Елена Красивая
Жена офицера

Любить – не значит жертвовать, любить – значит быть свободной.

Елена Красивская

Пролог. Начало

Кабинет пах старыми книгами, кофе и тишиной, которая бывает только в местах, где рождаются слова. Я сидела напротив человека, от которого зависело, станет ли моя мечта бумажной или так и останется дрожью в кончиках пальцев.

– Знаете, я всегда хотела написать книгу, – голос прозвучал тише, чем я планировала.

Издатель, мужчина с усталыми, умными глазами, отложил ручку.

– Хорошо. В чём же проблема? Пишите.

– Конечно, проблемы нет, – я нервно поправила очки. – Но когда я начинаю её писать, задаюсь вопросом: «А может ли быть она интересной ещё кому-нибудь, кроме меня?»

Он откинулся в кресле, и в уголках его глаз заплясали лучики морщинок – то ли улыбка, то ли понимание.

– Знаете, – сказал он мягко, – всегда найдётся хотя бы один человек, которому ваша книга будет интересна. Но это не главное. Задайте себе другой вопрос – зачем? Для чего? И для кого вы хотите это сделать? Когда ответ к вам придёт – вы всё сами поймёте.

Я вышла из кабинета не с контрактом, а с этой фразой в голове. Она звенела, как колокольчик, весь путь домой.

Вечером, стоя у окна и глядя на город, залитый вечерними огнями, я задала себе этот вопрос. И ответ пришёл не сразу. Он вызревал где-то в глубине, пробивался сквозь слои сомнений и страха, пока наконец не проступил ясный и простой, как детская линия на ладони:

Для себя.

Неожиданно? Возможно. Но честно.

Да. Я решила написать книгу для себя. И о себе.

Моя история не блещет героическими поступками. В ней нет инструкций, как взойти на карьерный Олимп или заработать первый миллион. В ней нет сенсационных разоблачений или невероятных приключений.

Моя история – о простой девочке с русой косой и синими глазами, которую папа ласково называл «Клопа». О девушке, запускавшей бумажные кораблики по весенним ручьям и верившей, что они доплывут до самого счастья. О женщине, которая носила звание «жена офицера» как самую тяжёлую и самую почётную награду.

Это путь длиною в жизнь. Ухабистый, пыльный, местами такой трудный, что хотелось сесть на обочине и плакать. Но всегда – наполненный. Наполненный надеждой, что за поворотом станет легче. Верой, что любовь сильнее любых разлук. И этой самой любовью – большой, неидеальной, колючей, настоящей. Любовью, которая пахнет гарнизонной щами, детским шампунем, порохом и свежеиспечённым хлебом.

Я пишу эту книгу, чтобы пройти этот путь ещё раз. Чтобы вспомнить каждую выбоину и каждый солнечный зайчик на асфальте. Чтобы сложить из разрозненных кусочков прошлого целую мозаику и наконец-то разглядеть в ней не просто случайные узоры, а судьбу. Свою судьбу.

А если её строки найдут отклик ещё в одном сердце – значит, мой бумажный кораблик доплыл не только до моего собственного берега.

Глава 1 Клопа

Клопа, смешное прозвище, особенно для девочки. Но папа всегда любил пошутить. Клопа – мне очень нравилось. От этого слова, особенно когда его говорил папа, веяло любовью (я чувствовала это, чувствовала бессознательно).

Смешное, нежное прозвище, зацепившееся за меня с самого детства. Папа придумал. Наверное, потому что я была худенькой, мелкой, юркой – ну прямо как клопик. А ещё, я так думаю, потому что я путала буквы и вместо «хлопай» говорила «хопай». Он смеялся, подхватывал меня на руки, кружил, а я визжала от восторга: «Хопай, папа, хопай!» И с той секунды стала для него Клопой. Не насекомым, а своей, особенной, звучной букашкой.

Длинные русые волосы, голубые глаза, всегда улыбающейся девчушки, притягивали взгляды. Хотя, признаться, лет в пять меня частенько принимали за мальчика. Но только зимой, когда моя главная гордость – коса – была заботливо спрятана мамой под толстую вязаную шапку. Из-под неё торчали лишь чёлка да румяные щёки, и какой-нибудь сосед, встречая нас с мамой, весело хлопал меня по плечу: «Что, на горке катался?» Мама смущённо поправляла: «Да это же Леночка!» А я, вместо обиды, лишь сильнее улыбалась в свой вязаный «шлем». Смешно было!

Детство было счастливым, интересным, полное новых открытий. Не в смысле игрушек и сладостей (хотя и этого хватало). Оно было счастливым своей насыщенностью. Каждый день – новое открытие. Как пахнет земля после грозы. Как стрекочет кузнечик в траве. Как из обычного тетрадного листа можно сложить кораблик, способный на великое путешествие по весеннему ручью.

Я всегда дружила с мальчишками. Не специально – так само вышло. С девчонками сложнее было. Я их игры не очень понимала. Игры – в дочки-матери, в «салоны» с фантиками вместо денег, в перешёптывания по углам – казались мне странными, замедленными, какими-то… несерьёзными. Среди парней я была одна, и уже тогда бессознательно ловила их внимание. Среди них у меня обострялись лидерские качества. Мне это нравилось! Меня наполняли новые чувства и эмоции.

Мир мальчишек – это был мир действия. «Войнушка», где нужно было бесшумно подкрасться и взять «языка». «Казаки-разбойники» с их азартом погони. Даже просто поджигание карбида в банке, чтобы громко хлопнуло – и вот уже все валятся со смеху, а в воздухе пахнет победой и гарью.. крутое развлечение.

Среди парней я была одна. Единственная девчонка, допущенная в их священный круг. И уже тогда, бессознательно, я ловила их внимание. Не кокетством, нет. Тем, что не отставала. Не боялась ободранных коленок, не ныла, если толкнули. Я лезла на самое высокое дерево, метко стреляла из рогатки и знала все тайные тропы в окрестных оврагах.

Среди них у меня обострялись лидерские качества. Если нужно было решить, во что играть, или как справедливо разделить «трофеи» (собранные яблоки или найденные гильзы), голос у меня был весомым. Мне это нравилось! Чувствовать их уважающий, чуть удивлённый взгляд. Чувствовать, что я не обуза, а свой в доску парень, только… в юбке.

Меня наполняли новые чувства и эмоции. Гордость, когда мою тактику в игре хвалили. Азарт соревнования. Чувство локтя, когда мы, грязные и счастливые, валились кучей на скошенную траву, глядя в одно небо. И та самая, едва уловимая разница – осознание, что я всё-таки не парень. Что моя роль среди них – особенная. Я была их Жанной д'Арк. Впереди и на коне! А когда кому-то из них нужна была помощь «как девочке» – заклеить пластырем царапину, подуть на ушиб, – я моментально выключала внутреннего «мальчика» и включала нежную, заботливую подругу. Становилась медсестрой. И это чувство – быть нужной не за силу, а за ласку, – доставляло какое-то отдельное, глубокое удовольствие.

Самое яркое воспоминание из детства, из детских игр, которое всегда со мной, – и от него по сей день необыкновенная теплота растекается внутри, – это запускание бумажных корабликов.

Был апрель. Зима сдавала позиции неохотно, оставляя после себя мокрые, потемневшие сугробы, похожие на спящих великанов. А из-под них, бойко и звонко, уже бежали ручьи – первые вестники весны, наскоро проложенные тропинки для талой воды. Небо в те дни было особенным – не просто голубым, а голубым-голубым, вымытым до хрустальной прозрачности. А солнце – не просто светилом, а настоящим, тёплым, почти осязаемым другом, который ласкал щёки и заставлял щуриться от счастья.

Настроение в такие дни было поющим. Весенним. Наполненным – до самых краёв, как тот самый ручей. В воздухе витал сложный, волнующий аромат – смесь сырой земли, прошлогодней листвы, коры деревьев и чего-то неуловимого, самого главного: пробуждения. Я вдыхала его полной грудью, и по телу бежали мурашки от этого чистого, головокружительного восторга бытия.

И вот наставал главный ритуал. Из тетрадного листа, старательно и с особым шиком, складывался маленький бумажный кораблик. Не идеальный, чуть кривоватый, но мой. Я осторожно ставила его на быстрые, холодные воды ручья – и отпускала.

И в тот миг происходило чудо. Я больше не стояла на асфальте в луже в промокших ботинках. Я сама была на том корабле. Я чувствовала, как его бумажные борта касаются воды, как поток подхватывает и несёт вперёд. Туда, где ждали цели будущего. Я не знала, что это за цели. Не знала, что ждёт впереди – водовороты, мели или безбрежное море. Но это было не важно. Важно было само движение. Само это полное, безоговорочное ощущение счастья, свободы и безграничного доверия течению жизни.

И я думаю, нет – я уверена, что эта наполненность счастьем есть и сейчас. Она не расплескалась по дороге. Не вылилась через край в горькие минуты. Она сохранилась. Глубоко внутри, в самой сердцевине души, как драгоценный эликсир. И более того – приумножилась. Опытом, благодарностью, пониманием ценности того простого, детского чуда. То детское счастье – оно со мной! Оно – мой внутренний компас, моя тихая радость и моя неиссякаемая батарейка.

Были, конечно, и другие счастливые моменты в детстве. Их было много. Первая самостоятельно пойманная бабочка. Тайный штаб в ветвях старой яблони. Вкус маминых оладий со сгущёнкой после зимней прогулки. И каждый такой момент, каждое воспоминание даёт мне сейчас заряд той самой энергии, что была в детстве. Они, как капсулы времени, хранят и передают мне ту любовь, которую испытывают дети: чистую, безусловную. Любовь не к кому-то, а ко всему. К миру, который ещё полон загадок и доброты.

Я от всей души благодарна своим родителям, друзьям за эти воспоминания. За то, что подарили мне пространство, где могли рождаться такие мгновения. Где бумажный кораблик был не просто игрушкой, а целой философией, пропуском в мир безграничных возможностей.

Время шло. Я росла. И в моей жизни, как и у каждого ребёнка, наступил новый период. Уже не такой безмятежный, более сложный, но не менее интересный. Период, где предстояло учиться не только запускать кораблики, но и строить свои собственные, более крепкие, суда. И отправляться на них уже не в воображаемое, а в самое что ни на есть настоящее плавание.

Глава 2 Принятие себя

В семь лет, как многие дети я пошла в первый класс. Если честно, то я не помню торжественную линейку, не помню сам класс. Помню первую учительницу Галину Николаевну.

Галина Николаевна, строгая, но полная любви к своему делу, к своим ученикам. Я уверена, что на мой профессиональный выбор повлияла и она.

В школе я училась хорошо, конечно могла бы и лучше, но мои любопытство и любознательность, жажда общения отвлекали меня на уроках. Как говорила Галина Николаевна моей маме: " У Лены в попе ёжик". Ха-ха смешно.

Сколько же интересного происходило в школе и в не её стен!

Сколько всего с ребятами делали: запекали картошку в каком-то заброшенном доме, катались на санках с горки во дворе школы, участвовали в танцевальных конкурсах и многое, многое другое.

Эти воспоминания вызывают улыбку и греют душу.

Но мне пришлось сменить школу. Родителям дали новую квартиру и мы переехали.

Началась другая часть моего становления.

Переехали мы в середине учебного года, это был третий класс.

Не скажу, что меня приняли в новом классе с распростёртыми объятиями, но более ни менее.

В новом классе учителя ко мне отнеслись хорошо. Видимо, сработала какая-то внутренняя установка взрослых – новенькую надо поддержать, вникнуть, помочь. У доски я отвечала без запинки, в тетрадях – идеальный почерк. Учительница литературы даже как-то сказала при всех: «Вот, учитесь, как нужно выражать мысли».

А вот ребята… Ребята были неоднозначны. До сих пор не знаю, в чём была причина. Может, в моей излишней правильности? В том, что я слишком старалась? Или просто в том, что я была чужая, пришедшая со стороны, ворвавшаяся в их сложившийся мир со своими тараканами и порядками.

Конечно, я пыталась. Улыбалась. Спрашивала, можно ли списать домашку (хотя сама всё решала). Делилась конфетами «Алёнка», которые мама клала мне в портфель. Открытых конфликтов не было. Никто не отнимал портфель, не обзывал. Все общались. Но это общение было как тонкий лёд – формальное, скользкое, готовое треснуть в любой момент.

Мне кажется, больше всего меня недолюбливали девочки. Они уже разбились по стайкам, со своими секретами, условными знаками и хихиканьем за спиной. Я была для них белой вороной – слишком самостоятельной, слишком непохожей на них, с их куклами и разговорами о мальчиках из параллели. Их взгляды были как маленькие булавочные уколы – не больно, но чувствительно.

Мальчишки… Они были проще. Они совершали разные глупые поступки, чтобы привлечь моё внимание: дёргали за косу, подбрасывали в ранец жуков (натуральных, из школьного сада), кричали что-то невнятное, когда я проходила мимо. Я делала вид, что ничего не замечаю, но внутри смеялась. Смешные мальчишки. Дети. Хотя сама была всего на год-два старше.

Но это отчуждение тяготило. Мне хотелось не просто быть «той, с кем водятся», а своей. И в один из дней я решилась на отчаянный шаг. Решила всех объединить. Не ждать милости, а создать повод.

Я раздала приглашения, написанные цветными фломастерами на тетрадных листах: «Приходи сегодня ко мне в гости. Будет вкусно. Лена».

Папа был в полёте (он у меня пилот), мама на работе до вечера. Квартира была в моём полном распоряжении. Угощать было чем – мама накануне, словно предчувствуя мой план, испекла огромный, с пышной румяной корочкой, рыбный пирог из карпа. Он лежал на кухонном столе, источая умопомрачительный аромат свежего теста.

Пришли все. Даже те девочки, что смотрели булавками. Смущённые, любопытные, с широко раскрытыми глазами. Некоторые мальчишки принесли подарки – засахаренные орешки в коробочке, новую ручку, открытку с котёнком. Думали, у меня день рождения. Было неловко, но дико приятно. Сердце ёкало от этой неожиданной детской щедрости.

Мы ели пирог прямо руками, потому что вилок на всех не хватило. Пили лимонад из гранёных стаканов. Смеялись над чем-то глупым. В тот момент, за столом, заляпанным крошками, мы были не чужим классом, а просто ребятами. Грани стёрлись. Отношения действительно потеплели. На следующий день мне улыбались уже искренне, делились мелом, звали играть в салочки на перемене.

Но странное дело – даже после этого прорыва, после рыбного пирога и общего лимонада, в этой школе мне было тяжело. Я не ощущала её родной. Стены здесь были другими, не теми, к которым привыкла спина. Школьный двор – слишком правильным, без моих заветных потаённых уголков. Даже звонок звенел как-то чуждо, металлически и резко.

Я была как пересаженное растение, которое прижилось, пустило корни, но всё равно тянется к тому, старому солнцу, которого здесь, в этом новом месте, было чуть меньше. Или это солнце светило как-то по-другому – не согревая до самых кончиков пальцев, а лишь поверхностно касаясь кожи.

Я поняла тогда, что можно завоевать расположение, но нельзя по заказу вызвать в душе чувство дома. Оно либо есть, либо его нет. И эта школа, несмотря на ставших друзьями одноклассников и добрых учителей, так и осталась для меня красивой, но чужой декорацией, в которой мне предстояло отыграть ещё несколько лет своей роли – роли новенькой, которая так и не стала до конца своей.

Спустя несколько лет наша семья опять переехала, и я опять сменила школу в середине учебного года, седьмого класса.

Я сейчас понимаю, что эти переезды формировали моё терпение и принятие нового места. Жизнь в разъездах, как кораблик плывущий по весеннему ручью…

Глава 3 Первая любовь

Он ничего не говорил, а просто смотрел на неё из далека.

Она чувствовала его взгляд. Мурашки бегали по рукам. Думать о таблице Менделеева, а тем более о реакции окисления, которую показывала учительница, совсем не хотелось.

Я, да это была я, взяла маленькое зеркальце, которое всегда носила с собой, и стала наблюдать за ним. Как же билось сердце! Оно не хотело сидеть в груди. Всё, всё моё тело хотело бежать к нему. Но…!

Он молчал. Он ничего не говорил, ничего не делал.

Все в классе и школе знали, что, между нами. Все чувствовали эту энергетику – густую, тягучую, как мёд.

– Почему, нет? – задавалась я вопросом.

В один из осенних дней я решилась. Подошла к нему.

Боже, как же страшно – волнительно!

Что я только не передумала.

Вот, вот сейчас он засмеётся надо мной или скажет: " Ты, что дура?". Но я стояла и смотрела на него.

Он молчал.

Я, задыхаясь внутри всеми органами, молчала и только в голове вертелся один вопрос: " Почему?".

Сил держать всё в себе не было. Сказать никому я не могла, да и не хотела. Слишком хрупкое и сильно личное было то чувство, которое родилось где-то внутри.

Решила, что напишу ему письмо. Мысли кружились в голове, как осенние листья, но слова не складывались в строки. Как выразить то, что бушует внутри – эту смесь восторга, страха и сладкой тоски? В школьной хрестоматии лежал готовый ответ – "Письмо Татьяны к Онегину". Гениальное, отчаянное, совершенное.

Я благополучно переписала его на листок в клеточку, старательно выводя каждую букву. Строки Пушкина легли под мою руку как родные: "Я к вам пишу – чего же боле? Что я могу еще сказать?" Казалось, сам гений русской поэзии стал моим соавтором, вложив в уста Татьяны все невысказанные чувства моей шестнадцатилетней души.

Сложив исписанный листок вчетверо, я пошла к нему домой. Шла гордой, уверенной походкой – не просто влюблённая школьница, а героиня романа, совершающая судьбоносный шаг. Вечерний воздух был прохладен, но щёки горели. В руке зажатое письмо казалось то невесомым, как пух, то тяжелым, как камень.

Дом его был обычной пятиэтажкой. Я долго мялась у двери его квартиры, слушая, как бьётся сердце – громко-громко, будто оно хочет вырваться и убежать обратно. Страх сжимал горло: а вдруг он рассмеётся? Вдруг прочтёт при друзьях? Вдруг молча порвёт, даже не взглянув?

Но смелость – или отчаяние – взяли верх. Набравшись духу, я нажала кнопку звонка. Резкий, пронзительный звук прошёл через каждую клеточку моего тела, отозвавшись где-то глубоко внутри. Казалось, этот звонок слышал весь мир, вся вселенная, а не только он за этой дверью.

Секунды ожидания растянулись в вечность. Я готовилась к любому исходу – к насмешке, к неловкому молчанию, к чуду. Но дверь так и не открылась.

Тишина в подъезде стала вдруг оглушительной. Письмо в моей руке внезапно показалось наивным, глупым, ненужным. Весь мой романтический порыв разбился о дверь его квартиры, за которой, как выяснилось, никого не было.

Не знаю зачем, но я стала ждать.

Сердце колотилось так бешено, что казалось – вот-вот выпрыгнет и останется биться на холодном бетоне подъезда. Но уйти я не могла. Желание получить ответ – любой ответ! – было сильнее страха. Отступить сейчас значило сдаться. А потом, ночами, грызть себя мыслями о том, что могло бы быть, если бы я только… если бы я не испугалась. Нет, лучше получить отказ, чем вечное «а что если».

И он пришёл.

Шаги в подъезде, скрип двери. Он появился в проёме, и время замерло. В руках у меня было то самое письмо – уже помятое от волнения, пропитанное теплом ладоней.

Я держалась, как могла. Казалось, всё тело стало чужим, непослушным. Протянула конверт. Он взял его молча, пальцы лишь слегка коснулись моих. И потом… он просто смотрел на меня. Ни слова. Ни вопроса. Ни намёка на эмоцию в глазах.

Тишина стала физически ощутимой, тяжёлой, давящей. Она заполнила всё пространство между нами, превратив его в непроходимую пустыню.

Я что-то пробормотала. Тихий, невнятный звук, больше похожий на стон запертой в груди птицы, чем на человеческую речь. Что я хотела сказать? «Прочитай». «Ответь». «Скажи что-нибудь». Но губы не слушались, а голос предательски дрожал.

ОН МОЛЧАЛ.

Это молчание резало больнее любых слов. Оно было не задумчивым, не растерянным. Оно было окончательным. Как приговор, вынесенный без суда.

Тогда во мне что-то перевернулось. Страх сменился яростью – яростной, чистой, почти благородной. Я собрала всю волю, всю гордость, всё, что во мне оставалось от той девочки, что пришла сюда с письмом Татьяны в руках.

И я сказала. Уверенно. Громко. Чётко, чтобы каждый слог отпечатался в этой гробовой тишине:

– ПОКА!

Развернулась и ушла. Не побежала – пошла. С прямой спиной, хотя ноги были ватными, а в глазах стояли предательские слёзы. Я не оглянулась. Не могла. Знать, что он всё так же стоит и смотрит мне вслед своим безмолвным взглядом – это было бы уже слишком.

Он молчал.

Даже тогда. Даже когда дверь за мной захлопнулась, отрезав меня от него навсегда. Его молчание последовало за мной, как тень. Оно поселилось во мне – холодный, тяжёлый камень на дне души.

Прошёл год.

Целый год я носила это молчание в себе. Сначала как открытую рану – больно, стыдно, хотелось спрятаться ото всех. Потом как шрам – уже не болит, но напоминает о себе при каждом неловком движении души.

И вот он вернулся. В наш класс. Просто вошёл в начале учебного года и сел за свою парту, как будто и не пропадал целый год. Как будто между нами не было того вечера, того письма, того оглушительного молчания в подъезде.

Переглядки продолжались. Тот же взгляд – тёмный, глубокий, нечитаемый. Тот же вопрос в моих глазах: «Почему?» Тот же ответ в его: молчание.

Надежда – глупая, упрямая, не желающая умирать – теплилась где-то глубоко внутри. Может, сейчас? Может, после урока? Может, он просто не знал, что сказать тогда, а теперь созрел? Надежда шептала: «Поговорить. Хотя бы раз. Просто поговорить».

Но он молчал.

Я очень ждала выпускной. Последний шанс. Все формальности позади, можно наконец перестать быть просто одноклассниками. Можно подойти и сказать… Что сказать? Всё, что копилось годами. Все вопросы, все обиды, все невысказанные слова, что душили меня по ночам. Чувства, которые не исчезли, а лишь ушли вглубь, снова поднимались, переполняя грудь. Дышать рядом с ним становилось трудно – воздух будто сгущался, становился тяжёлым, сладким и опасным.

Я надела самое красивое платье. Синее. Сердце стучало в ритме вальса, который вот-вот должен был начаться. Я готова была на всё – на новый разговор, на новое молчание, даже на новый отказ. Лишь бы поставить точку. Лишь бы узнать.

Но он не пришёл.

Я стояла у окна актового зала, сжимая в потных ладонях крошечный бумажный кораблик – тот самый, который сделала на удачу.

Чувства переполняли грудь, дышать при нем становилось трудно…

Он пропал....

Музыка играла, пары кружились в танце, смех лился рекой. А я стояла у окна и смотрела в тёмную улицу. В руке размокал от слёз бумажный кораблик. Казалось, он уплыл. Тот мальчик с тёмными глазами. А с ним уплыла и та девочка, которая могла так безрассудно любить, так смело нести письмо и так долго ждать ответа.

Я вышла на улицу и запустила кораблик в первую же лужу. Он намок, перевернулся и потонул за секунду. Как и моя надежда.

Вернулась в зал, улыбнулась, станцевала с первым, кто пригласил. Но внутри была пустота. Тихая, беззвучная, окончательная. Я поняла: некоторые истории не заканчиваются точкой. Они заканчиваются многоточием.

Мы встретились спустя несколько лет. "Первая любовь не ржавеет" – так, по-моему, говорят? Так это про нас.

Волнение захлёстывало обоих. Флюиды распространялись на километры.

Мы сидели и смотрели друг на друга. Смогли сказать только "Привет".

Мы молчали!

Глава 4 Его правда. "Молчание". Мысли, которые он так и не озвучил.

«Она опять смотрит в это дурацкое зеркальце. Наверное, проверяет, не размазалась ли тушь».

Хотя какая разница? Она и так красивая.

…Чёрт.

Нет, серьёзно – как ей это объяснить? Что я немею, когда она рядом. Что вчера три часа репетировал перед зеркалом: "Привет. Ты… красиво выглядишь".

А сейчас просто не могу.

А сейчас я просто не могу. Не могу заставить эти слова вырваться наружу. Они застряли где-то под грудной клеткой, колотясь вместе с сердцем, как пойманные птицы.

Она думает, я её не замечаю? Да я всё замечаю.

– Как краснеет, когда учительница её хвалит – не вся лицом, а только кончики ушей и шея, будто её слегка ошпарили солнцем.

– Как пахнет её шампунь, когда она проходит мимо моей парты. Клубника. Точно. Этот запах сводит меня с ума. – Как она поправляет волосы, когда решает задачу у доски – один локон всегда выбивается, и она закручивает его на палец. Но я – трус. Самый настоящий. С тремя спортивными разрядами и умением драться, но абсолютный трус перед двумя её синими глазами. Лучше промолчать. Лучше сделать вид, что мне всё равно. Лучше просидеть всю жизнь в этой немой агонии, чем рискнуть и услышать её тихий, насмешливый голосок: "Ты что, дурак?"

Учительница что-то спрашивает. Голос её доносится как из-под воды: "…реакция окисления железа… " Я не слышу. Весь мой мир сузился до одного затылка с русой косой за три парты впереди. Весь класс вдруг грохочет смехом – наверное, над моей отрешённой физиономией. Она оборачивается, чтобы посмотреть, над чем все хохочут. Её взгляд скользит по рядам и… останавливается на мне.

Она не смеётся. Она просто смотрит. Её губы слегка растягиваются в понимающей, почти нежной улыбке. А глаза…

Всё. Я тону…

Тону в этих бездонных, как два осколка неба, голубых глазах. В них нет насмешки. В них есть вопрос. Тот самый, который я задаю себе каждый день: "Почему молчишь?"

И в этот миг я понимаю самое страшное: она знает. Знает всё. Про мои репетиции перед зеркалом. Про птиц под грудной клеткой. Про запах клубники. Она просто ждёт, когда же у меня хватит смелости стать не немым зрителем её жизни, а участником.

Но я снова отвожу взгляд. В потолок. В учебник. Куда угодно. Снова молчу. Потому что иногда молчание – это не отсутствие чувств. Это их крик, загнанный так глубоко внутрь, что его уже не отличить от тишины.

И где-то там, в глубине, живёт слабая надежда: а вдруг она прочтёт этот крик без слов? Вдруг однажды она сама подойдёт и спросит: "Что ты молчишь?"

А я… я, наверное, снова просто покраснею и пожму плечами. Потому что я – Молчун. И это мой приговор. И моя единственная, жалкая правда».

Глава 5 Встреча через годы

Просторная, городская летняя набережная, обдуваемая лёгким ветерком с реки. Воздух пах водой, жареными семечками и сладкой ватой. Террасы кафе были заполнены влюблёнными парочками, в их смехе и тихих разговорах чувствовалась безмятежность долгого летнего дня. Из колонок лилась приятная, ноющая музыка 90-х – та самая, под которую мы взрослели.

Я сидела за крайним столиком, отодвинутым к самому парапету, чтобы лучше видеть воду. Всматривалась в даль горизонта, где небо медленно сливалось с гладью реки, и размышляла о прекрасных, безвозвратных минутах подросткового возраста. О тех днях, когда мир казался безграничным, а сердце билось так громко от каждого взгляда.

Кофе остывал в изящной фарфоровой чашке, но я не спешила его допивать. Мне вдруг захотелось того самого фирменного пирожного, с воздушным, тающим во рту кремом, которое делали только в этом кафе – легендарное «Облако». Настолько захотелось, что я повернула голову, чтобы поймать взгляд официанта, и взгляд, который встретила заставил моё сердце биться с космической скоростью, ладошки вспотели, в ушах зазвенело.….

Сердце не просто забилось – оно рвануло с места с космической скоростью, ударившись о рёбра так, что перехватило дыхание.

Время остановилось.

Он стоял в нескольких метрах, у стойки с мороженым, и смотрел прямо на меня. Не просто смотрел – всматривался, будто пытаясь сопоставить черты женщины в лёгком летнем платье с образом девочки из далёкого прошлого.

Это был он.

Моя первая школьная любовь. Тот самый Молчун. Тот, чьё молчание когда-то было для меня целой вселенной надежд и мук. Он почти не изменился. Тот же прямой, немного жёсткий стан, те же тёмные, глубоко посаженные глаза, в которых всегда читалась какая-то внутренняя, никому не доступная работа. Лишь у висков легла первая, едва заметная седина, да черты лица стали чуть твёрже, взрослее.

Он тоже узнал меня. Я увидела это по едва заметному, почти неуловимому движению его бровей и по тому, как его взгляд из рассеянного стал острым, сфокусированным только на мне.

Мы оба застыли. Шум набережной – смех, музыка, крики чаек – отступил куда-то далеко, превратившись в ненужный фон. Между нами протянулась незримая нить времени, соединившая прошлое и настоящее одним напряжённым, беззвучным диалогом.

Он первый сделал шаг. Не торопясь, уверенно, как тогда, когда выходил к доске решать сложную задачу по физике. Подошёл к моему столику. Тень от его фигуры упала на белую скатерть.

– Привет, – сказал он. Голос был тихим, низким, точно таким же, каким звучал в моих воспоминаниях.

– Привет, – выдохнула я, и моё собственное слово показалось мне писклявым и глупым.

Он указал на свободный стул.

– Можно?

Я кивнула, не в силах вымолвить больше ничего.

Вокруг исчезли все звуки. Казалось, что во всей вселенной отключили звук. Я слышала, только его голос. Голос, который она так хотела услышать ещё тогда в школе. Голос, который ей скажет: «Привет».

Тишина.

Официант принёс ещё кофе и пирожное. Ложка звенела о блюдце – как когда-то школьный звонок.

Я не выдержала:

– Почему ты всегда молчал?

Он крутил в пальцах салфетку, делая из неё цветок. Потом вдруг сорвался больше от волнения:

– Потому что боялся! В школе – что засмеёшь. В институте – что у тебя уже есть парень. А когда встретил тебя с коляской… Я просто завис у подъезда и ушёл.

Я вдруг засмеялась, хотя в горле душили слёзы.

– А я ведь написала тебе ещё одно письмо. После выпускного.

– Я не получал!

Я опустила глаза, посмотрела на гущу от кофе на дне чашки, как будто пытаясь, расшифровать послание высших сил.

– Потому что не отправила.

Он закрыл глаза и о чём-то задумался, уходя мыслями во свою вселенную. Где-то тихо играла музыка. Такая же, как на их последнем школьном вечере.

ОН МОЛЧАЛ!

Мы так и не допили тот кофе. Он протянул мне цветок, сложенный из салфетки, наши пальцы случайно соприкоснулись.

И снова – молчание.

Но теперь в нём не было боли.

Только благодарность.

"Письмо, которое не отправили"

*(Найдено в дневнике. Датировано 25 мая 199_ года:)*

Дорогой молчун!

Сегодня выпускной. Ты не пришёл.

Я стою в том самом платье, которое выбирала, думая о тебе. Танцую с другими. Улыбаюсь.

Но знаешь что?

Я благодарна тебе за твоё молчание.

Оно научило меня:

– Смелости. Если бы не ты, я бы никогда не решилась подойти первой.

– Терпению. Целых 4 года ждала хоть слова!.

– И главное – понимать тех, кто не умеет говорить.

Спасибо. За всё.

Твоя девочка с зеркальцем.

P.S. Если когда-нибудь встретимся – просто скажи "Привет". Этого будет достаточно.

В тишине, под звуки старой песни о любви, я вдруг с невероятной ясностью поняла: некоторые люди остаются в нашей жизни навсегда. Не как постоянные гости, а как вехи. Как те самые бумажные кораблики, которые мы когда-то запустили, и которые, казалось, исчезли вдали. А они просто долго плыли, чтобы однажды прибиться к нашему берегу в самый неожиданный момент. Чтобы напомнить: ничто из того, что было по-настоящему, не проходит бесследно. Оно ждёт своего часа. Чтобы быть переосмысленным, прощённым или просто – тихо узнанным в глазах другого человека спустя много лет.

Глава 6 Студенческие годы. Первая встреча

Обучение в институте не было чем-то особенным. Особенными были: переживания, экзамены, поддержка папы и мамы, конечно.

Поступление в университет было не из лёгких. Но учиться там было престижно.

В 90-х модно было стать экономистом, юристом или тем и другим, но моя мечта была совсем не модная и малооплачиваемая. Профессия учителя, о которой я мечтала с самого детства, в те годы, была в аутсайдерах.

Мама, качая головой:

– Учительница? Леночка, ты же видела, как мы с папой сводим концы с концами… Отец же во мне видел успешного экономиста.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.