Вера Вьюга
Аптека Пеля

Глава первая

Саня проснулся, сунул руку под подушку – паспорт в кожаной обложке, на имя Александра Невзоровича Чипухина лежал на месте. Тепленький, новенький. Парень достал его, погладил и раскрыл. Да, так и есть, его цветная физиономия, не придерешься. Выпученные глаза смотрят убедительно и даже нагло.

Уже месяца три как он приехал на заработки в Питер из села Гороховый Ряд. Бабка у него там померла. А кроме нее у Санька и не было никого. Сирота значит. С бабкой вырос. Она ему и мать и отец была. Как померла, подался селянин в большой город счастья искать. То там, то здесь подвязался. Работа вся черная, да и зарплата такая же. При кладбище в мастерской случайно устроился на подхвате – помогал камни пилить, мусор убирать. Иногда звали могилу помочь выкопать или подправить какую, песка-крошки мраморной подсыпать, если кто из рабочих заболел или запил. Сперва Саня койку снимал в хостеле неподалеку, пока одним прекрасным серым и дождливым питерским днем не заметил возле склепа, что прямо за Смоленской церковью – бабу. Назвать ее женщиной язык не поворачивался. Баба самоварная. Такая у них в кухне на заварном чайнике сидела. В пышной ситцевой юбке, кофте с баской. Серый платок, завязанный под подбородком, покрывал бабью голову. Саня даже осмотрелся – может кино снимают, такое у них бывало. Но никаких камер рядом, в кронах столетних лип только ветерок гуляет, а людей не видно.

Когда подошел ближе понял, что баба стоит возле заброшенной могилы: овал раковины плотно зарос бурым мхом, внутри буйствовали сорняки, а на каменном кресте, там, где обычно отмечено имя и даты жизни – смерти висел запечатанный в файл призыв: «ответственного за захоронение просьба зайти в администрацию кладбища».

Саня открыл было рот, чтобы подсказать бабе, где администрация заседает, но та его опередила:

– Хочу тебя, соколик, попросить. Ты уж присмотри за могилкой. Траву подергай. Обнови крест, да цифирки-буковки подправь. А я в долгу не останусь. Я бы сама, но не могу. На последнем издыхании я…

Баба выглядела вполне румяной и упитанной. Лицо без косметики, но кожа нежная и гладкая. «Молодая баба, – подумал Саня, – только глаза мертвые, какие-то застывшие, цвета чернозема».

– Так у нас это платно. В администрации нужно оформить… – Совсем не хотелось парню хлебное место терять. Узнает кто, что мимо кассы – выгонят. А за бесплатно он пахать не обязан, не благотворительный фонд.

– Можешь у меня пожить. Даром живи, скока хошь. В ночлежке-то, небось, не сладко. А комната моя тута неподалеку, у собора Андреевского. Так что, договорились? – Рука бабы юркнула в прореху между пуговичками на груди. – Держи вот. Тута ключи и адрес. – Она сунула в оттопыренный карман рабочих штанов парня, то, что было зажато в кулаке.

– Э-ээ! – попытался он возразить обескураженный необычным поворотом дел, но странная баба уже бежала прочь, петляя между могил.

Саня еще раз огляделся и приподнял файл, прикрученный проволокой ко кресту.

«Евлампия Селёдкина, – прочел вслух еле заметные буквы, усмехнулся, присмотрелся и сам себя поправил – Серёдкина. 1886».

Удивительно, но после черточки не было никаких цифр. Как Саня ни присматривался, даже фонариком посветил, но нет. Гладко-пусто.

– Фигасе… – сплюнул он себе под ноги. – Билет с открытой датой…

Ахнули в колокол к вечерней. С ближайшего склепа взметнулись голуби. Саня достал из кармана связку крошечных ключей, завернутых в пожелтевшую, пахнущую карболкой бумажку. Он сразу узнал этот запах «чистоты». В полковой санчасти так воняло, когда сам валялся там с чесоткой. Ключи были крохотными, таких замков теперь и не ставят. Один вроде английский, а второй ключик на свисток похож, с полым цилиндром. Допотопный. И только электронная таблетка, зажатая в пластиковый корпус, разбивала вдребезги все мысли о шатающихся по кладбищу приведениях из прошлого века.

На бумажке корявыми, чуть растекшимися синими буквами значился адрес. Действительно недалеко, всего-то пять улиц – десять линий. И Саня, подумал, что прошвырнется в ближайший выходной, проверит, что за бред тут баба ему задвигала.

Выходной выдался солнечным, располагающим к неспешным прогулкам. Захватив ключи и записку, новоявленный квартирант отправился поглазеть на бесплатную хату, в глубине души все же подозревая, что это какой-то развод. А баба, точно с приветом. Насмотрелся он тут на всяких. Место святое, паломники и туристы до самого закрытия шастают. Юродивые всякие. У ворот нищих мошенников тьма. Как на работу ходят. Может и эта баба с придурью. Как там – Лампада, нет. Евлампия Селёдкина. С такими насмешливыми мыслями он не заметил, как дошел до нужного дома. Но вход оказался не парадный, а дальний, в проулке. Пришлось обогнуть длинный дом, еще раз свернуть за угол, немного пройти по узкой улочке, стиснутой с двух сторон глухими обшарпанными стенами и… Санек остановился возле забранного решеткой проема с черной металлической дверью посредине. Над входом, прикрученная к стене, висела табличка:

«Внимание ведется видеосъемка».

А прямо на дверях старательно белой краской было выведено:

«ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ. ВХОД ПОСТОРОННИМ ВОСПРЕЩЕН. ВХОД И ВЫХОД ПО МАГНИТНОМУ КЛЮЧУ».

«Прям замок Галкина какой-то, а не коммуналка с клопами», – хмыкнул он и приложил таблетку к электронному церберу.

Двор-колодец с квадратом безоблачного неба над головой был тих и пуст, как деревенская библиотека. В дальнем его углу рядом с невысокой кирпичной башней примостилась дверь под козырьком.

Саня бодро взбежал на четвертый этаж.

Для себя решил, что если соседи дома и начнут его пытать, кто и зачем, скажет – родственник. Уверенно так скажет. Он уже приготовился видеть их кривые и недовольные рожи, но в темной прихожей стояла все та же тишина, и даже зашарканные половицы не скрипнули под ногами. Саня зажег телефонный фонарик и нашел на стене выключатель.

Голая лампочка под потолком залила желтоватым светом небольшую прихожую с пустой настенной вешалкой и двумя дверями, расположенными напротив.

Ни одна из них не поддалась – закрыто. Коротким коридором новый жилец прошел вглубь квартиры, где темнела еще одна дверь – но и эта не хотела его пускать. В кухне отыскалась третья. Вот она-то и отомкнулась заветным ключиком. Но прежде чем сунуть его в скважину, он зачем-то приложил к нижней губе цилиндр и дунул. Сиплый звук на мгновение всколыхнул воздух и неожиданно, будто мазнуло по лицу мягкой кистью. Он звонко чихнул, еще и еще раз, прикрыв нос ладонью.

Маленький замок, висевший на квадратных проушинах, и цветом и формой напоминал печатный пряник-лошадку. Саня приладил ключик в скважину и заветная дверь отворилась.

Ожидать что-то роскошнее привычного хостела он не смел. Но и в крысиной норе оказаться не рассчитывал. А вот же пришлось.

Комната, даже не комната – каморка. Ни тебе паркета-ламината, ни линолеума – доски! Крашеные доски на полу, у окошка, зашторенного жалюзи, дешевая кровать из Икеи. Вместо шкафа напольная вешалка с полуметровой штангой. Интерьер так себе, не барский. Санек рухнул спиной на кровать и матрац ему понравился – мягонький. Оклеенная дешевыми обоями под газеты, комнатка выглядела не празднично. Но это была отдельная жилплощадь, а не верхняя койка в хостеле. Потому решение напрашивалась само собой – беру!

Довольный квартирант привстал на кровати и глянул во двор: внизу, похожая на циферблат, сверкала на солнце жестяная крыша то ли башни, то ли карликовой трубы. Довольный он снова откинулся на подушку и взял с подоконника книгу.

«Пособие по разведению и содержанию грифонов», – прочел равнодушно, пролистнул под пальцем за секунду и, зевая, кинул на прежнее место. Книги его не занимали. Читать в свои двадцать он не любил, да и писал так, что Ворд краснел от возмущения. По русскому на ЕГЭ при пересдаче еле-еле баллов наскреб: «Нафига эта грамотность, я ж не в писатели готовлюсь». Не определился пока Александр Невзорович кем быть, а вот как жить намечтал давно – респектно. Для того и в Питер приехал.

Глава вторая

Коренастый, красномордый бригадир каменотесов отчего-то сегодня был трезв и оттого же зол, как оголодавший клоп. Он метался по площадке с готовым ритуальным товаром, выкрикивая: «В мраморную пыль! В пепел!» А дальше затейливо и нецензурно, – за что, наверное, и получил свое прозвище «матрица» от здешнего настоятеля, да так и приклеилось оно, как жвачка к подошве – и хочешь соскрести дочиста, да хрен! Причиной его ярости стал гранитный обломок, прикрытый ветошью, о который Матрица умудрился споткнуться. Камень лежал посреди двора. А должен был в контейнере у стены. Ну, да! Недоглядел Санек и теперь от начальственного гнева прятался за мужиком с бабочкой на шее, вернее за его надгробьем. В такие минуты лучше не отсвечивать, а то и вправду шмальнет напалмом и поминай, как звали. Кто ж знал, что бригадир явится с самого утра трезвый и нарушит все планы. А планы у Сани были такими: пока солнце и светло отдать должок Евлампии Селёдкиной, подновить могилку. Надо ж долг отдавать. Сам-то он уже неделю барствовал в пустой квартире. Наслаждался тишиной и покоем отдельного бытия. Вот и теперь в его кармане лежал пластиковый пузырек на пятьдесят миллилитров – аж за шесть сотен! – моментально сохнущей краски.

Проскочив сквозь группу женщин в платках и юбках до пят, что толпились возле храма, Он шмыгнул в кладбищенскую сень. Огромные деревья, образуя купол где-то на высоте птичьего полета, нежно шелестели вновь народившимися листочками, совершенно презирая тлен и прах, что питал их корни.

Саня быстро нашел могилку и тут же принялся выдирать сорную траву из ее середины. Все что вырвал, собрал в кучку и бросил неподалеку, к ржавой ограде, за которой покоился с миром всеми забытый дореволюционный покойник.

Наконец, наступил самый главный момент. Отерев о штаны руки, юный реставратор с нескрываемым любопытством приподнял файлик, по–прежнему болтавшейся на кресте, – чем черт не шутит, – а вдруг там и вторая дата образовалась! Но нет. Все, как и было. Саня сорвал объявление, сложил вчетверо и сунул в карман штанов. Из другого достал пузырек и кисточку, но вдруг вспомнил, что забыл растворитель. Бежать назад к Матрице в лапы, так потом и не вырвешься! Скинув футболку, он обильно поплевал на нее и потер центр креста. Буквы вроде стали яснее. «Не переживай, Серёдкина-Селёдкина, все будет ок!» – подбодрил сам себя с улыбочкой и, открутив крышку, быстро окунул в содержимое пузырька тонкую кисточку.

«ЕВЛАМПИЯ СЕЛЁДКИНА 1886», – вывел старательно белой краской и замер.

– Твою пасть!– взвыл он, и тучи голубей тотчас взмыли из-под крон и с оградок. – СеРёдкина!

Указательным пальцем мазила пытался стереть букву «Л», но краска мгновенно схватилась, как и обещал производитель. Санек дерну футболку с плеча, сунул в рот ее край, яростно пожевал и, натянув на указательный палец пропитанный слюной трикотаж, попробовал исправить положение. Тёр аккуратно, долго, но бесполезно. Импортная краска стояла намертво!

– Тьфу, ты, – плюнул он на могилу с досады и закупорил пузырек. Ненужную кисточку, с застывшей на кончике белой каплей, бросил тут же.

Негромко матерясь, натянул футболку. Мокрое пятно холодило живот и ощущение это было непреодолимо гадким, какого прежде он никогда не испытывал, даже насквозь промокая под осенним дождем.

Как-то не задался сегодняшний день. Проклятая буква впилась в камень и ни растворитель, ни нож не смогли ее сковырнуть. Саня старался изо всех сил: скреб, тер, потом повторял все заново и, наконец, сдался – стоял и тупо пялился на крест, под которым теперь лежала не Серёдкина, а какая-то неведомая Селёдкина неизвестно когда скончавшаяся в еще царском Санкт-Петербурге.

А что если баба заявится на могилу и увидит, что ее родственницу «перекрестили», да и попрет из комнаты… С невеселыми мыслями он зашел во двор мастерской, где его поджидало новое огорчение: Матрица все-таки умудрился сломать большой палец на ноге, а перед тем как уехать в травму приказал не пускать больше бездельника. Попёрли, значит, его из мастерской.

Казалось бы, достаточно неудач для одного дня, но злобный фатум не унимался и через пару часов, в бабьей квартире случился потоп.

Возможно, внизу давно подтекало. Под раковиной в кухне валялась темная тряпка, обрезок какой-то одежды: штанина или рукав. На нее изредка падали капли, как-то не особо беспокоившие Санька. Но только не сегодня, в этот проклятый день, когда, казалось, все звезды Чепухинской натальной карты сошлись в зловещем каре.

Лишь только он открыл кран, где-то внизу под раковиной бойко и весело застучало, и под ноги обрушился мощный поток. Медный таз, что стоял рядом на табурете мгновенно перекочевал под лохань допотопной раковины, прикрученной к стене двумя проржавевшими болтами.

На какое-то время его бы хватило, чтобы спасти квартиру от затопления, но ненадолго. Рассматривая место прорыва, Саня присел на корточки. В сантехнике он понимал не больше, чем в астрофизике. Таз стремительно наполнялся, нужно было срочно звонить в аварийку или просто драпать из квартиры, – пусть жильцы-соседи расхлебывают. Но разок, пока сомнения терзали душу, сбегать с тазом до туалета все же пришлось, а вернувшись, он неожиданно обнаружил, что поток как-то сам по себе сходит на нет.

Наполненный до середины таз был выдвинут из-под раковины.

Отшвырнув ногой мокрую тряпку, Саня, дернул с гвоздя полотенце, чтобы промокнуть лужи. Но сделал это так неуклюже, что задел стоявший на полочке крошечный пузырек и тот сорвался вниз, теряя в полете неплотно прижатую стеклянную пробку. Почти все содержимое угодило в таз. Вода, мгновенно вскипев, окрасилась в изумрудный цвет, но тут же приняла обычный вид и прозрачность, оставив парня в недолгом удивлении, потому как в квартиру уже звонили, стучали и даже что-то громогласно вещали из-за дверей. Картина мира вмиг сузилась до черной точки. Санек затаился, гоняя в голове неприятные мысли: сейчас вломятся, «приголубят», мало не покажется. А, может, и из квартиры выставят или в полицейский участок отволокут.

Только разборок ему не хватало. Не иначе, сглазила его одна из кладбищенских ведьм – у-у-у! – злющие твари с поддонами для денег. Мысленно он уже распрощался со своей уютной жизнью в отдельных хоромах, но минут через пять все стихло.

Саня прислушался – вроде пронесло. Он подобрал с пола склянку, – на дне болталось немного зеленоватых крупинок, и вернул на полку. Сунул в таз пятерню, выудил пробку…

Внезапный приступ дурноты закружил голову. Рука ослабла так, что пробка показалась пудовой гирей. Не в силах ее удержать, пальцы разжались, и стеклянная «пулька» точно в рапиде поплыла в воздухе, коснулась пола, медленно покатилась…

В горле пересохло. Ноги задрожали. Саня опустился на табурет и рассеянно глянул в окно.

На подоконнике сидела странная птица. С виду орел: башка, клюв, когтистые чешуйчатые лапы. Птица повернула голову, повела волчьими ушами, словно прислушиваясь. Узкие, подернутые кровавой пленкой глаза, отыскали Саню и медленно распахнулись, маяча тускло-желтым огнем.

Свинцовый ужас сменил дурноту.

Птица раскинула гигантские прозрачные крылья, и шагнула через стекло, заполняя собой все пространство кухни.

Растянув в полете львиный хвост и мохнатые лапы, тварь бесшумно проплыла над головой и, пройдя сквозь стену, исчезла.

Внезапно обретя силу, Санек рванул с табурета к выходу! Соседи и полицейские, пугавшие совсем недавно, теперь казались ему добрыми гномами в сравнении с тем Вавилонским кошмаром, что накрыл его только что без видимых причин и веществ.

Припустив со всей дури вниз по лестнице, он задел идущую вверх тетку с огромной корзиной, которую та бережно прижимала к груди. Корзина вырвалась из заботливых рук и покатилась вслед за обезумевшим квартирантом, оставляя на ступенях выбеленные до сияния рубахи с кальсонами.

Куда несся, Саня и сам не ведал. Хотелось вырваться из кухонного кошмара на волю, в город, в жизнь! Скорее увидеть, убедиться, что мир не изменился, все по-прежнему: по земле ходят люди, а по воздуху летают обычные воробьи и вороны.

Растерянный, он стоял посреди тротуара и глядел на спешащих мимо сограждан. На пролетающих над колокольней Андреевского собора голубей, на залитую щедрым солнцем мостовую… а та вдруг качнулась под ногами, зашевелилась, будто живая, вспучилась, превращаясь на глазах из гладкого асфальта в плотно уложенную серым булыжником поверхность. Обалдевший, он глядел, не отрываясь, на необъяснимые метаморфозы и в голове его было прохладно и пусто, словно ветер с Невы выдул последние мысли.

Где-то совсем близко остановилась маршрутка, он отчетливо слышал звук захлопывающихся дверей. Обернулся, но вместо привычного минибаса на него надвигалась лошадь!

Саня шарахнулся в сторону, прижался к стене.

Бородатый мужик в немыслимо идиотской, похожей на ведро для бумаг шляпе и кафтане перетянутом красным кушаком, осаживая лошадь, дернул на себя вожжи. Кобыла встала напротив аптеки доктора Пеля. Конечно, это именно тот дом, где он теперь обитал квартирантом. Он сразу его узнал. Только вход в его теперешние апартаменты был со двора. А это парадный фасад. Вот же надпись. Санек обернулся, чтобы убедиться, что он именно в себе и в Петербурге и вообще…

«АПТЕКА проф. доктора ПЁЛЯ и СЫНО…» – не успел дочитать, как дверь приоткрылась…

Тонкая, прямая, как иголка дама, обтянутая кружевом и бархатом, в невероятных объемов шляпе, унизанной шелковыми цветами, выплыла из парадного подъезда. В руке она сжимала маленький сверток. Дама села в коляску и укатила, оставив после себя запах чего-то тошнотворного, сладко-горького, то ли лекарств, то ли духов.

Санька опять замутило.

Рынок, что стоял напротив аптеки, стал расплываться и таять. Саня щурился, стараясь хоть как-нибудь настроить резкость, и она вернулась. Ненадолго. Но этого хватило, чтобы заметить у одной из арок женщину с мобильником в руке, прошуршавший мимо расписной фургончик доставки и стайку гогочущих подростков с рюкзаками.

– Не подскажешь, где метро? – услышал он позади голос и обернулся. Мужик дымил электронной сигаретой. Санек обрадовался ему как родному, замахал в сторону подземки. Окуренный густым белым дымом, незнакомец бодро зашагал в указанном направлении. Саня напряженно следил за ним, боясь потерять из виду, но как только человек приблизился к черте Большого проспекта, его размыло, точно акварельную краску избытком воды.

Стало страшно. И страх погнал туда, где могли помочь немедленно. Он взлетел по лестнице, приоткрыл массивную дверь аптеки, скользнул тенью и рванул к прилавку.

– Вызовите скорую… Я умираю… – прохрипел, задыхаясь, сделал несколько шагов к окну и завалился на плюшевую банкету.

Смутные видения посетили несчастного незамедлительно. Ему почудилась прекрасная девушка в длинном белоснежном фартуке и накрахмаленной белой косынке с красным крестом. Ее прохладные пальчики коснулись его головы, расстегнули пуговички на рубашке, приставили к груди какой-то предмет похожий на деревянную палочку с воронкой на конце. Не проронив ни слова, прекрасная незнакомка скрылась, но тут же вернулась с комком серой ваты, сунув ее под нос умирающему.

Вдохнув пару раз, тот ожил, тряхнул головой и в недоумении уставился на крупную тетку в белом халате. На бейдже, приколотом к выдающейся груди, чернели буквы и, хоть голова его была, будто набита той самой ватой, он смог прочесть: «Татьяна Маслюк. Администратор».

– Ну, что? – спросила она весело. – В больничку или домой? – и помахала ядреной ваткой перед носом воскресшего парня.

– Домой… – вяло ответил он, поднимаясь с плюшевой кушетки.

– Вот и хорошо, – улыбнулась аптекарша. – У нас тут музей, экскурсия через пять минут начнется, а ты помирать вздумал. Нехорошо это.

– Да, да, спасибо, – пролепетал бледный Саня и выполз за двери. Навстречу ему по лестнице уже поднималась шумная группа туристов с гаджетами, и это означало, что на дворе по-прежнему двадцать первый век.

Желтоватые пятна все еще плыли перед глазами, когда он искал, кого бы обнять и расцеловать от счастья и радости, что мир не свихнулся, и он не свихнулся. Санек был готов облобызать любого. Любого!

… но только не бородатого мужика в картузе и длинном фартуке, метущего брусчатку… и не ту бабу с пустыми ведрами на коромысле, спешащую куда-то вдоль рынка к Неве… и не того коробейника с лентами и свистульками, что подзывал его вращая руками, как лопастями вентилятора.

Испуганным затравленным зверем Саня озирался по сторонам, выискивая хоть какое-то объяснение всей этой галлюциногенной фигне. И не находил – перед глазами плыли дощатые вывески:

ГОТОВОЕ ПЛАТЬЕ

ОБУВЬ И КАЛОШИ

ИКОНЫ И КИОТЫ

Дышать становилось все труднее. Пахло навозом, прокисшей капустой… Сизоватая пелена ползла от Невы, наполняя улицу неведомым едкими смрадом.

Опьяненный миазмами и растерянный он наблюдал, как мимо неспешно прошагала лошадь, за ней тянулась подвода с дровами. Но ни стука копыт, ни грохота колес о булыжную мостовую, Санек не слышал. Вокруг была космическая тишина.

Неподалеку остановился мальчишка лет двенадцати с берестяной корзинкой на голове, наполненной перьями зеленого лука. Господин в цилиндре и сюртуке прошел мимо, поигрывая тростью. Он приподнял свой строгий головной убор и кивнул встречной даме, скрывавшейся от солнца под кружевным зонтом.

Пузатый полицейский в белом мундире с кобурой и длинной шашкой у пояса вдруг тормознул напротив обалдевшего Санька. Расставив ноги и сунув за ремень большие пальцы, какое-то время он плавно перекатывался с носков надраенных сапог, на подбитые подковками каблуки, в упор рассматривая перепуганного Санька. Страж порядка стоял так близко, что еще сантиметр и их животы бы сошлись в неравной битве. Но не случилось. Городовой довольно оскалился, крутанул кончик тощего уса и, лукаво подмигнув непонятно кому, продолжил свой неспешный дозор. Саня обернулся, в надежде, что кто-то стоит за его спиной, но за спиной никого не было – только зеркальная дверь аптеки Пеля.

Что происходит в его голове?! У кого спросить?! Может у коробейника, что минуту назад зазывал его, а теперь степенно прохаживался вдоль галереи рынка, не замечая.

Саня перебежал улицу и подошел к торговцу. Но тот будто его не видел: глядел куда-то мимо или сквозь. Тогда, решив привлечь внимание мужичка, он нагло цапнул с лотка свистульку и офигел. По всем законам физики, которую он прогуливал с особым удовольствием, в руке должен был остаться предмет. Но изумленный, парень сжимал и разжимал пустой кулак – свистулька-петушок по-прежнему стояла среди таких же расписных игрушек.

Коробейник невозмутимо смотрел на него и вдруг разулыбался во все свои гнилые зубы, схватил свистелку и, наклонившись, протянул непонятно откуда взявшемуся малышу в белоснежной матроске. Старая дама, с поблескивающим на бледном носу пенсне, оказавшаяся тут же, достала из бисерного мешочка, что болтался у нее на запястье, медную денежку и отдала сияющему лотошнику. Тот принял с благодарным поклоном и тут же спрятал в кармане жилета, надетого поверх пурпурной рубахи. Довольный малыш приставил к губам свисток и дунул изо всех сил. Саня видел, как его смуглые щечки округлились, а дама, изобразив удивление, приставила указательные пальцы к своим ушам и поспешила вслед за убегающим вприпрыжку малышом, подметая длинным подолом нечистую мостовую.

И тут внезапно оглохший Саня вскипел. Ему порядком надоело это немое кино. Изо все сил он хлопнул коробейника по плечу! Однако, презирая все законы материального мира, рука прошла сквозь тело и безвольно повисла. С каким-то остервенением, он поддал ногой лоток, но и нога не встретила никакой преграды.

«А-а-а!» – взревел он немым ртом, бухаясь на колени в столетнюю пыль, которая ничего не могла испачкать. Сквозь бесплотное тело просвистал экипаж, запряженный парой гнедых, но несчастный даже не вздрогнул.

Первозданная тишина накрыла его непроницаемым колпаком. Вторгшиеся в сознание люди-голограммы, оказались страшнее живых людей с ножами и пистолетами.

Все вокруг поплыло, и только сверкали на солнце купола Андреевского собора. Он закрыл глаза и стал молиться, бормотал себе под нос что-то несвязное, пока болезненный удар в спину не вернул в реальность.

– Тебе тротуара мало?! Чо на дороге разлегся, пьянь? – Саня поднял голову и, увидав морду со смартфоном у уха, заулыбался этакой довольной псиной.– Еще и скалится, укурок! – не унимался мужик.

Санек тяжело поднялся – похоже, его тело чуть не угодило под колеса реальной бехи – пошатываясь, подошел к машине и, наклонившись, поцеловал запыленный бампер. Хозяин тачки, не оценив порыва, хотел достать «тварь» поджопником, но не дотянулся и пустил вслед убегающему парню очередь нецензурной брани.

Самые распрекрасные слова в мире не были бы так приятны теперь его уху как эти помойные инвективы.

Глава третья

Теплый июньский вечер гонял ласковый ветерок по сквозным линиям Васильевского острова. Прохожие спешили, кто по домам, кто по делам. Только Саня болтался неприкаянным фантиком по летним мостовым. Тревога не покидала его, и он в напряженном ожидании всматривался в фигуры и лица прохожих и проезжих, ловя себя на мысли, что за тем поворотом его снова накроет. Что уж говорить, возвращаться в квартиру он не решался. Но понимал, что рано или поздно придется. Вещи там, да и деньги, пусть немного, тысяч десять, но их в ближайшее время должно было хватить на жизнь.

Найти приличную работу со стабильной зарплатой без образования, без прописки, да и с внешностью далекой от модельной – проблема похлеще глобального потепления. Пусть и был Санек крупным парнем, высоким, да широким в плечах, лицо имел настолько невыразительное, что хоть плачь: белобрысый, с бледной поросячьей кожей и блекло-голубыми глазами под прозрачными ресницами. Единственная строка в его резюме могла привлечь работодателя – непьющий. То есть совсем. Даже на Новый год! И к табаку никакой тяги. «Перекурам – нет!» – мог бы он гордо носить на груди значок из чистого золота. На этом все его достоинства заканчивались, а дальше начинались недостатки, коим нет числа. Армейская служба не закалила в нем ни характера, ни воли. Год, как один маршбросок с автоматом, но он выдержал, пережил и расслабился. Единственное, чему научила его армейская служба – обувь должна сиять!

Примостившись на скамейке, он разглядывал нечищеные бронзовые ботфорты бомбардира Василия, посаженного памятником на Седьмой линии и никак не мог определиться, что делать. В животе дремал вулкан страха готовый в любую секунду затопить ужасом сознание, и ввергнуть в безумие. Саня гнал от себя мысль, что он свихнулся, но та не собиралась его отпускать. Успокоиться не получалось. Другой бы на его месте накатил и забылся, но он не пил и не владел самогипнозом, оттого снова потопал в аптеку за помощью, благо аптек этих было натыкано чуть ли не в каждом доме.

– Мне бы успокоиться, чем-нибудь недорогим.

В кармане лежало рублей пятьсот и если не шиковать, то вполне хватило бы на неделю.

– Пустырник, валериана…

– Давайте, что дешевле.

– По две таблетки три раза в день, – любезно подсказала аптекарша, протягивая коробочку с успокоительным, – но можно и три, добавила, оценивая габариты покупателя.

Вернувшись на ту же скамейку с бутылкой воды, Саня для надежности заглотал сразу все десять, что были в блистере и как-то сразу забылся.

Очнулся он оттого, что кто-то настойчиво тормошит его, стучит по плечу.

– Гражданин, просыпайтесь! – звал голос издалека. – База, подъем! – все настойчивее требовал голос.

Санек продрал глаза.

Приветливые полицейские, наши, родные в бейсболках и при дубинках окружили парня. Тот, что поплотнее, вежливо попросил предъявить документы. Да, с радостью! Гражданин засуетился, полез в карман.

– Заснул, извините, – утирая, висевшие на подбородке слюни, оправдывался, хлопая себя по карманам. – Устал. Работал. Вот.

Главный среди патрульных взял в руки паспорт, раскрыл и посветил фонариком сперва в паспорт, потом в лицо, и снова в паспорт подозрительному гражданину, уснувшему на скамейке. Санек огляделся, – ночь на дворе, хоть и светлая, фонарями освещенная и рекламными огнями, но ночь. «Фигасе вздремнул!» – мысленно спохватился он, достал мобильник. «02-00» – высветилось на дисплее. «Ни раньше, ни позже подошли» – ухмыльнулся, позевывая, и поднял глаза на полицейских – но тех как ветром сдуло! – и в тот же миг Саня рухнул задом на что-то твердое и гладкое.

Осоловелый, все еще не пришедший в себя окончательно, он пытался нащупать скамейку, таращился по сторонам: дома на месте, деревья на месте, какие-то люди шастают в густых сумерках… но ощущение пустоты, безмолвной, давящей нарастало все отчетливее. И тут он понял, что бомбардир Василий Корчмин, отдыхавший напротив, исчез. А на его месте торчал, сверкая черными окнами, деревянный дом в три этажа. Да и все дома вокруг не подавали признаков жизни. Только над головой тускло светил четырехугольный фонарь с закопченными стеклами. Саня осторожно ощупал гладкие и холодные камни брусчатки, медленно поднялся и прислушался – вокруг могильная тишина. Сердце оборвалось и повисло на ниточке ужаса.

«Паспорт!» – мелькнуло в башке. Он обшарил карманы, оглядел мостовую, но очевидно менты исчезли с его орластым. – Да и на кой мне теперь доки? – подумал обреченно. – Дворнику предъявлять?»

Санек быстро шел, нет, почти бежал к дому, к своему затерянному в серой питерской ночи флигелю. Где-то глубоко в подсознании еле теплилась надежда, что там, откуда он вырвался днем, все встанет на свои места. Нужно только вернуться.

На углу Большого и Седьмой в первом этаже горел свет. За окнами мелькали люди. На освещенной фонарем вывеске искрилось «ТРАКТИРЪ ЗОЛОТОЙ ОЛЕНЬ». Возле стены громоздились, сложенные друг на друга плетеные кресла и столики.

Справа темнел сквер. Трамвайные рельсы блеснули под ногами, но никакого трамвая здесь еще утром не было!

Поворот, еще один! Простая и спасительная мысль – вот же дверь, а на ней металлический кружок электронного замка!

Оказавшись в квартире, Саня включил свет и бессильно заплакал. Его широкие плечи дрожали. Медленно дойдя до своей комнаты, он рухнул на кровать и сразу провалился в черную бездну. Но вскоре проснулся, что-то мешало дышать, будто на грудь ему положили кирпич. Он приподнял голову и увидел перед собой два огромных лиловых глаза, блестящих, впившихся в его подслеповатые со сна. Отмахнувшись от бесовских фонарей, как от наваждения, перевернулся на бок и облегченно вздохнул. Но сон уже не шел.

Летняя ночь быстро таял, как пломбир на блюдце. Предрассветная мгла заглядывала в окно. Кисейная занавеска вздрогнула от сквозняка. Щелкнул замок. Огромный кот прошмыгнул вдоль стены черной тенью и комната начала стремительно расширяться.

У стены замерцала белым кафелем печь. В углу вспыхнул желтый огонек лампады, освещая темную икону в серебре. Кровать под Саньком скрипнула и сделалась жутко жесткой. Он привстал, и увидел, у противоположной стены огромный сундук, прикрытый лоскутным одеялом. Детская рука и нога торчали из-под его края.

Саня стиснул зубы и зажмурился. Навязчивый кошмар измотал его, выжал насухо, будто центрифуга. Ни мыслей, ни эмоций. Он опустился на постель и замер, глядя в черноту перед собой.

Дверь скрипнула, кто-то быстро прошел по комнате и остановился рядом.

– Ну, здравствуй…

Глава четвертая

Едкий запах карболки ударил в нос. Парень открыл глаза. Перед ним стояла самоварная баба. Сквозь прозрачную рубаху проступали очертания ее пышного, крепкого тела. Распущенные по плечам волосы, отливали медью, луноликая, бледная, будто вымазанная сметаной, с запекшимся кровью ртом. Она глядела на квартиранта и глаза ее разгорались нечеловеческим лиловым огнем.

– Что же ты ко мне в кровать завалился. Нешто не видишь – я тута сплю. – И она бешено захохотала, сотрясая стены и выворачивая душу от ужаса. Но вдруг осеклась, протянула вперед руки. Его точно обожгло. Ладошки горчичниками легли на плечи. – Не бойся, потрогай меня…

Парень словно в гипнотическом сне поднял руки и положил их на бедра, приблизившейся почти вплотную бабы.

– Ну что чувствуешь? – спросила низким урчащим голосом. И Саня задрожал. Он не понял отчего, но дрожь все разрасталась. Зубы постукивали друг о дружку, а глаза были не в силах оторваться от ее пылающего взгляда. И тут на сундуке заворочались. Баба словно очнулась, кинулась к лежанке, выдернула из-под одеяла малыша в длинной рубашке и принялась ходить с ним по комнате взад-вперед, напевая что-то тоненько и нежно.

Точно в трансе он наблюдал за монотонными движениями, но плача ребенка не слышал, и когда баба, уложив дитя, обернулась, Санек отключился.

Солнце жарило физиономию, припекало, как блин на сковородке.

«Забыл опустить жалюзи», – подумал и подскочил на постели.

Вот же они – жалюзи. На подоконнике задергался мобильник, оповещая о принятом сообщении. Ровный звук работающего мотора доносился снизу. Выхлопными газами пахло аж до четвертого этажа и никакого навоза! На перекладине вешалки болтались небрежно брошенные джинсы и куртка. Саня еще раз осмотрел комнату, выглянул во двор и потер щетинистый подбородок. Вчерашний день уже казался ему болезненным кошмаром. Возможно, траванулся в супермаркете, когда пробовал колбасу, а потом еще и копченую рыбу. Он помнил, что пил какие-то таблетки… а после сутки бредил, лежа на икеевской койке.

Ломило поясницу, вроде вчера весь день один таскал гробы на кладбище. На кладбище! Матрица! Потихоньку память возвращалась и не несла с собой ничего приятного: его выгнали! Да и что-то хреновое случилось с ним вчера. То ли сон, то ли явь.

На полу в кухне валялись уже подсохшие тряпки, стоял таз с водой.

Саня подобрал стеклянную пробку от пузырька непонятно с чем и сунул в горлышко склянки, стоявшей на полке. Содержимое таза вылил в унитаз, присел на табурет и замер… на карнизе сидела тварь из его кошмара.

Росту в ней было как в большой чайке,

Кровяные бусины глаз на маленьком крепком черепе под бесцветными чешуйками бровей наливались и багровели.

Страх взорвал изнутри, швырнул на подоконник! Саня упал на живот и застонал. Половина его тела была за окном. Голова и руки свисали. Казалось одно неосторожное движение: вдох или выдох и он сползет вниз и ухнется об асфальт.

Мужик, ковырявшийся в машине, задрал голову. «Эй, парень! Не балуй!» – крикнул он, погрозив гаечным ключом.

Саня будто очнулся и осторожно заполз в комнату, тут же закрыв окно на все шпингалеты. Сжавшись, он сидел на табурете не отрывая глаз от окна, но тварь так и не появилась.

Идея с возвращением оказалась бесплодной. Хотя нет, плодовитой и этот плод был плодом его воображения, который вызрел в мозгу именно в этой злосчастной хате. Баба – ведьма!

Судорожно двигаясь по комнате, Саня собирал пожитки в рюкзак. Решение покинуть квартиру было спонтанным, но единственно верным в его невероятной ситуации. Кто знает, под какими мансардами свила себе гнездышко жуткая пташка с задницей льва!

Идти было некуда, только на кладбище. Авось Матрица сменит гнев на милость и вернет в бригаду. Могильный бизнес всех прокормит.

К кладбищу от метро ходила маршрутка. Дорогой старался не смотреть по сторонам, глядел под ноги. Если начнется, опять накатит, то он поймет это по тому, как асфальт станет брусчаткой. Но до самого метро дорога была серой и ровной. Окурки под ногами и никаких навозных куч.

Мастерская оказалась пустой – время обеда. Мужики обычно ели в столовке неподалеку. Тащиться туда и портить людям ланч побоялся. Обматерят. Особо с ним не церемонились. Узнать бы как там Матрица… Чувство растерянности не покидало и как-то неприятно саднило кадык, будто бригадир уже приложил к нему свои железные пальцы. Саня тяжело сглотнул и потащился к могиле Селёдкиной.

Еще издали он заметил знакомую фигуру у входа в храм – баба! Среди снующий туда-сюда прихожанок в джинсах и мини, она выглядела нелепо. Из-под серой пыльной юбки с шелковым алым кантом по подолу выглядывали такие же запыленные стоптанные сапоги темной кожи. Мешковатая кофта, платок на голове, платок на плечах. Баба творила поясные поклоны, всякий раз осеняя себя крестным знамением. Скрытый за стволом столетней липы Санек наблюдал за ней, чувствуя мелкий озноб, вроде того, что бил его прошлой ночью. Живая или фантом? Он не отрывал глаз от бабы, надеясь, что хоть чем-то она выдаст свое состояние в этой реальности. Но та, еще раз легко согнулась и заспешила по дорожке вглубь кладбища. Видно к опекаемой могилке. Короткими перебежками, чтобы не выдать себя, Санек дернул за ней. Выглядывая из-за бесхозного склепа, с поросшей плотным мхом крышей, он видел как баба, наклонившись, внимательно изучает надпись намалеванную с ошибкой. Саня, конечно, не сильно парился по поводу своей разнузданной орфографии. Даже если баба реальная и попрет за ошибку из квартиры, то ему уже не так обидно возвращаться в хостел. Там, по крайней мере, на карнизах не сидят жопольвиные птички. Да и карнизов с окнами не имеется, потому что подвал.

Пожалуй, он ни за что бы, не выдал себя и не подошел здороваться, но лоснящаяся, откормленная поминальными пирогами ворона, уселась аккуратно на тонкую жердочку чугунной ограды рядом с ним и принялась так истошно каркать, что баба обернулась и увидала парня, размахивающего ручищами, в надежде прогнать орущую птицу.

– Поди, сюды, соколик! – поманила пальцем. – Что хоронишься? Думаешь, я тебя не приметила. Еще у церквы приметила. Али боишься меня? – И баба вопросительно подняла бровь.

Саня зло шуганул птицу и, сунув руки в карманы, направился к могиле.

– А я вот мимо… смотрю вы тут … – с наигранным безразличием протянул он, про себя заготовив слова оправдания, мол, рука дрогнула, а голова не остановила. Но баба его огорошила:

– Вот спасибо тебе, соколик. Вижу, нарисовал красиво.

Смекнув, что заказчицу ничего не смущает в надписи, квартирант тут же повеселел.

– Сама-то я неграмотная, – продолжила баба. – Если какой документ, то крест ставлю или палец прилагаю. Мне б в жисть такого не сотворить! – она довольно кивнула и Саня, забыв про свои художества, на секунду загордился. Он смущенно поглядывал в грубоватое, необыкновенно живое лицо собеседницы, а та не сводила с него лукавого взгляда. – Тебя как зовут-то, соколик?

– Саня.

Ударил колокол. Густые липы над головой зашумели, из склепа пахнуло грибной сыростью.

– А меня Луша. Луша Пирогова. А тут племянница моя. Брата покойного дочка. Лампушка Серёдкина.

– Лампушка, – повторил он чудное имя, исподлобья глянув на крест, где белели буквы и цифры. – А когда умерла то?

– Да что ты такое говоришь, – всплеснула баба руками, – живехонькая она. С утра сегодня виделись. В аптеке.

– Как это? – на изумленном лице парня застыла глуповатая ухмылка.

Луша вдруг осеклась, прикрыла рот пятерней, и глаза ее из черных сделались темно-лиловыми, как прошлой ночью.

Санек растерянно молчал.

– Я что сказать тебе хотела, Ляксандр. – Баба схватила его под руку и потащила к лавке, догнивающей возле старинного склепа. Там присела и парню приказала сесть. – Ты меня не пужайся. Живи. А то, что я туды-сюды шастаю, так видно мне за грехи мои наказание. За распутство окаянное. Я будто порченная. И в церкву хожу и молюсь, молюсь. А вот же ж сама не ведаю, как сюды попадаю. Ох, и тяжко мне. Почитай уже год как маюсь. А ты приходи. Живи у меня в комнате. Авось уместимся.

– Так вы тоже перемещаетесь? – тоскливо протянул Санек, чувствуя, что воздух начинает наполняться чужими запахами и того гляди накатит неизбежное. Он смотрел в темные бабьи глаза, ища в них ответа на вопрос. Но та только жмурилась от солнца, вдруг пробившего плотную крону.

– Дома поговорим. Если встретимся… – наконец отозвалась она и тяжело поднявшись, окинула мутным взглядом теснившиеся под деревьями неприбранные могилы, склепы, кресты. – Как же вы кладбище-то запустили и в Бога не веруете.

Санек хотел возразить, но баба отмахнулась и зашагала прочь. Через мгновение ее будто стерли с кладбищенского пейзажа.

За спиной послышался сдавленный смех. Две барышни, увлеченно беседуя, прошуршали мимо, волоча за собой траурные шлейфы бархатных платьев, обильно спрыснутых тяжелым приторным ароматом. Санек уловил обрывок фразы, повергшей его в безмерное уныние и не оттого, что у мадам Петуховой муж живет с прислугой. А оттого, что он бессилен против этих чертовых телепортаций. Нет! Его мир уже не будет прежним, внутренне сокрушался Саня, петляя между могилами, вслед за девицами с одним желанием – поскорее покинуть кладбище и больше никогда сюда не возвращаться.

Погруженный в свои невеселые мысли, он не сразу осознал, что слышит болтовню девиц. Слегка ошарашенный от неожиданного открытия он вышел на двор перед храмом, но там вместо уже привычного лихача с коляской, душистых сплетниц поджидал вполне современный мерс кабриолет. Дамы подобрали длинные юбки и погрузившись в авто умчали в респектную жизнь, оставив Санька скрежетать зубами от бессильной злобы – ему не выбраться без бабы. Та явно что-то знает.

До ночи он провалялся на берегу Смоленки, неподалеку от кладбища. Здешняя речка уже выпрыгнула из гранитных берегов и текла неспешно к заливу, подпираемая с обеих сторон почерневшими столетними бревнами. Невысокий травянистый берег, окруженный безлюдным сквером, оказался оазисом тишины среди шумного мегаполиса. Два изогнутых лежака современными очертаниями не вписывались в патриархальный пейзаж, но были как нельзя кстати. На одном из них Санек и устроился. Прилег, сунув рюкзак под голову, и не заметил, как уснул. А когда открыл глаза, в воде уже плескались желтые огоньки фонарей. На город опустилась летняя ночь теплая, темная и тихая, как вода в Смоленке.

Он поднялся, закинул на плечо рюкзак и замер.

У берега покачивалась лодка. Человек, сидевший в ней, несколько раз махнул фонарем призывая кого-то из темноты. Санек обернулся и увидел на месте сквера длинный сарай, ящики, бочки…. И никакого памятника армянскому композитору, фамилию, которого он и под пытками бы не вспомнил. Лежаки тоже исчезли.

Возле строения метались тени.

Сгорбленные, они шныряли с увесистыми мешками на спинах от сарая к лодке. Сбрасывали поклажу на дно, пока, та не наполнилась. Мужик, что стоял с фонарем запрыгнул на корму и оттолкнувшись от дна багром, медленно отчалил. Он осторожно вывел лодку на средину речки и в темноте бесшумно замелькали весла.

«Вот оно… накатило…» – обреченно подумал Саня, чувствуя уже привычную дурноту. В голове будто разорвалась петарда: бежать, но куда?! Вокруг тьма, лопухи, сарай и затхлая вонь.

А тех, что недавно суетились на берегу и след простыл, растворились в питерской ночи, как сахар в кипятке.

Саня подошел к бревенчатому сооружению – замок сорван, двери нараспашку. На пороге брошенное полено. Как бы хотелось сейчас, поддав его со всей дури, разбить в кровь пальцы, но вместо этого нога привычно рассекла воздух .

Свирепея, он крушил все, что попадалось на пути: разметал груду поленьев, пробил стену сарая, разнес в щепки бочку, валявшуюся неподалеку… Если бы… но нет. Все теперь безболезненно и бесследно.

Наконец, он остановился, тяжело дыша, скинул рюкзак на землю

и, тихо охнув, рухнул в траву. Последнее, что услышал, отключаясь, был мужской сдавленный голос, повторявший: «Рюкзак! рюкзак!»

Очнулся Саня оттого, что в лицо ему тычут чем-то холодным и мокрым.

– Мальта! Фу! Ко мне! – Собака нехотя отбежала, но тут же вернулась, продолжая обнюхивать лежащего человека. – Ты живой? Эй! Парень?

Саня слабо зашевелился. Мужчина протянул ему руку – вставай!

Похожая на рыжую лису собака вертелась рядом. Флуоресцентный ошейник пульсировал зелеными огнями. Саня кое-как поднялся. Хозяин пса уже держал телефон у уха, готовый звонить в службу спасения.

– Как они тебя…

– Кто? – не понял Саня.

– Те двое. По башке ведь шарахнули. Помощь нужна?

– Да все, нормально. Не нужно. – Он приложил пятерню к затылку, – штрихи крови остались на ладони. – Спасибо, братан.

Мужик не стал настаивать и, свистнув собаку, пошел через сквер к дороге.

Рюкзак пропал. Недолгие поиски результата не дали. Одно радовало – он снова в реале.

Привычка таскать телефон и ключи в карманах оказалась полезной. Хоть какое-то утешение. В украденном рюкзаке остались вещи и деньги: две пятитысячные купюры, остроумно спрятанные в грязный носок. Возможно, они обеспечат грабителям кайфовую ночь, если те, не лохи и догадаются перетрясти его несвежие шмотки.

Через полчаса Саня снова стоял возле металлической двери.

Квартира пустая и тихая проглотила парня, как библейский кит.

Согнувшись и судорожно обхватив руками колени, Саня сидел в темноте на своей икеевской койке, боясь шевельнуться и открыть глаза. Обостренные, как у ночного зверя, чувства ловили малейшие изменения вокруг: запахи, звуки, колебания воздуха… Он ждал, что летучая тварь, повадившаяся жрать его мозг, скоро слетит на карниз… но вместо этого знакомый едкий запах чистоты ударил в ноздри, и кто-то беззвучно опустился на кровать рядом, коснулся плеча.

– Ляксандр, это я, Луша.

Парень вздрогнул и обернулся на голос – на другом конце кровати темным кулем маячила баба. Рывком он достал телефон, осветил фигуру: коса аккуратно уложена вокруг головы, кофта и юбка нарядные, вроде и не ночь на дворе.

– Я тебя поджидаю. Детишков уложила. Сижу, значится, жду, когда ты придешь. А все наоборот вышло. Во как. Я к тебе пришла. Смотрю, и ты небогато живешь…

– Так это ж я у вас комнату снимаю… – не понял Саня. – Вы же сами мне ключи дали.

– Все так. Парень ты видный… Давно заприметила… услышала что в подвале живешь, дай думаю помогу, а ты мне с могилкой… Ой, запуталась я… – запричитала баба, – на Пряжку скоро меня определят к умалишенным, а ребят моих в сиротский дом отправят… Отлучаюсь я часто, бросаю их … А потом как начну рассказывать где была, урядник и дворник на меня косо смотрят. Завязывай, говорят, красненькую кушать. А я в рот не беру… Все эта тварь окаянная. Прилетит, на окно сядет и смотрит зенками своими кровяными… А вижу ее только я… А потом меня швыряет незнамо куды. Страшно мне. Тама все чужое гудит, светит. Только на кладбище и прячусь, пока не отпустит. Брожу уже почитай с год. Кресты, да склепы разглядываю. Со всеми покойниками перезнакомилась… – И баба завыла тоненько, задергала плечами.

– А я думал, она только у меня в башке поселилась…

Баба затихла и с интересом посмотрела на парня:

– Ты его видел?

– Видел… – обреченно ответил Саня.

– А другие никто не видят. Я ребят своих спрашивала… – Луша снова зашмыгала носом. – Это их дохтор разводит. Нечистая сила. В башне своей. Я ему в лабалатории подтираю-убираю. И зачем я тока приехала сюды. Это все племяшка моя. Говорит, приезжай, комнату выхлопочу тебе, поломойкой устрою в аптеку. Там-то в деревне совсем без мужика плохо с тремя то ребятишками.

– Эта, та, что на Смоленском похоронена? – спросил Саня. Пока он ничего не понимал в этой истории, но хотел разобраться с хладнокровием и логикой, которой совершенно не поддавались события последних дней.

– Она, – кивнула Луша и тут же возразила, встревожено глядя на парня. – Живая она. На ту могилу меня будто кто привел. Стою, значит, возле креста, молюсь. А тута люди подходят. Вот с такими как у тебя коробочками и щелк-щелк. Один, значит, присмотрелся и говорит. Тута какая-то Евлампия Серёдкина. Еще с 1886 года. У меня так сердце и ухнуло. Лампушка наша. Думаю как же так она ж живехонькая. А один из этих листок на крест подвесил. И ушли оба. Я вот с тех пор к могилке-то и прихожу молиться. А тута и ты…

– Племяннице рассказали про могилу?

– Как же можно! Она ни про что не знает. Да и не поверит она. Ученая. Гимназию кончила. Сама в аптекарском магазине антихриста этава работает. Лекарства составляет. А живет в доходном доме на осьмой линии. Одна. Брат-то мой покойный ничего не жалел, выучил дочу единственную, а сам помер. До приказчика дослужился в лавке купца Дюжева. А какая она красавица. Глаз не отвести. Одним словом – барышня. – Улыбка оживила хмурое Лушино лицо. Она собралась еще что-то поведать про исключительную свою родственницу, позабыв, где она и зачем, но Санек ее опередил.

– Нифига мне такие расклады, – выпалил он с раздражением. – Они там что-то химичат в своей лаборатории, а мы летай туда-сюда. Может мы чего съели или выпили, прежде чем начать перемещаться? Я ж до того как у тебя поселился, – разгоряченный Саня незаметно перешел на ты, – жил себе спокойно. Никто ко мне не прилетал. Ходил на работу. Мечта у меня была жить респектно. А тут вдруг бац и тварь накрыла с головой, теперь, как

сопля младенца болтаюсь туда-сюда. Вспоминай, оттуда у тебя ключи с электронным замком, если ты при свечах живешь и дровами топишь хату свою? Вспоминай! – тряхнул ее за плечи Санек.

Луша глаза выпучила, испугалась, напряглась.

– Не знаю я, соколик. Чем хошь поклянусь, – затараторила она. – Самой тошно вертеться туды-сюды. А чо тама дохтор колдует не знаю. Бабы на рынке говорят, что он там в своей лабалатории лексир жизни сочиняет. Один уже придумал, сперминпель вроде зовут. Лампушка сказала, сам царь с царицей потребляют от всех болезней. Я ж ничего не знаю. Ничего не потребляю. Мое дело тряпкой махать в аптеке, да в лабалатории этой бесовской иногда. – Баба начала было креститься, но не донеся щепоть до левого плеча, уронила безвольно руку к себе на колени. – Ой, муторно мне… Видно, когда сюды попала и подобрала ключи эти треклятые где на полке. Квартира эта пустая стоит, почитай год. А в нашей-то соседи имеются. Грамотные. Попросила их. Вот они мне бумажку и написали с адресом, чтобы я поначалу не потерялась в городе… я тебе ее дала…

– Ну, да. И ключи подходят. Будто сто лет замки не меняли, – разочарованно подытожил Саня, поднимаясь. С улицы донесся шум подъехавшего авто, хлопнули входные двери. – Странно, что мы с тобой разговариваем, но если я перемещаюсь, то словно в страну глухонемых призраков. Только запахи ощущаю. Как вы в такой жуткой вонище живете? На каретах разъезжаете, а повсюду дерьмом несет и тухлятиной.

– На лестницу темную ходим. Вот и воняет. Дыра в закутке. Да и ямы отхожие как положено не чистят. Смердят, понятно….

– На черных лестницах? Пойди, посмотри, в конце коридора сортир имеется. А у тебя нет что ли?

– Нет. Да, ты не сердись, Лякасндр.

– Ладно, не буду. Одного не пойму – тебя вижу, слышу… потрогать могу … – добавил он, смутившись, мгновенно припомнив ночную встречу, – да и ты у нас как у себя, все чувствуешь. А у меня сплошной оптический обман.

– Не обманываю я тебя. Чем хошь поклясться могу. – Луша обернулась и взглянула в окно. – Вот в этой самой башне они и живут. Василиски эти. А где башня-то? – Она привстала, чтобы лучше разглядеть двор. – Срезали ее что ли? Наша-то повыше дома была.

– Откуда я знаю. Я ж не местный. Ты лучше скажи как обратно попадаешь? На то же место или в другое? Меня дико тошнит перед этим и голова разрывается.

– Я от дома далеко не ухожу. А как меня забирать начинает, то ничего не болит, а вот когда время назад возвращаться, прям, слабею… руку-ногу поднять тяжко. Вот как ослабну, так уже знаю – скоро домой. А к вам, когда попадаю, так сразу на кладбище бегу. Пережидать. Там привычней…все как у нас. Людей мало. Особо по кладбищу никто не ходит. А когда в черном, так и вовсе за монашенку сойду. А мне на Смоленском все знакомо. Могилки знакомые, церква. Когда холодно или дождь пересижу в ней, а потом домой. Люди тока одеты по-другому, а служба та жа. Херувимскую поют и, слава Богу. А если ночью прихватит, так я не рыпаюсь, лежу тихонько. Я сначала-то сильно пужалась. А потом ничего, привыкла.

Разговор сам собою затих. Санька раздражала Луша. «Дура» так и осталось единственным словом, которым он называл про себя собеседницу. Но ведь что-то должно было их объединять, раз оба в почти одинаковой ситуации. И это могло быть чем угодно: комнатой, кладбищем, ключом…

«Дура, она в любом веке дура… – думал Санек, – валила бы уже поскорей в свой Питер».

Но вместо этого Луша неожиданно подсела ближе и, обдав парня жарким дыханием, начала глуховатым шепотком:

– У тебя баба то есть, Ляксандр? – в голосе зазвучали игривые нотки.

– Нет, – ответил он, чувствуя, как уши наливаются кровью и отвернулся.

– А ты на мне женись! – расхохоталась Луша дурным голосом и толкнула парня плечом с такой силой, что от неожиданности тот ухнулся навзничь в подушки, не понимая как быть: то ли дать ей в глаз, то ли…

– Полюби меня, соколик… – шипела, чертова баба, надвигаясь, неудержимым паровозом. Лиловые ее глазищи бешено сверкали. Обжигающие ладошки коснулись его живота. Саня медленно отползал, пока спиной не уперся в подоконник, еще миг и…

– Оууу… – простонала Луша. Руки ее ослабли, повисли плетьми и через мгновенье она исчезла.

Санек облегченно выдохнул. Выбежал из комнаты. На кухне сунул голову под ледяную воду. Несколько секунд хватило, чтобы прийти в себя. Он зачесал назад пятерней мокрые волосы, стряхнул с лица капли и открыл окно.

Августовская ночь еще хранила тепло, а в небе висел тонкий серпик луны похожий на засохшую сырную корку. И тут Саня вспомнил, что не жрал почти сутки. Денег у него не было, только какая-то мелочевка по карманам. Еще и паспорт! Про него он тоже забыл за всей этой адской беготней. Грядущее утро не сулило ничего приятного. А пока есть кровать нужно спать. Он бухнулся навзничь и заснул мгновенно, как пьяный.

Глава пятая

Странное чувство преследовало Лушу пока она шла до аптеки, будто кто-то идет по пятам, но, обернувшись, она никого не замечала. Вернее не замечала того, кто за ней шел, наводя тревогу. А в том, что этот кто-то таскался за ней, она не сомневалась. Все остальные знакомые и прохожие, те, что околачивался каждый день и по ночам возле рынка и те, кто бывал тут по делу – ее не тревожили. Но был кто-то чужой, неясный, устрашающий до озноба меж лопаток.

Луша забежала в аптеку, поднялась по лестнице и, войдя, остановилась в ожидании возле раскидистой пальмы в кадке. Какая-то дама в шелковом платье и легкой шляпке с перьями и цветами стояла возле прилавка, беседуя с фармацевтом – мужчиной жгучей наружности со смоляными волосами и усами, щеголевато подкрученными вверх по последней парижской моде. Облаченный в белоснежную рубашку, короткий жилет и бабочку, аптекарь заискивающе улыбался покупательнице и, часто кивая, осыпал комплиментами. Дама действительно выглядела роскошно: от изысканного наряда до сверкающих на груди и в ушах драгоценностей. Когда та получала заказ, Луша услыхала обрывок фразы: «…как всегда мы позолотили ваши пилюли, мадам Домински. Приходите, всегда рады вас видеть. У нас великолепная краска для бровей из Лондона. И невероятно действенный лосьон для волос».

Забрав покупку, дама направилась к дверям, на ходу пытаясь надеть кружевную перчатку, но ей помешал маленький сверток, выданный фармацевтом. Перчатка упала. Заметив это, Луша, бросилась поднимать казалось бы надушенный аксессуар, но от него смердело, как от четырехдневного мертвеца.

Дама остановилась. Поля шляпы закрывали половину лица. Сухая рука, точно растрескавшаяся древесная кора в серо-зеленых бороздах, подхватила перчатку и дама улыбнулась, обнажая бледные десны. Единственный кроваво-рубиновый клык блеснул и тут же исчез за полоской сизоватых губ.

Изумленная баба, чуть шею не свернула, провожая странную даму до дверей аптеки, пока ее не окликнула из-за прилавка миловидная девушка в белом переднике и косынке с крестом.

Луша быстро пересекла пустой аптечный зал и подошла к прилавку.

– Лампушка, приходи ко мне сегодня для разговору, – сказала она, сдавленным шепотом, боязливо оглядываясь. – После аптеки заходи. Мне тебе что-то важное нужно сказать.

Девушка коротко кивнула и, не затевая расспросов, унеслась в недра аптеки к алтарю богини Панацеи, где с усердием и интересом выпаривала, перетирала и смешивала все, что положено по рецептам. Управляющий не поощрял посторонних разговоров. В аптеке немца Пеля должен быть орднунг во всем.

Вечер опустился на Петербург. Нежный ветер с Невы трепал засаленные подолы и нечесаные кудри ночных охотниц. Легкие в общении они громко хохотали и подмигивали слоняющимся по набережной деревенским мужикам, командированным семьями на заработки, да матросикам со стоящих на пристани неподалеку барок. Близился час трактирного беспредельного веселья. Скоро запоет, загудит ночной Питер! Но Евлампия Серёдкина, опустив глаза, спешила мимо копеечных проституток, не осуждая их и не проклиная. Она знала только, что эти женщины, возможно, еще не учтенные и не получившие от властей свой позорный желтый билет, подвергают опасности заражения и себя и клиентов. А, заработав срамную болезнь, под кустом или в грязной конурке ночлежного дома, уж точно не побегут лечиться, пока нос не провалится или доброхоты не заявят в полицию на распутных девок. Так и будут блудные мужики, отведавшие запретной любви, заражать своих жен, а те, безропотные, станут заботливо лечить похотливых кормильцев отваром фиалки или какой другой самодельной дряни. И никто не станет колоть им в зад арсол с сальварсаном, а потому что не господа. И такая несправедливость ей очень не нравилась.

Девушка поднялась по лестнице и, трижды прокрутив винт звонка, стала ждать, когда ей откроют. Вскоре в глубине послышались шаги и детские голоса. Когда дверь распахнулась навстречу ей выбежали двое ребят. Она присела, сгребла их в охапку, звонко расцеловала в щеки и, вынув из кармана по леденцу на палочке, вручила каждому.

– Ох, и балуешь ты их, Лампушка, – не зло укорила племянницу Луша и, прикрыв за ней двери, повела темным коридором в комнату, освещая дорогу керосиновой лампой.

Ребята, устроившись на кровати, болтали ногами и о чем-то спорили. Еще один, самый младший, крепко спал на сундуке: из-под лоскутного одеяла, виднелась крошечная розовая пятка

– А ну-ка ш-ш-ш! – зыкнула на них строго мать и те замолкли, продолжая облизывать сладкие гостинцы.

– Какая ты Луша бледная, – всматриваясь в лицо родственницы, озабоченно подметила девушка. – Ты не заболела? Живот не крутит?

– Здорова я. Это от огня, наверное, бледность во мне, – ответила та, ставя на стол лампу. – Как сама-то? Я тебя дня три как не видала в аптеке. Уезжала куды?

– Нет… – быстро присаживаясь к столу, ответила племянница, в тихом голосе слышалась какая-то затаенная радость. – Я в институт медицинский поступила. Буду лекарем. Экзамены сдавала. Вот сдала. Ой, Лушенька, –девушка вскочила и обняла тетку. – Я такая счастливая!

– Это что за институт такой? Кого лечить будешь?

– Женщин. Но сперва выучусь. – Она вынула из бархатного ридикюля бумажку и, развернув, положила на стол под лампу. Но заметив удивленные глаза Луши, опомнилась. – Ой, я забыла, что ты неграмотная у нас. Луша, а не пойти ли тебе учиться. Хочешь, устрою в вечерний воскресный класс для рабочих?

– А детишков куды? Или с ними можно? – хмыкнула та, разливая по стаканам компот из крыжовника. – Айда, пить! – грозно скомандовала и ребята в грубых рубашонках до пят, спрыгнув с кровати, ухватились за стакан, дергая каждый к себе, пока не выплеснули часть на пол. – Я вам! – прикрикнула мать, отобрала стакан, и сама напоила каждого. – И в кого ты у нас такая умная! Не иначе мамка твоя с барином согрешила, – присаживаясь за стол, Луша подперла голову изрядными кулаками – иной мужик позавидует, – и нежно взглянула на сияющую племянницу.

– Что ты такое говоришь…

– Да, ладно. Теперь то, что думать. А если и согрешила, так только на пользу. Вона какая разумница уродилась.

– Ой, выдумаешь тоже… – девушка, потрясла в воздухе бумажкой. – Вот это документ. Стипендию мне назначили. Отучусь и поеду в наш уезд. Доктором.

– А скока учиться?

– Пять лет.

– Ох, долгонько… – покачала головой Луша и зыркнула через плечо на кровать, где под одеялом уже сопели круглолицые счастливые ребята, мгновенно уснувшие, после сладкого ужина. – Я что тебя звала-то… – замялась тетка, старательно подбирая слова, чтобы не напугать родственницу. – Как бы тебе сказать… Эта… Ходю я в другой мир… – наконец, выдавила она, и золотистые брови на мгновенье подпрыгнули, будто Луша и сама изумилась таким словам.

Лампушка оторвалась от бумажки, которую разглядывала не без удовольствия и внимательно посмотрела на родственницу. Не зря та показалась ей какой-то бледной. Не захворала ли… Девушка взяла тетку за руку, легкими пальчиками пробежалась по запястью и, найдя пульсирующую жилку, уверенно прижала. После припала ухом к груди – сердце тетки колотилось без сбоев, четко и ровно. Лоб холодный – губами проверила.

– Ты знаешь, что. Ты воду не пей сырую. И ребятам только кипяченную давай. Руки после уборной мойте. Дети пусть сидят дома пока. В Петербурге снова холера.

– Да, кака холера! Это хуже! Уносит меня, не знамо куды… Вроде город тот же, ан все в нем чужое и страшное. Афтомобилев тьма на улицах. Огни горят на домах и всякие слова светятся. Жутко мне. Только на кладбище и спасаюсь. Началось все после того как птицу я увидала. Прозрачную такую…с длинным хвостом. Бабы сказывали, это твой Пель в башне адское зелье варит. Алхимничает.

– Да, что ты такое говоришь… – Лампушка удивленно сморщилась и тут же попыталась успокоить разволновавшуюся родственницу. Мягкие маленькие ладошки ласково поймали твердую теткину. Но та выдернула натруженную пятерню и спрятала обе руки под передник, сделавшись в миг кой-то холодной и отстраненной.

– Не веришь. – Синеватые огоньки играли всполохами на напряженном лице. Губы сжались в струну.

В глазах Лампушки забрезжил ужас. Ей стало трудно дышать, как будто воздух сгустился, превратившись из жидкого бульона в вязкий кисель. За окном громыхнуло. По жестяному карнизу ударили первые тяжелые капли летнего ливня. Она поднялась, путающимися пальцами растянула верхние пуговки на блузке и тут же снова опустилась на стул.

– И давно с тобой такое происходит? – Тихий потерянный голос, едва различимый за шумом дождя и раскатами грома, дрожал.

– Почитай с год…

– А ты ничего у доктора в лаборатории не прихватила случайно…– сконфуженно поинтересовалась Лампушка, заподозрив тетку не в воровстве, конечно, а в неосторожном обращении с реактивами и препаратами. Сама девушка никогда не была в лаборатории, но все знали, что та существует и профессор проводит там какие-то опыты. Она сама хлопотала, чтобы родственницу взяли поломойкой в аптеку, и точно знала, что Луша пару раз была вызвана самим Пелем убрать, что-то в подвале. Девушка не была любопытна и потому совсем не интересовалась, тем, что находилось внизу за замками. Да и неграмотная Луша вряд ли толково могла описать увиденное. Профессор наверняка понимал это и сам, оттого не опасался звать поломойку в свое святая святых.

– Да, что там брать, – возмутилась тетка, но девушка заметила, как вспыхнули ее щеки. – Склянки – банки – порошки. А смердит тама, как в преисподней. Поскорее вымыть, да бежать! – обиженно произнесла Луша и подтерла фартуком нос. – Ты это, не пужайся, – заметив растерянность на лице племяннице, успокоила она, – я не свихнулася. В уме… Если чо… так ты за детишками пригляди, не оставь их… – И баба заревела.

Саня заворочался на кровати. Его разбудил лупивший по подоконнику дождь. Переполненный мочевой пузырь звал в туалет, но чугунная голова не хотела отрываться от подушки, а в желудке уже раскручивалась спираль тошноты, – знакомое мерзкое чувство. Он приоткрыл глаза, повел ими, различая в полумраке: задернутое кисеей занавески окно, печку, лампаду в углу у иконы. Опершись на локти, Санек приподнялся – с обеих сторон от него спали дети. А когда привстал, так и обомлел – за широкой спиной бабы была она! – белокурая девушка – его недавнее прелестное обморочное видение из аптеки, только теперь без белого фартука и косынки с крестом. Нежное личико, обрамляли завитки волос, огромные янтарные глаза встревожено блестели в сумраке. Маленький алый рот похожий на бутончик то открывался, то закрывался, но Саня ничего не слышал, а различить по губам не мог. Потерявшись во времени, очарованный, он смотрел на фантом, затаив дыхание и боясь спугнуть. Девушка резко поднялась и несколько раз взволнованно прошла мимо, вскинув хрупкие руки в молитвенном жесте. За всю свою жизнь парень не видел ничего прекраснее этой тоненькой барышни с испуганными глазами. В легком золоте ее волос скрывался запах цветущего луга. Вдохнув, Санек окончательно опьянел.

Девушка села к столу, положила на него маленькие ладошки и принялась беззвучно барабанить, уставившись на закопченную лампу.

– Луша, – опомнившись, позвал Санек хрипло. – Ты меня видишь?

Баба обернулась – за спиной стоял квартирант в боксерах. Баба восхищенно ахнула, – по широкому лицу волной прошло изумление – и тут же, давясь кулаком, захохотала. Парень цапнул со стула висевшую шаль, но та и не думала его прикрывать, так и осталась на спинке.

– Твою пасть! – выругался он, скрывая в горсти самое ценное. – Где мои вещи?!

Он дико озирался, выискивая одежду, пока не понял, что его вещи остались в другом Питере. Баба не слишком его смущала, а вот незнакомка… Но та, похоже, не замечала внезапно появившегося мужчины и конфуза с ним приключившегося.

Девушка поднялась. Уступая дорогу, Санек дернулся в сторону, но движение было напрасным. Прекрасная гостья прошла сквозь него, как рентгеновский луч. Она наклонилась над тем малышом, что лежал с краю, заботливо поправила сползшее одеяло, погладила мальчика по голове и вернулась за стол.

– Да она тебя не видит, – нахохотавшись и утирая кулаком слезы, успокоила парня Луша. – Она думает, что я умом тронулась. Вот боюсь, упекут меня на Пряжку или к Пантелеймону отвезут. – Баба вмиг погрустнела. – Пытает меня, не брала ли я чего из лабалатории этой чертовой. А я ничего не брала… Ничего особенного… – Баба вдруг сделалась задумчивой… – окромя склянки одной… Так это с год уже как было. Я ее там случайно задела, ну и порошок рассыпался… Я, значит, быстро все подтерла – помыла и следа не осталось… А склянку ту взяла, чтобы профессор не заметил, она ж пустая, чуток на донышке. У него там этих склянок – тьма.

– А в склянке-то что? – рассеянно поинтересовался Санек. Ему было жутко неприятно торчать посреди комнаты этаким полуголым античным богом, пусть девушка его и не замечает. Потея от смущения, он тут же пообещал себе больше не снимать штанов на ночь. От этих перемещений скоро в сортир начнешь с опаской ходить. Вдруг окажется, что это и не сортир вовсе, а приемная генерал-губернатора. Одно утешало – в другом Питере его никто кроме Луши не видит.

– Я ж сказала, крупинки какие-то зеленые, али сини, навроде манки… Где-то она у меня была. Я ее дома схоронила. Склянку эту. Помню, пол с крупой этой отлично отмылся. Сиял! Я вот…

– Это кто? – перебил Санек, кивая в сторону девушки.

– Так это ж Лампушка моя, Серёдкина. Я ее позвала, чтобы все рассказать, а она думает, что я умом тронулась…

Продолжая шевелить губами, девушка поднялась, сдернула со стула шаль, ежась, накинула, наклонилась к Луше и расцеловала в обе щеки, в то время как та не переставала трещать, рассказывая Саньку про свою разумную племянницу. И тут, будто ледяной водой в лицо ему плеснули: а баба-то в каком-то другом измерении. И с ним и с Лампушкой одновременно! Мысль промелькнула в голове стремительным сапсаном, не задержалась, потому что ей на смену уже летела другая, приятно будоража окончательно проснувшийся Санькин мозг.

Лампушка скользнула за двери, оставив в затхлой комнатке чуть уловимый запах весеннего счастья.

Одурманенный Саня пружиной выстрелил следом. Разве мог он профукать такой шанс! В другом Питере толку от него, конечно, ноль, и все же не хотелось отпускать девушку одну в глухую ночь. Смущаясь, он отлил у воображаемой стены. По счастью темный переулок оказался пустынным, Лампушка пролетела его юркой птичкой, подхватив подол и перепрыгивая, блестевшие под Луной лужи. На Седьмой уже тускло мерцали фонари, редкие экипажи проносились в сторону Большого проспекта. «Золотой олень», как водится, гулял, осыпая мостовую брызгами фейерверка и шампанского. Какая-то дама, обернутая серым бархатом, похожая в своей огромной волнистой шляпе на старый гриб, стояла возле карминно мерцавшего кабриолета, дымя пахитоской. Хлыщеватые молодые люди ползали вкруг нее на коленях, вздымая руки и ухаясь лбом о булыжники мостовой.

«Весело тут у них», – хмыкнул Санек, и, походя, пнул одного в клетчатый зад. Но вопреки привычной легкости движения в эфирном мире, нога его, ощутила сопротивление, да такое, что с кудрявой головы господина слетел угольный котелок, а сам он проехался по камням подбородком. От нечаянной радости и изумления, что мир вдруг стал материальным Санек, остолбенел и уставился на живо вскочившего человека теперь попеременно потиравшего ладонью то зад, то подбородок. Ему явно расхотелось придуриваться, но остальные насмешливые господа, ничего не замечая, продолжали веселье.

Тут же, не раздумывая, Саня нагнулся за головным убором весельчака, но тщетно. С тем же успехом он мог бы зажать в кулаке сигаретный дым, манерно выдуваемый дамой под грибной шляпкой.

Тем временем темная фигурка девушки мелькнула в последний раз и скрылась за углом дома по Восьмой линии. Нужно было немедленно догонять, чтобы не потерять из виду, вдруг свернет в какой сквозной двор, и не отыщешь. Напоследок он все же не удержался и яростно сунул кулак в круглую фару самоходного экипажа, но опять безуспешно.

Торопливо шлепая босыми ногами по влажной после дождя мостовой, Санек испытывал необычайную радость. Хоть что-то в другом Питере можно осязать, иначе бы он провалился в преисподнюю или взмыл в облака, но пока, что дом, в котором он теперь жил, квартира, которую арендовал за кривую надпись, и вот эта почва под ногами, не давали ему окончательно свихнуться.

Совсем осмелев, парень разбежался и пролетел несколько кирпичных стен наискосок, чтобы срезать угол. Он выскочил на Восьмую аккуратно посредине и чуть не сшиб прекрасную Евлампию. Хотя какое там сшиб! Легким призраком питерской ночи она летела по прямой, уже до самого своего дома: вдоль ограды Благовещенской церкви к темному трехэтажному строению, не встречая на пути ни одного человека и экипажа. Какая все же смелая барышня, не отставая, удивлялся Санек. Ему хотелось непременно узнать, где и как она живет, ему хотелось снова и снова вдыхать ее запах, тонкий и нежный запах неминуемого счастья, случайно ворвавшийся в смрад питерской ночи. Он шел совсем близко с ночной феей и дышал, дышал… и не мог надышаться.

Лампушка скользнула за ограду трехэтажного строения, остановилась у входа, встряхнула на пороге шаль от мелких брызг, только что начавшегося дождя и несколько раз ударила металлическим кольцом в глухие двери. Она подождала с минуту и постучала снова. В первом этаже тускло забрезжил свет разгорающейся керосиновой лампы и, вскоре из-за дверей высунулась косматая голова с окладистой бородой. Заспанный мужик, почесывая башку, приоткрыл двери, и девушка юркнула внутрь.

Пройти сквозь стену и оказаться в комнате барышни – нет ничего проще. Но только если Лампушка жила на первом этаже. А если выше… ступени из тумана вряд ли выдержат Санькин центнер. Тут и пробовать незачем, его удел в другом Питере – земля, возможно вода, Правда, ходить по ней он еще не пробовал. И тут Саня задумался, а ведь странно, что во флигеле Пеля лестница крепка в любом Питере…

Парень отошел от дома и присел на корточки, обхватив мокрые, холодные плечи. Над его головой смыкались кроны лип, но сейчас в их листьях не было проку. Пытаясь скинуть воду, он затряс головой как пес. Да, он пес. И будет сидеть возле окон – вдруг одно из них помаячит ему – она здесь!

Так и случилось. Второе окно от дверей, прямо напротив в первом этаже пару раз мигнуло желтоватым светом. Санек медленно поднялся и, сделав несколько шагов, замер в нерешительности. Сейчас он мог запросто нарушить все законы физики и этики, нагло завалиться сквозь стену в девичью опочивальню и беспардонно зырить на все ее родинки, бантики, подвязочки… Хотелось очень, но он сдержался. Лишь узкая щель меж двух занавесок, досталась ему в награду за терпение. Через нее, вытянув шею, он мог различить блеск медного умывальника, матовое плечико, и золотистую дымку волос подобранных костяным гребешком. Воображение дорисовало белоснежную постель, простынь с подзором, высокую подушку… Закрыв глаза Санек испытал сладкое чувство, представляя как приляжет рядом, погладит ее ароматные локоны, раскиданные по подушке… Возможно от волнения и желания, голова его пошла кругом и в тот момент, когда небо с землей почти поменялись местами, грубый окрик выдернул из нежной грезы. Кто-то зло и безжалостно заломил руки и на запястьях сомкнулись ледяные кольца наручников.

Глава шестая

– Ты кто такой? – поинтересовался тот кто был за спиной уставшим голосом, и руки в браслетах с силой дернули вверх. От боли Саня сгорбился и медленно развернулся к собеседнику, а пока выпрямлялся, успел разглядеть на его ногах серые от пыли берцы, пузырями в них заправленные серо-синие брюки, ремень, кобуру, бляху и, наконец, в алой рамочке «визитку» – полиция. Страж порядка был ниже на две головы, зато шире на два торса. Невысокий и плотный, с девичьем румянцем на щеках, оценивающим глазом он скользнул по Саньку, теперь под светом прожекторов, в намокших светлых трусах казавшемуся абсолютно голым и беззащитным. – Ты кто такой? – повторил свой вопрос страж порядка, с таким видом, будто заранее не верит ни единому слову, будь перед ним потерпевший или преступник.

– Саня Чепухин, – честно признался парень, пока не понимая радоваться ему или нет, что снова закинуло в привычный Питер. Хотя то, что с ним теперь происходит, привычным никак быть не может. Он ничего не нарушал. Никогда. В чем тут же решил признаться. – Я ничего не делал. Меня за что?

– Ничего не делал… – повторил полицейский равнодушно. – Только ночью голый заглядывал в окно особо охраняемого объекта. С какой целью? – И не дав парню ответить, продолжил за него. – Пытался незаконно проникнуть. Давай, разворачивайся. Сейчас выясним кто ты такой. – И он ткнул Санька меж лопаток тупым и липким кулаком, направляя в сторону двери под козырьком, за которой совсем недавно скрылась барышня Серёдкина.

– Какой еще охраняемый объект? – недоумевал Санек, поскальзываясь на мокрых ступеньках.

– Читай, – коротко бросил полицейский. На стене под флагом России весела синяя доска и прежде, чем его затолкали в помещение, он успел прочесть: «30 отдел полиции».

Внутри было пустынно. Слабый гул доносился из-за стекла. В дежурке работал телевизор. Двое ментов смотрели футбол.

Пока его конвоир о чем-то переговаривался с дежурным, Саньку приказали сесть на металлический стул, который обжег зад и ляжки арктическим холодом. Ступням тоже досталось. Кафель в отделении не предполагал подогрева и по ощущениям напоминал каток. Парень, как мокрый воробей на жердочки весь собрался в комок, нахохлился то ли от ледяного дождя, пролившегося на его белобрысую голову, то ли от страха, что влип не по-детски. Поди докажи теперь, что он Санька Чепухин, – фиг поверят, точно так же если бы он назвался Илон Маском, документов-то нет.

– Пили? Вещества запрещенные употребляли? – поинтересовалась девица в погонах сержанта на огромной, словно с мужского плеча форменной куртке. Из-под бейсболки торчали сосульки желтых волос.

Санька мотнул головой.

– Что делали ночью возле отдела полиции? – она была нарочито резка, так чтобы никто не заподозрил ее в женской слабости.

Сказать, что подглядывал за барышней Евлампией, и уже не выйти на свободу. Еще и дурку вызовут. На освидетельствование потянут. Санек молчал.

– Документы имеются?

– Они у вас. Ваши забрали, – чистосердечно признался, надеясь облегчить свою участь, но не вышло.

– Давай, Валера, до утра его в обезьянник, а там Сергеич придет, разберется, – обратился к девушке тот, что прихватил Санька у дома. – Что с него взять: голый, трезвый, но какой-то подозрительный, – приговорил он арестанта, зевая. – Устал я сегодня что-то зверски. Пивка и в койку. Все, мое дежурство кончилось. Давай, поднимайся.

Саня поднялся с нагретого стула и пошлепал за решетку, оставляя за собой мокрый след. Со света он не сразу заметил, что в камере не один. В углу на лавке в полумраке белел, будто набитый чем-то мешок. Санек сел тут же у решетки на противоположную скамейку и, растирая запястья, освобожденные от наручников, пригляделся.

Услыхав лязг запираемого замка, «мешок» качнулся, и из воротника вылезла голова. Между темных прядок жестких волос, закрывавших взгляд, как у болонки, блеснули черные глаза. Следом показался острый нос и тут «мешок» отвернул воротник, предъявив сокамернику вполне интеллигентное лицо мужчины, с ухоженными усами и седой бородкой клинышком.

– Здрасьте… – пробурчал Санек извиняющимся тоном. Как вести себя в непривычном месте, он не понимал. Да к тому же замерз, отчего бледное тело слегка потряхивало и теперь, засунув руки между колен, продрогший узник пытался хоть немного согреться.

– А вы почему голый? – участливо поинтересовался «мешок» сиплым со сна голосом.

– Вышел из дома. Думал ненадолго. А вот как получилось…

– Бывает… Недалеко живете?

– Недалеко. Напротив рынка Андреевского. Там где аптека, только за углом. В переулке.

– Знаю этот дом… – задумчиво подтвердил старик. – А меня Петр Михайлович зовут. Артюхин. Не слыхали?

– Нет. Я не местный. – Санька осмелел и так же как его сокамерник забрался на скамейку с ногами, искренне радуясь, что та из крашеных досок и согреть ее остывающим телом будет гораздо легче, чем железный стул. Однако кафельные стены кусались – прислонившись, он вздрогнул.

Артюхин заметил, задергался, высвобождаясь из плена огромной, с вырванным на рукаве клоком, дубленки. Приподнявшись, он положил нагретую овчину на скамью рядом с сокамерником, а сам остался в кителе с одним майорским погоном и обрезанных джинсовых штанах в бахроме ниток. Завершали затрапезный модус ядовито-желтые женские сланцы с пластиковым цветком на боку. Дед выглядел типичным бомжом.

– Будьте любезны, не побрезгуйте. Смотрю, молодой человек, вы совсем окоченели. Хоть и лето, но ночные температуры низковаты. Да к тому же, я предполагаю, на улице дождь. – Артюхин вернулся на прежнее место и забился в угол, поджав сухие и кривоватые, похожие на снетков конечности. – Да-с… – протянул он, глядя на Саню, нырнувшего в овечий жар настоящего армейского тулупа цвета топленых сливок. И пах он до одури родным, деревенским. Саня вспомнил бабку и их бородатого козла Витю, который убегал на пристань, клянчить табак у пассажиров. Кто приучил его жевать сигареты, не ясно, но козел так втянулся, что уже и жить без курева не мог. Приставал к мужикам, совал бородатую морду в карманы и все понимали, что Витя хочет закурить. Опровергая все страшилки, про то, что грамм никотина убивает лошади, Витя с удовольствием сжевывал, по нескольку штук за раз.

– Как вам бекеша? – поинтересовался дед. – Еще николаевская овчина. Непродуваемая! – с восторгом произнес он.

Тулуп был знатный – вмиг согрел и разнежил. Санька уткнул нос в шелковые завитки, и лениво цедя буквы, поинтересовался у деда, скорее ради приличия и для поддержания пустого разговора, за которым, возможно, им предстояло провести всю ночь:

– Служили?

Артюхин, не понял вопроса, глаза под жесткими патлами живо заморгали.

– А… вы про это? – спохватившись, он хлопнул себя по плечу. – Нет-с. Китель, пардон муа, на помойке нашел. Но вы не подумайте. Он определенно новый. По цвету видно – парадный. Совсем не надеванный. И удивительно мне подошел. И знаете ли шерсть. Не английский шевиот, конечно. Но тоже не дурно греет. А вы так и не представились?

– Саня. Саня Чепухин, – отозвался парень, чувствуя как под овчиной мягчает тело, и приятная дремота наполняет тяжестью веки. Ему хотелось уснуть и видеть во сне милую барышню Серёдкину, но говорливый дед не унимался.

– Так, вы, значит, в доме господина Пёля изволите проживать? На Седьмой линии? – тихо и даже осторожно поинтересовался Артюхин. Притулившись к стене, он сложил на животе руки и, казалось, задремал. Но нет: «Помню, пользовал спермин Пёля. Выдающийся был экспериментатор! Обывателям дай свечи от геморроя, да соли от насморка. А он изобретал эликсир жизни! Можно сказать, жизнь положил за науку».

– Изобрел? – вяло поинтересовался, обласканный тулупом Санек, почти засыпая.

– О, нет! Он изобрел кое-что похлеще… – сдавленный шепот Артюхина над его ухом прозвучал жутковато. Пожалуй, скомандуй теперь дневальный во всю свою солдатскую дурь: «Рота, подъем!» он бы не вырвал Санька из сонного плена так резво, как этот таинственный шепоток. А вдруг. А вдруг дед что-то знает. Что-то сможет ему объяснить. Только вот как спросить, как начать разговор… Но дед его опередил:

– Если я вам скажу, что я «ваше превосходительство», так вы мне, небось, не поверите. А зря! У меня вот здесь вот, – старик прикрыл ладонью погон на кителе образца развитого социализма, – не звезды, а корона Российской империи лежала.

«Два сумасшедших в одном обезьянники – веселый зоосад», – подумал Саня. Он уже не сомневался, что старик с приветом. Главное, чтобы Артюхин, не догадался, что его собеседник тоже не всегда с головой дружит.

– Не верите, – обиженно просипел старик в своем углу, роняя на грудь косматую голову. Саня подумал, что дед наконец заснул и опрометчиво пробубнил: «Верю, верю». Артюхин тотчас встрепенулся и совсем по-звериному сиганул с одной скамьи на другую. Оказавшись рядом, он запустил пальцы в шевелюру и, остервенело рыча, принялся драть, зачесывая назад. Волосы вздыбились, открывая умные глаза, высокий гладкий лоб и почти эльфийские уши. «Вот леший!» – изумился Санек. Как то неуютно ему сделалась рядом с «вашим превосходительством». Поди, угадай, что там, в голове у психа. Накинется и заклюет до смерти. На всякий случай парень нырнул поглубже в воротник и затаился.

– А вы знаете, что время и пространство бесконечны? Ничто не имеет плоти и все есть плоть.

От этой мысли Саньку стало неуютно, потому, что мозг его с трудом вмещал и электричество, куда там нейросети, пять джи и прочие «черные дыры» его образования. В ответ он только вяло шевельнулся в своем овечьем коконе.

– Так вот, – Артюхин, сиганул на место, в прыжке роняя с ног дамские шлепки. Глаза его сверкали неистово и Санек забеспокоился. Он отогнул воротник, чтобы быть начеку, если вдруг «ваше превосходительство» забалует не на шутку. – Так вот, – повторил дед, загробным голосом. – Я тот, кого злой рок забросил в бездну. В безумную нескончаемую гонку за собственной тенью. Я призрак, я ничто и я живой… – старческий голос дребезжал, наполняя камеру потусторонней жутью. Артюхин мелко затрясся, с лица его точно смахнули черты. Оно вдруг сделалось плоским прозрачным овалом, да таким, что за ним отчетливо проступил голубой мелкий кафель стены обезьянника. Руки и голые ноги, такие же плоские, будто вырезанные из плексигласа задергались в конвульсиях… И дед исчез.

Китель с джинсами, внезапно оставшиеся без хозяина, сиротливой горкой лежали на скамейке, вроде их обладатель, спешно сбросив с себя одежду, вышел в соседнее помещение на медосмотр и куда-то запропастился.

В камере сделалось непривычно тихо. Приглушенный свет наружной лампы обозначил тенями квадраты решетки на небесном кафеле, и Саньку почудилось, что в каждом из них множится отражение старика Артюхина со всклоченными волосами и аккуратной бородкой на плоском овале, только что бывшим живым лицом.

Раскатистое: «А-а-а!» вырвалось из перепуганного нутра. Парень кинулся на металлическую сетку и, вцепившись в нее, стал трясти, раздувая ноздри и тяжело дыша. «А-а-а!!!» – завывал он тоскливо и жутко. Распахнутый тулуп обнажил безволосую грудь, по которой ползли крупные капли пота.

Его услышали.

К обезьяннику по беленому коридору, отделявшему КПЗ от основного помещения участка, не суля ничего приятного, в развалку приближалась сержант Валера. В кукольном кулачке поблескивала связка ключей. Росту в полицейской было, чуть больше, чем в портновском сантиметре, но гонору хватило бы на полк чиновников.

– Рот закрыл, – приказала дежурная еще издали, тоном, исполненным раздражительной скуки. Злое лицо очень шло к ее погонам. – Чего буянишь?! На место сел, б-я! – разгоняя голос, скомандовала она и, вскинув руку, звезданула по решетке ключами рядом с перекошенной физиономией узника.

Выяснять почему завыл парень стражница не стала, развернулась и так же неспешно удалилась, туда, откуда доносились звуки, похожие на гул стадиона. Менты смотрели кубок кубков, не отрываясь от рабочего процесса. А это чмо посмело мешать.

Санек обмяк, отпустил решетку и обернулся – в углу, облаченный в парадный китель и джинсы, скрестив тощие ноги и сдвинув густые щетки сивых бровей, сидел дед Артюхин.

– Как?! – простонал парень, плюхаясь на скамейку.

– А вот так! – ответил сокамерник мрачно.

– Но, но… – не веря глазам, забормотал Саня. – Как вы исчезли?

– Если бы спросили – куда? Я бы ответил так же – не знаю! – дед помедлил и добавил доверительным шепотом: «Теперь-то вы верите, что я градоначальник Санкт-Петербурга!»

– Верю, – кивнул парень и неумело перекрестился.

– Не бес я. Не бойтесь. Я продукт неудачного эксперимента. Если желаете, могу рассказать.

Санек желал, очень желала. Его аж трясло, как желал. Похоже, Артюхин словил тот же приход, что и они с Лушей… но от чего?

Петр Михайлович тяжко вздохнул, прикрыл глаза, вытянул ноги, пошевелили грязноватыми пальцами и начал скрипуче, чуть заметно раскачиваясь из стороны в сторону:

– Род мой малоросский, дворянский. Гимназия, военное училище. Воевал в русско-турецкую. Закончил академию. Женился. Детей завел. Высочайшим повелением был ко двору допущен. Да-с. А с семейством каждое лето мы в Сочи отдыхали. Жена моя, Анна Сергеевна, любила путешествовать, такая неугомонная была. Открыла она там для себя место удивительной природы, Красная Поляна называлось. Потом то его в Романовск окрестили. Горное местечко с целебным климатом, так нам приглянулось, что я Николай Александровичу посоветовал обзавестись резиденцией в этом райском уголке. Мой совет пришелся ко двору. Да-с. И решено было выстроить царский охотничий домик на случай приезда. А надзирать за строительством государь поставил вашего покорного слугу. От щедрот царских, да и от излишек строительных, хе-х, я и себе домик соорудил каменный, в кипарисовой рощице рядом с целебным источником. Каюсь. Еще и на цементный заводик неподалеку хватило.

За два года стройки место преобразилось. Сановные, да богатые дачники из столицы, прослышав о кавказском парадизе, настроили знатных домиков неподалеку от царского. И члены государственной думы, и графы, и промышленники, и генералы. Юристы, артисты, доктора знаменитые… А среди них был один известный в Петербурге фармацевт, доктор медицинской химии Александр Васильевич Пёль. Как-то пересеклись мы с ним за вистом у графа Бобринского. Правда, Александр Васильевич не играл. Покуривал сигару, да на нас поглядывал, грешных. Страстишка, я вам доложу, не из приятных, но затягивает, точно в речной омут. И с головой. Картежник я был азартный, хоть и прикрыл все игральные дома в столице. А вот сам… Но я удачливый был. Нужная масть к рукам так и липла. Помню, у купца Морозова взял за преферансом десятин сорок земли у Черного моря… Так вот. Как-то разговор у нас зашел про мужскую силу. Тут профессор нам предложил свой новый порошок спермин. Средство уникальное. Эликсир жизни. А я к тому времени, хоть и в силах был немалых, а вот облысел на темени неприлично. Волос сделался тонким, жирнился быстро. Чего мне только жена не предлагала для росту. Каких новомодных шампуней и масел. Все попусту. На следующий день посыльный принес мне презент от профессора – несколько флаконов. Жена уговорила и я начал курс. Не поверите – волосы мои ожили, заколосились густо на макушке и темени. До сих пор дремучим лесом стоят, не продраться. – Ваше превосходительство для наглядности ухватил себя за шевелюру и подергал.

Саня слушал с таинственным предвкушением, распахнув глаза, стараясь и звука не пропустить. А дед тем временем неспешно подбирался к самому главному.

– Дело было уже в Петербурге. Кажется в девятьсот седьмом. Я тогда уже губернаторствовал. Ложится мне на стол бумага, секретное донесение, мол, доктор химии Пёль в своей лаборатории проводит опасные опыты. Пуская по ночам из башенной трубы неведомые пары в атмосферу. Да такие зловредные, что у жителей близлежащих домов случаются галлюцинации и обмороки. Компания по дискредитации господина Пёля тогда уже вовсю раскручивалась газетчиками, писавшими неимоверную чушь про, то, что поставщик двора Его Императорского Величества занимается магией и алхимическими опытами, как и его папаша, перегоняя ртуть в золото. Неконтролируемое производство, которого может подорвать финансовые основы государства. Этакая околесица!

Артюхин умолк, перестал раскачиваться, свесил ноги и по-кучерски сгорбившись, уставился в пол. Только плечи его синхронно подергивались, будто сквозь ветхое тело пропускают слабые токи. Неожиданно дед вскинул голову и, осклабился, – в темной пасти кроваво сверкнул единственный клык. Санек отшатнулся, так что ушиб затылок о стену.

Ваше превосходительство, уловил искру паники в глазах собеседника и, растянув губы в широкой улыбке, щелкнул пальцами по блестевшему зубу.

«Натуральный рубин. Один и остался», – уже печально вздохнул он и продолжил:

– Поначалу я думал, что так конкуренты сводят счеты с профессором. У всякого человека достигшего определенных высот в своем деле найдется с дюжину злопыхателей. Но оказалось полицейское ведомство давно присматривается к господину Пёлю и его подозрительным опытам в башне. Полицейский департамент это знаете ли, не дровами на Сенном торговать. Там люди серьезные. Шуток не шутят.

Не скрою, к господину Пёлю я питал теплые чувства. И так случилось, что в ближайшие выходные мы отправились с семейством подышать морским воздухом в Петергоф. И удивительным образом встретили в парке Александра Васильевича. Там и состоялся наш тет-а-тет. Нарушая все инструкции, я сообщил профессору об интересе сыскной полиции к его занятиям в башне. Что корреспонденцию просматривают на предмет политической и социальной опасности его действий, как они подозревают, направленных против существующего порядка вещей в государстве и обществе. Доктор меня выслушал, поблагодарил и мы расстались. Оказалось навсегда. Через год, в девятьсот восьмом, в конце августа пришла печальная весть – господин Пёль, будучи в Берлине на каком-то научном симпозиуме скоропостижно скончался. Похоронили его на Волковском лютеранском кладбище. Да-с. Рихард и Альфред продолжили дело отца. И фабрика работала и лаборатория…

– Отчего он умер? – перебил Санек, нескончаемо длинный рассказ, ему натерпелось приблизить финал. Он всерьез опасался, что дед начнет повесть о Рихарде и Альфреде, позабыв за подробностями о цели – как «ваше превосходительство» из камеры свинтил.

– Слышал, что случился сердечный припадок, – продолжил рассказчик. – А ведь человек был здорового сложения. Можно сказать атлет. Так вот… – Артюхин неожиданно поднялся, в три прыжка оказался у решетки, сунул между прутьев нос и осмотрелся. Пустой коридорчик его успокоил и он вернулся в свой угол, чтобы продолжить:

– Через месяц после всех этих печальных событий, получаю я бандероль от господина Супейкина. Никогда о таком не слышал. В кабинете раскрыл. А внутри сафьяновой коробочки пузырек, прикрыт визиткой. Кстати вот он. – Дед извлек из кармана бордовую стекляшку, очертаниями напоминавшую кабаний клык и тут же спрятал, не дав разглядеть подробности. – Так вот. На визитке от руки: «Вдохнуть при смертельной опасности. С благодарностью за все, Ваш А.В.П.». Я сразу понял, что это от него.

– От кого?

– Как от кого? От Александра Васильевича Пёля.

– Вдохнули?

– Не сразу. Тогда надобности не было. Да к тому же пузырек пустым оказался, правда, сургучом запечатан. Повертел я его, понюхал. Да вместе с коробочкой в сейф потайной сунул. И забыл. А накануне войны летом четырнадцатого меня отчислили от должности. В пятнадцатом уволили в отставку и исключили из свиты. Дело завели за растрату казенных денег на сто пятьдесят тысяч. Вплоть до семнадцатого года вашего покорного слугу в шаромыжниках числили. На фронт не брали. Тянулась эта канитель до революции. А после большевики такой пожар раздули, что все в нем сгорело. И дело мое и держава великая. Эх! – Артюхин махнул рукой, отгоняя тяжкие воспоминания, как назойливого комара. И взгляд его сделался каким-то острым, колючим, так, что Санек поежился в своем тулупе вроде снова попал голым под дождь.

– Семейство я сразу по отставке отправил на юг в наше поместье. Позже они за границу уехали. Успели до дел скорбных… Ну, да это не важно. Так вот, когда в столице уже неспокойно было, я решил, что нужно к своим на юг пробираться. В месте потайном еще кое-что оставалось из денег и драгоценностей. Там и флакончик от профессора обнаружился. Я про него забыл совсем за десять лет-то. Визитку перечитал, да и сунул в карман пузырек – не натянет, крошечный. К февралю до Армавира добрался. А там уже вовсю красные комиссары орудуют. Военно-революционный комитет. Арестовали меня. Запихали в товарный вагон к остальными офицерами, большинство из Персии возвращались, и повезли неизвестно куда. Около шести утра встали, не доезжая станции. Снаружи шум. Дверь открыли, а там солдатня беснуется. Обступили вагон. Казни требует. Помню, мороз был, не мороз – стужа. Восход такой страшный. Поле белое до горизонта сверкает, и солнце над ним плывет, как желтый зрачок в крови. Ух, и жутко мне стало. Каким-то звериным чутьем понял – смерть моя пришла. Стали по одному выдергивать из вагона, раздевать до исподнего и гнать в поле, а там через пятьдесят шагов – пуля в спину. Да не одна. Тут меня вроде молнией пронзило. Вспомнил про благодарность профессорскую. Вот же она, смертельная опасность. Еще и не сразу отыскал – в кителе дыра, за подкладку завалился подарочек. Еле выудил. А сам все глубже в вагон забиваюсь, успеть хочу. Сургуч царапаю, да, поди, попробуй быстро-то. Чувствую, ноготь сорвал, но продолжаю, зубами рву. Вроде справился. Пальцем пробку нащупал, в кулаке зажал. Выволокли меня. Гляжу, солдатня вкруг стоит, хохочет, семечки лузгает, женщины какие-то, казаки в бешметах, кубанках… Комиссарша злая, как эта… – Дед кивнул в сторону решетки, – приказывает бекешу скинуть и в поле бежать. Помню, оттолкнул гадину, рванул в поле, пальцем на ходу пробку выбил, пузырек к носу и вдыхаю… вдыхаю… вдыхаю…

Дед завозился в своем углу, тяжело задышал. Было видно как заходила под кителем тощая грудь. Ноздри выпускали воздух с каким-то змеиным шипением. Лицо Артюхина побелело, потеряло черты и сделалось прозрачным. Саня и глазом не успел моргнуть, как деда не стало.

– Твою пасть! – глухо выругался парень и плюхнулся на скамейку, зарывшись лицом в воротник. Сердце, как воробей в кулаке билось неровно и сильно. Остекленевшие, немигающие глаза глядели в густой черный мех, завитки щекотали ресницы. – Завтра же нахрен уеду из чертова Питера.

Глава седьмая

– Александр, вы спите? – кто-то тихо и блаженно проворковал над Санькиным ухом. Парень обалдело вскочил, и снова повалился на скамейку. Дед Артюхин, изрядно напугал успевшего задремать арестанта. Со сна этот бес в кителе казался еще страшнее – волосы дыбом, в пасти растянутой кривоватой ухмылкой, драгоценный клык, горит кровавым огнем, будто только что после пира. – Александр, хотите знать что было дальше? – как ни в чем не бывало поинтересовался дед каким-то мармеладным голоском, устраиваясь поудобней в облюбованном углу.

Еще бы! Санек не ожидал, что «его превосходительство» так быстро вернутся. Можно сказать, застали врасплох и нарушили все планы побега от себя, от барышни Серёдкиной, от другого Питера. Зевая, он притулился к стенке, на всякий случай зажмурившись – хватит с него отчаянных ужасов.

– Очнулся я, глаза открыл, – неспешно продолжил Артюхин. – Жара невыносимая. Лежу на спине, надо мною прозрачное небо Неаполя. Птички поют. Словом, рай. Привстал, а передо мной проржавевший до дыр вагон-цистерна, позади кирпичная водокачка. А на мне бекеша. Не досталась, думаю, гадам. Все сразу вспомнилось и вагон, и комиссарша с наганом, и как бежал по полю снежному… А на дворе-то лето. Трава зеленая. Да-с. Смотрю, мужик какой-то идет. Я ему осторожно так – товарищ! А он остановился, на меня исподлобья глянул и обложил по матушке, мол, не товарищ, я тебе, пьянь подзаборная. Ну, думаю, не Италия – Россия! Кое-как поднялся, побрел не знаю куда. А сам соображаю, чья власть-то: белые или красные. Вышел на привокзальную площадь. Вроде здание то же, «Армавир» на фронтоне. Людей не видно. Слева стоят автомобили диковинные. Никогда не видел таких. Зашел в вокзал, там двое в креслах дремлют. Одеты так чудно. Будить неловко. Подошел к окошкам кассы – закрыто. На выходе смотрю, из урны газета торчит. Достал. «Армавирский собеседник», как сейчас помню. Развернул, смотрю дату, а там 20 июня 2018. Я глазам не поверил! Читать стал… а там такое… Сто лет, как миг. Я так в пыль и сел. Сижу – вмещаю и вместить не могу. Да-с.

Старик умолк.

– В Питере то вы как оказались? – спросил Саня, чувствуя, как им вновь овладевает жуткое любопытство.

– Реконструкторы привезли. Так, кажется, их называют. Омнибус их заехал на вокзал. Зачем уж не знаю. На площадь они высыпали, а там я сижу в бекеше… френч на мне полковничий еще мой старый, галифе синие с лампасами, сапоги… Один как увидел и давай просить продать ему обмундирование. Я ни в какую. Тогда он предложил с ним ехать. Под Стрельной бой какой-то ставили. Я как услышал, сразу согласился. Уж от Стрельны-то до Питера я и пешком дойду… Приехали. Переодели они меня вот в джинсы, да тапки на шнурках дали, футболку. А бекешу я им не отдал. Нет. Ни за какие деньги. Правда, денег они мне тоже дали. Не знаю сколько, но до Питера я не дошел – доехал. Вот теперь на кладбище живу. Бомжую.

– Ничесе! А на каком? – заерзал Санек, чувствуя, – мысли его бегут в нужном направлении, – может их всех кладбище объединяет.

– На Смоленском.

– Православном?

– За немецким мостом на Голодае, лютеранском. Там народ не бывает. Только эти, черти разукрашенные.

– Готы, что ли?

– Вроде, так их мои сожители называют.

– А сколько вам лет, Петр Михайлович? – осторожно поинтересовался Санек, опасаясь вызвать в старике новую порцию воспоминаний с исчезновениями. Но тот ответил спокойно, даже по-философски равнодушно:

– Если исчислять от рождения, то я уже ветхозаветный старец, а по жизни – шестьдесят два года.

Про ветхозаветных Санек не слышал, а вот по меркам шестидесятилетнего современного мужика дед выгладел действительно скверно. «Может, бухает», – попробовал хоть как-то оправдать неважный вид «его превосходительства» Санек. Однако, распираемый желанием поведать деду и свою историю, он задал наводящий вопрос: «Сто лет то вы где были?»

Артюхин только плечами пожал, не знаю, мол, и немного погодя, добавил:

– Для меня и не было этих ста лет. Вроде моргнул, а века, как не бывало. Не знаю, чем наполнил пузырек профессор, но это спасло от смерти. Теперь я думаю, может, лучше бы тогда пуля в спину и сразу в рай или в ад. А там, где был я, ничего нет: ни ощущений, ни воспоминаний, ни света, ни тьмы… Время сжалось, пространство схлопнулось. Да-с. – Погрустневший Артюхин, шумно вздохнул и, наконец, улегся на скамейку, подобрав к животу ноги и сунув ладошки под голову. Саня не посмел его тревожить, отчего-то жалея старого летуна. Сам-то он прекрасно ориентировался в своих перемещениях. И мог предугадать, когда его накроет в очередной раз, а вот старик, похоже, совершенно измучен своим странным свойством теряться в этом мире и находиться через сотню лет. Санькина же участь легка. Вернись он теперь в деревню и шныряй там из века в век – особо и не заметишь. Что в двадцатом, что в двадцать первом – лес, река, коровы, навоз, огород… Вот разве, что электричество, да мобильный интернет… хотя он и в двадцать первом у них в Гороховом ни фига не ловит, да и газ провести забыли.

– Я, Александр, тогда в первый раз с плотью и, как говориться, со всем нательным имуществом переместился. А теперь по мелочи летаю, точно джин какой. И без одежды. А в голове мысли, вот возвращусь ли снова в свое или куда голым забросит… вот как вас теперь…

Санька рухнул на колени и подполз к Артюхину не в силах сдержаться, речь его, путанная и страстная, заставила деда подняться и взглянуть на сокамерника с недоверчивым изумлением.

– И вы? – только и смог вымолвить он, нервно подергивая бородку, по-прежнему изящными пальцами аристократа. – И вы… Позвольте, позвольте… – Артюхин пытался перебить сокамерника, чтобы тот не спешил вываливать на него потоки своих злоключений. Но Санек уже разогнался и не желал тормозить – рассказал все, что мог, и внутри стало легко. Опустошенный он, не вставая, откинулся к стене и закатил глаза в каком-то изуверском блаженстве. Теперь их трое. Одержимых одним и тем же. «Не зря охранка копала под профессора, ох, не зря…» – крутилось в голове. Пусть теперь «его превосходительство» складывает этот чертов пазл. Ему одному ни за что его не собрать, а уж самоварной бабе и подавно.

– Тут нужно все осмыслить. Выдвинуть версии и проверить.

– Я только за. Самому надоело шарахаться. Ясен пень, что химик этот нахимичил чего-то. Вы же грамотный. Лично его знали. Не зря газетчики ему шили криминал. Что там за видения у людей были от его газов? Не помните?

– Не помню…

– Мы с Лушей каких-то тварей видели, вроде птица, а задница с хвостом, как у льва. И прозрачная такая тварина! Накрыла меня первый раз тогда. Может газы эти и были… Луша там прибиралась у профессора в подвале, где он химичил. Тоже могла глотнуть каких испарений. У меня в школе ни одной четверки не было… Откуда мне химию знать. Химичке сено валял в сарай… Эта… она мне трояк поставила… за труды. За сено. – Уши Санька вспыхнули, но камерные сумерки не выдали позорной связи. Да и было это всего-то раз. О чем и вспоминать стыдно.

– Химеры?

– А хрен их знает… Хотя… Я же в привычном Питере был, когда меня накрыло. Никаких там опытов давно никто не ставил. Двор закрыт. Башня тоже. Ее вообще снести хотели… здесь что-то другое… – И тут он вспомнил, как Луша обмолвилась про склянку с чем-то вроде мелкой соли. Ту, что в лаборатории нечаянно своротила, просыпала, пол с ней помыла, а после притащила в дом, чтобы доктор не заметил. А ведь и Санька тогда во время потопа какой-то пузырек задел.

Подозрения свои он тут же изложил Артюхину, чем заставил его надолго замолчать. Санек уже и не чаял получить ответ, но тут «ваше превосходительство» подал голос:

– Возможно, вещество это есть катализатор и ускоритель процессов… – глубокомысленно изрек дед и снова погрузился в размышления, не обременяя ими легкий мозг собеседника. Благодарный Санек не мешал образованному человеку строить догадки. Его собственный мозг, не тренируемый ни чем практически со школы, настолько одеревенел, что с трудом складывал слова в предложения.

– А что если вода… – беспокойно ворочаясь с боку на бок, беседовал сам с собой Артюхин, выдавая в окружающее пространство лишь обрывки сентенций.

«Только бы не смылся, только бы не…» – млея в генеральской бекеше, заклинал Санек неизвестную силу, пока не заснул.

Тычок пришелся аккуратно в почку.

– Ты погляди на него! Отжал тулуп у бомжика, нехристь, – хохотнул полицейский, надевая на еще не совсем проснувшегося парня наручники.

– Сам дал, – огрызнулся Санек. Остаток их общей с дедом ночи пролетел для него в богатырском сне. Да таком крепком, что исчезновение сокамерника он не почувствовал и теперь осоловело глядел в пустой угол, где ни «градоначальника», ни его вещей не наблюдалось. – Я верну…

– Ага. Если догонишь. Выпустили его, сиганул оленем… – Лицо полицейского светилось, каким-то неземным счастьем, так словно ему присвоили внеочередное звание и вместо старшего сержанта, дали сразу майора ФСБ. – Сейчас расскажешь, какого хрена голый возле участка околачивался и пойдешь кофе пить с круассанами.

От неаппетитных шуток сержанта Санька замутило. Он скрючился, поднес руку к желудку потом ко рту, крякнул, подавляя рвотные спазмы, и едва выпрямился, умоляюще глядя на сопровождавшего его полицейского.

– Давай, давай, – безжалостный охранник погнал его на второй этаж, не дав заглянуть в сортир. – Не дуркуй. Сперва допрос, потом понос, – рассмеялся он за спиной у Санька.

Возле кабинета, где его тормознули, уже устроились рядком две тетки с помятыми лицами. В руке у одной дрожала повестка. Появление босого парня в тулупе неожиданно их развеселило. Перешептываясь и хихикая, они разглядывали бледноногого разбойника, очевидно строя версии насчет его преступления.

Конвоир приказал сесть и Санек тяжело бухнулся на стул. Не сдерживаемая застежками бекеша разошлась на животе, обнажив, интимные подробности гардероба. Тетки изумленно ойкнули и больше не отрывали глаз от стенда «Внимание, розыск!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.