору родные сыновья, в том представляем надлежащее свидетельство.

Всемилостивейший Государь, просим вашего Императорского Величества о сем нашем прошении решение учинить, марта 1-го дня 1812 года, к поданию надлежит Морского кадетского корпуса господину директору вице-адмиралу Петру Кондратьевичу Карцову».

Отечественная война

Своевременно «решение учинить» по данному прошению помешали грандиозные и трагические события, охватившие Россию. Враг перешел ее границу. В июне 1812 года на нашу Родину вторглись войска Наполеона. Началась Отечественная война.

Армия французского императора насчитывала около 610 тысяч человек. Российские вооруженные силы были значительно меньше – около 240 тысяч человек. Русская армия вынуждена была отступать из-за своей малочисленности. Чтобы не уступить могущественному захватчику, на борьбу должен был подняться весь народ. Так и произошло. Партизанские отряды стали возникать на всей оккупированной территории. Основное сражение состоялось 26 августа 1812 года на поле у села Бородино, расположенного всего лишь в 124 километрах от Москвы. Обе армии сражались отчаянно.

Потери оказались огромными – около 50 тысяч человек с каждой стороны убитыми. Главный итог битвы – французы оказались обескровленными, а пополнение им взять было неоткуда.

Военный совет русской армии, состоявшийся в Филях 1 сентября, принял решение отдать Москву Наполеону без боя.

Фрагмент картины И. К. Айвазовского «Пожар Москвы»

Вскоре город начал гореть. Жители жертвовали своими домами для того, чтобы избавиться от захватчиков. В сожженном, лишенном продовольствия городе зимовать было невозможно. Французы отправились восвояси. Русские войска «щипали» их во время бегства. Главный урон захватчикам был нанесен во время их переправы через Березину – 14–16 ноября 1812 года. После этого боя наполеоновская «Большая армия» перестала существовать.

С остатками войска французский император все-таки переправился через реку. Добравшись до Парижа, Наполеон набрал новую армию. Решающее сражение, названное «битвой народов», произошло 4–7 октября 1813 года у города Лейпциг. Победили союзные войска (России, Австрии, Пруссии и Швеции). В марте 1814 года российские войска вошли в Париж. 6 апреля французский император вынужден был отречься от престола. Его отправили в ссылку на остров Эльба. Бежав оттуда, Наполеон в марте 1815 года вновь стал императором Франции. Однако, потерпев поражение в битве при Ватерлоо, он 22 июня 1815 года вынужден был вторично (и теперь уже окончательно) отречься от престола.

Учеба

После завершения наполеоновской эпопеи, наконец, было рассмотрено и удовлетворено прошение Владимира и Карла. 1 августа 1815 года братья Дали были зачислены в Морской кадетский корпус¹.

Это учебное заведение у нашего героя оставило очень неприятные воспоминания. В автобиографии 1872 года Владимир Иванович сказал про него:

«…В памяти остались одни розги, так называемые дежурства, где дневал и ночевал барабанщик со скамейкой, назначенной для этой потехи. Трудно только поверить, что не было другого исправительного наказания против шалости, лени, и даже в случае простой бессмысленной досады любого из числа 25 офицеров. Расскажу несколько случаев, которых я был свидетелем. По обычным преданиям, кадеты сообща устраивали в огромной обеденной зале в Новый год иллюминации, ставили раскрашенные и промасленные бумажные саженные пирамиды, освещенные огарками внутри. Какого труда и забот дело это стоило, особенно потому, что оно должно было делаться тайно! Дети прятались для того на чердаке и в других малодоступных местах, расписывая под охраной выставленных махальных бумажные листы вензелями начальников своих и наклеивали на лучинные пирамиды. Об этом, конечно, знали все офицеры, но не менее того, как всякая без изъятия забава или занятие, кроме научного, были запрещены, то в 1816 году офицер 1-й роты изломал в щепы и изорвал в клочки приготовленные к Новому году пирамиды. Не без слез, конечно, изготовлены были взамен вторые, по недосугу гораздо меньшие, и впоследствии, на самой иллюминации и маскараде, сами офицеры прохаживались по зале, любовались картинными вензелями своими на пирамидах, будто ни в чем не бывало.

Другой пример.

Директор наш, дряхлеющий адмирал Карпов, выживший уже из лет, заметил в сумерках, что кадеты расчистили себе на дворе каток и катаются, немногие на коньках, другие скользя на подошвах – приказал купить и раздать на каждую роту по десяти пар коньков. Казалось бы, затруднение и самое запрещение этим было устранено, и раздачу коньков нельзя было принять иначе, как за поощрение; а между тем, если кадета ловили на такой забаве, которая считалась в числе шалостей, если они не успевали скрыться через бесконечно длинные галереи, то их непременно секли. Иногда нельзя было не подумать, что люди эти не в своем уме. То же можно сказать о лейтенанте Калугине, вертлявом щеголе и ломаке. Всякого кадета, который смел при нем смеяться, он допрашивал под розгами: о чем ты смеешься, вероятно, подозревая, что смеются над ним. Последствия такого воспитания очевидны. Не было того порока, который бы не входил в обиход кадетской жизни. <…>

Но что сказать о науке в корпусе!

Почти то же, что о нравственном воспитании: она была из рук вон плоха, хотя для виду учили всему. Марк Филиппович Горковенко, ученик известного Гамалеи и наш инспектор классов, были того убеждения, что знание можно вбить в ученика только руками или серебряною табакеркою его в голову. Эта табакерка всякому памятна.

“Там не так сказано, говори теми же словами” – и затем тукманку в голову. Это было приветствие Марка Филипповича при вступлении в бесконечный ряд классов.

3 марта 1819 года, после трех кампаний в Маркизовом море, мы выпущены в мичмана, и я по желанию написал Черное море в Николаев».

Обиды, возникшие во время обучения в корпусе, были для Даля столь сильны, что и в самом конце жизни он не смог про них забыть. Годы не уменьшили их остроту. Автобиография, отрывок из которой мы привели, была продиктована Владимиром Ивановичем перед самой смертью. А несколько ранее, отмечая очередной свой день рождения, Даль для домашних сочинил шуточную автобиографию, где написал про учебу в Морском кадетском корпусе: «…Даля Иваныча в мундир нарядили, к тесаку прицепили, барабаном будили, толокном кормили, книг накупили, тетрадей нашили, ничему не учили, да по субботам били».

Опять: «били». Хотя исследователями установлено (по корпусным документам, где зафиксированы все наказания, которым подвергались обучающиеся), что сам Владимир Иванович порке не подвергался. Но сердце болело за товарищей. Наиболее близкими из них стали: П. М. Новосильский и Н. И. Синицын. Печатая позже свою «Сказку о похождениях черта-послушника, Сидора Поликарповича, на море и на суше, о неудачных соблазнительных попытках его и об окончательной пристройке его по части письменной», Даль дал к ней посвящение: «Однокашникам моим Павлу Михайловичу Новосильскому и Николаю Ивановичу Синицыну».

Новосильский после окончания учебы в Морском кадетском корпусе принял участие в первой русской антарктической экспедиции, руководимой Ф. Ф. Беллинсгаузеном и его заместителем М. П. Лазаревым. По возвращении из экспедиции, в сентябре 1821 года, был назначен корпусным офицером в Морской кадетский корпус, где преподавал гардемаринам навигацию, астрономию и высшую математику. В феврале 1825 года выдержал в Петербургском университете установленный для гражданских чиновников экзамен и через несколько месяцев, в августе, вышел из военной службы, перевелся на работу в Министерство народного просвещения.

Ф. Ф. Беллинсгаузен

Синицын сразу по окончании Морского кадетского корпуса был назначен в него преподавателем, обучал гардемаринов навигации, астрономии, математике, механике и физике. В 1832 году Николай Иванович был назначен директором Ришельевского лицея в Одессе.

Заявление нашего героя о том, что наука в Морском кадетском корпусе «была из рук вон плоха», – чисто полемическое. Будь так, из стен этого учебного заведения не вышли бы Ф. Ф. Беллинсгаузен, М. П. Лазарев и другие. Отметим, одновременно с Далем в корпусе учился будущий адмирал П. С. Нахимов.

М. П. Лазарев

Д. И. Завалишин

Однокашником Даля был и будущий декабрист Д. И. Завалишин. Он будет осужден по I разряду и приговорен «в каторжную работу вечно». Николай I, проявив «милость», 22 августа 1826 года сократит срок каторги до 20 лет. Позднее длительность наказания уменьшат – сначала до 15 лет, затем – до 13 лет. По окончании каторги местом поселения Д. И. Завалишина определят Читу. После амнистии 1856 года декабрист останется жить в Сибири, будет заниматься общественной деятельностью и публицистикой. Он в своих статьях, публикуемых в «Морском сборнике» и «Вестнике промышленности», станет разоблачать злоупотребления местной власти, критиковать самого генерал-губернатора Восточной Сибири графа Н. Н. Муравьёва-Амурского. Граф обидится и добьется высочайшего повеления о высылке Д. И. Завалишина из Читы в Казань. Что и будет исполнено 9 февраля 1863 года (это единственный случай в истории Российской империи, когда наказанием стала высылка из Сибири в Европу). Через полгода декабрист добьется разрешения на переезд в Москву. Здесь же свои годы закончит и наш герой.

Д. И. Завалишин

Автобиография В. И. Даля, продиктованная им в 1872 году, в том же году была напечатана в журнале «Русский архив», в № 11. На эту публикацию сразу же откликнулся Д. И. Завалишин. В газете «Московские ведомости» (№ 22) бывший кадет, в частности, написал:

«…он говорит, что был произведен в мичмана после трех кампаний в “Маркизовом море”, тогда как второй поход (в нем принимал участие и Д. И. Завалишин. – Е. Н.) он совершил вовсе не в “Маркизовом море”, а в Швецию и Данию, – поход не только самый замечательный из всех, бывших в Морском корпусе, но и составляющий одно из самых любимых воспоминаний Даля». Затем автор статьи объясняет, как появилось название «Маркизово море» – в честь маркиза де Траверзе, бывшего тогда морским министром. Д. И. Завалишин писал: «…по окончании Наполеоновских войн, когда потребовались огромные расходы на другие предметы, на военные поселения, на перестройку Петербурга, на поездки на конгрессы и пр., расходы на флот значительно сократили, в чем общая тогда молва обвиняла преимущественно угодливость тогдашнего морского министра, маркиза де Траверзе, который старался даже из самого обрезанного своего бюджета представлять еще экономию <…> Вот в это время гардемарины не имели другой практики, кроме похода на корпусных судах, которые, будучи плоскодонными (чтобы могли проходить в устье Невы), осуждены были плавать только между Петербургом и Кронштадтом, почему гардемарины с досады и прозвали это пространство “Маркизовым морем”, или еще более характерно: “Маркизовой лужей”».

Д. И. Завалишин, не только прошедший курс обучения в Морском кадетском корпусе, но и потом несколько лет преподававший в нем математику и астрономию, оставил воспоминания, в которых написал:

«В Морской корпус, хотя и “шляхетный”, требовавший доказательства столбового дворянства, поступали тогда, однако же, преимущественно дети дворянства мелкопоместного, где более, нежели у кого-либо, развиты были привычки и злоупотребления крепостного права и где маленький барич, находясь постоянно среди мальчишек дворни, привык ко всякого рода своевольной расправе с ними. Вот почему иной из старших воспитанников, в то же самое время как жаловался на телесное наказание, которому подвергся от офицера, нещадно избивал какого-нибудь младшего воспитанника, особенно новичка, за то, что тот худо вычистил ему сапоги или пуговицы (на куртке) или недостаточно сбегал туда, куда его посылали. Старший дежурный по корпусу, имевший надзор над кухней, хвастался, бывало, что он “обломал” свой тесак (знак дежурного) о старшего повара (даром что старшие повара были один 14-го, а другой даже 12-го класса <по Табели о рангах>) за то, что поймал его в воровстве провизии; но это делал он не для общего улучшения стола, а чтобы заставить этого же повара сделать из той же казенной провизии завтрак для него, дежурного, и его приятелей.

Грубость нравов выражалась вообще в пристрастии к дракам, и частным, и общим; редкий выпуск не мерился с другими в общей свалке на заднем дворе, и бывало всегда много “стариков” или чугунных, которые хвастались искусством озлоблять начальников и хвастались бесчувственностью к наказаниям, подвергаясь им иногда совершенно добровольно и безвинно, только из одного молодечества».

Далее бывший кадет написал о том, что сейчас принято называть «дедовщиной»:

«Право старших воспитанников требовать различных услуг от младших… не могло не подавать повода к большим злоупотреблениям и силы, и старшинства в Морском корпусе при смешении в ротах и в камерах всех возрастов, от выпускного гардемарина, бреющего уже усы, до новичка кадетчика, нередко не достигшего еще и 10-летнего возраста. Офицеры всеми мерами старались противодействовать этому, но имели мало успеха, потому что потерпевший никогда не смел жаловаться; он знал, что тогда его стали бы преследовать все старшие воспитанники».

В то же время мемуарист отметил:

«…в тогдашнее время нигде состав офицеров не был так хорош, как в Морском корпусе, и нигде вдобавок офицеры не были так соединены и единодушны. Этому содействовали в особенности два обстоятельства: общий стол у офицеров и обычай собираться на вечерний чай у старшего дежурного офицера. Картам не было тут места, а занимались исключительно беседой и, разумеется, прежде всего событиями в корпусе и вопросами, относящимися к нему в учебном и воспитательном отношении. Тут очень свободно и откровенно обсуждали действия всех, даже нередко в присутствии того, чьи действия разбирались. Всё несправедливое, бесполезное, особенно увлечение раздражением, беспристрастно разбиралось и осуждалось, и если, несмотря на это, многие, очень даже добрые по сердцу, употребляли телесное наказание, то единственно потому, что считали его в некоторых случаях необходимым и что это была общая система».

Рассказал Д. И. Завалишин и о трудностях, с которыми сталкивалась администрация корпуса при организации обучения:

«Устроить порядок в обучении стоило в то время в корпусе неимоверного труда: одних штатных воспитанников было тогда 700 человек; но по доброте директора было много и сверхштатных, содержавшихся за счет экономии от отпуска по праздникам. Кроме того, у иных офицеров жили их родственники, а у других, равно как у некоторых учителей, были еще пансионеры, которым дозволялось ходить в классы. Каждый из трех гардемаринских выпусков имел по четыре параллельных класса; число же учебных предметов в старшем выпуске доходило до двадцати. У кадет же в то время не было вполне определенных классов, и каждый воспитанник, смотря по успехам в каком-либо предмете, мог находиться по одному предмету с одними учениками, а по другому – с другими. <…> К этому должно прибавить, что… в то время ученье шло по восемь часов в сутки, от 8 часов утра до полудня, и от 2 до 6 после полудня; весной и осенью утренние часы были от 7 до 11».

Свою характеристику мемуарист дал директору корпуса:

«Скажем теперь и о директоре Петре Кондратьевиче Карцове, полном адмирале, члене Государственного Совета и сенаторе. В 80 лет, конечно, не от всякого человека можно требовать и ожидать внешней деятельности, но он был высоко честен и с глубоким желанием справедливости. Он много помогал родственникам, и притом дальним, а собственный стол его был так скуден, что он до назначения в сенаторы и получения вследствие этого прибавки жалованья не решался даже и по праздникам приглашать офицеров к себе на обед, потому что стол их был положительно лучше его стола. Ошибка его заключалась в том, что он, подобно многим другим лицам из начальствующих, думал, что родственники его, им облагодеянные, будут честно служить ему и пояснять ему справедливо всё то, чего он по летам своим не мог уже лично наблюдать и исследовать. Разумеется, иные употребляли во зло его доверие, представляя ему всякое дело сообразно со своими личными видами. Но если находился человек, решившийся представить дело на обсуждение ему самому и мог объяснить ему всё справедливо и с достаточными доказательствами, то Пётр Кондратьевич всегда решал дело по справедливости, несмотря ни на какое лицо и ни на какие посторонние отношения».

Поход на бриге «Феникс»

Обладая немецкой, от матери, аккуратностью и отцовским трудолюбием, Даль 1-й² в корпусе учился хорошо. Менее чем через год обучения, 10 июля 1816 года, был произведен в гардемарины. Затем, 25 февраля 1819 года, – в унтер-офицеры. По окончании обучения, 3 марта 1819 года, стал мичманом.

Нельзя не сказать если не о самом важном, то, наверняка, о самом примечательном событии в жизни нашего героя во время его обучения в корпусе: о походе на бриге «Феникс» в мае – сентябре 1817 года. Для участия в этой кампании были отобраны 12 лучших гардемаринов, в том числе, Даль 1-й, Д. И. Завалишин, П. С. Нахимов. Руководил походом корпусный лейтенант, князь Сергей Александрович Ширинский-Шихматов. Капитаном «Феникса» был «лейтенант и кавалер» Павел Афанасьевич Дохторов. Всего команда брига состояла из 150 человек.

П. С. Нахимов

Каждому гардемарину поручено было вести журнал, в котором он должен был фиксировать свои действия во время похода.

«Дневной журнал» нашего героя – первое литературное произведение будущего писателя Казака Владимира Луганского (такая подпись будет стоять под большинством рассказов, очерков, повестей и сказок Даля) – сохранился. Приведем наиболее интересные отрывки из него.

Запись первая:

«Майя 21-го числа в понедельник.

Вчерашнего числа мы, т. е. 12 человек гардемарин, отправились из корпуса на 2-х катерах в Кронштадт, из коих на одном находилась вся наша поклажа, а на другом мы сами, под начальством г-на лейтенанта князя Шихматова. Вышедши из устья реки Невы на веслах, поставили паруса.

Проехавши несколько, меня стало тошнить. Я уснул и проснулся уже близь Кронштадта. Приближившись к бригу “Фениксу”, на коем назначено было нам быть, мы пристали к нему и взошли на оный. Высокие борты сего судна, возвышающиеся сверх шкафута, и мне показались весьма удивительны, хотя я и вообще мало военных судов видел. В скором времени нам показали назначенную для нас каюту, которая разделена на 12 полочек, на каждой из коих мы и положили тюфяки свои и прочую поклажу, и приуготовили всё, чтоб к вечеру лечь нам спать. Мы были приняты весьма хорошо г-м лейтенантом Мардарьем Васильевичем Милюковым. <…> Мардарий Васильевич обещал нам заниматься с нами практикою, сего дня он сделал начало; великая польза и выгоды для нас!»

Запись, сделанная через день:

«Сегодня поутру приезжал к нам на бриг г-н вице-адмирал и кавалер Фёдор Васильевич Моллер; он у каждого из нас спросил фамилию и, пожелавши нам всем счастливого пути, отправился на своем катере.

Вскоре после него был г-н контр-адмирал и кавалер Максим Петрович Коробка.

В 1-м часу привалил к нам катер от г-на министра военных морских сил и кавалера Ивана Ивановича де Траверзе. Урядник, находившийся на катере, подал Павлу Афанасьевичу [Дохторову] записку, в коей г-н министр требовал меня к себе на яхту “Торнео”. Я тотчас с позволением Сергея Александровича [Ширинского-Шихматова] отправился, приставши к яхте, на коей его супруга и еще некто находились, он меня стал кое о чем спрашивать; а потом приказал принести свой рупор, спросил меня: “под какими парусами идем?”

Я ему сие сказал, и думаю уже, что я совершенно отделался от экзамена, как он мне вдруг подает рупор и говорит: “повороти на левый галс”.

Я сначала обробел, ибо я повороты еще худо знал; а особливо на 2-х мачтовой яхте, ибо я первую кампанию ходил на фрегате; и потому спросил его: “фока-шток прикажете отдать?” – “прежде по местам”, – отвечал он мне.

Напоследок я еще опоздал отдать грот марса – булин, весь мой труд теперь был бесполезен, ибо яхта опять покатилась под ветр!

Во второй раз он меня опять заставил поворотить; тут я уже поворотил благополучно. Потом он меня еще раз заставил поворотить через фордевинд, но уже сам мне помогал.

Он меня оставил у себя обедать, а потом отправил на бриг».

Запись следующего дня:

«Майя 24-го в четверг.

Сего числа свез нас Сергей Александрович в Кронштадт для прогулки в тамошнем летнем саду. <…> В саду мы видели дворец – деревянный домик – Петра Великого. Сие строение показывает, сколь мало требовали в тогдашние времена прихоти даже и самих государей! Всякий почти мещанин имеет теперь каменный и пышный дом. В одних уже деревнях остались жилищи Петра Великого!»

Запись о начале похода:

«Июня 2-го в воскресенье.

29-го майя сделался для нас попутный ветр, и мы снялись с якоря.

До 10 часов вечера шли мы благополучно, как вдруг поднялся сильный и совершенно противный шквал; мы были уже у Сескаря, но принуждены были возвратиться, а на кронштадтском большом рейде бросили якорь. <…> На другой день снялись мы оттуды, и прошед острова Нерву, Соммерс, Гариуллу, Гогланд и другие, по шхерам пришли с помощью лоцмана в Рочесальмскую гавань, где и отдали якорь.

Я прежде должен описать добродушие здешнего главного командира и начальника порта Фёдора Власьевича Веселаго.

Сей человек, как и его супруга, приняли нас как возможно было поступить родителям со своими детьми.

В первый день они нас, хотя мы и были им совершенно незнакомы, пригласили к себе обедать, и приготовили для нас баню».

Еще одна запись:

«Июня 4-го во вторник.

Вчера после обеда по обещанию своему мы отправились к Фёдору Власьевичу.

Вскоре по прибытии нашем поехали с ним в крепость Кюмень. Он для нашего отъезду приготовил линейку и двое дрожек.

10 верст ехали мы и уже выезжали из прекрасного лесу, составленного попеременно из гранитных скал, обросших мохом и кустарниками и вдающихся в пропасть долин, покрытых кустами и деревьями, между коими раздается прелестное пение многоразличных птиц.

Проехавши упомянутое расстояние, мы остановились и пошли пешком дальше. Издали уже слышно было величественное падение Кюменя. Мы перешли через малый мостик, ведущий через реку близь водопада, обошедши кругом, взошли мы и на мельницу, стоящую над падением оной реки. Помощую водяного колеса ходят там четыре жернова и четыре ступы.

Посмотревши, как трудно хлеб везде обработан бывает прежде, нежели мы его вкушаем, подумал я: сколь много рук для нас нужно, чтобы вкусить и сей самой простой и необходимой пищи! Из сего более еще я усмотрел взаимную связь человечества и необходимость ближнего своего!»

Запись, сделанная уже за границей, в Швеции:

«13-го числа [июля] были мы с Фёдором Степановичем [Мачульским] в Дрогенсгольме, где мы в хорошей бане два раза купались и были в дрогенсгольмском дворце. <…>

Осмотрев дворец, обедали мы в трактире, а после обеда были в королевском саду и китайском дворце, который наполнен китайскими вещами всякого рода; там есть одна круглая комната, в коей если кто скажет что-нибудь самым тихим голосом у одной стены, у другой стены все слова громко будут слышны. Весьма весело проводим мы здесь дни в Стокгольме!»

Наконец бриг «Феникс» прибыл в Данию. Даль 1-й записал 12 августа:

«Мы увидели, что Копенгаген весьма хорошо и правильно выстроен, имеет улицы широкие и дома довольно высокие, кои имеют хороший вид.

Площадей весьма больших здесь нет, но две площади довольной величины мы видели, на каждой из коих был монумент, один Фридриху 5-му, а другой Христиану IV-му…

Теперь скажу, куда мы ходили.

Во 1-х, к нашему поверенному в делах Исаку Абрамовичу Фон-Брину, он угостил нас завтраком, а потом пошел с нами к директору корпуса г-ну контр-адмиралу Снидорфу, который нас весьма милостиво принял и сказал, что хотя короля теперь нету, ибо он изволил отбыть в Голстинию, – но, что несмотря на всё сие, мы все здешние редкости увидим, ибо он ему сверх сего еще дал средства угощать нас как можно лучше».

Запись, сделанная через день:

«Принц Христиан, имеющий около 35 лет отроду, принял нас так хорошо и дружественно, что ни кто бы не мог принять нас лучше.

Он говорил со всеми как бы с равным себе и обходится весьма ласково.

Наконец он поехал с нами вместе и с музыкой на шлюпках кататься.

Едучи назад, застал нас довольно сильный дождь и как его, так и нас, всех перемочил. Какой другой принц согласился бы для нас единственно мочиться в дожде!

Мы скрылись от ненастья на близь лежащую мызу, принадлежащую некоему англичанину, потом опять поехали в Сорнфрид, где в беседке нашли супругу принца Христиана. Она с каждым из нас говорила, со мной также.

Принцу г-н Фон-Брин сказал, что мой отец датчанин, и посему он меня спросил по-датски, говорю ли я на сем языке; но я по-французски отвечал ему, что я родился в России и посему не знаю оного».

Ответ нашего героя датскому принцу показателен. В. И. Даль, можно сказать, с рождения ощущал себя русским человеком. Позднее в одной из автобиографий Владимир Иванович напишет: «Ступив на берег Дании, я на первых же порах окончательно убедился, что отечество мое Россия, что нет у меня ничего общего с отчизною моих предков». Поэтому, когда руководитель похода С. А. Ширинский-Шихматов стал разыскивать родственников гардемарина в Дании, Даль 1-й отнесся к этому равнодушно; 22 августа 1817 года записал в свой «Дневниковый журнал»:

«Утром же Сергей Александрович взял меня в город, где, во-1-х, купили, что еще нужно было, во 2-х, старался Сергей Александрович отыскать кого-либо из моей родни, но сие было тщетно. Ибо мы нашли некоторого армейского офицера по имени Даль, но его не было дома, а супруга его сама не знала, имеет ли ее муж в России родню или нет.

Мы ее просили, чтобы она, коль скоро муж ее приедет, сказала ему о сем, и буде он родню в России имеет, то может найти его на бриге.

Но сия наша просьба еще последствия не имела».

Из Дании (Копенгаген бриг «Феникс» покинул 1 сентября) русские моряки отправились в Россию. 16-го сентября они приплыли в Кронштадт.

В корпусе Даль не только изучил морскую науку, но и начал писать стихи, не догадываясь, к каким неприятностям приведет его сочинительство. Но это произойдет через несколько лет. А сейчас, в марте 1819 года, мичман Даль 1-й отправляется в путь – к месту своего назначения – на Чёрное море, в Николаев.

Глава 3
Служба во флоте

Первое записанное слово

По дороге из Петербурга в Николаев произошло, казалось бы, малозначительное, но на самом деле очень важное для нашего героя событие, указавшее ему цель жизни и поэтому хорошо запомнившееся. Через полвека В. И. Даль в автобиографии напишет: «Во всю жизнь свою искал я случая ездить по Руси, знакомился с бытом народа. Почитая народ за ядро и корень, а высшее сословие за цвет или плесень, по делу глядя, и почти с детства смесь нижегородского с французским мне была ненавистна, по природе, как брюква, одним одно кушанье из всех, которого не люблю. При недостатке книжной учености и познаний, самая жизнь на деле знакомила, дружила меня всесторонне с языком: служба во флоте, врачебная, гражданская, занятия ремесленные, которые я любил, всё это вместе обнимало широкое поле, а с 1819 года, когда я на пути в Николаев записал в Нижегородской губернии дикое тогда для меня слово замолаживает (помню это доныне) и убедился вскоре, что мы русского языка не знаем, я не пропустил дня, чтобы не записать речь, слово, оборот на пополнение своих запасов».

Только через сорок с лишним лет начал выходить (при финансовой поддержке А. И. Кошелева) составленный В. И. Далем «Толковый словарь живого великорусского языка». Среди множества других есть в нем и такое гнездо:

«ЗАМОЛАЖИВАТЬ, замолодить пиво, мёд, приводить в винное броженье хмелем, навеселить; о квасе, приводить в кислое броженье. || Замолаживать, бзлч. орл. тул. и вост. пасмурнеть, заволакиваться тучками, клониться к ненастью, замывать³. – ся, начинать бродить, переходить в броженье; || быть замолаживаему. Замоложаветь? тмб. пен. захмелеть; опьянеть. Замолодеть? олон. о солнце, покрываться белыми тучками (не замолаживать ли?).

Николаев

Прибыв в Николаев и приступив к выполнению обязанностей мичмана, Даль 1-й стал всё яснее понимать, что для службы во флоте он не пригоден из-за подверженности морской болезни. Она отчетливо дала о себе знать во время тренировочного похода русской эскадры, состоящей из четырех кораблей, в июне – сентябре 1820 года. В команду одного из них, фрегата «Флора», входил мичман Даль 1-й. 13 июня он записал в путевой дневник: «Вчера и сегодня – два злые дня для меня; ветр свежий, и я уже брожу без головы. Неужели я весь свой век буду мучиться, таким образом, не будучи в состоянии помочь самому себе? Не только не приносить ни малейшей пользы отечеству и службе, но напротив того, быть в тягость самому себе и другим? Неприятная, сердце оскорбляющая мысль – надобно ждать облегчения от времени (если это возможно) или искать другую дорогу…» Огромным облегчением – наконец-то мучения кончились – пронизана предпоследняя запись в путевом дневнике, сделанная 9 сентября 1820 года: «Конец, и Богу слава! Якорь отдан, мы уже в своем месте на глубокой пристани». Красноречива и запись следующего дня, последняя в дневнике: «Вчера ввечеру же, наняв подводы, отправились благополучно на ночь в путь. Сегодня поутру, часу в девятом, приехали домой – кто был некогда в разлуке с милыми и был так щастлив вкусить опять благополучное свидание – тот знает его очарование, тот только может судить и о нашей радости!»

Даль 1-й пытался выйти на «другую дорогу», но сделать это сразу ему не удалось. В автобиографии 1868 года он написал: «Я родился в Лугани 1801 г. 10 ноября, в один день (года) с Лютером и Шиллером. Оттуда отца перевели главным доктором и инспектором Черноморского флота в Николаев, нас двоих братьев свезли в 1814 (правильно: в 1815. – Е. Н.) году в Морской корпус (ненавистной памяти), где я замертво убил время до 1819 года и отправился обратно мичманом. Меня укачивало в море так, что я служить не мог, но в наказание за казенное воспитание должен был служить, неудачно пытавшись перейти в инженеры, в артиллерию, в армию».

Волей-неволей приходилось служить во флоте. Но не всё для молодого человека складывалось печально. Случались и радости. Юный мичман предается творчеству: пишет стихи (дилетантские, правда), сочиняет пьесы. То, что вышло из-под пера, Владимир Иванович читает своим знакомым.

Кто же, помимо родителей, сестер и братьев, входил тогда в ближайший круг общения нашего героя? Первым назовем астронома Карла Христофоровича Кнорре. Ему позднее В. И. Даль посвятит свою «Сказку о Шемякином суде и о воеводстве и о прочем; была когда-то быль, а ныне сказка буднишняя». Кнорре сначала поступил на богословский факультет Дерптского университета, но в ходе обучения познакомился с профессором Василием Яковлевичем Струве и увлекся его геодезическими работами, в которых помогал профессору, а также его астрономическими исследованиями. В астрономии Карл Христофорович настолько преуспел, что, когда в 1820 году в Николаеве была открыта обсерватория Морского ведомства, В. Я. Струве предложил назначить ее директором своего ученика. С этим предложением согласились. Владимир Даль любил бывать в обсерватории в гостях у своего друга.

В круг общения Даля 1-го в Николаеве входил также Ефим Петрович Зайцевский. В 1818 году он, восемнадцатилетний юноша, был принят во флот гардемарином, за два года дослужился до мичмана. Зайцевский, как и наш герой, писал стихи, в середине 1820-х годов начал печататься. Успел опубликоваться в альманахе «Полярная звезда», издаваемом декабристами Александром Бестужевым и Кондратием Рылеевым. Ефим Петрович во время русско-турецкой войны 1828–1829 годов служил на корабле «Париж», принял участие в знаменитом морском сражении под Варной и в штурме самой крепости. За проявленную отвагу и полученное ранение (разрывной пулей в руку) был награжден Георгиевским крестом 4-го класса и золотой саблей с надписью: «За храбрость».

Еще один николаевский литератор – Анна Петровна Зонтаг (урожденная Юшкова). Она писала прозу для детей и переводила сочинения иностранных авторов. Анна Петровна состояла в родстве с В. А. Жуковским (была дочерью его сводной сестры Варвары Афанасьевны Юшковой). В 1817 году вышла замуж за капитан-лейтенанта Черноморского флота Евгения Васильевича Зонтага и уехала жить к нему в Николаев, расставшись с родным селом Мишенское Белёвского уезда.

А. П. Зонтаг

С тем, что выходило из-под пера нашего героя, в Николаеве были знакомы многие. Его стихи распространялись в списках, а пьесы ставились. В. И. Порудоминский пишет:

«…по крайней мере, одна из Далевых комедий была поставлена. Это не так мало для Николаева, для “портового заштатного города” (как Даль его называл), где и артисты – любители, и публика наперечет, и все больше или меньше друг с другом знакомы.

В какой-то зале, в собрании или в частном доме, николаевская публика смотрела “Невесту в мешке”, комедию мичмана Даля 1-го»⁴.

Полное название комедии – «Невеста в мешке, или Билет в Казань». Действие происходит в доме старого богатого помещика Петушинского, прежде служившего при дворе. У него гостит майор Архипов, который очень хочет свою племянницу Лизу выдать замуж за Петушинского, а приданое девушки (20000 рублей) забрать себе. Лизу любит молодой офицер Горлицкий. Девушка отвечает ему взаимностью. Горлицкий, нарядившись в торговца-еврея, приходит в дом Петушинского, прячет возлюбленную в мешок, где до этого был товар, и уносит ее с собой. Билет в Казань, куда так стремился неграмотный денщик майора Хамет, подписанный без прочтения Архиповым, на деле оказывается разрешением на брак Лизы (“билет” написал Горлицкий). В конце молодые после венчания являются к майору и договариваются с ним так: он отдает им из Лизиных денег 10000, а другие 10000 оставляет у себя.

Арест и суд

Комедия «Невеста в мешке» написана в 1821 году. А годом ранее произошло событие, существенно повлиявшее, можно сказать, на всю жизнь нашего героя. В Николаев приехала двадцатилетняя красавица Юлия (Лия) Михайловна (Мойшевна) Кульчинская (урожденная Сталинская). Она выдавала себя за полячку. Делать это ей было нетрудно. Известный мемуарист Филипп Вигель, служивший в 1820-е годы в Бессарабии, в своих «Записках» дал портрет Юлии-Лии:

«…Была она сначала служанкой в жидовской корчме под именем Лии или под простым названием Лейки. Она была красива, ловка и умением нравиться наживала деньги. <…> Надо было переменить веру; с принятием святого крещения к прежнему имени Лия прибавила она только литеру “ю” и сделалась Юлией Михайловной. <…> В ее наружности ничего не было еврейского; кокетством и смелостию она скорее походила на мелкопоместных польских паней, так же, как они, не знала иностранных языков, а с польским выговором хорошо и умело выражалась по-русски».

А. С. Грейг

Кульчинская привезла в Николаев партию леса. Сразу договориться с адмиралтейством о покупке древесины ей не удалось. Но молодая женщина проявила настойчивость, добилась встречи с высшим начальством.

Тогда главнокомандующим Черноморским флотом и портами, а также военным губернатором Николаева и Севастополя был 45-летний контр-адмирал Алексей Самуилович Грейг. Его военно-морская карьера началась в момент появления на свет. Крестная мать, императрица Екатерина II, при рождении пожаловала ему чин мичмана.

Ю. М. Грейг

Кульчинская во время аудиенции очаровала контр-адмирала и вскоре стала его гражданской женой. Они тайно обвенчаются в 1827 году.

Юлия-Лия организовала в доме Грейга салон, который любили посещать морские офицеры, в том числе Даль 1-й и Даль 2-й, а также К. Х Кнорре, супруги Зонтаг и другие.

Видимо, красавица Юлия-Лея произвела на нашего героя столь сильное впечатление, что он совсем потерял голову. Чем-либо иным трудно объяснить его сумасбродный поступок (ни в чем подобном в дальнейшем В. И. Даль не будет замечен). Случилось следующее.

Утром 20 апреля 1823 года весь Николаев был взбудоражен. Жители города прочли расклеенный в ряде мест стихотворный пасквиль:

С позволения начальства

Профессор Мараки сим объявляет,
Что он бесподобный содержит трактир,
Причем всенароднейше напоминает
Он сброду, носящему флотский мундир,
Что теща его есть давно уж подруга
Той польки, что годика три назад
Приехала, взявши какой-то подряд.
Затем он советует жителям Буга,
Как надо почаще его навещать,
Иначе он всем, что есть свято, клянется,
Подрядчица скоро до них доберется.

Практически всем жителям Николаева было понятно, что губернский секретарь профессор А. Д. Мараки, преподававший итальянский язык в штурманской роте, к написанию пасквиля не причастен. Самым известным сочинителем в городе был тогда В. И. Даль. К нему и нагрянули с обыском и нашли еще один пасквиль, написанный рукой В. И. Даля:

Без дозволения начальства

Антикритика

Дурак, как Мараки, над ним забавлялся.
Марая Мараку, он сам замарался.
На всех, как Мараки, пасквили писать.
Ума хоть не станет бумаги читать.
Та полька – не полька, а Лейка жидовка,
Сатирик в геральдии знать не служил:
Сестра ее, мать – такие торговки,
Подрядами ставят, чем Бог наградил.
В каком-то местечке меня уверяли,
Что Лейку прогнали и высекли там,
Я право же верю, из зависти лгали:
Наш битого мяса не любит и сам!

В приведенных строках поэзия, как говорится, не ночевала, зато обида на Лею-Лейку чувствуется большая.

Обнаруженного при обыске «вещественного доказательства» оказалось достаточно для того, чтобы 3 мая 1823 года завести «Дело 28-го флотского экипажа о мичмане Дале 1-м сужденном в сочинении пасквилей». Подозреваемый не сразу лишился свободы. Его арестовали в сентябре 1823 года. Выпустили лишь в апреле 1824 года.

«Император Александр I». Фрагмент картины Франсуа Жирара

За месяцы, проведенные под стражей, Даль 1-й так и не сознался в написании пасквиля, расклеенного по городу якобы «с разрешения начальства». Но было понятно, что пасквиль написан именно им. Военный суд под председательством вице-адмирала В. Л. Языкова признал мичмана Даля 1-го виновным и приговорил его к разжалованью в матросы на 6 месяцев. Владимир Иванович прибег к единственно возможному средству защиты в такой ситуации – подал прошение на имя Александра I. По высшей воле дело направили в Морской Аудиторский Департамент. Он отменил разжалованье в матросы, признав достаточным наказанием «бытие его, Даля, под судом и продолжительный арест». Освобожденному даже присвоили очередной чин – лейтенанта (это было сделано явно в пику А. С. Грейгу, у которого в Петербурге хватало недоброжелателей) и перевели служить на Балтику. Но вина – «штраф», как она тогда именовалась в официальных документах, с В. И. Даля снята не была. Ее снимет лишь император Александр II в самом конце служебной карьеры нашего героя. На основании высочайшего повеления Департамент уделов 12 августа 1859 года выпустит Предписание № 14000. В нем будет сказано:

«Государь Император Всемилостивейше повелеть соизволил понесенный им, Далем, штраф в 11 графе <формулярного списка>) не считать дальнейшим препятствием к получению наград и преимуществ, беспорочно служащим предоставленным».

До этого В. И. Далю начальство всегда имело возможность отказать в присвоении очередного чина и в любой награде, сославшись на то, что в его личном деле имеется не снятый «штраф».

Сам В. И. Даль о сочинении пасквиля, аресте и суде позднее написал:

«В Николаеве написал я не пасквиль, а шесть или семь стишков, относящихся до домашних, городских вестей; но тут не было ни одного имени, никто не был назван, т. е. стихи ни в каком смысле не касались правительства. Около того же времени явился пасквиль на некоторые лица в городе, пасквиль, который я по сию пору еще не читал. Главный местный начальник (тот же Грейг) предал меня военному суду, требуя моего сознания в сочинении этого пасквиля, тогда как я увидел его в первый раз на столе военного суда. Дело тянулось с лишним год; не было никакой возможности изобличить меня в деле вовсе для меня чуждом, и – несмотря ни на что – я был, наконец, обвинен, без всяких доказательств, приговорен к лишению чинов. Прибегая к единственному пути спасения, предоставленному в таком случае законом, я подал на Высочайшее Государя Императора имя просьбу с объяснением обстоятельств дела. Вследствие просьбы этой, несмотря на силу главного местного начальника и мое пред ним ничтожество, генерал-аудитор меня защитил: мне возвращен был чин лейтенанта со старшенством противу товарищей, а сам я переведен на Балтийский флот.

Не хочу оправдываться в проступке своем, но смею думать, что я пострадал за него довольно, и что это для молодого человека, едва только оставившего корпус, есть достойная наказания и забвения шалость».

«Дабы быть полезным человеком»

Арест и суд заставили нашего героя серьезно задуматься о своем будущем. Владимир Иванович написал в одной из автобиографий:

«Между тем я почувствовал, что причиною шалости этой есть бездействие мое, скука, недостаток занятий; я почувствовал необходимость в основательном учении, в образовании, дабы быть на свете полезным человеком».

Летом 1824 года лейтенант В. И. Даль отправился служить на Балтику, в Кронштадт. Там он продолжал собирать слова, сочинять стихи, стал выдумывать сказки, начал писать «Роман в письмах» (он остался недописанным).

В этом сочинении наш герой впервые высказал очень важные для себя суждения, над которыми будет размышлять в течение всей своей последующей жизни. В «Романе в письмах» В. И. Даль отметил:

«Конечно, мгновенное, так сказать, насильственное преображение России могло дать кафтанам нашим иной покрой, могло всю наружность нашу уподобить образованности народов, у коих просвещение уже веками процветало, но образование сие плод привитой, оно не произошло от корня и соку русского, мало согласуется с первобытными нравами, обычаями русских».

Литература пошла за этими внешними изменениями, игнорируя внутреннюю суть, что плохо. Автор «Романа в письмах» писал:

«Поэзия наша есть поэзия иноземная, переодетая только в слова и выражения русские. Я не хочу этим сказать, что она походит на щеголеватого француза в русском кафтане, с шапкой с заломом и с подвязанною бородою (по крайней мере не вся), но осмелюсь спросить: в чем состоит истинная красота поэзии для каждого народа, в особенности красота поэзии такой, которая могла бы нравиться людям всякого состояния, ежели не в характере национальности, соответственно коему изображен тот идеальный мир, в который хотя никто из нас наяву никогда переселиться не сможет, но к которому мечтами обольщенное воображение иногда летает, как будто в отдаленный, но родной край!»

Такого родного края в отечественной поэзии (да и в прозе), считает В. И. Даль, пока нет. Иностранная поэзия состоялась, русская еще нет. Почему? Автор «Романа в письмах» на этот вопрос отвечал так:

«Их поэзия соответствует их национальному вкусу и характеру. Напротив того у нас, русских, народной поэзии нет, а прекрасный язык русский, имея неистощимый источник славянского богатства, исторически необходимого для поэзии, ждет своего Гения».

Эти же мысли, развив их, В. И. Даль высказал в статье «Полтора слова о нынешнем русском языке», напечатанной в журнале «Москвитянин» (1841, № 2). В ней наш герой утверждал, что в русской литературе нет еще подлинно национального содержания, нет отражения родной жизни, нет выражения русского взгляда на мир, а в окружающей действительности сильным является влияние европейских форм жизни. Однако, считал В. И. Даль, «нельзя никакой силой уничтожить и снести с лица земли всё то, что целые тысячелетия было родным и народным». Успех – в органическом слиянии двух начал. «Когда два начала эти, родимое и привитое, – писал В. И. Даль, – друг с другом обойдутся, взаимно усвоятся, видимое противоречие изгладится, когда из них выйдет одно, тогда у нас будет всё свое и всё согласно, созвучно».

Похожую мысль высказал И. В. Киреевский в рецензии на комедию А. С. Грибоедова «Горе от ума»:

«Там, где обще-Европейское совпадается с нашею особенностью, там родится просвещение истинно руское, образованно-национальное, твердое, живое, глубокое» (Европеец, 1932, № 1).

Но для рождения истинно русской литературы необходимо, чтобы отечественные писатели в полной мере овладели своим родным, русским, языком. Этого еще нет, считал В. И. Даль. Он в названной статье сделал вывод:

«Итак, родная словесность, без которой не может быть и самобытного писателя в высшем значении слова, требует родного духа и родного языка. Первый появится, когда всё русское сделается нам доступным, сделается своим, родным; тут необходимо полное и совершенное знание русского ума и русского сердца; знание русского – не одного простонародного – быта, духовного и телесного. Для второго, для языка, надобно знать основательно все русские слова и выражения, надобно знать русский язык гораздо короче и лучше всех других; надобно мыслить, думать по-русски, тогда и обороты и склад языка будет русский. Надобно подобрать и обусловить русские слова, надобно привыкнуть к русскому складу».

В. И. Даль положил жизнь на создание «учебников», с помощью которых отечественные писатели могли бы в полной мере овладеть своим родным языком, пропитаться русским духом, «привыкнуть к русскому складу» – «Толкового словаря живого великорусского языка» и сборника «Пословицы русского народа».

Через полтора года службы нашего героя на Балтике произошло событие, заставившее не только его, но и многих других в России задуматься о своей дальнейшей жизни и, что не менее важно, о судьбе России. 14 декабря 1825 года офицеры (члены тайного Северного общества), хотевшие реорганизовать жизнь в Российской империи на справедливых началах, прежде всего, ликвидировать позорное рабство, называемое крепостным правом, вывели на Сенатскую площадь в Петербурге более 3 тысяч солдат и матросов. Руководители восстания надеялись сорвать присягу Сената новому императору – Николаю I. Но только что взошедший на престол самодержец подавил восстание.

Произошедшее на Сенатской площади заставило В. И. Даля задуматься о своей дальнейшей жизни. Ему не хотелось, как военному, вдруг оказаться среди тех, кому прикажут подавлять антиправительственное выступление, русскому убивать русских. К тому же, служба на флоте, как уже было сказано, была для него мучительна физически. 1 января 1826 года Владимир Иванович подал прошение об отставке и затем направился в Дерпт, где после смерти мужа поселилась его мать с младшими сыновьями.

Глава 4
Дерптский университет

Н. М. Языков

Площадь в Дерпте

Ранее нашего героя в Дерпт приехал его будущий однокашник, поэт Николай Михайлович Языков. Отправиться в Лифляндию ему посоветовал Александр Фёдорович Воейков. В его московском доме на Девичьем поле собиралось Дружеское литературное общество. С. П. Жихарев в своих известных «Записках современника» написал про А. Ф. Воейкова: он «задает такие славные литературные вечера и попойки Мерзлякову, Жуковскому, Измайлову, Мартынову, Сумарокову, Каченовскому и многим другим у себя в доме, на Девичьем поле». Заходил туда и Н. М. Языков. Биограф поэта В. Я. Смирнов, отмечал: «А. Ф. Воейков ввел начинающего юношу-поэта в свой литературный кружок. <…> Здесь Языков познакомился с бароном Дельвигом. <…> Воейков же убедил молодого человека отправиться для продолжения образования в Дерптский университет, снабдив его рекомендательными письмами».

Говоря об А. Ф. Воейкове, необходимо сказать, что с В. А. Жуковским его связывало не только Дружеское литературное общество. Александр Фёдорович в 1814 году женился на Александре Андреевне Протасовой, родной сестре возлюбленной В. А. Жуковского – Марии Андреевны (через некоторое время она станет женой профессора хирургии Дерптского университета Ивана Филипповича Мойера). Вскоре после свадьбы Василий Андреевич выхлопотал для своего друга место ординарного профессора русской словесности в Дерптском университете. Тогда это было лучшее учебное заведение в Российской империи. Службу в университете Александр Фёдорович оставил 25 февраля 1820 года и перебрался на жительство в столицу, но связи с Дерптом не разорвал.

А. Ф. Воейков

Приехав в Дерпт, Н. М. Языков 6 ноября 1822 года написал брату Александру:

«Я прибыл сюда вчера в полночь; утром, по долгом искании, нашел Борга, который принял меня как родного и с которым я надеюсь заняться порядком. Наше (т. е. мое) путешествие было не совсем благополучно, особливо для меня: во-первых, мы простояли 12 часов в Ямбурге по причине остановки льда на Луге; во-вторых, со мною случилось то, чего еще ни разу не случалось по здешнему тракту. Вот в чем дело. Дилижанс забыл меня ночью в Геве, откуда я принужден был верхом 22 версты догонять моих товарищей; признаюсь, что никому не желаю иметь в жизни такую донкишотовскую ночку. <…> Передо мной ехал мой вожатый, который весьма торопил своего коня. <…> Я, как кажется, не простудился, несмотря на то, что имел хороший случай даже замерзнуть. <…> Здесь совершенно другой мир, другие люди, даже наружность людей инаковая: всё немецкое – табак и кофе».

Упомянутый в письме Карл Борг, воспитанник Дерптского университета, занимался переводами русской поэзии на немецкий язык. Он должен был научить Н. М. Языкова немецкому, поскольку на этом языке велось обучение в университете.

Юный поэт стал обживаться на новом месте. 13 ноября 1822 года сообщил брату:

«Воейков сильно мне покровительствует: он предварительно известил о мне своих здешних знакомых и родню, которые меня принимают с разверстыми объятиями. <…> Сердечно благодарен всем, кои подали мне смелую мысль переменить мою жизнь, вялую и унижающую внутреннего человека, на деятельную, благородную и прекрасную блестящими видами будущего! Я чувствую в себе большое преображение».

Нечто похожее ощутил и В. И. Даль по приезде в Дерпт.

Однако студенты в определенной мере разочаровали Н. М. Языкова. Он написал брату в ноябре 1822 года:

«Студенты, коим я рекомендовался от Воейкова, люди более светские, нежели образованные, и вовсе не пиитические; с ними невесело».

Из приведенных слов понятно, как рад будет поэт появлению в Дерпте В. И. Даля, тоже пишущего стихи, а главное, понимающего толк в русском языке, можно сказать, очарованного им.

Включение Н. М. Языкова в число студентов Дерптского университета состоялось 17 мая 1823 года. Поступил он на филологический факультет. Е. В. Петухов, исследователь жизни и творчества поэта, пишет:

«Н<иколай> М<ихайлови>ч слушал многие курсы по разным отделам истории, философии, праву, русской литературе, эстетике, истории искусств, о чем свидетельствует выданный ему при оставлении Дерпта аттестат, помеченный 12 сентября 1830 года».

В. И. Даль вместе с Н. М. Языковым проучился три с лишним года. За это время они успели хорошо узнать друг друга и подружиться.

Большинство студентов из-за бедности ютилось в чердачных каморках. Н. М. Языков, хоть и был из обеспеченной семьи, – тоже. Он сообщил брату 10 января 1823 года:

«Я живу теперь на другой квартире, тоже подле Борга, только с другой стороны… Комнатка очень малая и в полном смысле на чердаке… А лестница совершенно пиитическая: узка и крючковата, как дорога к Парнасу. Мне очень нравится мое уединенное жилище; заглядеться некуда: окно на двор, заставленный дровами, а загуляться по комнате даже невозможно, ибо надобно было бы поворачиваться после каждых двух шагов».

В похожей каморке под крышей поселится в Дерпте и В. И. Даль. Он так опишет ее:

«Печь стояла посреди комнаты у проходившей тут из нижнего жилья трубы. Кровать моя была в углу, насупротив двух небольших окон, а у печки стоял полный остов человеческий – так, что даже в темную ночь я мог видеть с постели очерк этого остова, особенно против окна, на котором не было ни ставен, ни занавески».

Н. М. Языков

А. Н. Татаринов, однокашник поэта Языкова, вспоминал:

«Он был всех нас богаче: ему доставляли из дома ежегодно, кажется, до 6 тысяч рублей… Из нас редкие могли проживать тысячи полторы или две в год, а многие казенные стипендиаты довольствовались 400 руб. асс. Несмотря на это, у Языкова никогда не было денег. <…> При получении денег он тотчас же раздавал их своим заимодавцам и снова жил на пуф, т. е. в долг. Некоторые из его приятелей брали чай, сахар, а главное – ром и вино, на его счет, по его к купцам запискам, а иногда и без записок. Поэтому он жил совершенно буршем: на квартире его были такие же березовые плетеные стулья, крашеные кровать и столы, как и у всех нас; он носил всегда очень поношенный мундирный сюртук и студенческий плащ, или так называемый воротник, не доходящий до колен, который обыкновенно во время зимы пристегивается к студенческой шинели, но у Языкова шинели не было, и в сильные морозы ходил он в одном воротнике, так же как и летом. Бывало спросишь его: “Что ты давно не писал к своим в Симбирск?” – “Нет денег; дай двугривенный, так напишу”. <…> Вообще Языков не был словоохотен, не имел дара слова, редко вдавался в прения и споры и только отрывистыми меткими замечаниями поражал нас. <…> Все его стихи, даже самые ничтожные, выучивались наизусть, песни его клались на музыку и с любовью распевались студенческим хором. Вообще без Языкова наша русская, среди немцев, колония, слушая немецкие лекции, читая только немецкие книги, была бы совершенно чужда тогдашнему литературному в России движению, но он получал русские журналы, альманахи, вообще всё новое и замечательное в русской литературе».

В. А. Жуковский и А. С. Пушкин

В Дерпт, чтобы повидаться с близкими людьми, с любимой женщиной, при первой возможности приезжал В. А. Жуковский. Н. М. Языков написал брату 5 марта 1823 года:

«Я очень хорошо познакомился с Жуковским… Он меня принял с отверстыми объятиями (в обоих смыслах), полюбил как родного <…> Жуковский очень прост в обхождении, в разговоре, в одежде, так что, кланяясь с ним, говоря с ним, смотря на него, никак не можно предположить то, что мы читаем в его произведениях. <…> Сюда еще приехал один ежели не поэт, то большой стихотворец: кто бы ты думал? Илличевский».

Алексей Дамианович Илличевский – однокашник Александра Сергеевича Пушкина по Царскосельскому лицею. Когда они учились в лицее, многие там считали, что Илличевский пишет стихи лучше Пушкина. Однако потом Пушкин стал Пушкиным, как точно сформулировал Аполлон Григорьев, нашим всем. А Илличевский остался Илличевским – сочинителем гладких и поверхностных стихотворных строчек.

А. Д. Илличевский

Н. М. Языков с самого начала 1820-х годов внимательно следил за творчеством А. С. Пушкина. И А. С. Пушкин тогда же заметил и оценил талант Н. М. Языкова. 20 сентября 1824 года Александр Сергеевич пишет стихотворение «К Языкову»:

Издревле сладостный союз
Поэтов меж собой связует:
Они жрецы единых муз;
Единый пламень их волнует;
Друг другу чужды по судьбе,
Они родня по вдохновенью.
Клянусь Овидиевой тенью:
Языков, близок я тебе.
Давно б на Дерптскую дорогу
Я вышел утренней порой
И к благосклонному порогу
Понес тяжелый посох мой,
И возвратился б, оживленный
Картиной беззаботных дней,
Беседой вольно-вдохновенной
И звучной лирою твоей.
Но злобно мной играет счастье:
Давно без крова я ношусь,
Куда подует самовластье;
Уснув, не знаю, где проснусь.

Николай Михайлович ответил своим посланием:

Не вовсе чуя Бога света
В моей неполной голове,
Не веря ветреной молве,
Я благосклонного привета —
Клянусь парнасским божеством,
Клянуся юности дарами:
Наукой, честью и вином
И вдохновенными стихами —
В тиши безвестности не ждал
От сына музы своенравной,
Равно – торжественной и славной
И высшей рока и похвал.
Певец единственной забавы,
Певец вакхических картин,
И дерптских дев, и дерптских вин,
И прозелит журнальной славы,
Как тороватому царю
За чин почетный благодарен
Его не стоящий боярин,
Так я тебя благодарю.

Через Н. М. Языкова В. И. Даль и другие студенты Дерптского университета знакомились с произведениями А. С. Пушкина.

В 1823 году в Дерпте случилось несчастье. 21 марта Н. М. Языков сообщил братьям:

«Здесь случилось происшествие, неприятное почти целому городу: умерла от родов… жена профессора Мойера… Она была женщина чрезвычайно хорошо образованная».

В. А. Жуковский тяжело переживал смерть любимой, но оставался так же мягок в обращении с людьми. Н. М. Языков сообщил братьям 10 апреля 1823 года:

«Вчера был у Жуковского; он необыкновенно печален вследствие смерти г-жи Мойер, проживет здесь еще с месяц: итак, я надеюсь, иногда проводить это время довольно приятно; он со мною обходится очень дружественно».

Так же дружественно позднее Василий Андреевич будет общаться с В. И. Далем.

Могила М. А. Мойер в Дерпте.

Рисунок В. А. Жуковского. 1823

Преподаватели

В письме к братьям, Александру и Петру, от 29 августа 1823 года Николай Михайлович высказал свое мнение о преподавателях Дерптского университета:

«Пётр меня спрашивает: как читает лекции Паррот? Это человек необыкновенной учености, сильно любящий свою науку; говорит весьма точно и весьма пространно… часто возвышается даже до поэзии… при всякой оказии делает опыты <…> Мне весьма понравились его уроки; я Петру обещаюсь прислать сюрпризом его “Разговоры о физике” <…>

Всех более из профессоров меня восхищает Эверс; его лекции составляют самую приятную, можно сказать амврозическую, пищу моего ума: читает просто, ясно и необыкновенно выразительно; его искусство выражать характеры людей очень сильно. Когда он говорит об Годунове, то я признаюсь, что до тех пор никогда не думал, чтоб можно было так подействовать на мое воображение рассказом очень простым. Достойно замечания, что он признает Димитрия I Иоанновича самозванцем. Теперь я вижу, что эпоха самозванцев может служить богатым предметом для историка, и жду с нетерпением Карамзина <…>

Перевощиков читает историю русской словесности… и очень хорошо: он человек копотливый, рассказывает всю подноготную ясно и даже иногда красноречиво. Язык русский – по крайней мере, на словах – знает очень хорошо и никогда ни на шаг не отдаляется от своего предмета».

Прежде, чем привести характеристику профессора русского языка В. М. Перевощикова, данную Н. И. Пироговым в «Дневнике старого врача», сделаем отступление.

Полное название сочинения – «Вопросы жизни. Дневник старого врача, писанный исключительно для самого себя, но не без задней мысли, что может быть когда-нибудь прочтет и кто другой». Оно создавалось выдающимся хирургом в последние три года жизни и не было закончено. Это размышление о смысле человеческой жизни вообще – через разговор о своей жизни.

Н. И. Пирогов, 1840

В самом начале «Дневника старого врача» Н. И. Пирогов написал:

«Отчего так мало автобиографий? Отчего к ним недоверие? Верно, все согласятся со мной, что нет предмета более достойного внимания, как знакомство с внутренним бытом каждого мыслящего человека, даже и ничем не отмечавшегося на общественном поприще. <…>

Разумеется, в наше скептическое время доверие к открытой исповеди еще более утратилось, чем во времена Ж.-Ж. Руссо. С недоверчивой улыбкой читаются теперь его смелые слова (которыми я некогда восхищался)».

Далее хирург приводит цитату из «Исповеди» французского мыслителя на языке оригинала. Но мы дадим ее в переводе, сделанным самим Н. И. Пироговым:

«Пусть звучит труба страшного суда, я предстану с этой исповедью пред верховным судьею и громко воскликну: вот каков я был здесь, вот что я делал, вот как я мыслю!!!»

Тут отчетливо видна связь с заключительной и самой загадочной частью «Нового Завета» – с «Апокалипсисом», Откровением апостола Иоанна Богослова. Отметим, именно эту часть «Нового Завета» – «Апокалипсис» – переводил и толковал в конце жизни В. И. Даль. Но что, на наш взгляд, не менее важно, в конце жизни он привел в порядок и опубликовал два своих главных труда – «Толковый словарь живого великорусского языка» и сборник «Пословицы русского народа». В них В. И. Даль выразил то, как он понимает смысл жизни – через богатство русского языка и мудрость народных пословиц.

В своем «Словаре» Владимир Иванович в гнезде «Жизнь» курсивом выделяет словосочетание «Жизнь человека» и поясняет: «век его, всё продолжение земной жизни его, от рождения до смерти». И далее, продолжая разъяснение, курсивом же, приводит пример: «Жизнь (человека) коротка́, да погудка долга́».

В гнезде «Смерть» составитель «Словаря» дает следующее определение выделенного курсивом словосочетания «Смерть человека» – «конец плотской жизни, воскресенье, переход к вечной, к духовной жизни». И далее поясняет, опять выделяя курсивом: «Человек родится на смерть, а умирает на живот, на жизнь».

В сборнике «Пословицы русского народа», составленном В. И. Далем, имеется целый раздел «Жизнь – смерть». Вот несколько пословиц из него: «Бойся жить, а умирать не бойся! Жить страшнее, чем умирать», «Кто жить не умел, того помирать не выучишь», «Не тот живет больше, кто живет дольше».

Но вернемся к Дерптскому университету, к характеристике профессора В. М. Перевощикова. В «Дневнике старого врача» Н. И. Пирогов написал:

«В Дерпте мы все должны были поступить под команду Василия Михайловича (правильно: Матвеевича. – Е. Н.) Перевощикова, профессора русского языка.

Перевощиков перешел в Дерпт из Казани, где он был профессором во времена Магницкого, положившего глубокий отпечаток на всю его деятельность и даже на самую физиономию. <…> Перевощиков был тип сухого, безжизненного, скрытного или по крайней мере ничего не выражающего бюрократа; самая походка его, плавная, равномерная и как бы предусмотренная, выражала характер идущего. Цвет лица пергаментный; щеки и подбородок гладко выбриты; речь, как и походка, плавная и монотонная, без малейшего повышения или понижения голоса. Перевощиков повел нас гурьбой по профессорам. По-немецки он не говорил почему-то, и краткая беседа велась или на французском, или на смешанном языке. <…>

Как теперь его вижу, идущего с нами по улицам; этот сжатый рот, эта кисточка на шапке, эта медленная, в такт, поступь и эта скрытая злость против мальчишки, ему вовсе незнакомого!

Перевощиков имел, конечно, инструкцию следить за нашей нравственностью, и он как формалист полагал, что ничем не может он пред начальством показать так свою заботу о нашей нравственности, как посещая нас в разное время и врасплох. Он это и делал».

Интересная подробность. После того, как В. И. Даль сдал В. М. Перевощикову экзамен по русскому языку, тот написал в табеле: «Он владеет русским языком, как настоящий русский». В этом эпизоде есть анекдотический элемент – надпись профессор сделал по-французски.

Начало царствования Николая I

На учебу в Дерптский университет В. И. Даль выехал, не дожидаясь решения по своему прошению об отставке. Оно последовало 5 февраля 1826 года («уволен от службы с тем же чином, лейтенант»), а двумя неделями ранее, 20 января, Владимир Иванович «вступил в Императорский Дерптский университет студентом». Началась самая счастливая пора в жизни нашего героя. Он, наконец, обрел то общество, в котором так нуждался.

Николай I

Позднее в одной из автобиографий В. И. Даль написал:

«Переведенный по кончине отца (1821) в Кронштадт (1823), я в отчаянии не знал, что делать; мать моя с младшим сыном уехала в Дерпт, для воспитания его, и звала меня туда же. Без малейшей подготовки, сроду не видав университета, без всяких средств, я вышел в отставку, приняв взаймы навязанные мне насильно Романом Фёдоровичем бароном Остен-Сакеном 1000 руб., встретил в Дерпте необычайно радушный прием профессоров и стал учиться латыни почти с азбуки».

Как происходило обучение этому языку, со слов отца рассказала в своих воспоминаниях дочь нашего героя:

«Он положил себе, кроме остальных занятий, выучивать каждый день по сту слов латыни; любил он гулять за городом и вот во время этих-то прогулок и твердил он новый для себя урок».

Отъезжая в Дерпт, Владимир Иванович, по всей видимости, запасся рекомендательными письмами (к профессору И. Ф. Мойеру), прежде всего, от Анны Петровны Зонтаг-Юшковой. Она не только была племянницей В. А. Жуковского, но и воспитывалась вместе с ним в доме своей бабушки Марии Григорьевны Буниной.

Наш герой радушно был встречен в семействе Мойеров. Оно состояло из трех человек: сам профессор, дочь Катя и теща – Екатерина Афанасьевна Протасова.

К моменту приезда В. И. Даля в Дерпт его брат Лев вступил в армию. Полк Льва был расквартирован в 60 верстах от Дерпта – в Верро. Туда на жительство перебралась и Ульяна Христофоровна с самым младшим сыном Павлом. Пока Владимир Иванович подыскивал себе в Дерпте жилье, он несколько суток провел в доме Мойеров.

Наш герой любил дальние прогулки. Когда выпадало три выходных дня подряд, он отправлялся в гости к матери и братьям. За день проходил 60 верст, не забывая по пути прислушиваться: вдруг раздастся незнакомое слово. День проводил с родными. Третий день уходил на обратный путь.

Идет январь 1826 года. В. И. Даль – студент Дерптского университета. Его однокашник Н. М. Языков на рождественские каникулы поехал в Петербург и задержался там из-за болезни. 22 января он написал брату Петру из столицы:

«Думаем, что и в вашу глушь дошел слух о треволнении 14 декабря прошлого 1825 года. Татаринов расскажет вам многое… мы же, со своей стороны, ограничимся двумя пунктами. 1. Степан Семёнов привезен сюда яко арестант и содержится в крепости за связи с Трубецким и пр. <…> 2. Да и Очкины оба, наши приятели, чуть было не пострадали задами. Их хватали за знакомство с одним из участников в деле 14 декабря, заставили переночевать у квартального, возили по всем полицейским инстанциям, наконец допросили во дворце – и отпустили: ибо в их бумагах и словах, кроме вздора, ничего не нашли <…> Я оставался здесь, так сказать, за болезнию (горло болело), но теперь всё исправляется, и скоро, встрепенувшись, помчусь в Дерпт».

В. И. Даль

Действительно, братья Очкины, Амплий и Пётр, арестованы были по ошибке. Степан Семёнов – член Союза благоденствия, как и Сергей Трубецкой, в отличие от него, осужденный по первому разряду на вечную каторгу (заменена потом 20 годами), отделался очень легко: был отправлен на службу в Сибирь.

Что послужило предлогом к возмущению? 19 ноября 1825 года в Таганроге безвременно, в возрасте всего лишь 47 лет, скончался Александр I. На престол должен был взойти следующий по старшинству сын Павла I – Константин. Но он, человек слабовольный, не желающий брать на себя никакой ответственности, от престола отказался. В таких условиях императором стал Николай Павлович. Бунтовщики (их сегодня называют декабристами) решили воспользоваться сумятицей междуцарствия и вывели солдат на Сенатскую площадь, чтобы не позволить сенаторам дать присягу новому императору – Николаю I.

В это время находившийся в ссылке А. С. Пушкин, узнав о смерти Александра I, решил ехать в столицу. Поэт от имени своей соседки, владелицы Тригорского Прасковьи Александровны Осиповой, написал билет-подорожную:

Билет

Сей дан села Тригорского людям: Алексею Хохлову росту 2 арш<ин> 4 вер<шка>, волосы темнорусыя, глаза голубыя, бороду бреет, лет 29, да Архипу Курочкину росту 2 ар<шина> 3 ½ в<ершка>, волосы светлорусыя, брови густыя, глазом крив, ряб, лет 45, в удостоверение, что они точно посланы от меня в С. Петербург по собственным моим надобностям и потому прошу Господ командующих на заставах чинить им свободный пропуск. Сего 1825 года, Ноября 29 дня, село Тригорское в Опочевском уезде.

Статская советница Прасковья Осипова

В документе только подпись: «Статская советница Прасковья Осипова» – рукой П. А. Осиповой. Остальной текст – рукой А. С. Пушкина.

Под именем Алексея Хохлова во время поездки в Петербург должен был скрываться ссыльный А. С. Пушкин, не имевший права покидать Михайловское. Поездка окончилась неудачей. О том, что случилось в пути, позднее (со слов А. С. Пушкина) рассказал В. И. Даль:

«Пушкин жил в 1825 году в псковской деревне, и ему запрещено было из нее выезжать. Вдруг доходят до него темные и несвязные слухи о кончине императора, потом об отречении от престола цесаревича; подобные события проникают молнием сердца каждого, и мудрено ли, что в смятении и волнении чувств участие и любопытство деревенского жителя неподалеку от столицы возросло до неодолимой степени? Пушкин хотел узнать положительно, сколько правды в носящихся разнородных слухах, что делается у нас и что будет; он вдруг решился выехать тайно из деревни, рассчитав время так, чтобы приехать в Петербург поздно вечером и потом через сутки же возвратиться. Поехали; на самых выездах была уже не помню какая-то дурная примета, замеченная дядькою, который исполнял приказания барина своего на этот раз очень неохотно. Отъехав немного от села, Пушкин стал уже раскаиваться в предприятии этом, но ему совестно было от него отказаться, казалось малодушным. Вдруг дядька указывает с отчаянным возгласом на зайца, который перебежал впереди коляски дорогу; Пушкин с большим удовольствием уступил убедительным просьбам дядьки, сказав, что кроме того позабыл что-то нужное дома, и воротился. На другой день никто уже не говорил о поездке в Питер, всё осталось по старому».

Вернемся в Дерпт. В феврале 1825 года из столицы приехал Н. М. Языков. Со своими однокашниками, с И. Ф. Мойером и его окружением поэт делится впечатлениями от того, что узнал и увидел в Петербурге.

Для расследования дела о «возмущении» 17 декабря 1825 года был создан Следственный комитет. 29 мая 1826 года его преобразовали в Следственную комиссию. Затем высочайшим Манифестом от 1 июня 1826 года был учрежден Верховный уголовный суд. Ему было поручено определить судьбу бунтовщиков. Через месяц было принято решение. Все подсудимые были разделены на 11 разрядов, а «особо опасные преступники» выделены отдельно ото всех. Их оказалось пять человек: Михаил Павлович Бестужев-Рюмин, Пётр Григорьевич Каховский, Сергей Иванович Муравьёв-Апостол, Павел Иванович Пестель и Кондратий Фёдорович Рылеев. Они были приговорены судом к смертной казни четвертованием. 11 июля 1826 года государь император Николай I проявил «милость» – заменил четвертование повешением. Через день, 13 июля, все пятеро были казнены на кронверке Петропавловской крепости.

За происходящим в Петербурге внимательно наблюдали в Дерпте. Когда до Лифляндии дошла весть о казни декабристов, Н. М. Языков, потрясенный смертью друга-поэта, пишет стихотворение:

Не вы ль убранство наших дней,
Свободы искры огневые, —
Рылеев умер, как злодей! —
О, вспомяни о нем, Россия,
Когда восстанешь от цепей
И силы двинешь громовые
На самовластие царей!

Наш герой, наверняка, слышал эти стихи в исполнении автора. Но, думается, от оценки воздержался. Печальный жизненный опыт дал о себе знать.

Студенты Дерптского университета размышляли не только о политических событиях. Стихотворцы, хоть и разного масштаба, Н. М. Языков и В. И. Даль следили, не могли этого не делать, за творчеством А. С. Пушкина. До Дерпта дошла рукопись еще не опубликованной трагедии «Борис Годунов». Она выйдет в свет лишь в декабре 1830 года (с изъятием сцены «Девичье поле. Новодевичий монастырь»; примечательно, что эта сцена впервые напечатана в конце 1833 года в Дерпте – в журнале «Dorpater Jahrbücher für Litteratur, Statistik und Kunst», на двух языках – русском и немецком, в переводе Е. Ф. Розена).

Первое выступление в печати

Но была и просто жизнь молодых людей, студентов Дерптского университета. После учебы они были не прочь весело провести время и заодно отомстить своим «обидчикам». В. И. Даль вспоминал:

«Если мы, в шаловливом порыве своем, мстили непомерно дорогому переплетчику, зазнавшемуся сапожнику или обманувшему нас на прикладе портному тем, что обменивали ночью их вывески, или надписывали на них, вместо настоящих имен ремесленников, приданные им по какому-либо случаю забавные прозвища, если привешивали к малому оконцу огромный ставень и наоборот, если обменивали таким же образом два деревянные крыльца, приставив, вместо маленького крылечка и лесенки, к полуразвалившемуся домишке огромное крыльцо со львами и резными перилами, запрудив таким образом вход и выход, то шалость эта, без всякого прекословия, вина виноватая, но не злобная, не злонамеренная, не коварно умышленная: мы на другой же день, проспав хмель шалости и необузданной шутки – а другой хмели в нас не бывало – готовы были справить всё опять своими же руками…»

Но это уже в зрелом возрасте Владимир Иванович говорит, забыв или, что более вероятно, умышленно слукавив, будто в молодости он и его товарищи ничего хмельного в рот не брали. Конечно, брали, но не забывали о главном – об учебе, а наш герой и о сочинительстве.

С начала 1827 года А. Ф. Воейков в Петербурге стал выпускать «военно-литературный» журнал «Славянин» (выходил один раз в две недели). Издатель привлек к сотрудничеству и В. И. Даля. В августе, в № 16, в журнале было помещено стихотворное сочинение нашего героя «Отрывок. Из длинной повести». Оно начиналось так:

Лишь смеркнется день – и приветливо тень
И вблизи, и вдали, устлалась на земли,
Я взвился на коня – и помчал он меня,
Как олень через рвы, как сокол через дол!

Это было первое выступление В. И. Даля в печати. Прямо скажем, не очень удачное. В конце года, в № 26, А. Ф. Воейков опубликовал еще одно сочинение нашего героя – стихотворение «Совет молодым моим друзьям». Вот его начало:

Братья! Если вам встретить случится
Нежные глазки, миленький взор —
Слово и дело! тотчас влюбиться!
Тетушек, матушек слушаться вздор!

Интересная деталь: в № 26 «Славянина» за 1827 год, рядом с опусом нашего героя, были напечатаны поэтические произведения: «Новая любовь, новая жизнь» В. А. Жуковского, отрывок из поэмы А. С. Пушкина «Братья разбойники» и стихотворение Н. М. Языкова «Вечер». Перечитывая «Совет молодым друзьям» и помещенные рядом сочинения мастеров поэтического слова, В. И. Даль не мог не увидеть, что его творение сильно уступает им. Больше он свои стихи не печатал и почти не писал их.

Н. И. Пирогов

В июне 1828 года, после вступительных экзаменов в Петербурге, в Дерпт приехали повышать квалификацию медики – студенты Профессорского института, и в их числе Н. И. Пирогов.

Первая встреча приехавших с В. И. Далем не заставила себя долго ждать. Н. И. Пирогов вспоминал:

«Однажды, вскоре после нашего приезда в Дерпт, мы слышим у нашего окна с улицы какие-то странные, но незнакомые звуки: русская песнь на каком-то инструменте. Смотрим – стоит студент в вицмундире; всунул он голову через открытое окно в комнату, держит что-то во рту и играет: “Здравствуй, милая, хорошая моя”, не обращая на нас, пришедших в комнату из любопытства, никакого внимания. Инструмент оказался органчик (губной), а виртуоз – В. И. Даль; он действительно играл отлично на органчике».

И. Ф. Мойер

Вскоре после этой встречи В. И. Даль и Н. И. Пирогов подружились.

О своем учителе, И. Ф. Мойере (он же и учитель В. И. Даля), об учебе в Дерпте выдающийся хирург рассказал в «Дневнике старого врача»:

«Это была личность замечательная и высокоталантливая. Уже одна наружность была выдающаяся. Высокий ростом, дородный, но не обрюзглый от толстоты, широкоплечий, с крупными чертами лица, умными голубыми глазами, смотревшими из-под густых, несколько нависших бровей, с густыми, уже седыми несколько, щетинистыми волосами, с длинными, красивыми пальцами на руках. Мойер мог служить типом видного мужчины. В молодости он, вероятно, был очень красивым блондином. Речь его была всегда ясна, отчетлива, выразительна. Лекции отличались простотой, ясностью и пластичной наглядностью изложения. <…>

По-видимому, появление на сцену нескольких молодых людей, ревностно занимавшихся хирургией и анатомией, к числу которых принадлежали, кроме меня, Иноземцев, Даль, Липгардт, несколько оживили научный интерес Мойера. Он, к удивлению знавших его прежде, дошел в своем интересе до того, что занимался вместе с нами по целым часам препарированием над трупами в анатомическом театре».

Хлебосольный дом Мойеров был культурным центром Дерпта. Н. И. Пирогов записал:

«Добрейшая Екатерина Афанасьевна пригласила меня обедать постоянно с ними, и я с тех пор был в течение почти пяти лет домашним человеком в доме Мойера. Тут я познакомился и с Василием Андреевичем Жуковским. Поэт был незаконный сын (от пленной турчанки) ее отца Бунина, воспитывался у нее в доме, влюбился в свою старшую племянницу, которая вышла потом замуж за Мойера (Екатерина Афанасьевна не дала согласия на брак влюбленных, считая это грехом).

Я живо помню, как однажды Жуковский привез манускрипт Пушкина “Борис Годунов” и читал его Екатерине Афанасьевне; помню также хорошо, что у меня пробежала дрожь по спине при словах Годунова: “И мальчики кровавые в глазах”».

В. А. Жуковский. Портрет работы Воейковой

Еще до приезда Н. И. Пирогова в Дерпт, 14 апреля 1828 года, Россия объявила войну Турции и одновременно направила ей требования, выполнив которые, Османская империя могла бы избежать боевых действий. Однако только после почти полутора лет кровавых сражений турки пошли на заключение мира практически на тех же условиях, которые им предложила Россия перед началом войны.

На войне нужны врачи. Поэтому В. И. Даль вынужден был закончить обучение досрочно. Он написал в автобиографии:

«Года через полтора (после начала обучения. – Е. Н.) один казеннокоштный студент не в порядке оставил честь и место; меня пригласили занять его, и я… вступил в число казенных… по 200 р. сер<ебром> в год. Кроме того, я давал уроки русского языка, по 1 рублю ассигн<ациями> за час. Мне оставалось пробыть до конца 1830 года, но начальство потребовало всех годных в войну 1829 года; нас отобрали троих, и мне дозволили тут же держать экзамен на доктора».

Экзамен на докторское достоинство с получением звания «лекаря 1-го отделения» В. И. Даль выдержал 15 марта 1829 года. А через три дня, 18-го числа, он публично защитил «Диссертацию на соискание ученой степени, излагающую два наблюдения: 1) успешную трепанацию черепа, 2) скрытое изъязвление почек» и получил диплом доктора медицины.

Н. И. Пирогов в «Дневнике старого врача» написал:

«…Началась турецкая война 1828 г., и нам пришлось распрощаться с некоторыми из наших новых дерптских знакомых. На эту войну уехал от нас Владимир Иванович Даль (впоследствии писатель под псевдонимом “Казак Луганский”).

Это был замечательный человек, сначала почему-то не понравившийся мне, но потом мой хороший приятель. Это был прежде человек, что называется, на все руки. За что ни брался Даль, всё ему удавалось усвоить. Со своим огромным носом, умными серыми глазами, всегда спокойный, слегка улыбающийся, он имел редкое свойство подражания голосу, жестам, мине других лиц; он с необыкновенным спокойствием и самой серьезной миной передавал самые комические сцены. Подражал звукам (жужжанию мухи, комара и пр.) до невероятия верно. В то время он не был еще писателем и литератором, но он читал уже отрывки из своих сказок. <…> Находясь в Дерпте, он пристрастился к хирургии и, владея между многими способностями необыкновенной ловкостью в механических работах, скоро сделался и ловким оператором; таким он и поехал на войну».

Владимира Ивановича определили во 2-ю действующую армию. Куда он и направился после защиты диссертации.

Глава 5
Военный врач

Война в Европе

Владимир Иванович ехал на место службы, внимательно прислушиваясь к разговорам окружающих, записывая новые слова. Путь лежал через: Изборск, Нейгаузен, Шклов, Могилёв, Бердичев, Скуляны, Яссы, Браилов. Вот и селение Калараш, расположенное на берегу Дуная, всего в четырех верстах от крепости Силистрия. Наш герой здесь ночует, как он впоследствии вспоминал, «укрывшись от дождя в глухом, обширном подземелье – вновь выстроенной на живую нитку запасной житнице, где чутко отдавались одиночные выстрелы подсилистрийских батарей».

Смерть была рядом – не только от пушечных ядер и ружейных зарядов, но еще и от чумы. Уже утром В. И. Даль узнал, что «через сени лежит при последнем издыхании унтер-офицер, заведовавший тут должностью смотрителя». Наш герой, врач, не мог не попытаться спасти больного человека, заглянул в помещение, где тот находился, но лишь убедился в том, что уже ничем помочь не может.

Дальше пошли «окурные» посты: сидит старик-сторож в камышовом балагане возле дымящегося чана. Он берет подорожную, колет ее шилом, надеясь таким образом убить заразу, а затем, чтобы наверняка с нею расправиться, подхватывает подорожную огромными клещами, в полтора аршина, и бросает в окурный чан. Процедура бессмысленная и поэтому смешная (особенно для дипломированного медика): старик берет «заразную» подорожную в руки и руками сует ее в клещи, а потом теми же руками вынимает из клещей и отдает путнику.

Последний отрезок пути короткий. Вот уже наш герой под стенами Силистрии.

«И вот вам главная квартира! Целый город красных шатров и палаток, рядами, улицами, кварталами, огромный базар, гостиницы, сапожники, портные, даже часовщики… Пушечная пальба день и ночь раздается за горою, а всякий занят своим делом или бездельем, не оглянется, не прислушается, хоть земля расступись. Всюду мирные занятия, гостиные разговоры, как будто майдан военных действий в тысяче верстах; а о войне и ни слова! О, привычка!..

Главная квартира расположена была верстах в трех от крепости; мы прошли гористое пространство это в полчаса, и Силистрия явилась перед нами как на ладони. Черепичные кровельки, высокие тополи; из числа каких-нибудь двух десятков минаретов или каланчей стояли только две; прочие были уже сбиты. Батареи наши заложены были на прибрежных крутостях и на противолежащем острове; редкая пальба шла в круговую и очередную, то с нашей стороны, то с острова, то с канонирских лодок, которые выказывались, стреляли и снова прятались за возвышенный лес, ниже крепости. Каждое ядро, попавшее в город, обозначалось тучею пыли, которая в жаркую и тихую погоду медленно и лениво проносилась по городу… Мы взобрались на покинутую, старую батарею и глядели во все глаза. Два солдата, стоявшие ниже, во рву, только что успели предостеречь нас, сказав, что на днях полковнику, стоявшему неподалеку нашего места, оторвало ядром руку, как увидел я на обращенном к нам бастионе крепости дым и вместе с тем прямо на нас летящее ядро, или, как после оказалось, гранату, чиненку, которую могу сравнить по оставшемуся во мне впечатлению с черною луною».

В формулярном списке В. И. Даля потом появится запись: «По прибытии в 2-ю армию к крепости Силистрии, назначен ординатором в подвижной госпиталь Главной квартиры. 1829 г. 21 мая».

Вскоре Владимиру Ивановичу из Дерпта пришло письмо от девочки, написанное большими, почти с детскую ладонь, буквами на разлинованном листе:

«Как грустно, милый друг, знать тебя больным и окруженного больными. Даже и страшно. Я только тогда буду покойна, когда тебя увижу… Возвратись, утешь друга –

твою Катерину Мойер».

Прочитав письмо, Владимир Иванович невольно вспомнил и отца девочки, своего наставника во врачебном деле Ивана Филипповича Мойера, и ее бабушку Екатерину Афанасьевну Протасову, и Василия Андреевича Жуковского, и товарищей по университету – Николая Михайловича Языкова, Николая Ивановича Пирогова и других.

Девятилетняя Катенька помнила о своем старшем друге, сказочнике Владимире Ивановиче, умеющем изображать различных людей и, что ей особенно нравилось, подражать голосам животных и птиц. Вот еще одно послание девочки, адресованное нашему герою:

«Милый друг!

Могу сказать, что утешил меня, мой добрый Даль, своим письмом, а ежели бы ты его видел, как его отделали на почте – всего искололи, изрезали, как лихова Татарина… Мы все рады, что ты с нашим милым добрым Зейдлицем, вам вместе ловчее воевать… А это очень хорошо, что вы много пушек отняли, туркам нечем будет по вас стрелять. Как я не люблю пушек, такой неприятный звук я только тогда слыхала, когда полицмейстер стрелял в коронацию Императора. У вас, я думаю, громче бывает. Скажи мне, пожалуйста, познакомился ли ты с какой-нибудь девочкой турецкой… У нас живет твоя добрая матушка и делает милость учит меня по-немецки и еще чему-то да не скажу, это будет тебе сюрприз. Маменька твоя у нас довольно часто бывает, она здорова, также и братик твой Павел. Ждем сюда скоро и Леона. Но когда я дождусь моего Владимира? Все уверяют, что вы взяли уже Константинополь, но в газетах еще нет. Как бы я желала получить от тебя письмо оттудего. Не думай, дружок, чтоб я не умела читать твоих писем, мой друг, нет! Сударь, читать-то я умею, вот писать моя беда. Я начала учиться грамматике и чистописанию у доброго Пирогова, который меня с большим прилежанием учит… Прощай, мой милой Даль, описание твоего лошака очень меня прельстило, поглядела бы на него, красавца. Скажи от меня милому Зейдлицу, что я его очень люблю…

Покорная вам обеим Катерина Мойер».

Упомянутый в письме врач-терапевт Карл Карлович Зейдлиц на три года был старше В. И. Даля и на восемь лет раньше его окончил Дерптский университет. Он в 1825 году отправился с ученой целью за границу, побывал в Париже, Монпелье, Пизе. В 1826 году провел три недели вместе с В. А. Жуковским в Эмсе. По просьбе поэта и их общего друга А. Ф. Воейкова стал опекать находившуюся в Ливорно с детьми тяжело больную Александру Андреевну Воейкову. К сожалению, К. К. Зейдлиц, обладавший большими врачебными знаниями, спасти больную женщину не смог. 16 февраля 1829 года она умерла. Похоронив Александру Андреевну, Карл Карлович отвез детей в Россию, к отцу, и тут же отправился в действующую армию, возглавляемую генералом И. И. Дибичем. Выпускник Дерптского университета был назначен главным врачом 2-го армейского корпуса.

К. К. Зейдлиц

Во время турецкой кампании наш герой как-то повстречал еще одного знакомого – писателя Александра Фомича Вельтмана, который тогда был старшим адъютантом Главного штаба 2-й армии. Встреча произошла при переходе Балкан. В одной из повестей В. И. Даль позднее написал:

«Изныв на пустынных, голых и знойных степях, мы вдруг очутились среди величественных гор, прохладных лесов и невыразимо изумлены были наконец, когда с вершин хребта Балканского раскрылся перед нами новый мир…»

А. Ф. Вельтман

Старые знакомые остановились на привал на одном из горных перевалов и одновременно достали из походных чемоданчиков по книге. Оказалось, что каждый держит в руках «Фауста» Гёте. Они переглянулись, улыбнулись и перебросились цитатами (по-немецки, конечно) из великой трагедии. Приведем этот своеобразный диалог, используя перевод Б. Л. Пастернака. В. И. Даль (за архангела Рафаила):

В пространстве, хором сфер объятом,
Свой голос солнце подает,
Свершая с громовым раскатом
Предписанный круговорот.
Дивятся ангелы Господни,
Окинув взором весь предел.
Как в первый день, так и сегодня
Безмерна слава Божьих дел.

А. Ф. Вельтман ответил (за архангела Гавриила):

И с непонятной быстротою
Внизу вращается земля,
На ночь со страшной темнотою
И светлый полдень круг деля.
И море пеной волн одето,
И в камни пеной бьет прибой,
И камни с морем мчит планета
По кругу вечно за собой.

Наш герой, что зафиксировано в его послужном списке, после осады крепости Силистрия был «при разбитии армии Верховного визиря в сражении под Кулевчами». Запомнилось: там «видел тысячу, другую раненых, которыми покрылось поле и которым на первую ночь ложем служила мать – сырая земля, а кровом небо… толкался и сам между ранеными и полутрупами, резал, перевязывал, вынимал пули с хвостиками; мотался взад и вперед, поколе наконец совершенное изнеможение не распростерло меня, среди темной ночи, рядом со страдальцами». Был В. И. Даль и «при взятии трех редутов близ Шумлы», и «при переходе войск 2-й армии чрез реку Камчик и чрез Балканы», и «при взятии города Сливно». Вспоминал о последнем бое:

«Вокруг нас всё летело вверх дном, но это была одна только минута: турки ускакали, кроме небольшого числа покинутых здесь раненых… Пехота кинулась тушить пожар… Болгары мало-помалу начали выглядывать из домов своих, встретили нас хлебом и солью, выносили продажные съестные припасы и напитки, город снова ожил… Необузданная радость обуяла мирных жителей, которые отроду не видывали еще неприятеля, судили о нем по образу турецкого воинства, и увидели вместо того братский, крещеный народ, коего язык, созвучием своим с их родным языком, напоминал о родстве и братстве!.. Обоюдная дружба жителей и победителей утвердилась с первой взаимной встречи».

Когда русские войска брали Сливно, В. И. Даль не выдержал – покинул обоз, раненых, вскочил на коня и поскакал вместе с передовым казачьим отрядом, одним из первых ворвался в город. Принимал наш герой также участие в «занятии второстоличного города Адрианополя».

Потерянный верблюд

В. И. Даль лечил раненых и собирал слова. Он вспоминал:

«Бывало, на дневке где-нибудь соберешь вокруг себя солдат из разных мест, да и станешь расспрашивать, как такой-то предмет в той губернии зовется, как в другой, в третьей; взглянешь в книжку, а там уж целая вереница областных речений».

В турецкую кампанию В. И. Даль в таком изобилии обнаружил и зафиксировал истинно русские слова, что позднее признался: преимущественно в турецком походе изучил он родной язык со всеми его говорами. Не забывал наш герой и про пословицы. Они широко будут употреблены им в «Толковом словаре живого великорусского языка» в качестве примеров использования того или иного слова, а потом составят сборник «Пословицы русского народа». В «Напутном слове» к своему словарю В. И. Даль скажет про себя:

«Жадно хватая на лету родные речи, слова и обороты, когда они срывались с языка в простой беседе, где никто не чаял соглядатая и лазутчика, этот записывал их, без всякой иной цели и намеренья, как для памяти, для изученья языка, потому что они ему нравились. Сколько раз случалось ему, среди жаркой беседы, выхватив записную книжку, записать в ней оборот речи или слово, которое у кого-нибудь сорвалось с языка – а его и никто и не слышал! Все спрашивали, никто не мог припомнить чем-либо замечательное слово – а сло́ва этого не было ни в одном словаре, и оно было чисто русское! Прошло много лет, и записки эти выросли до такого объема, что, при бродячей жизни, стали угрожать требованьем особой для себя подводы». К этому месту составитель словаря дал примечание: «Живо припоминаю пропажу моего вьючного верблюда, еще в походе 1829 года, в военной суматохе, перехода за два до Адрианополя: товарищ мой горевал по любимом кларнете своем, доставшемся, как мы полагали, туркам, а я осиротел, с утратою своих записок: о чемоданах с одежей мы мало заботились. Беседа с солдатами всех местностей широкой Руси доставила мне обильные запасы для изучения языка, и всё это погибло. К счастью, казаки подхватили где-то верблюда, с кларнетом и с записками, и через неделю привели его в Адрианополь. Бывший при нем денщик мой пропал без вести».

Слава Богу, верблюд нашелся, а то, скорее всего, не стало бы «Толкового словаря живого великорусского языка». А денщик, вероятно, погиб от турецкой пули.

Дебют в печати В. И. Даля-прозаика

В это время в Адрианополе находился и врач-терапевт К. К. Зейдлиц. Он проявил себя с самой хорошей стороны при руководстве деятельностью чумного госпиталя в Адрианополе.

«Кому война, а кому мать родна», – говорит народ. Снабжение часто бывает одним из слабых мест на войне. Корысти интендантов и поставщиков нет предела. Многие из тех, кто был причастен к снабжению армии во время войны с Турцией, грели себе руки. Из-за этого, если говорить о медицинской части, не хватало лекарств, перевязочных материалов и других необходимых вещей. Большие трудности возникали, когда госпиталь должен был поменять место своего нахождения. К. К. Зейдлиц вспоминал:

«Для перевозки раненых было привезено из Петербурга множество закрытых и открытых экипажей без рессор и очень тяжелых. Нам пришлось-таки с ними помучиться на тамошних невозможных дорогах… Для закрытых экипажей, в которых можно было положить двоих больных, требовалось 4 лошади, кучер и форейтор. Открытые экипажи были вроде деревянных дрог, на которых помещалось человек восемь-десять здоровых, но поместить столько же раненых не представлялось возможности». Есть свидетельство В. И. Даля о госпитале в Адрианополе: «Здание было так велико, что в нем помещалось под конец десять тысяч больных. Но как они помещались и в каком положении находились – это другой вопрос… Несколько сот палат с кирпичными полами, без кроватей, разумеется, и без нар, и притом с красивенькими деревянными решетками вместо стеклянных окон. Дело походное, земля, в которой, при тамошних обстоятельствах, и соломки-то почти нельзя было достать, а ноябрь пришел… Сперва принялась душить нас перемежающаяся лихорадка, за нею по пятам понеслись подручники ее – изнурительные болезни и водянки; не дождавшись еще и чумы, половина врачей вымерла; фельдшеров не стало вовсе, то есть при нескольких тысячах больных не стало буквально ни одного; аптекарь один на весь госпиталь. Когда бы можно было накормить каждый день больных досыта горячим да дать им вволю воды напиться, то мы бы перекрестились. Между тем снежок порошил в окна и ветерок подувал».

Но, несмотря ни на что, русская армия победила турецкую.

22 октября 1829 года В. И. Даль был командирован к генерал-лейтенанту Ф. В. Ридигеру для сопровождения его в Бухарест, а затем в Яссы.

По прибытии в пункт назначения 28 декабря 1829 года Владимир Иванович получил место ординатора в Ясском военно-временном госпитале.

За усердную службу во время войны с Турцией В. И. Даль был награжден орденом Святой Анны 3-й степени, а также получил медаль на Георгиевской ленте за кампанию 1828–1829 годов.

30 марта 1830 года нашего героя прикомандировали к конноартиллерийской роте № 6.

Во время войны Владимир Иванович не забыл о литературе. Осенью 1830 года состоялся литературный дебют Даля-прозаика – в № 21–22 «Московского телеграфа», «журнала литературы, критики, наук и художеств, издаваемого Николаем Полевым», была напечатана повесть нашего героя «Цыганочка».

Необходимо сказать о том, что представляли собой «Московский телеграф» и его издатель. А. И. Герцен в статье «Литература и общественное мнение после 14 декабря 1825 года» сказал:

«Тщетно искать в писаниях Полевого большой эрудиции, философской глубины, но он умел в каждом вопросе выделять его гуманистическую сторону; его симпатии были либеральными. Его журнал “Московский телеграф” пользовался большим влиянием, мы тем более должны признать его заслугу, что печатался он в самые мрачные времена. <…>

Полевой начал демократизировать русскую литературу; он заставил ее спуститься с аристократических высот и сделал ее более народной или по крайней мере более буржуазной. Наибольшими его врагами были литературные авторитеты, на которые он нападал с безжалостной иронией. Он был совершенно прав, думая, что всякое уничтожение авторитета есть революционный акт и что человек, сумевший освободиться от гнета великих имен и схоластических авторитетов, уже не может быть полностью ни рабом в религии, ни рабом в обществе».

Н. А. Полевой

Н. А. Полевой не сразу «начал демократизировать русскую литературу» в своем журнале. «Московский телеграф» издавался с 1825 года. В первое время его редактировали не только братья Полевые – Николай и Ксенофонт, но и П. А. Вяземский, а среди авторов были Е. А. Баратынский, В. Ф. Одоевский, А. С. Пушкин и другие «аристократы» русской литературы. Отношения издателя с ними испортились в 1827 году.

На образовавшемся «чистом поле» Н. А. Полевой стал «сажать» таких писателей, как В. И. Даль и А. А. Бестужев-Марлинский. Но делать это издателю позволяли недолго. В 1834 году «Московский телеграф» был запрещен.

Холера

5 декабря 1830 года В. И. Даля потребовали в город Умань к штабу 4 резервного кавалерийского корпуса для заведования временным сводным лазаретом 1 конноартиллерийского дивизиона.

В январе 1831 года в Каменец-Подольске начала свирепствовать холера. Владимира Ивановича направили туда – для ликвидации эпидемии.

Холера свирепствовала не только в Каменец-Подольске, но и в других местах Российской империи. Эпидемия началась в 1830 году. В мае этого года состоялась помолвка А. С. Пушкина и Н. Н. Гончаровой. 1 сентября поэт ввиду предстоящей женитьбы отправился в родовое имение Пушкиных село Болдино Лукояновского уезда Нижегородской губернии, где вынужден будет задержаться до конца ноября из-за холерных карантинов. 9 сентября Александр Сергеевич написал из Болдина в Петербург одному из ближайших своих друзей Петру Александровичу Плетнёву:

Автопортрет Пушкина

«Я писал тебе премеланхолическое письмо, милый мой Пётр Александрович, да ведь меланхолией тебя не удивишь, ты сам на этом собаку съел. Теперь мрачные мысли мои порассеялись; приехал я в деревню и отдыхаю. Около меня колера морбус. Знаешь ли, что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех нас перекусает – того и гляди, что к дяде Василью отправлюсь, а ты и пиши мою биографию. Бедный дядя Василий! знаешь ли его последние слова? приезжаю к нему, нахожу его в забытьи, очнувшись, он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: как скучны статьи Катенина! И более ни слова. Каково? вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri de guerre à la bouche!⁵ Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает… Сегодня от своей получил я премиленькое письмо; обещает выйти за меня и без приданого. Приданое не уйдет. Зовет меня в Москву».

Но в Первопрестольную ехать было нельзя. А. В. Никитенко в прославившем его позднее «Дневнике» 25 сентября 1830 года написал: «Холера уже в Москве. Это известно официально. Говорят, что она и в Твери. Мы сегодня получили от министра предписание доносить ему ежедневно о больных воспитанниках в учебных заведениях, с указанием, кто чем болен. От полиции предписано то же самое всем жителям столицы».

Поскольку к «Дневнику» придется еще обращаться неоднократно, расскажем о его авторе.

Александр Васильевич Никитенко родился в 1804 году в сельце Удеревка Бирючинского уезда Воронежской губернии, в семье крепостного крестьянина, принадлежавшего графу Н. П. Шереметеву. Детские годы Александра прошли на родине отца – в Гжатском уезде Смоленской губернии, в слободе Алексеевка. Мальчик рано выучился письму и чтению. В 1811 году семья переехала в слободу Писаревка Богучарского уезда, где отец Александра стал управляющим имением помещицы И. Ф. Бедряги. В 1818 году молодой человек первым учеником окончил трехклассное Воронежское уездное училище. Круг его чтения был обширным: романы А. Радклиф, жизнеописания Плутарха, исторические сочинения. Потом он взялся за изучение трудов французских энциклопедистов, немецких и швейцарских философов – Ф. Х. Баумейстера, Ш. Бонне, И. Г. Юсти. После краткого увлечения мистиками (И. Г. Юнг-Штиллинг, К. Эккартсгаузен) юноша задумался о другом – пришел к приятию евангельских истин. Следствием этого стало очень важное в жизни А. В. Никитенко событие – на него обратил внимание предводитель острогожского дворянства В. И. Астафьев, избранный в конце 1822 года председателем острогожского Библейского сотоварищества. Он взял юношу себе в секретари. Речь А. В. Никитенко на первом общем собрании сотоварищества в январе 1824 года, в которой оратор выступил в защиту «политической мудрости», против «дерзких систем» и «мрачного ума софистов ХVIII века», заметил председатель Библейского общества (он же министр народного просвещения и духовных дел) князь А. Н. Голицын. При его поддержке, а также К. Ф. Рылеева (родственника В. И. Астафьева) и близких к нему офицеров – А. М. Муравьёва и Е. П. Оболенского, способный молодой человек 11 октября 1824 года получил от наследника графа Н. П. Шереметева «вольную». По протекции того же А. Н. Голицына не окончивший гимназии А. В. Никитенко сначала был принят вольнослушателем, а через год, в 1825 году, после экзаменов, зачислен студентом на философско-юридический факультет Петербургского университета. Проживал на квартире у Е. П. Оболенского, обучая его брата. Трагические события декабря 1825 года привели А. В. Никитенко в смятение. Он записал в «Дневник» 1 января 1826 года:

«Сегодня я проснулся в скверном расположении духа. Ужасы прошедших дней давили меня, как черная туча. Будущее представлялось мне в самом мрачном, безнадежном виде. Я всё больше и больше погружался в уныние».

К. Ф. Рылеева повесили. Е. П. Оболенского приговорили в каторжную работу навечно и отправили закованным в кандалы в Сибирь. А. М. Муравьёв получил 12 лет каторги.

А. В. Никитенко остался невредим. С 1827 года он служил секретарем в канцелярии покровительствующего ему попечителя Петербургского учебного округа К. М. Бороздина. По окончании университета в феврале 1828 года Александр Васильевич официально был утвержден в этой должности и занимал ее до июня 1835 года, что не помешало ему в апреле 1833 года стать цензором Петербургского цензурного комитета, а еще раньше, в 1830 году, начать читать лекции по политической экономии в Петербургском университете и по русской словесности в Екатерининском институте.

Необходимо отметить, что именно А. В. Никитенко в 1842 году дал цензурное разрешение на печатание «Мертвых душ» Н. В. Гоголя, что требовало определенного мужества.

Вернемся к эпидемии холеры. Болезнь свирепствовала в российских войсках. От нее 29 мая 1831 году умер генерал-фельдмаршал граф И. И. Дибич. Он во время войны с турками овладел крепостью Силистрия, совершил переход через Балканы к Адрианополю, создав угрозу Стамбулу. За свои военные подвиги граф получил титул Забалканского. Николай I назначил И. И. Дибича главнокомандующим армией, которая должна была подавить Польское восстание. Жертвой холеры стал и сопровождавший карательную армию великий князь Константин Павлович (умер 15 июня 1831 года) – виновник того, что Польское восстание превратилось в кровопролитную войну, длившуюся почти целый год.

Польское восстание

Польское восстание началось вечером 17 ноября 1830 года. Первое, что намеревались сделать заговорщики, – убить великого князя Константина Павловича, главнокомандующего польской армией и фактического наместника Царства Польского. 14 бунтовщиков ворвались в его резиденцию в Варшаве – Бельведерский дворец. Сообщники отперли им двери. Константина спас случай. Бунтовщики во дворце наткнулись на обер-полицмейстера Любовицкого, пришедшего к великому князю с рапортом. Любовицкий поднял тревогу и был убит. А Константин Павлович, в одном халате, убежал и спрятался в заранее приготовленном тайнике. Его не нашли.

Первые бои руководимой И. И. Дибичем русской армии с поляками оказались для нее неудачными.

Польское восстание продолжалось более девяти месяцев. Русские войска его окончательно подавили только тогда, когда 26 августа 1831 года взяли Варшаву. Во время штурма города погиб любимый брат В. И. Даля – Лев.

Владимиру Ивановичу также пришлось принять участие в подавлении мятежа. После ликвидации эпидемии холеры в Каменец-Подольске в апреле 1831 года медицинский департамент направил его младшим лекарем в Костромской пехотный полк, а затем прикомандировал к драгунскому полку, теперь уже старшим лекарем.

Следующее назначение – дивизионным врачом в 3-й пехотный корпус, которым командовал генерал Ф. Ф. Ридигер. Полку пришлось отступать под напором повстанцев. Русские солдаты подошли к Висле. Мост сожжен. Инженера нет. Выручил В. И. Даль. Ему помогла природная смекалка и военно-технические навыки, полученные в Морском кадетском корпусе. В напечатанной в 1833 году в петербургской типографии Н. И. Греча брошюре «Описание моста, наведенного на реке Висле для перехода отряда генерал-лейтенанта Ридигера» Владимир Иванович описал от третьего лица события, случившиеся 1 июля 1831 года:

«Даль… увидел неподалеку пустые бочки и предложил генералу устроить мост и перевести отряд на противоположный берег. Ридигер согласился. <…> Затем приступил он (Даль. – Е. Н.) к постройке моста. Понтонов не было; он употребил бочки, плоты, лодки и паромы и навел необыкновенный мост… Даль с отборной командой был отправлен Ридигером для уничтожения моста вслед за отступающими нашими войсками».

Ситуация складывалась критическая. До подхода повстанцев мост уничтожить не успели. Поляки уже вступили на него. Казалось, еще несколько минут – бунтовщики перейдут реку и нападут на русских. Ситуацию спас наш герой. В брошюре читаем:

«Подходя к середине моста, Даль ускорил шаги, прыгнул на одну бочку, где заранее был припасен остро наточенный топор. Разрубив несколькими ударами топора главные узлы канатов, связывающих постройку, он бросился в воду. Бочки, лодки, паромы понесло вниз… Мост расплылся. Под выстрелами… Даль доплыл до берега и был встречен восторженными кликами нашего войска».

Русский отряд был спасен. Это происшествие в дальнейшем сыграло важную роль в судьбе нашего героя.

За усердие к службе во время подавления польского восстания В. И. Даль был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени, Знаком отличия за воинское достоинство 3-й степени и перстнем с бриллиантом (от императора за постройку моста).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Братья – Владимир и Карл – в кадетском корпусе получили прозвища Даль 1-й и Даль 2-й.

Вернуться

2

Владимир.

Вернуться

3

Не вообще ли, о перемене погоды, от молодик, молодой?»

Вернуться

4

Порудоминский В. И. Даль. М., 1971. С. 51.

Вернуться

5

С боевым кличем на устах! (франц.).

Вернуться