Денис Старый, Валерий Гуров
Гридень. Начало

Глава 1

Африка. Наши дни

Мы гнали, шли бойко, понимали, что каждое промедление – это жизни товарищей, сражающихся в окружении. По ходу движения старались следить за местностью. Птица в жарком негостеприимном небе Африки натужно трудилась. Казалось, что контролируем пространство. Но вот птичка покачнулась и стала, словно сокол, пикировать. Жаль, что это пике было фатально для дрона.

– Вторую птицу, быстро! Всем стоп! – сориентировался наш командир Миней.

Не так часто в этой холмистой пустынной местности враг использовал РЭБ. Если подобные приблуды есть, да еще за десять километров до окруженной группы, то засада комбинированная.

Миней быстро, не сомневаясь, раздавал приказы. С ним было комфортно воевать, если вообще стоит использовать слово «комфорт» относительно войны. Миней словно чувствовал положение. Вот и сейчас он приказал направить три из шести крупнокалиберных пулеметов в одну сторону, отчего-то на юг, где, казалось, находятся спокойные земли.

Первые две «Тойоты», появившиеся именно с юга, расстреляли с ДШК, еще одну парни сожгли быстро выставленным «Корнетом», а после посыпались черные карандаши. Черныши словно обдолбались, чего не стоило исключать, перли и перли, как будто хотели лишить нас всех боеприпасов, унося их, правда, недалеко в собственных телах.

– Отход! – приказал Миней, посчитав, что просто объедет эту засаду, чтобы по другой дороге выдвинуться к ребятам.

С юга более не показывались пикапы, можно было рассчитывать на то, что в том направлении можно уходить.

Ну, не могут же черныши еще и третью ловушку организовать. Ну, а то, что ждали именно здесь, нужно разбираться. Сильно разбираться, кто эта тварь, что сливает нас.

– Взув! Взув! – из-за небольшого холма, достаточного, чтобы только спрятать пару машин, пошли отлеты.

Это было плохо. Обычно такие вот кустарные РСЗО бьют «в ту степь», но, видимо, сегодня на кнопочки нажимал знающий враг.

– Твою дивизию, стоп машина!!! – заорал Миней, когда в машины прилетело.

Нужно забрать своих. Более не должно было быть ракет, потому и остановились. Но просчитались… Очередной залп ракет уходит чуть в сторону, но осколки долетают до русских бойцов.

Вижу, как командир выпрыгивает из машины, за ним повторяют действия Минея иные бойцы. Что-то с транспортом.

– Всем уход! – скомандовал командир, видимо, желая принять свой последний бой.

– Миней, держитесь! – последнее, что слышу, когда перестает фурычить рация.

Мой транспорт рвется исполнять приказ, но я на ходу спрыгиваю с машины. Внимание на переломанную левую руку не обращаю. Она же левая! А я правша. Добегаю до своего автомата, который выкинул чуть раньше, чем сам вывалился из машины. Калашников – знак качества. В нем песка…, а он стреляет!

Враги, не будь дураками, залегают и действуют перебежками. У них не менее трех снайперов, которые контролируют ДШК, не давая к нему подобраться. Гады, брать хотят живыми.

– Вжих, – просвистела пуля.

Не моя, ибо услышал ее!

– Ахр! – захрипел командир.

Минею прилетело куда-то в грудь, пуля, выпущенная из снайперской винтовки, пробила-таки бронежилет. Пытаюсь приподняться, рывком преодолеть те шесть метров, что отделяют меня от командира.

– Вжих, – новая пуля, прямо около меня по направлению рывка.

Командир не жилец. Скорее всего, пробито легкое. Была бы рядом помощь. Но вот в чем специфика. Нам тут не на кого особо надеяться. На правительственные силы? Они придут, но, может, завтра, а для верного послезавтра. А наши… Будут всеми силами стараться, но, похоже, тут столько чернышей и их хозяев, что затея обречена. Основные наши силы далековато.

– Куда? – кричу я, замечая, как из-за моей спины в сторону командира только лишь пригнувшись побежал Кобра.

То ли снайпер проспал, то ли не такой он уж и профи, но снайперская пуля лишь вырвала кусок мяса на бедре одного из самых молодых бойцов в нашей группе. Витька-Кобру развернуло и в этот момент по нему открыли огонь из автоматов. Парня отшвырнуло обратно в мою сторону, ближе к кювету возле уже подбитого нашего транспорта.

– Витек, я с тобой, брат, – шевелю Кобру за колено, не давая закрыть глаза. – Куда тебя?

Быстро осматриваю, но не нахожу иных ранений, кроме как на бедре. Быстро обрабатываю ее, насколько это можно сделать. Черныши беспорядочно стреляют и дело только времени, чтобы они подошли или же решили потратить пару труб гранатометов.

Я осматриваюсь. Есть маленький шанс еще спастись. Могли ребята не уйти, но и заехать за ближайшие холмы. Мы такой маневр отрабатывали. Нужно только показать, что есть живые, что намерены уходить и тогда оставшиеся откроют огонь, дадут шанс.

Хочется вытащить пацана, на гражданке у него двое детей, красавица жена, вроде бы как на шестом месяце, – это как-то Витек на недельку домой заявился. Нормальный он парень. Ему еще сыновей правильно воспитывать.

Меня же никто не ждёт. Жена ушла еще пять лет назад, а детей у нас так и не получилось завести. Потому, когда стариков-родителей похоронил, сразу пошел Родину защищать. Взяли со скрипом, все-таки пятьдесят четыре года землю топчу.

Витька держится правой рукой за медвежонка, которого ему прислала старшая дочь. Хрипит. Терпит, сцепив зубы. То, что броник пулю взял на себя, не значит, что такой удар проходит бесследно. Ребрышки мог и поломать себе. Ничего, промедол должен вот-вот подействовать, потом ему станет легче. Я тоже уже ранен – осколок попал в левое бедро, артерия не задета, жгут наложен, а ногу как отняло. Но о сдаче нет мыслей, нет их и о том, чтобы покориться судьбе. Сильные сами решают «быть или не быть».

– О моих позаботятся? – шипит Витька.

– Позаботятся, Вить, ты только не вздумай сдаваться. Мне еще на свадьбе у твоей старшей Ритки отплясывать. Они хотят нас взять живыми, потому не спешат, думают, что нет шансов. Всегда, Вить, всегда, есть чертов шанс! – тянул я своего товарища, разговаривая с ним

– Русские не сдаются? Ведь правда? – не умолкаю я.

Раздаются автоматные очереди, кто-то из наших оказывается еще остался, ему и удалось отвлечь на себя чернышей.

Вот он шанс.

– Ходу в кювет! Всю волю в кулак и к тем холмам! – кричал я, подгоняя Витьку.

Скоро автомат с наших позиций замолчал, и черныши всерьез взялись за нас. Мы упали, не имея возможности поднять голову.

– Все нормально, Кобра, все нормально, – подбадривал я себя, но все же в первую очередь парня.

Я позволил себе чуточку приподнять голову. Я улыбался, отчего у Витька также появилась улыбка на потрескавшихся от жары губах. Дарите людям улыбки, они улыбнуться в ответ. А врагам дарите пули, лучшего сувенира для них не найдется.

Стрельба почти стихла. Все же брать нас хотят живыми, чтобы отчитаться, чтобы унизить. Нет, не будет этого.

– Слушай меня внимательно, не перебивай, и исполняй приказ старшего по званию. Я стану прикрывать, а ты ползи, ползи, что есть силы, ползи ради своих детей, ради того, чтобы правильные парни становились отцами, чтобы сильные люди были в России, – я позволил себе произнести пафосную речь.

Кобра принимал мои слова, а я должен был сказать напоследок что-то важное.

На покрытой песком щеке парня образовалась дорожка. Слезинка скатилась с серьезного, еще молодого лица Витька.

– Возьми, командир, самое дорогое, что есть сейчас у меня! – сказал Витька и подал мне фотографию, на которой была изображена его семья.

Красавица, та, которая красива без хирургических ножей, жена, счастливые два сына, дочь. Все правильно я сделал.

– Эй, сдаваться будешь? Или в героя поиграешь? – кто-то кричал со стороны дороги.

– Пошел! Быстро! – скомандовал я и Витька пополз вдоль дороги в кювете.

Отлично, они думают, что я один. Значит, шансы Витька увеличиваются.

– Все! Выхожу! – кричал я. – А здорово негры научились разговаривать на великом и могучем, а? Так скоро вся Африка на русском заговорит.

Две гранаты с выдернутыми чеками, зажаты у меня под мышкой.

– Руки в гору! – скомандовал явно славянской внешности «туарег».

– Как скажешь! – усмехнулся я и поднял руки.

Рычаги гранат разжались и…

«Правильно ухожу», – успел подумать я

И, словно в замедленном действии увидел, что фотография со счастливой русской семьей также падала, словно собой хотела накрыть гранату.

Взрывы… небытие.

Глава 2

Город Берлада

14 апреля 1145

– Фомка говорите кличут? – спросил мужик.

– Фомкой, как есть, – ответил писклявый бабский голосок. – Молчать стал! Обет за грехи взял при храме… – сквозь пелену слышу разговор.

Почему я не умер? Это как? Голова раскалывается, как тисками виски сжали. И… Ноги, руки, все на месте?

Звуки становились более отчетливее.

– Поднимите его! – скомандовал зычный голос. – Страшное мне поведали вы про дела сего отрока. Но, тем русская земля и живет нынче, раздираемая половцами али клобуками, да и самими же князьями.

– Так и ты на усобицу кличешь людишек за своего князя, – возразил кто-то из толпы, когда три мужика меня поднимали.

– У князя моего вотчину забрали. Он первый по праву в Галиче! – отрезал обладатель зычного голоса, после посмотрел на меня, а я на него своим мутным взглядом.

Получилось чуть приоткрыть глаз. Он был словно на фестивале реконструкции, но… Нет, реальность была иной, не фестивальной.

Наконец, получилось более или менее пошевелить конечностями. Руки чувствовались так, словно я спал на них, плохо поддавались контролю. Все равно усилием воли стал ощупывать себя. Хмурюсь – целый, живой.

Я стал щипать себя, но только добавил еще чуточку болезненных ощущений от сжатий кожи на боку, к слову, явно опаленному некогда.

А что вообще происходит? Я погиб, точно же должен быть мертв. Не в коме, а мертв… после такого не выживают.

Словно архивированными пакетами стала приходить или, правильнее сказать, возвращалась память. Все тело ощущало боль, словно тысячи иголок впились в кожу. Я терпел, и не такое приходилось переживать. Лишь головная боль действительно доставляла неудобства, так как не позволяла осмыслить происходящее.

Резко пришло осознание того, что меня могут узнать и это принесет беду. Мужик передо мной среднего роста, с густой черной бородой, лишь отдающей рыжеватым оттенком. Такой вот чернявый, голубоглазый… точно – десятник Мирон! Мысль как обухом по голове припечатала.

И он…. НАСТОЯЩИЙ. Быть такого не может, но это так. И меч с красным камнем на эфесе, и эта кольчуга со вставками пластин – все настоящее. И он нисколько не низкий, как мне показалось сначала. Я осознал, что Мирон, напротив, очень даже высок в сравнении с другими людьми.

Я закрыл глаза, подождал, вновь открыл, ничего не изменилось. Я – Владислав, сын Богояра, известный в Берладе, как Фомка, давший обет молчания. Похоже вооруженные парни начинают об этом догадываться.

Новый архив данных распаковывается у меня в голове и я уже менее болезненно воспринимаю очередную порцию информации. Я в Берладе – это город рядом с Дунаем, то есть где-то в современной мне Молдове или где-то там. Берладники же – это, словно казаки, люди, которые по разным причинам бежали со своих ранее насиженных мест. И я, судя по всему, туда же…

– Бери куну серебром, божий человек! Но не грех-то убить убивцев, а дело наше христианское оборонить единоверцев, – сказал Мирон, продолжая меня пристально осматривать.

Он протянул мне какой-то обломок металла похожий на серебро, но его быстро перехватила какая-то баба.

Я избегаю его взгляда, так как у Мирона, так его называли, могут быть ко мне вопросы, до конца мне не понятные, видимо, еще не распаковался нужный архив данных. А вот писклявую Бабу Ягу я рассмотрел. Вспомнил советские сказки, в которых образ не всегда злой бабки, но всегда крайне некрасивой, отыгрывал актер Георгий Миллер. Была и бородавка на носу, фу, и еще одна под левым глазом.

Баба… Пришло понимание, кто передо мной. Улка, так зовут эту тварь. Что удивительно, ей нет сорока лет, а я бы дал все восемьдесят с гаком годиков. Она чаще всего просит у людей милостыню для меня. Именно так. По мере «распаковки архивов» я все больше осознавал себя личностью, которая прямо сейчас формируется из двух людей.

– Вот на том, спаси Бог тебя, вот енто так, по-христиански сирому немому помочь, – запричитала она, часто кланяясь.

– Сюда отдай! – вырвалось у меня.

Чуть ли не выворачивая руку бабе, я забрал у нее кусочек серебра.

Тело будто само среагировало, похоже, злобы на эту бабульку скопилось через край.

Уже чуть меньше ощущались уколы, я смог пошевелить даже пальцем на ноге. Однако, говорить о том, что полностью овладел своим телом, рано.

В толпе разом повисла тишина, как будто молния в поляну ударила. А потом все зашептались:

– Заговорил… Фомка заговорил.

У Мирона же лицо вытянулось, он стал переглядываться с другими ратниками. Явно был чем-то удивлен.

Вокруг меня было человек… несколько сотен было точно. Разношерстная публика. Были те, кто не многим отличался облачением от князя, правда, таких мало. Стояли вокруг и люди без оружия, скорее всего, ремесленники и купцы. У них были добротные пояса, которые провисали от тяжести калит, толстых мешочков, где наряду с русскими гривнами могли храниться и ромейские монеты. Это также пришло в голову, как только я подумал, что может находиться в мешках на ремнях.

Чуть в стороне стояли и другие люди. Вот это была, по всей видимости, городская беднота. Крайне заляпанные, часто порванные одежды из ткани, более всего похожей на мешковину. У них не было ни ремней, роль которых выполняли веревки, ни каких-то предметов, по которым можно было определить род занятия людей.

Берлада – своего рода отстойник, куда стекаются те, кто по разным причинам стал неугодным власти и месту, где до того проживал. Или же Берлада – это дом для тех, кто бежал от других и от себя самого. От чего бежал я?

– И когда ты молвить стал? Все же мычал, да рычал! – обомлел мужик с мордой кирпичом, оказавшийся ближе остальных.

Да это, с позволения сказать, «лицо» точно просило кирпича. Вот взять стереотипную внешность бандюгана, срастить ее с образом конченого пропойцы и выйдет такой вот персонаж. Но все ждут от меня ответа.

– А вот сейчас и стал разговаривать, – отвечал я, стараясь быстро размышлять о своем положении.

– Люди вот мне сказывали, что ты, прежде чем в скит идти, отбился от половецкого отряда, один во всей дружине выжил. Правда то али какой вымысел люда острого на язык? – спросил Мирон… ага, вспомнил, он десятник в дружине князя без княжества, Ивана Ростиславича.

Почему-то в памяти всплыла и такая информация. Я знал, что Мирон только что прибыл в Берладу.

И тут «распаковался» очередной информационный пакет. Удалось проломить барьер. Чье-то сознание внутри меня, наверняка, реципиента, тщетно сопротивлялось именно подобной информации.

Каленое железо мне в бок, жар, приторный запах подпаленного человеческого мяса, моего мяса, ухмыляющиеся, веселящиеся…. Степняки… Я ненавижу Степь. На поляне сидели шесть степных разбойников, людоловов. Возможно, это были половцы-кипчаки. Скорее всего, они, но также могут выглядеть и клобуки, и даже мадьяры. Эти степные тати, придерживая кости, жадно откусывали большие жирные куски мяса, не заботясь о том, что жир капает на халат. Они даже хвастались друг перед другом тем, насколько просаленные халаты.

А еще возник образ, как я разбиваю череп одного из разбойников и его мозг, разлетаясь, измазывает мое лицо, как уже раненный в ногу стрелой кидаю камень в лучника и попадаю ему в грудь, отчего тот заваливается…

Воспоминания все еще накатывали и было бы время, то я разбирался бы с этим вдумчиво, но от меня ждали ответа на вопрос.

– Правда, – ответил я, еще не придя в себя от тех эмоций, что успел пережить во вспышке воспоминаний.

Чужих воспоминаний.

– Десяток то был али поболе половцев? – не отставал любопытный мужик, продолжая меня сверлить своим тяжелым взглядом.

«Все же половцы. Да, это были половцы», – приходит понимание, что за разбойники были тогда.

– А я врага не считаю… – расплывчато ответил я.

Виски снова сжало от воспоминаний. Девочка, неоднократно изнасилованная и уже мертвая. Я впадаю в неистовство и убиваю даже тех, кто просит о пощаде. Я… Он… Мы… Злость и желание убивать – вот что завладело мной. Я понял и осознал, что есть тут, в этом мире, мои враги.

– Ох ты ж! Етить! – посыпались возмущения и реакция людей на то, что со мной происходило.

Я сам понял, что выгляжу устрашающе. Мой лоб наморщился, взгляд стал звериным, готовым преступать все нормы морали и правил, верхняя губа чуть приподнялась и могло сложиться впечатление, что я скалюсь.

– Я же говорю тебе, княжий человек, бес в него вселился, ни в какую дружину ему нельзя… Вона и обет свой порушил. В храм его нужно вести. И пусть силен и велик он, но не воин, – высказал мужик, который был ближе всего ко мне, это тот, что морда кирпичом.

Ратники князя, тоже присутствовавшие здесь, пялились на меня. Я не отворачивал глаза, узнавал некоторых из них.

– Это он, братья – с придыханием заключил Мирон. – Влад, сын Богояра. Никакой не Фома.

– Неа. Путаешь его видать с кем-то, – сказал один из мужиков, прижимая чепчик, или то, что у меня ассоциируется с этим головным убором, к груди. – То дело наше, круговое. Обет нарушил свой же, что немым ходить станет. В храм нужно его, да помолиться, в водице освещенной искупать.

– Розойдись, люд честной, дорогу! – кричали в стороне.

В мою сторону приближался еще один персонаж. Новый пакет данных… Это Илья, местный священник. И… мой мучитель? Сразу же появилось негативное отношение к этому человеку. Захотелось его взять и этим самым слитком серебра, что даровал ратник, по голове приложить.

Илья подошел ко мне вплотную и…

– Ты где, су… Ай, что творишь, бесноватый! – кричал поп.

Возмущение лжепопа, а без приставки «лже» я не мог рассматривать этого человека, было вызвано тем, что он попытался в своем обыкновении дать мне подзатыльник, ну, а я перехватил его руку и заломил ее.

– Тот, того мы отшукали, наш сей отрок, – довольный, вместе с тем несколько озадаченный, говорил Мирон.

– Нашли, не нашли, – задумчиво ответил лжепоп. – В храме рабу божиему, порушившему обет, самое место, знамо быть.

– Ты, Мирон, не слухай, Фомка хлусню, стало быть ерунду говорит. В храме его моем, окропим водицей… – закудахтала баба.

Дюжие руки начали теперь заламывать меня. Я сопротивлялся, но еще не мог нормально управлять своими конечностями. Только это и позволило двум мужикам, бабе Улке, не без помощи и самого лжепопа скрутить меня.

– Э! Руки! – продолжал я возмущаться.

Но тело плохо слушалось и те мои потуги, которые обязательно привели бы к тому, что я бы я вырвался, не сработали.

Княжеские люди схватились было за мечи и топоры, но не рискнули против церкви идти. Был бы свидетелем всего происходящего князь, так обязательно рассудил бы.

– Я князю все поведаю, – подтвердил мои мысли Мирон.

– Так ты и поведай, ратник, то твое дело, а покуда будет Фомка розгами получать за то, что обет нарушил, а еще за то, что к сребру притронулся, что даровано было на храм, – нетерпеливо бурчал мужик. – Уводите его!

Верило. И этого скота я вспомнил.

Было видно, как лицо Мирона изменилось, он побледнел и, лихо вскочив в седло, он уже скакал прочь.

– Рыпнешься, и получишь каленое железо под бок, – зашипел Верила – Чудить вздумал?

Я почувствовал, как тела коснулось что-то острое.

Меня поволокли… Вонь, что слепила глаза от аммиачных смрадов, грубые доски. Люди… Это же нужно было специально искать такие типаж,и и не найдешь в том количестве, что попадались по дороге. Мужики: низкие, но кряжистые, жилистые, как правило, с сильно развитыми плечами и руками. У них еще и ладони у всех мозолистые, такое гримом не намажешь.

Но из тех, кто встречался нам на пути, когда меня волокли к церкви, мне были многие симпатичны вопреки их внешнему виду. Дело было в том, что я получал немало слов поддержки.

– Да оставь ты отрока! Илья! Мало ль серебра он принес тебе? – кричали вслед делегации с лжепопом и мной, почти обездвижимым.

– Отлучу! – периодически выкрикивал Илья, но люди продолжали бурчать и говорить нелицеприятные вещи вслед лжепопу.

Бурчали, говорили, но никто не делал попытки помочь мне. В то же время меня вели, как обычно ведут заключенных. Мои руки были вытянуты за спиной и постоянно ощущали давление, заставляя горбиться. Я пока не собирался вступать в противостояние, стараясь оценить последствия, но оставлять такое отношение к себе точно не буду. Еще поквитаемся.

*..............*.............*

Мирон проскакал сто шагов в сторону военного лагеря князя, что располагался за воротами Берлады, и оглянулся вслед странной компании, которая уводила могучего высокого парня. Десятник еще немного сомневался в том, что это Владислав. В последний раз его видели чуть меньше двух лет назад и тогда отрок выглядел несколько иначе…

– Он? – спросил Мирон у Воисила, самого старого воина в его десятке.

– Да это он, сын предателя Богояра. И я не знаю, как поступить. Супротив попа идти негоже, – Воисвет со вздохом развел руками.

– А я не ведаю! Никто еще не ведает, был ли Богояр предателем и кто тогда отправлял вестовых поведать князю Владимирко, что наш Иван Ростиславович сел в Галиче, – Чуть не выкрикнул Мирон. – К тому же князь сказал, что хочет его видеть!

– Не нужно было именем князя покрываться. Князь, мол, разберется, – отчитывал Воисил Мирона. – Кто ж князя без княжеского стола слушать станет? Может, только его дружина и все.

Эта тема была очень болезненной для всей дружины Ивана Ростиславовича. Почти два года назад галичские бояре и купцы запросили Ивана сесть за стол в Галиче, обещая, что станут крепки в своих клятвах верности новому князю, ну, а он, Иван Ростиславович, обещал поборы уменьшить. Да и имел права на галицской стол нынешний князь-изгой.

Но не срослось, и сын бывшего князя Перемышля, Иван, бежал от гнева Владимирко Галичского. То была не трусость. Дружина Владимирко сильно больше была , а галичане так и не помогли тому князю, которого сами же к себе и звали. Нельзя управлять теми, кто тебя предает сразу же при первой опасности.

– Ты же знаешь, что тогда не хватило времени Ивану Ростиславовичу, дабы собрать больше войска и дождаться помощи от киевского князя, укрепить стены Галича, – прошипел Мирон, который и слушать не хотел о поражении, а все случившееся списывал на промысел божий.

– Знаю, что Владимирко, уйдя из города с дружиной надолго, быстро развернулся и прибыл под стены своего же города. А мы отступили из Галича. А вот к Богояру вопросы есть… – припечатал Воисил. – Нету более никого, кто мог предать. Да и когда мы прорывались из Галича, соратники наши из сотни Богояра бились на стороне Владимирко.

– А самого Богояра не было! – настаивал на своем Мирон.

Могло сложится впечатление, что разговаривают или равные в своем статусе люди, или же простой воин старшей дружины, Воисил, указывает своему же командиру, нарушая наряд в дружине. Однако, таков был Воисил – пожилой воин, немало повидавший, многомудрый. К его мнению прислушивались многие, даже старший сотник. А получать назначение Воисил никогда не хотел, сообщая, что он лишь воин, того и хватит.

Для Мирона тема с предательством Богояра была сложна по многим причинам. Здесь и без женщины не обошлось, ну и сотник Богояр был ранее непосредственным командиром Мирона. И десятник сейчас испытывал бурю эмоций, противоречащих друг другу. Это была и ненависть, и признательность, желание убить и желание обнять и простить.

И все же Мирон верил в то, что сотник Богояр, не был виноват, значит, нужно помочь его сыну. Если сотник погиб, что весьма вероятно, то Мирон был готов принять опеку над сыном своего командира, пусть даже другие будут против. К тому же сейчас он выполнял приказ князя.

А еще была одна тайна у Мирона, его личная тайна, любил он мать Влада, Агату. Видел, как Богояр к ней плохо относится и тихо любил, о чем знала и женщина.

– Князь едет, – Воисил первым заприметил полсотни ратников, которые приближались к площади, где уже закончилась агитация вступать в дружину к Ивану Ростиславовичу.

Старик Воисил только притворялся пожилым и болезненным, на самом деле, его зрению могли позавидовать многие молодые воины, а его ловкость во владении топором могла бы соперничать с умениями самого князя. Старик никогда не стремился быть командиром, он вообще хотел бы сесть на землю, но и оставить Ивана Ростиславовича не мог, сдерживаемый клятвами, как на кресте православном, так и на капище Перуновом. Может, были еще какие причины, что не позволяло старику закончить свою карьеру воина.

– Князь, ты поговорил с Геркулом? Он с нами? – спросил Воисил у подскакавшего Ивана Ростиславовича.

Именно к этому сотнику, старому товарищу многих дружинников князя, отправился с поляны Иван Ростиславович, потому не видел, как уводят отрока, облик коего был знаком князю.

Князь лишь покачал в отрицании головой. Ему было неприятно понимать, что после того, как он лишился и Галича, и своего Звенигорода, в котором ранее сидел, не многие будут видеть в нем силу. Важно же попасть в дружину того князя, который на земле сидит, да кормит своих воинов не только походами, но и с земли. А еще семьи… Многие дружинники лишились своих семей, когда отправились за князем. Геркул, видимо, так не хотел.

– Мирон, сколь люда решили пойти за мной? – спросил князь, не спешиваясь, гарцуя на своем коне.

– Меней трех десятков, князь, и… – Мирон замялся.

– Ну же, Мирон, чай не девица в мужской мыльне, сказывай! – потребовал князь, находящийся не в самом лучшем расположении духа.

Город Берлада, как и его сельскохозяйственная округа и ряд небольших городков, управлялись Кругом. По сути, это были самые знатные купцы вольных земель, а также командиры самых больших отрядов берладников, свободных воинов. Нанять такие отряды считалось немалой удачей, умели здесь люди воевать. Вот только Берладе сейчас было не интересно вступать в новую междоусобицу. На их отряды и торговые поезда в отместку за активность берладников нападали половцы и черные клобуки, потому сумма, которую запросили берладники за свои услуги, была невозможной для Ивана Ростиславовича.

Вот и расстроился князь, что не получится хотя бы забрать свой Звенигород. Сто восемь воинов у Ивана Ростиславовича, это те, кто решил быть со своим князем до конца, кто не нарушил клятву, не загинул во время отчаянной атаки для прорыва кольца осады Галича. Прибавится к этому числу еще тридцать воинов – хорошо, пусть решительно это не изменит ситуацию.

– Ну же, Мирон! – потребовал Иван Ростиславович и в голове князя было уже немало раздражения.

– Сын Богояра, Владислав, он тут, – сказал Мирон.

Князь сверкнул молнией из своих голубых глаз. Казалось, что окладистая, постриженная борода Ивана Ростиславовича встопорщилась. Так князь гневался.

– Пошто имя предателя поминаешь при мне? – выкрикнул князь.

– Прости, князь, думал, что… – Мирону не дали договорить.

Князь потребовал все пересказать.

– За космы того попа привести ко мне! – вспылил князь.

После начались увещевания, просьбы смиловаться. Да и сам Иван Ростиславович понимал, что поспешил приказывать бить попа.

– Я приду на вечернюю службу в храм, там видно будет, – принял для себя компромиссное решение князь.

Иван Ростиславович пустил своего коня в голоп, уходя в степь порезвиться.

Следом за князем направились и другие воины. Только Мирон вновь собирался направиться в Берладу, ожидая прихода новых будущих воинов дружины Ивана Ростиславовича. На самом деле, просились не двадцать семь человек, а сильно больше. Но Мирону было сказано брать только самых-самых, у дружины были высокие требования, здесь собрались добрые воины.

– Иди, Воисил, да приведи Влада! – приказал Мирон

– А князь? Не веришь, что он вызвалит? – усмехнулся Воисил.

– Я приказ дал тебе, ратник! – резко нахмурился десятник.

– Не кручинься, десятник, все правильно, по праву и справедливости, – сказал Воисил и отправился на поиск того отрока, которого зовут Влад.

Забрать отрока из цепких рук настоятеля храма может оказаться непростым делом.

– А ты до конца разумеешь, для чего князю потребен Влад? Отрока не жалко? – спросил, уже уходя Воисил.

Глава 3

Берлада

15 апреля 1145 года

– Лена? Ты же должна была умереть, – сказал я девушке, которая в миг растворилась, превращаясь в белесую дымку.

Чувствую нахождение людей у себя за спиной, разворачиваюсь и вижу необычайно красивую женщину. Рядом с ней возвышающегося рослого, мужественного воина, обряженного в кольчугу и с ножом в руке.

– Агата, я не дозволю тебе осрамить меня. Убью каждого, кто посмотрит на тебя желанным взором, – кричал мужчина, размахивая ножом у заплаканных глаз женщины.

– Где ты? Я ищу тебя, – произнес Богояр, отвлекаясь от угроз моей матери.

Отец, это мой отец! Приходит узнавание и очередные два образа тают, оставляя на своих местах дымок, который необычайно быстро устремляется вверх, там, где небо…

Агата – это моя мать, она мозовшанка, ее отец привел себе в полон. В такую женщину нельзя не влюбиться. И отец просто помешался на ревности. А еще…

*................*...............*

Проснулся, или очнулся от того, что рядом со мной, связанным и даже с кляпом во рту, громко разговаривали два мужчины.

– Ты с глузду съехал, аль за дурня меня принял? – услышал я возмущение кого-то, кого не могу рассмотреть, так как руки связаны и я лежу лицом к деревянной стене, спиной к разговаривающим людям. – Какие десять гривен виры? С него, со Влада столь серебра? Он что, боярин какой, али руку тебе отрубил?

– А что ты хотел, мил человек? Глянь волот какой превеликий! Такого прокормить, это как семью на ноги поставить. А мы кормили, не отощал, чай, твой Влад, – этот голос я уже узнал.

Вторым спорщиком был Вершила.

– Купу он брал у меня в рост, – продолжал Вершила.

– А не позор ли христианину в рост давать? Да и видаки кто? Твои подельники? – не принял незнакомый мне человек доводы Вершилы.

– А ты ратник Воисвет не говори мне, что добро, что илжа и кривда. Тута, на земле Берлады своя правда, нам ярославово слово не едино, – продолжал противиться Вершила.

Более вникать в то, что говорят два спорщика я не стал. Руки-ноги затекли и частью болели, а частью онемели. Из-за нехватки сил, меня вырубило, а мои мучители видимо смекнули, что я буйны и решили по рукам-ногам связать.

Я все же подергал своими конечностями, чтобы понять насколько имею шансы выпутаться из веревок. Они были. Веревка не особо качественная, да и тот, кто меня вязал не такой и профессионал в этом деле. Однако, чтобы развязаться, мне нужно проявить изрядную активность, потерпеть боль и, скорее всего, быть обнаруженным. Без обличительных телодвижений не обойтись.

Я не мыслю, как реципиент, но кое-какие обрывки эмоций все же проступают, и это меня… удивляет. Вот передо мной, у изголовья, стоит крест. И я… нет тот человек, чье тело я захватил, боится этого креста. Набожность на уровне секты. Вот, наверное, правильно было бы с чем сравнить. И я в этой секте. Нет страха перед людьми, ни у меня, человека из будущего, ни у меня, человека из этого времени, явно средневековья. Скажи лжепоп Илья кого убить, но обоснуй, что этого хочет Бог, то я сделаю. И нет страха быть убитым, избитым, но есть страх перед крестом, который поставит передо мной Илья.

Я всерьез считаю, что в меня вселились бесы, ну или один бес. И вот этой службой, полной унижений и боли, я изгоняю из себя его. Жесть! Какой же уровень промывки мозгов! Сделать из большого и сильного парня раба, готового стерпеть все? Этот Илья, который священник, не божий человек, он монстр, раз получается подчинять сильных людей.

Я всегда уважал силу, даже хитрость, если она на войне или для благого дела. Но никода я не терпел манипуляторов, тех, кто подлостью, или какими психологическим уловками проникают в голову человека и копаются там.

И вот сейчас я смотрю на крест и уже улыбка посещает мое лицо. А чем меня могут остановить, если вот прямо сейчас я направлюсь к Илье и сломаю ему челюсть, так смеха ради? Он покажет мне крест? А я должен пасть ниц?

Всегда относился к вере с почтением, как известно, на войне не бывает атеистов. Но вера для меня это… Сакральное, то, чем нельзя манипулировать, что должно быть внутри и помогать, а не разрушать, унижать, убивать. И теперь я понимаю, что та вера, которую насаживает Илья, это только манипуляция для улучшения материального обеспечения манипулятора.

– Развяжи его! – потребовал человек, которого, как я понял, зовут Воисвет и он ратник.

– Ты не будешь здесь приказывать, ратник, тут божье место, – не стушевался Вершила.

– Ты Бога не поминай, нет тут его, – отвечал воин.

Уже ясно, что Воисил из дружины того князя, что прибыл в город, дабы пополнить свое воинство.

– За Бога говори с отцом Ильей. Мне до того дела нет, тут земля вольная. И я не стану развязывать. Принесешь десять гривен серебром, вот тогда и отдам, – Вершила был неуклонен. – Я в праве своем.

– Ты же понимаешь, что более он не будет покладистым, коли раз ударил, ударит и второй. Вона какой у тебя глаз заплывший, – усмехнулся Воисил. – Отдай за две гривны, более у меня и нет и не будет.

– Батагами отхожу, строптивость выбью. А за порушение обета… – Вершила не договорил, был перебит Воисилом.

– Да не тебе он обет давал, не тебе с него и спрашивать! Десяти гривен за него не дам, подумай, и приходи, когда второй глаз затечет! Не брал он у тебя купу под рост, никак не брал. Даже тут, в вольном граде вашем позор сие, жидовство, давать серебро в рост. Еще спросить бы с тебя, где его доброе оружие, кое-быть должно, да кони. Он же половцев побил? На коне приехал? Думай, Вершила! А я, коли было бы время, так круг городской собрал бы, чтобы спрашивать с тебя, – жестко говорил пожилой воин.

Послышались шаги, говорившие выходили из того помещения, где я валялся. Наверняка, это был Воислав, ушедший ни с чем.

И вообще… А десять гривен, это сколько? Память молчит. Нет, я не темный человек, историю учил и делал это добросовестно. Но имею смутное представление о нынешних ценах. Хотя… Была же история, что князь Ярослав Владимирович платил виру за человека и там было восемьдесят гривен за персону. Обидно, если честно, что за меня только десять и то, покупатель сдулся. Впрочем, еще нужно доказать свою значимость.

– Хех, – прилетел удар рядом со мной в стену.

Это, видимо, Вершила так эмоции проявляет. Но не решается, паразит, бить по мне. Надеюсь, что от страха передо мной, а не от того, что не хочет испортить «товар».

В этом времени за все можно откупиться, если я хоть чуточку понял период, куда попал. Убил человека? Сколько там, восемьдесят гривен и дело с концом? А сколько мне нужно будет оплатить, чтобы спалить здесь все, вместе с паразитами, такими, как Вершила? Наверное, дорого. Так что эмоциями не фонтанируем, а думаем.

– Вот же стервь… Жил бы и далее при храме, да обет свой исполнял. И серебро на тебя давали, когда прослушивали историю про половцев и работал зело справно. Нет жа, заговорил, образина! Ешо и око подбил! – причитал Вершила так же удаляясь.

Только я подумал, что этот мужик уже ушел, уже настроился на то, чтобы начать расшатывать веревки, как он, продолжая причитать, как я, оказывается, неблагодарный, вернулся.

– Сие вода святая, токмо сего дня освященная. ставлю у креста. Смотри, шелохнешься, скрынку разольешь, худо будет, что святая вода разлита. Да и сам обжечься можешь, коли бес из нутра полезет. Так что лежи тута, – сказал Вершила и, как я понял, с уверенностью, что нагнал на меня страхов, все-таки ушел.

Вот же гад. И сам же во все это, похоже верит… Мысль я не успел додумать, так как, оказывается я валяюсь в месте повышенной проходимости. В будущем рядом со мной могли бы какой Озон или Валберис открывать, уж больно много людей тут шастает. Только-только под мысли о людских суевериях начал расшатывать, причем небезуспешно, веревку, как еще кто-то пришел.

– Эй, слышишь меня? – прошептал звонкий голос.

Звонкий, но все же мужской голос, продолжал допытываться у меня состоянием. Всегда поражало вот это: «Ты спишь?» Ну если сплю, так не отвечу, а если не сплю и не отвечаю, так иди лесом, с тобой не хотят общаться. Так, нет, будут спрашивать, пока либо не разбудят, либо не получат в ответ грубость.

– Чего тебе? – спросил я, все еще пялясь в стену и рассматривая мох между бревнами, которым, видимо, забивали щели.

Еще раньше удалось грязную тряпку вынуть изо рта. Как бы при этом не опошлить ситуацию, но язык у меня оказался рабочим, при его помощи и вынул кляп. Еще бы минуты три-четыре, так и от веревок избавился. Правда что делать дальше есть только смутные представления. Но из этого состояния, хлева, к котором меня держат, нужно уходить, как, наверняка из города тоже. Эта локация оказалась ко мне не дружелюбной. Если есть люди, которые за меня просят, я о том Воисиле, или как там зовут мужика, голос которого я слышал, то нужно искать встречи с ним. А еще лучше вот прямо сейчас хоть что-то для себя прояснить.

– Ты енто, стало быть не Фомка, а Влад? – прозвучал очередной вопрос.

– Ты, стало быть, переверни меня, кабы разговор состоялся. Не привычно мне быть спиной к мужчинам, стало быть, – подражая стилю общения очередного гостя сказал я.

Меня перевернули и я увидел парнишку. Худощавый, явно не воинственного вида, в рясе. Если называть священников попами, то передо мной был, скорее, «попок», поп на минималках. И был бы он грозного вида, или хотя бы не такой тщедушный, я даже с еще до конца не развязанными руками смог бы огреть гостя хоть в пах, хоть в грудь, тем камнем, который уже успел перетащить и оставить у связанных рук. Кстати, о них!

– Руки! – потребовал я.

– Э, не, мил человек. Сперва уговор, опосля руки, – собеседник замахал в отрицании своими передними конечностями.

Опа, а мы с ним оказывается о чем-то договаривались? А как, на пальцах? Если я обет хранил?

Впрочем, я уже и не нуждался в его услугах. Наверное, слишком был уверен Вершила, что я испугаюсь креста с водой и даже не попытаюсь выпутаться, иначе как этими соображениями я подобные нелепые узлы я не могу объяснить. Бывшие мои путы, уже валялись рядом.

Резко хватаю дьячка за шею, двигаю его к себе, перехватываю руку и беру ее на слом, втыкая голову дьячка в то сено, на котором я только что лежал.

– Где я? Это первый вопрос. Отвечать быстро! – жестко говорил я.

Следовало сверить реальность и новую старую память реципиента.

– Град вольных людей Берлада, что у Дуная, – уже четко отвечал дьячок.

– Кто я? – спросил вновь я и даже сам поморщился.

Этот вопрос звучал ну очень странно. Так можно и статус юродивого заработать. А там и люди шарахаться начнут. Если такие людишки, как Вершила стороной станут обходить, так и хорошо, но мне же нужна социализация. Надолго ли я вот здесь? Не понятно, может это кома, но не столь важно. Важнее иное, нужно быть собой будь все происходящее даже плодом моего воображения. И жить и действовать так, как хотел жить. По справедливости, как я ее понимал.

Мне рассказали, кто я. При этом, парень не стал задавать вопросов про бесов или еще чего, чем, на самом деле, спасал свою жизнь. Начни он тут мне задвигать о том, что в меня бесы вселились, или еще какую ерунду, то мог и…

– Чего хочешь? – спросил я в нетерпении, между тем, не показывая вида, что мне больно от того, что расшатываю веревку.

– Уйти, – дьячок приблизился ко мне еще ближе, заставляя поморщиться. – Обрыдло мне все тут, уйти нужно.

Зубы он не чистил давно… Никогда! Все же привыкли мы, люди из будущего, когда или посторонних запахов нет, или все вокруг благоухает парфюмом. Здесь и сейчас так все «благоухало»… всеми ароматами Франции, той, средневековой, где ночные горшки на голову выливали. Я никогда неженкой не был и на войне какие только ароматы не испробуешь, но сейчас приходилось напрягаться.

– Хочешь идти, уходи! – сказал я.

– Не-е-е, – протяжно чуть ли не завыл дьячок, я, сбрасывая веревку с ног, чуточку сильнее нажал на руку. – Больно! Мне одному ходу нет. Сирого обидеть может каждый. А ты, Фомка… э-э… Влад, так тебя называл ратник князя Ивана. Ты сильный, вона и Вершила боится тебя и не знает, что делать нынче. Я сам слышал, как он того, ну когда Улку… того, ну я видел…

Мда… Собеседник мне попался прямо-таки златоуст. Так умеет рассказать, это, того… ни черта не понятно. Но пока он объяснял про романтик Улки и Вершилы, при этом краснея и бледнея, что даже в потемках было заметно изменение цвета лица, я успел избавиться от веревок на руках.

Итак, появился я тут более года назад. Пришел на коне, да еще и с заводным, а еще…

– И где это все? – перебил я рассказ парня.

– Так при храме и осталось, – отвечал рассказчик.

Виру он хочет? Вот же гад! Судя по рассказу, на мне было добра весьма и очень много. Оружие, доспехи, кони, может еще что. Но сейчас до правды не докопаюсь.

А что еще про меня рассказать, так и нечего. Пришел в город, стал молиться, от церкви далеко и не уходил и все молчал, все прощал. Я сам стоял на коленях и умолял Илью выгнать беса, помочь разобраться с тем, что со мной произошло и почему я тогда, с половцами… Я не говорил, я все это написал. Вот, значит грамотный, это мне в плюс. Долго мурыжил меня священник, все обхаживал, да словесными кружевами опутывал, проникая прямо в создание и деформируя уже надломленную психику.

Тогда и Улка и Вершило, да и священник Илья, стали откровенно издеваться надо мной. А все верил в то, что мои бесы покинут меня, что я проклятый, что все терпеть должен и тогда…

Вновь нахлынули воспоминания и опять разболелась голова. Но в этот раз я смог сдержаться и почти не показать вида. Вместе с тем, получалось отвести подозрения и доказать, что я есть я. Пришли мысле-образы, которыми я мог отвести подозрения в своей бесовской натуре.

– С тех пор на мне и уборка и дрова и скотину присматривать, – стал я дополнять рассказ… ясно в общем.

Рабство. Это было натуральное рабство. Вместе с тем, я прежний разгребал все дерьмо, не отвечал на унижения, мне приносили милостыню, когда Вершила и Улка рассказывали слезливые истории, побуждая людей нести еду. И за это меня кормили, и не так, чтобы хорошо, овсяная каша из зерен – основная еда.

– А как тебя зовут, убогий? – спросил я.

– Спиридоном кличе святой отец Илья, – я увидел проступившие слезы у парня. – Отпусти, я же и так все скажу, без утайки. Неча мне таиться от тебя, нам еще разом жить.

– Чего? – я опешил и даже отпустил руку дьячка. – Я жить с тобой не буду.

– И я не буду, я не энто… ну то самое… стало быть, – вновь стал мямлить Спиридон.

Спирик, Спирка… и все равно на ум приходит спирт. Наверное, я бы даже выпил чуток, было бы чего. Не любитель я этого дела, но повод-то какой! Отметить бы событие, что остался жив здоров.

С горем пополам я смог понять дьячка, как и выяснить чего он от меня хочет. Спирка разговаривал со мной, как с юродивым, неполноценным человеком. Ну а как иначе? Столько терпеть унижения и боли, отдать свое имущество запросто так? Да я и сам бы такого считал придурком. И сейчас, когда я явно другой, Спиридон не изменяет своего отношения ко мне. Ничего, еще изменит, если все-таки я решу, что нам, пусть и временно, пусть до калитки из города, но по пути.

Все достаточно просто: молодой парень возжелал сбежать с того места, которое считает тюрьмой. Он даже обвинил настоятеля церкви в том, что тот тайно ходит на капище некоему Чернобогу. И я ему в помощь, так как всякий обидит слабого, даже если он будет в рясе.

И вот этот Илья и обманщик и всяко греховный человек и не дает таланту Спиридона раскрыться. А вот он, Спирка, стало быть, умнейший человек, читать, писать и счету обученный, Книгу наизусть почти всю знает. Такому только дойти до стольного града Киева и в любой храм его возьмут на службу.

Кто же тебя похвалит, если не сам себя?!

На самом деле, все это было увлекательно слушать, но из всего разговора я вычленил главное: в ближайший час сюда никто не придет, так как идет служба и его, Спиридона освободили от работы. Он прикинулся больным, ну а к таким тут жестоко относятся. Часто их и не лечат, а просто сторонятся, гадая: выживет, али нет. А парень решил, что у него появился шанс сбежать и податься в дружину к князю. Значит есть еще минут сорок, не меньше, чтобы сбежать.

– И на мечах ты дерешься? – удивился я.

– Не, я не дерусь вовсе. Ну ты же знаешь, я уже говорил тебе, – сказал Спирка.

– И на кой-ляд ты в дружине нужен? Или только дойти до Киева? Так они не станут брать попутчика, – удивился я, еще раз разглядывая щадящее телосложение парня. – Впрочем. Давай, выводи меня отсюда.

– И ты не убьешь Вершилу? – удивился Спиридон.

– Экий ты шустрый! – усмехнулся я. – А хочешь ты убить?

Парень замотал головой. Пацифист в рясе. Ну да, времечко тут, скорее всего не для тех, кто боится крови. Ну а насчет того, чтобы делиться своими соображениями и планами со Спиркой? Ну нет же, конечно. Я даже все еще не исключаю того, что он может быть засланным казачком. Вот я скажу, что да, собираюсь убивать, а тут из-за угла, опа… Ты попал, – статья «угроза жизни» и это стоит… ну пусть десять гривен… Нет, много, не хочется понимать, что всего угроза может стоить столько же, сколько и за меня хотели заплатить.

– Не задавай, Спирка дурацких вопросов, не получишь дурных ответов, – нравоучал я.

– Чудно ты молвишь! – отвечал дьячок, пристально рассматривая меня.

– Абы ты понял! А кто видел, что я отдал все свое Илье, настоятелю храма? – последовал очередной вопрос.

– Я! – сказал расстеряно Спирка.

Тихо, чтобы не сильно себя демаскировать, я рассмеялся. Тот еще у меня свидетель. А так получается, что никто и не видел, что я отдавал свое имущество, потому часть из него мог бы забрать, если и не все. Коней, хотя бы.

– Пошли за моими вещами! – сказал я.

Нужно уходить из этого города, не вижу ни одной значительной причины, чтобы оставаться и строить какую-то карьеру здесь. Буду входить в социум в других местах, где меня за дурачка принимать не будут. А еще… Вот такая вольница для меня, человека от государства, не приемлема. Я еще тот демократ-монархист.

И как так говорят китайцы? Большой путь начинается с первого ли? Я не китаец, потому скажу, что с первого шага. И первоочередное, что нужно: это выжить, осмотреться в более спокойной обстановке, а не когда тебя хотят то ли убить, то ли избить и не раз. И лучшим вариантом мне кажется войти в дружину, пусть и этого князя, что сейчас в городе. Каким бы я сильным и ловким не был, а это еще нужно проверять, один в поле не воин, особенно, когда это поле кишит всякими половцами или иными бандитами.

Спирка еще что-то говорил, но я задумался о своем. Мне назвали год, пусть и не от Рождества Христова, но моих знаний хватило, чтобы перевести в понятные цифры. На дворе 1145 год. Почему так, не знаю. Вообще задаваться вопросами о предназначении и причинах попаданчества, не следует: ответов не получу, а головную боль, точно приобрету. Но одно важно: Родина, она ведь во все времена остается ею же.

Что за год? Междоусобиц, причем всех со всеми. Вот с этого периода окончательно и складывается ситуация, когда каждый сам по себе, когда не могут прижать половцев, а набеги ляхов отражают только порубежные с ними княжества, как и походы булгар. Каждый сам за себя. Появляются вольницы, как в Новгороде, Киев берут раз в пять-шесть лет, а то и чаще и то разоряют войной, то так обкрадывают. Живут натуральным хозяйством… Тьма… Ведь под самым Римовом кричат: русичи под саблей половецкой [отрывок из произведения «Слово о полку Игореве»].

Скоро мы вышли из здания, которое было чем-то вроде хлева с заготовленным на зиму сеном. Никто нас не встречал, не охранял, наверное, была уверенность в крепости веревок, а еще больше в твердости моих суеверий. А может тут имело место быть элементарная расхлябанность, что во все времена неизменно сопровождает людей. Замечу, что не только русских людей.

В церкви пели и читали молитвы, было полным-полно людей, часть из которых стояли на улице под начинающимся дождем. Если верить Спиридону, так вот вся эта же братия после богослужения может отправится на капище, а упоминание любого языческого божка сопровождается тем, что у него просят прощения. Странное такое вот христианство. Наверно, с подобными же тенденциями католики боролись более радикальными методами, а тут двое, а то и троеверие.

Но задаваться вопросами веры начну позже. А пока в стойле я взял двух коней, продел уздцы, жаль не нашел только седла, и вывел животных. Спиридон уже стоял с какими-то тюками, которые перекинул через спину одного из коня и отправился прочь. Я, чуть задумавшись, все же решился и пошел в дом к священнику Илье. Спирка точно указал, где у настоятеля тайник, под двумя досками у каменной печки.

Все брать не стану, а только то, что посчитаю достаточно в качестве компенсации. Слитки… нет, даже не слитки, а продолговатые куски серебра с насечками на них – вот это и были гривны, десять штук которых я взял себе.

– Стой стервь! Куды купель медную потащил? – услышал я крик во дворе.

Сразу было понятно, что происходит. Спиридон «спиридонил» купель, тазик для крещения, у Ильи, да был раскрыт в своем злодеянии. Так что? Уходить и оставлять Спирку, по отношению к которому просыпалось чувство опеки, или встревать? Послушались глухие звуки, которые недвусмысленно сообщали, что Спирку бьют и уже ногами.

Этот мир жесток, не менее, может и более того, который я потерял. Нужно соответствовать. Ну, право словно, не тварь же я дрожащая, чтобы бежать от опасности. Что ж, руки-ноги уже послушны мне, пора и зубы показывать.

Глава 4

И что делать? Я имею ввиду, что делать со Спиркой, когда все-таки выпутаемся из ситуации? И вообще, кто из нас юродивый? Я, который обнес хату лжепопа, ни разу не попавшись на грабеже и уже спокойно собирающийся уходить, или Спиридон, который поднял шум? Ответ кроется в самом вопросе.

– Вот нужно мне все это? – сказал я и решительно вышел во двор.

Посмотрев с некоторой тоской на коней, что были привязаны у крыльца, я спустился с незамысловатого крыльца в три ступени, обошел срубной дом и предстал во всей красе. На меня не сразу обратили внимание, все же был вечер и от дневного света уже почти ничего не оставалось, лишь вдали, через кучные облака проступали проблемки от алеющего заката.

Но я увидел все, что было нужно. Четыре мужика остервенело били Спиридона и главным «ударником» был лжепоп Илья. Решение принято, но оно могло быть иным. Здесь и сейчас многое решается в моей жизни. Есть такое ощущение.

Вот прямо сейчас я мог выйти из дома, за которым особо никто и не смотрит, взять коней под уздцы и все – вольный, как ветер в Диком поле, обдувающий ягодицы половецкому хану. Но стоит ли разбрасываться теми, кто мог бы мне помочь освоиться в обществе? Да и, честно сказать, руки чесались до жути. И одна из качественных «чесалок» – это гнилые зубы Вершилы.

– И чего это вы, люди добрые, мальчонку забижаете? – сказал я, стараясь хоть в малом выдерживать стиль общения, которым, как мне кажется уже чуть проникся.

При этом я несколько забылся и о том, что сам в годах младше, скорее всего, Спиридона. Но по физическим показателями, да, он малец.

– Во те, Христос Спаситель, и ентот тут. Ты что, тать? Обворовать меня решил? Глянь, люд честной, колита у него моя! – кричал Илья, перестав лупить железякой на веревке лежащего без движения Спиридона.

Железяка, значит, это тут такое кадило.

– И сказал Христос: «А я говорю вам: если кто-то рубаху желает у тебя отсудить, пусть забирает и плащ», – вырвалась у меня фраза из Нового Завета.

О как, оказывается! А я подкованный в вере. Это хорошо.

– Бейте его! Бесовский он! – закричал Вершило, который встал рядом с лжепопом Ильей.

Я улыбнулся. Бить дьячка – это одно, а вот на меня нападать не спешили. Многие отворачивали глаза, но один взгляд, внимательный, жесткий, я почувствовал. За спинами толпы из человек сорока, которые высыпали из церкви посмотреть на избиение Спиридона, был кто-то, кто изучающе на меня смотрел и выжидал, не проявлял себя.

Я не экстрасенс какой, хотя от этого мира, где я очутился, можно было ожидать чего угодно, хоть и появления сверхспособностей. Но всегда чувствую взгляды, ощущаю интерес к себе. Может быть, это последствия пребывания на войне, или увлечения психологией, которую, наряду с большим количеством иных направлений и наук, стал самостоятельно изучать до подписания контракта. Я, словно зверь, чувствовал отношение к себе, вот Спиридон, он кажется безобидным, а тот взгляд, который продолжает меня прожигать, он опасный.

Кому ты дорогу перешел Владислав? Или это не враг?

– Кайся, грешник! – нашелся, наконец, лжепоп и направил на меня массивный, но грубо исполненный серебряный крест!

– Я ли грешник? – усмехнулся я, поглядывая на то, как сразу четыре человека пробуют обходить меня со всех сторон.

Илья несколько опешил, посмотрел на свой крест, на меня, на крест, вновь уставился на меня. Не работает, стало быть, оружие. А все потому, что в руках у лжеца.

Между тем, один из мужиков дернулся на меня, расставив руки, словно хотел обняться. Но вряд ли он решил наградить меня «обнимашками», скорее охватить, взять в тиски, чтобы дать другим возможность включиться в процесс избиения, моего большого тела.

Моя правая нога устремилась навстречу этому мужику. И он напоролся на боковой удар ноги. Вот только исполнение маваши-гери было болезненным и я поморщился.

Ногами бить – это хорошо, без них никуда, но бить неподготовленными ногами, с нерастянутыми мышцами, с не натренированными связками – это опасность и боль, которую я сейчас и ощущал.

Но рефлексировать и думать о том, как я составлю себе план тренировок, было некогда. Краем зрения увидев, что одного из четырех мужиков скрутило и он валяется на земле, корчиться от боли, я перевел взгляд на оставшихся троих. При этом контролировал, чтобы в драку не влез еще кто. Вопреки здравому смыслу, трое остальных не отступили, не задумались о последствиях, а скопом рванули на меня.

Первого мужика, который чуть вырвался вперед, бью прямым ударом руки в нос. Он временно дезориентирован, что даст мне возможность расправиться с остальными. Второго подсекаю ударом по коленям. Вновь использую ноги. Это у меня навязчивая идея теперь – надо и не надо использовать нижние конечности.

Делаю шаг назад, так как вижу, что не смогу уклониться от следующего удара третьего мужика, да и четвертый почти зашел за спину, а этого допускать нельзя. Так что ухожу назад и влево. И тут пролетает мимо камень. Еще один… Делаю шаг вперед, прямо прижимаясь всем телом к мужику, что решил меня проучить, бьют того лбом в лицо. Прикрываюсь телом потерявшегося бойца и в него прилетает камень. Замечаю в четырех-пяти метрах длинное полено, которое можно было бы назвать «оглоблей» и уже планирую, как доберусь до него. Толкаю обмякшего мужика, лицо которого начинает заливать кровь, на его же подельника и подскакиваю к третьему, ударяя его правым апперкотом. Вот же, кажется, костяшки на руках повредил, опухнет рука.

– Все, хватит! – приказал властный голос.

– А тебе, князь немочно повелевать тута, в вольном граде Берладе, – сказал лжепоп Илья.

Однако и он опустил руку с камнем, да и три мужика, которые явно уже направились на помощь своим почти побежденным товарищам, попятились. Словно прячась за сильным папкой, они зашли за спину Ильи, потеснив там, поскуливавшего, как избитая собака, Вершилу.

– Ты сын Богояра, Владислав? – спросил тот самый властный голос и я увидел вопрошающего.

Вот князь он и есть князь. Сразу виден статус, выделяется такой вот человек из толпы и даже возвышается над ней. Уже чего стоит блестящая, даже в сумраке пасмурного вечера, золотая гривна.

Если я правильно понял, а я уже понял немало, то эти времена – период Древней Руси и золото тут ну очень дорогой металл. А как иначе, если на Руси не добываемый?! Так что любое золото на человеке можно расценивать, как признак того, что перед тобой очень не простая личность.

– Чего молчишь, отрок? Сказывай, как есть! Богуяров сын? – требовал князь.

– Так выходит, – согласился я.

– Бежал чего от храма? Да пошто за сего сирого заступился? – продолжался допрос.

На возмущения Ильи, да и не только его, что князь Иван Ростиславович вообще не в праве тут, в Берладе, распоряжаться, уже мало обращалось внимания. Оказалось, что рядом с князем не меньше десятка воинов. Учитывая то, что они уже побрали свое оружие, намерения у этих бойцов могут быть вполне серьезными.

– Княже, дозволь! – к Ивану Ростиславу подошел какой-то мужик в кольчуге, и начал что-то шептать князю на ухо.

В потемках не распознал берладского сотника Геркула, который явно сейчас выказывал, что в случае чего, то за князя станет.

Видя, что я не спешу с ответом, затараторил Спирка. Кстати, этот паразит, подмял под свое худое тело медный таз, то есть купель, и не собирается с ним расставаться. Парень он, конечно, физически слабый, но, как видно, силы духа не занимать. Вцепился в купель и клещами не вытянешь.

– Илья до капища Чернобога ходит, а в доме ейном идалище стоит, под пятой доской от входа!

Вот, ей Богу, промолчал бы. Князь уже стал отсчитывать гривны, явно для того, чтобы меня выкупить, так как их было десять. Наверняка, Геркул предложил самый напрашивающийся вариант – выкуп меня. Неприятный, но вариант. Вот разошлись бы боком, я прошмыгнул бы к дому Ильи, забрал коней, да на выход. Все, поминай, как было! А сейчас начнется… Как я понял, обвинение в сторону Ильи было серьезным. Очень серьезным.

Как подсказывала память, тут, в Берладе, христианства может не меньше, чем в Киеве. Язычество презираемо большинством. Дело в том, что беглецы, будущие берладники, исповедовали кто Велеса, кто Перуна, иные так и Мокшу. Но при этом все, почти без исключения, были христианами. А еще относительная близость к империи Ромеев. Так что язычество тут серьезный грех, а не такой, как в иных местах. Кстати, реципиент был фанатиком христианской веры. И я сдерживал нарастающий порыв вцепиться я в глотку лжепопу.

– Так ли это? Прословлял ли Чернобога? – басовитым, раскатистым голосом спросил Геркул.

Этого вояку можно было назвать «Геркулесом»: высокий, рослый, с натруженными руками. Весьма вероятно, что именно так его и звали. Тут, в Берладе, пусть и говорят на русском языке, да и большинство людей похожи внешне на русских, такие вот типичные «рязанские лица», но всякого люда хватает. Со многих мест бегут люди, чтобы найти себе пристанище в Берладе. Так мне подсказывала память.

Вот Геркул иной, выделяется из общей массы людей: нос большой, с горбинкой, волосы иссиня черные, слегка кудрявые. Тут греком пахнет. Впрочем, пахнет тут немытыми телами, но, возможно и греческими.

– Сотник Геркул, да кому ты веришь? – дрожащими, демаскирующими, в миг пересохшими губами, спросил Илья.

– Сотник Геркул, то ваши дела, про Чернобога и все остальное. Но я заберу Спиридона и мы пойдем… Только свое добро еще заберу, которое Илья на хранение у меня брал, – сказал я, увидел, что лжепоп собирается что-то возражать

– А видоки есть, кто видел с чем ты пришел к отцу Илье? – спросил Геркул.

– Я видок, – обозвался Спирка и быстро пересказал все то, что мне говорил полчаса тому.

И то, как я приехал, что был в кольчуге, которую, кстати, Илья уже и продал, что двух коней добрых имел. Я не особо разбираюсь в лошадях, но, скорее всего, именно своих и собираюсь забирать. Еще два коня в стойле – явно клячи.

– Все видали, как я пришел в берладу с серебром и с конями? – выкрикнул я.

Люди, чтобы только откреститься от Ильи, готовы подтверждать что угодно. Запоздало даже пришла мысль, что могу так отжать у лжепопа и дом и даже церковь. А что, я Писание знаю, Спирка, уверен, тоже. Но это не мой путь, я так не смогу и от скуки завою на вторую седмицу. Удивительно, но я уже смиряюсь со своим положением, думаю, пусть и мало вводных данных, но с перспективой.

Между тем, я подошел к уже одиноко стоявшему лжепопу. Хотелось ударить, но я предложил сделку.

– А ты, Илья подумай. Может я заберу, что мне нужно, а Спиридон и скажет, что видел тебя на капище Чернобога, но и токмо то видал, что ты людей увещевал отказаться от поганства, да идолов топтал.

Не дурак все же этот Илья, далеко не дурак, понял, что к чему, сразу начал кивать и соглашаться с тем, что я могу забрать свое, чтобы только историю повернуть в себе на пользу. Знать бы еще, что именно мое. Но есть гривны, есть кони, вот это и заберу.

– А то, что кормил его, что… – начал было торговаться лжепоп, но тут его перебил уже князь.

– Возьми пять гривен за то, – сказал Иван Ростиславович и небрежно бросил пять серебряных пластин в грязь, что была перед Ильей.

Злой взгляд в мою сторону от любителя некоего Чернобога, волка в овечьей шкуре, вызывал у меня лишь улыбку. Вот так смотрят те, кто проиграл, кто сдается, отступает, но пытается злобой оправдать себя же перед собой же.

– Жди за огородой Берлады! – приказал мне князь.

– Иван… э… Ростиславович? Мальца возьму с собой, – сказал я, чем вызвал недовольство у князя, но тот, чем-то мотивированный кроме того, что я могу быть в дружине и раскидал четырех рослых мужиков, промолчал.

– Пошли, балласт! – сказал я, подымая Спирку.

– Балласт? – недоуменно спросил парень, вполне себе справляясь с тем, чтобы подняться и даже стряхнуть с себя особо большие прилипшие комья грязи.

Симулянт, да и только.

– Пусчай купель оставит! – потребовал Илья, уже несколько понурив голову под пронзительным взглядом сотника Геркула.

– Не оставлю я! На что она волхву Чернобога? – выкрикнул Спирка и я даже приложил правую ладонь к своей голове.

Вот же дурень. Уговор же есть, что Илью отмажем от жесткого обвинения, чтобы спокойно уйти, так нет же, ляпнул Спиридон и сейчас может все по новой закрутиться, а у меня правая кисть набухает, пришиб ее.

– Уйдите, окаемы! – вызверился князь и к нам со Спиркой подбежал немолодой воин с потрепанной кольчуге.

– А ну, ходь от сель! Нынче князь взялся оборонить вас, но он и передумать может, – причитал умудренный сединами воин, подталкивая нас со Спиридоном прочь.

– Воисил? – уточнил я, узнавая голос.

– Он, то бишь я. Давай, отрок, выходи из града, да ентого забирай. Нынче стражников из нашей дружины поставили сторожить, выпустят без хлопот, – сказал очень смутно вспоминаемый ратник.

*............*.............*

Князь без княжества, Иван Ростиславович, еще немного поговорил с сотником Геркулом и отправился к себе. Геркул был личным должником князя, ему и следует уладить все нелепости, которые тут произошли. Тем более, что сам Геркул отказался пока присоединяться к Ивану Ростиславовичу, от того спешил хоть как угодить, чтобы князь в иной раз не забыл про сотника. Мол, семья у сотника, а ему ходить по земле и притулка своего искать не с руки. Нет, вот освоится Иван Ростиславович где-нибудь, так чтобы хотя бы семью было куда привезти, вот и пойдет Геркул служить Ивану, хоть бы тот и вовсе подался в наемные князья.

По совести, то те три десятка воинов, которые нынче прибились к дружине бывшего Звенигородского князя, это так… слабые они. А вот из сотни Геркула можно было сделать добрых воинов, там есть уже очень опытные бойцы.

Но не проблемы комплектования своей дружины именно сейчас беспокоили Ивана Ростиславовича, он жаждал мести. Был один у него, как считал князь, друг, Богояр. Был, да предал князя. И говорили же многие, тот же старик Воисил, что Богояр впадает в безумства, что он не надежный. Но не верилось и вот так получилось, что зря людей мудрых не послушал.

Когда Иван Ростиславович был призван горожанами Галича на княжения, у него было четыре сотни ратников и могло быть еще больше, если бы он призвал всех своих людей из Звенигорода, что недалече от Галича [не путать с московским Звенигородом]. Четыре сотни – это и не много и уж точно не мало. Такие дружины имели некоторые сильные князья. Можно было защитить город, если, как это было обещано, и сами жители помогли. Но…

Богояр отправился, якобы за остатками дружины Ивана Ростиславовича и вернулся уже в составе дружины Владимирко. Тогда обманом выманили Ивана из Галича, сам же Богояр и выманил, обещая, что нападет на Владимирко в стане его и убьет галичского князя, у него же в шатре. А случилось так, что Ивана Ростиславовича ждали. Насилу он вырвался, много добрых воинов полегло, чтобы Иван убежал из Галича.

– Мирон, ты ведаешь Богояра не горше моего. Он придет за сыном? – задумчиво спросил своего десятника Иван Ростиславович, когда уже возвращался в лагерь, расположенный за стенами города Берлады.

– Князь, ты хочешь словить Богояра на живца? – догадался Мирон.

Иван Ростиславович ничего не отвечал, не должен он отчитываться, пусть и перед тем десятником, кто заслужил доверие.

– Не губи, мальчонку, князь, верой и правдой отслужу, но не губи! – попросил Мирон.

– Агата просила за сына? – догадался князь.

Вот здесь позволил себе промолчать Мирон. Да, он был тем, из-за кого, возможно, и умерла Агата. Мирон, будучи младше этой красивейшей и статной женщины, влюбился в нее и тогда, одурманенный неведомым чувством, не давал проходу Агате. Вот Богояр и приревновал ее. А после… Агата, знала, или предчувствовала, что дни ее подходят к концу, вот и попросила присмотреть, если что, за Владиславом. А он и не усмотрел. Да и только сейчас Мирон удостоверился, что это тот самый сын Агаты.

– А что, князь, лихо разбросал отрок мужей? – решил сменить тему разговора Мирон.

– Лихо, но где ты там мужей видывал? Так, слабосилки, – улыбнулся князь.

*............*.............*

Галичский князь Володимирко стоял на стенах своего детинца и озирался на просторы Ополья. Удачное место было выбрано предками для строительства города. Все тут есть для того, чтобы жить и для того, чтобы не опасаться за свою жизнь. Кочевья половцев далеко, даже черные клобуки сюда не захаживают, чтобы пограбить, но иногда прибывают, чтобы торговать. Тут же есть возможности, чтобы вести торг с венграми и ляхами. Остается только жить и богатеть.

Но тишь и благодать оказались лишь кажущимися. Город бурлил изнутри, не для всех Володимирко был любимым князем. Бояре и купцы решили, что для них будет выгоднее поставить на галичский стол сговорчивого Ивана Ростиславовича, князя, который бы не вмешивался в дела торговли и не вводил новые подати.

До сих пор то и дело, но слышится плачь вдов и сестер, которые лишились своих мужей и братьев в том бунте. А нечего было идти против своего князя. Володимирко залил кровью Галич после того, как город посмел ему противиться. Теперь половина всех купцов и бояр либо сбежала из Галича и нынче ищет себе пристанища, либо была перебита.

Князь Галича хотел еще казнить главу своей дружины Дмитра, за то, что тот дал уйти врагу Ивану Ростиславовичу и большей части его дружины. Но после передумал это делать. Дружина – это сейчас почти что единственное, на что мог опереться Володимирко. Его гридни и ратники нынче обогатились, именно к ним перешла большая часть имущества казненных или сбежавших бояр и купцов.

Среди дружинников Володимирко были и те, благодаря которым князь смог вернуть себе город. Сотник из дружины Ивана Ростиславовича, Богояр, послал своих людей, чтобы нагнали Володимирко, который отправился на долгую охоту. Вот они и вернули его. Иван не успел освоиться в городе, даже подтянуть все свои силы в Галич, потому и сопротивление было отчаянным, но недолгим и Володимирко ворвался в свой же город, а Иван вырвался из него.

– Князь! – Богояр поклонился своему нынешнему нанимателю.

Володимирко любил решать все вопросы на воздухе, вне помещений. И это несмотря на то, что князь был в таком достатке, что мог весь день и ночь освещать свои хоромы восковыми свечами, такими недешевыми. Но все эти свечи чадили и у князя то и дело, но болела голова. А вот тут, обозревая просторы и вдыхая свежий воздух, даже думается лучше.

– Пришел? – констатировал факт князь, небрежно повернувшись к Богояру.

Володимирко был из тех князей, кто старается свою честь беречь, правда имея странное понятие о честности. Потому общение с явным предателем, пусть и предавшим врага князя, всегда было небрежным, если даже не презрительным. Богояра же это не смущало. Он получил свои солеварни, с которых уже имеет большой доход, а так же князь дозволил ему временно кормиться с двух деревушек. И пока такие вот прибыльные подарки поступают, Богояр готов служить.

– Михаил, ты уже слышал, что враг мой отправился к беззаконникам к Дунаю? – спросил князь, обращаясь к сотнику по его христианскому имени.

– Да, князь, слышал, это мои люди сообщили. У меня есть свой человек в дружине Ивана, – несколько горделиво отвечал Богояр.

Князь сморщился. Еще одно напоминание, почему Володимирко приходится быть благодарному этому сотнику. Теперь князь знает о всех, или почти всех, перемещениях Ивана Ростиславовича.

– Почему твой человек не лишит Ивана живота его и дело с концом? – спросил Володимирко.

Странное было у князя понимание чести, когда он был готов отдать приказ ударить исподтишка, но презирал тех, кто будет это исполнять.

– К Ивану не так просто подступиться. А коли не сладится, так не будет моего человека при беглом князе, – объяснял Богояр под одобрительную ухмылку князя.

– То добро, что ты все разумеешь. Но есть у меня дело до тебя. Отправляйся в Киев, опереди Ивана. Пусть примет мои дары великий киевский князь Всеволод Ольгович, – приказывал князь.

Теперь настало время поморщиться уже Богояру. Сотник сам принимал участие в походе простив Всеволода, когда тот поднял мятеж против киевского князя Ярополка. Тогда стены Чернигова выстояли и не дали войти коалиции и Всеволод выжил, уже после смерти Ярополка заняв-таки вожделенный Киев.

– А простил князь киевский то, что против его воевали? – решил все же уточнить Богояр.

– То, что было, все быльем поросло, да и я не был в походе, а ты волю исполнял и даже не мою. Так что спросу с тебя не будет. А вот дары славные, токмо соли Всеволоду сто пудов отправлю, – сказал Володимирко и сделал вид, что потерял интерес к сотнику.

Богояр поклонился и пошел к лестнице, чтобы спуститься со стены детинца. Он все понимал, уже чувствовал, что лишний тут, не хочет князь видеть рядом с собой предателя, пусть и предательство было против врага князя Галича. Но пока столько серебра приносят дары от князя, Богояр продолжал служить.

Ничего у сотника не осталось, всего лишился. Жену приревновал и… сам, своими же руками. После жил ради сына, учил его на славу и воинским премудростям и даже в церковь отдавал, чтобы грамоте научили. Перед тем, как совершить предательство, Богояр отправил своего сына из Галича и после не было ни каких сведений о нахождении Владислава. А торговый поезд, в котором был пристроен сын, не добрался до Торческа. Говорят, что половцы напали, но это могли быть и черные клобуки, лихие люди, которых так же хватает в лесах вдоль речных путей.

Более всего, Богояр хотел бы увидеть своего сына, или хотя бы узнать о его судьбе. Для кого еще все те богатства, что он награбил и приобрел в дары от князя Володимирко? И поездка в Киев может быть полезной, чтобы что-то узнать. По крайней, известны орды половцев, которые кочуют в тех краях, где был ограблен поезд из Галича. Это орда хана Акума. В Киеве часто пребывают представители половецких орд, бывает так, что получается выкупить своего родственника.

Так что в Киев. И главная цель – это узнать о сыне, а не выполнить поручение князя Владимира.

Богояр выходил от князя в несколько приподнятом настроении. Великий князь мог и лукавить, но все же и дары принял и свою позицию относительно Галича высказал. Не станет Всеволод Ольгович Киевский потакать амбициям князя Ивана Ростиславовича, если тот решится просить помощи у Киева. А что остается беглецу? Богояр не смог простить обиду, которую таил на Ивана Ростиславовича. Там было и то, что князь не назначил сотника старшим сотником, что лучший надел земли Иван под Звенигородом отдал Боромиру, главному сопернику Богояра. Было еще немало мелочных обид, которые ложились на сложный характер сотника тяжким бременем. Так что найти, чем оправдать свое предательство, у Богояра хватало.

– Сотник, пришло послание от твоего человека в стане Ивана Ростиславовича… – начал было докладывать десятник Богояра, но замялся.

Во дворе великокняжеского подворья было людно. Молодой парень засмотрелся на девицу с русой, плотной косой.

– Ну же? – потребовал сотник, приводя в чувство недавно назначенного десятником молодого воина.

– Иван Ростиславович идет в Киев, – десятник поймал взгляд своего наставника и командира. – Мы уходим?

– Мы остаемся! – жестко припечатал сотник. – Пора высказать все. А еще я повинен сам увидеть, как Иван, не заполучив помощи у великого князя, станет изгоем.

Глава 5

Только придя в лагерь дружины князя Ивана Ростиславовича я ощутил зверский голод. Отчего-то ранее не думал о еде, лишь пил, а сейчас… Я даже с некоторым интересом посматривал на Спирку, все же находя его слишком костлявым.

Шутка, конечно. И в декорациях средневековья, в котором я очутился, такие шутки не столь и веселы.

– Спирка, а Спирка, я вот думаю, если ты меч возьмешь, он тебя не перевесит – хмыкнул я.

Спирка, что-то обиженно пробурчал себе под нос.

– Ну смелее! Не слышу! – сказал я.

– А твое седалище такое толстое, что и в брони не поместится, – скороговоркой выкрикнул Спиридон и уже приготовился убегать.

– Я голодный, Спирка, очень голодный, так что лучше беги! – сказал я и наиграно оскалился.

И он побежал. Наивный средневековый дьячок.

Но кормить меня, действительно, не собирались, а распаковывать узлы, которые собирал Спиридон, и откуда доносились, еще больше распыляющие, аппетит ароматы, не хотелось. Оттуда еще что-то позвякивало, постукивало, и нужно вначале прояснить, чего такого спер дьячок у лжепопа Ильи, или даже из церкви прежде чем распаковывать тюки. Мало ли, обнаружиться нечто ценное, и кто-то узнает об этом, так после придется отбиваться от «дедов».

Вот интересно, а есть в дружине дедовщина? Наверное, что-то подобное должно быть. Или нет, и тут военное братство? Впрочем, там, где каждый воин постоянно с оружием в руках особо не поозорничаешь. Да чего там воин. В Берладе и ремесленники ходят с топорами. Хотя, как я успел понять, поголовного смертоубийства все же не происходит и какой-никакой, но закон на русских землях существует. Кому же хочется отдавать от двадцати до восьмидесяти гривен за то, что покалечил, или убил человека?

Если дедовщина, или ее нет, мне сие пока не известно. Я недавший клятву и для некоторых, может и для многих. Данный факт является очень даже важным. А для меня подобное создает проблемы в коммуникации. Если в обществе самых молодых воинов еще есть общение, то с другими, в такой роскоши отказано.

И что делать? Ну не подходить же, не бить в нос, а после, любуясь, как стекает кровь с улыбкой говорить:

– Давай поговорим.

Но из всего можно выживать и полезное. Если меня не замечают, то и хорошо, а еще лучше, что у меня острый слух и я слышу многие разговоры. А порой можно нарваться на весьма важные для меня темы.

– Продай шелом за две гривны, – говорил один ратник другому.

– А есть иное? – отвечал ему собеседник.

И вот только тогда, когда удавалось одним ухом слушать разговоры в дружине, у меня появилось хоть какое понимание в здешней финансовой системе. Вернее ее почти отсутствии.

Гривна… она вроде как дорогая, не особо распространенная, потому как это средство накопления и покупки чего-то значимого. Как по мнению человека из будущего – хрень еще та. Хрень – это еще и то, что в качестве денег принимаются и шиферные пляслица, стеклянные бусы, пусть последние и реже, чем двумя веками ранее. И ладно, что меховые шкурки, так индийские ракушки каури даже можно было использовать в качестве денег. У меня вообще сложилось впечатление, что можно создать свои деньги и стать своего рода Резервным Фондом Руси.

– Ногаты есть! – радостно, будто вспомнил, выкрикнул тот, кто хочет купить шелом.

– Куда они мне? Лучше уже кунами дай, – раздосадовано отвечал обладатель лишнего шлема.

Итак, выходит, что гривна состоит из кун. По сути, это часть гривны. А ногаты? Есть еще и сребреники. Вот и новый килобайт информации и я понимаю, что это все названия старых монет, которые, как подсказывал архив данных, распаковывающийся в голове, все больше уходили в небытие. Ну так уже больше века, как нет поступлений серебра от арабов. Не понятно только, что там в Европе, почему оттуда нет притока денег. Или Византия? Там же вряд ли будут пользоваться массивными слитками серебра.

Кстати, и гривны бывают разные. Потому, когда какой-то ушлый ратник Ивана Ростиславовича предложил мне продать одного из своих коней за семь гривен. Я лишь небрежно спросил каких именно гривен и отказался. Киевские гривны были меньше весом. Впрочем, и за новгородские гривны не отдал бы. Сразу было понятно, что цена за таких зверей сильно занижена. Но даже это говорило, что те десять гривен, тоже ромбовидные киевские слитки, что я взял у лжепопа, внушительная сумма.

– Ты чего тут ухо нагрел? Ась? – недоуменно спрашивал один из участников торговой сделки.

Я не сразу понял, что обращаются ко мне, заметив, что я торг слушаю. Был в своих мыслях. В прошлой жизни приходилось побывать заграницей, причем, как с автоматом, так и без него, а с туристическим аудиогидом. Но во всех случаях я прежде всего смотрел на два обстоятельства: что там с деньгами и что там… Ха, обманул сам себя же. Не два, а три. К деньгам прибавляю еду и девушек. Но, прежде всего, деньги. Это чтобы понять из стоимость, иначе в чужой валюте спустить можно немало.

– Ась? Молчишь- то чего? Снова немым сделался? – сказал обладатель шелома и рассмеялся.

– А коли нос в кровь тебе разобью? – оскалился я.

Смеяться надо мной можно в исключительных случаях и только когда мне и самому смешно. Ратник что-то себе пробурчал под нос, а я, подчерпнув всю нужную информацию, побрел к себе, то есть в то место, где располагается наш десяток. Я и в прошлой жизни не особо углублялся в финансовые тонкости, довольствуясь лишь отговоркой историков, что наступил «безмонетный период».

– Отрок! Погодь! – кричали мне в след. – А коня продашь, али как?

И это уже стало, как сказали бы в будущем, мемом «Предложи Владу купить его коня».

Слушать умею, уже уяснил, что моих коней продавать меньше чем за тридцать пять гривен, это сильно продешевить. Но нет никого, кто не предложил бы торг. Хоть напиши на бумаге: «Не продается». Ах, да, бумаги нет. Тут и бересты нет. Так что приходится терпеть такое неудобство.

– Обойдешься, – бросил я через плечо, не оборачиваясь.

А кони у меня, действительно, хорошие. Это мнение и окружающих, которые так и норовят кинуть оценивающий взгляд на лошадок, ну и моя память об этом говорит. Воисил объяснил, что не смотря на то, что кони не по моему статусу, пока я не в лагере дружины, так и вовсе покушаться на мою собственность не должны. Но после многое зависит от слова князя. Если не упомянет о конях, то их могут пробовать отжать, ну а примет Иван Ростиславович решение, так и будет и все подчиняться.

Что-то такое, по мере рассказа Воисила, всплывало и в моей голове. Память накатывает, словно морские волны в безветрие, по чуть-чуть и с перерывами. И, да, я уже не могу, да и не стараюсь, разграничивать личности. Создается нечто новое… Держись средневековый мир, нынче еще тот раздражитель мироустройства рождается!

Надеюсь, что именно так и будет, потому что карьера одного из дружинников отвергнутого князя – это не предел моих устремлений. Но и в ратниках походить нужно. Осмотреться, найти варианты, да и понять, что вообще можно сделать с этой Россией, Русью.

А то, что делать что-то нужно, факт. Ну не смогу я жить и наблюдать, как Россия, будь в каком времени, но Моя Россия, катится в пропасть. Монголы… Подготовить бы мое Отечество к тому, что поддать ветерку меж ягодиц этим степнякам. Германцы… Они же прямо сейчас устраивают геноцид нашим соплеменникам-славян.

От буйства мыслей начала болеть голова и я решил, что можно немного повременить с тем, чтобы составлять план «как изменить мир». Нужно лишь добавить, что мечты должны быть либо безумными, либо нереальными, иначе это просто планы на завтра.

Я сидел на окраине лагеря князя и смотрел вдаль. Красиво, ничего не скажешь. Красота здешняя, это катарсис для человека из будущего, который знает, что полюбуется вот этим всем, получит удовольствие, а после поедет домой, в теплую постель, с ванной, унитазом, мультиварками и с интернетом, где можно заказать хоть еду, хоть собеседника, скорее, собеседницу.

А вот так, когда нет вех благ цивилизации, эти нетронутые пролески, начинающаяся степь, заболоченные заводи, речушки – это проблема. Если жить посреди такой вот «красоты», то она уже не кажется притягательной, а становится даже неприятной, ибо тебе идти через заросшие леса, или переходить в броды реки. Дорог нет, заправок со всяким фастфудом, не найти, в комфортном автомобиле за два часа двести километров не проедешь. Так что нужно принимать реальность, настраиваться на…

– Где он? Где сын того татя? – крик со стороны центра лагеря выбил меня из размышлений.

Я насторожился и передвинул на поясе чехол с ножом поудобнее. Нынче это мое единственное оружие, но при правильном подходе и навыках нож становится очень действенным аргументом в любом споре. А то, что назревает спор и речь идет обо мне, уже понятно. Проверить бы еще свои навыки, насколько получается работать в новом теле. Опыт показывал, что одного понимания, как правильно бить, маловато, нужно еще и мышцы со связками подготовить к нанесению ударов.

– Убить его потребно, и делов! – не унимался мужик.

Я привстал, чтобы рассмотреть, что происходит. Два моих знакомых, которые и сопровождали меня в лагерь, десятник Мирон и пожилой воин Воисил, сдерживали рослого дружинника, экипированного не хуже, чем Мирон, от чего можно сказать, что он либо десятник, либо уважаемый воин. Уже то, что на поясе у этого воина был меч в разукрашенных ножнах, с цветастым камнем в навершие, говорил в пользу некоторого, далеко не самого низкого статуса.

– Фомка… фу ты, Владка, то по твою душу пришли? – спросил Спиридон, так же всполошившийся от криков.

– Еще раз назовешь меня Владкой, нос откушу! – сказал я и Спирка обеими руками схватился за свой курносый нос.

– Нелюдь! Кто же людей-то ест? – несколько испуганно спросил дьячок.

Я не отвечал, а изготовился к бою, вынимая нож из чехла и делая два шага к увесистой палке, лишь немного недотягивающей до гордого названия «оглобля», использовать которую можно было бы при определенной картине боя. Вот только, против меча… Правда, спешно идущий ко мне ратник не извлек свой клинок. Отчего и я решил спрятать нож. Если в рукопашную придется отбиваться, так и лучше. Тут, как мне кажется, я имею немалые шансы. Местный кулачный бой не выдерживал критики. Вместе с тем, слабое развитие этого направления давало преимущество человеку, который имел понятие о развитых системах единоборств. Я понятие имел.

– Что очи свои нахмурил, окаем? – спросил, приблизившись ко мне воин.

Сделал себе зарубку в памяти спросить у Спирки о значении явного оскорбления «окаем». Если это слишком унизительно, как обзывание представителем нетрадиционной ориентации, то нужно бить сразу и так, чтобы не взирая на последствия. Есть такие оскорбления, на которые нужно отвечать вопреки даже здравому смыслу.

– Отчий родитель твой предал нас, а ты в дружину идешь? – пусть и повышенным тоном, но, видимо, не так решительно воин был настроен обострять ситуацию, как это выглядело на первый взгляд.

– Сын за отца в ответе? Или я сам по себе, а отец сам? – спокойно отвечал я на выпады мужика.

– Еще как в ответе. Ты коня мне должен. Я по воле твоего родителя и дома доброго лишился, и семью свою оставил в Звенигороде. И некуда им нынче приехать. Так что коня отдашь! А, нет, так до твоей клятвы дружинной пороть буду кожный день, – не успокаивался воин.

– Попробуй забери, – я изогнул бровь.

Собеседник аж глаза выпучил и потянулся к мечу. Я тоже напрягся, готовясь к драке.

– Вышата, не дури, то князь решил. Иван Ростиславович не пожалует, коли ты Влада забижать станешь, – сказал Мирон, оказавшийся рядом со мной и даже чуть впереди, словно прикрывая своим телом.

Интересная ситуация вырисовывалась. Это чего так десятник за меня встал, да еще против своего же соратника по дружине? Кто я ему, чтобы ссориться со своим? При этом Вышата ну явно кто-то из командиров.

– Уйди, Мирон. Не до смерти, но проучу сына предателя Богояра. Я в своем праве. Он новиком станет? Вот нынче же и науку преподам, – сказал тот, которого назвали Вышатой.

Мужик он был высокий, может только в малом уступал мне в росте. Выглядел достаточно по-спортивному, а выверенные движения подсказывали, что передо мной неплохой фехтовальщик. Какие-то более слаженные, четкие движения свойственные людям с навыком боя на мечах, уже получилось сравнить. Вышата ухмылялся и всячески демонстрировал свое превосходство.

Он посматривал на коней и чуть ли не облизывался. Такие холеные лошадки в любой конюшне не затерялись бы. Но пока забрать у меня коней силой – это прямое воровство. Угрозами заставить отдать, или обманом, вот это пожалуйста, никто ничего не скажет против. И все же мне до конца не понятна мотивация Вышаты: то ли он задирает меня, действительно, из-за отца, то ли отыгрывает роль, чтобы попробовать отжать коня.

Я понимал, что обладаю тем, чем владеть, по мнению некоторых людишек, недостоин. И тут обвинения в том, что мой отец предатель, все же имеют лишь вторичное значение. Как и всегда, во все года, людьми двигает жажда наживы.

– Отойди, Мирон! – сказал Воисил, стоявший чуть в стороне. – Не гоже тебе спрочаться с полусотником. Пусть науку даст отроку, чай не убудет с него от синего пятна под оком.

Вышата с одобрением посмотрел на Воисила, у которого глаза были, как у купца, который хитростью смог облапошить своего же собрата. Хотя, как там смотрят купцы? Я с ними еще не общался.

– А ты, Вышата, не сочти за бесчестие, но скинь зброю и брони. Вот так и проучи мальца, – сказал пожилой воин, усмехнувшись в свою почти седую бороду.

Полусотник, не сразу стал раздеваться и скидывать пояс с мечом, посмотрел на меня, такого «мальца». Я уже понял, что ростом и статями выделялся не просто более, чем среднестатистический человек этого времени, а может и выдающимися. Стал мне понятен и замысел Воисила. Он видел, как я раскидал мужиков у церкви, вот и вывел полусотника на такой вот поединок.

– Воисил, а поруганием устоев дружины не будет то, что мы биться станем? – я решил уточнить этот момент, так как не хотелось из-за одного удара оказаться изгоем и, весьма вероятно, нищим изгоем.

– Не, вы же без зброи! – прямо-таки возмутился Воисил моей дремучести. – То баловство одно, на кулаках выходить. Да и ты не в дружине, Вышата сам вызвался, так что и виру платить не нужно.

– Ну, изверг татевый, иди сюда, – Вышата хлопнул в ладоши и оскалился, после посмотрел на Воисила. – А ты, старый, помалкивай! Мы с тобой собраты по оружию, но не ты с ним. Помни сие!

Между тем, мой соперник уже изготовился, призывно замахал руками, приглашая начинать. Медленно, вычерчивая круг, я стал приближаться к полусотнику. Он провожал меня внимательным взглядом, было понятно, что к драке этот воин не относится спустя рукава, видит во мне противника.

Вышата делает шаг и показывает, что будет бить правой рукой, но это лишь замах, между тем я делаю шаг назад. Уже хорошо, понятно, что полусотник обладает отличной реакцией и быстротой, можно уже предполагать, что от него ждать. Делаю шаг влево и так же замахиваюсь, не произведя удар. Дергается уже Вышата. Это было важно – показать, что я не робею и в игру «напугай соперника» можно играть вдвоем. А еще вот такой, несколько неуважительный жест и ухмылка от меня, вроде бы, как юноши, должна была разозлить Вышату. Ну а кто злой, тот чаще всего опрометчивый.

Полусотник делает два шага ко мне навстречу, заводит руку под замах, я не делаю шаг назад, что более всего напрашивалось, чтобы уйти от удара. Ныряю под пролетающую руку соперника, вплотную приближаюсь к нему. Захватываю туловище Вышаты, рывком приподымаю мужика, затягиваю его на себя и… твою мать, больно же… больно мне!

Глава 6

Лежим оба рядом и я не могу подняться, и полусотник, наверное, тоже, или же он наслаждается видом проплывающих облаков. Мое тело не предназначено для таких вывертов и приемов, как бросок прогибом. Надеюсь, что произошло только незначительное, временное, защемление нерва, только бы не посыпался позвоночник.

Тренировки. Срочно нужно заняться собой. Есть сила, такая, богатырская, природная, что подковы на раз могу гнуть. Реципиент ранее, бывало, так развлекался. Справедливости ради тут, в этом мире и подковы иные, даже формой, они треугольником, да и металл, из которого они сделали слишком хлипкий.

Вместе с тем, есть у меня понимание, что делать и даже некоторый автоматизм принятия решений, но нет подготовки, растяжки, готовых к напряжению мышц. Вот и получился конфуз. Вроде как и победил, знатно воткнул Вышату, вот только, мой соперник уже встает, а я лишь начинаю чувствовать, что немного отхожу, но подниматься пока не буду, подожду, когда большей частью боль не отступит. Все-таки это, скорее всего, связки. Нужно быть аккуратнее.

– В круг, я буду просить князя о круге, – хрипя говорил Вышата.

– Акстись, полусотник. Ну как же в круг, коли отрок не обучен, токмо что силой его Батька и наделил, – сказал Воисил.

Еще одна зарубка про то, кто этот Батька. Прозвучало так, что вряд ли имелось в виду то, то это мой папаша.

– Сочтемся! А конь… Все равно будет моим. Вон тот чернявый, он мой. Об том уже все в дружине ведают, – буркнул Вышата и пошел прочь.

Побитой собакой он не выглядел, напротив, словно выполнил какой-то долг. Что-то неладное тут, ну да пока слишком мало информации, чтобы думать и делать выводы. Потому и нечего засорять свои мозги.

– Не к добру, – пробурчал Воисил. – Вышата был Богояру первейшим другом, все делили. Но один предал, а иной тут.

– Мне кто расскажет все, что творится вокруг? – отозвался я, наконец, подымаясь.

– А то не сразумел, отрок? – спросил Воисил.

– Все дело в том, что мой родитель предал? Так отчего же я тут, зачем в дружину позвали? Может поквитаться за Богояра решили, на мне отыграться? – спрашивал я.

– Чудны слова твои, отрок, токмо кожный в дружине поставить себя повинен, в бою проявить себя, норов выказать. Такоже и ты. Задевать станет кожный, коли ты слаб и в бою струсил, а будет так, что силен и в руках и в душе, так и уважение добудешь, – нравоучал Воисил.

Мирон молчал, он задумчиво смотрел вслед удаляющегося Вышаты. Смотрел с долей разочарования, но и была в его взгляде решимость.

– Встану в круг с ним, – наконец, сказал Мирон.

– Не дури, десятник. На мечах Вышата лютый, а у тебя апосля слома рука еще не зажила, – пытался вразумить Мирона Воислав.

Я не особо вслушивался в диалог Мирона и Воислава. Он затягивался и превратился в череду фраз, смысл которых был одинаков: один говорит: «Нет, я буду с ним драться», второй отвечает: «Не надо, это не разумно». Видимо, что-то накипело в дружине князя и тут некоторые соратники превращаются во врагов.

А может быть иначе в мужском коллективе, когда мужи остаются без дома, жен и детей, становятся скитальцами без хоть какой определенности? Наверное, нет, не может. Тут могут кипеть такие эмоции, что и психологи из будущего не стали бы разбираться и за большие деньги. А где их семьи? Может вовсе все сгинули? Тогда и мне, человеку, который скорее черствый к людям, чем человеколюб, становится не по себе.

– Влад! – окликнул меня Мирон.

Я подошел, десятник указал мне присесть на траву.

– Ты должон ведать. Вышата с родителем твоим были други закадычные, завсегда разом: и бражничать и в сече и с девками… А вот взял и предал Богояр князя, после того бесы лезут у Вышаты наружу. Кидается на всех. Был ранее добрым, дружбу водил со всеми, а нынче… Коли не слово бы князя, то мог тебя и сгубить, – объяснил мне Мирон.

– А ты отчего со мной носишься? Я же сын предателя? – прямо спросил я.

Мужчина задумался и погрустнел.

– Мамку твою любил, без ответа любил, покуда не преставилась она. Просила Агата присмотреть за тобой, будто чуяла, что помрет. А я и не досмотрел, – сказал Мирон и резко, одним рывком, поднялся с травы. – Пойду я. Князь тебя призовёт, говори, как есть, но укажи, что не за одно ты с родителем своим, иначе может и не взять. Или чего хуже велеть сделать…

– Это Богояр? Это мой отец убил мою мать? – задал я вопрос уже в спину уходящего Мирона.

Десятник резко развернулся, его скулы на лице сжались, взгляд стал колючим, что и меня немножечко, но пробрало, а после непродолжительной паузы он сказал:

– Сюды нос не суй свой. То мое дело. Я кровником его назвал, мне его убить. А коли мешаться станешь, то месть моя сильнее слова, что дал Агате. Так и знай, не пощажу!

Я промолчал. А ведь грозный мужик он, на самом деле. Говорил так, как в гроб гвоздь-сотку вбивают. Жестко и бескомпромиссно. Умеет в то же время быть откровенным. Нормальный мужик, может только излишне откровенен.

– Спиридон, тебя князь кличет, – сообщил подошедший ратник, ну или какой начинающий воин, лет так пятнадцати.

Здесь таких новиками называют.

– Пойду я! – несколько обреченно сказал Спирка, но вопреки заявлению, полез в свои котомки.

Дьячок смешливо вытянул язык и стал копаться в своих вещах.

– А, вот он, – сказал он, скорее всего самому себе и, взяв мешочек, в котором что-то звякнуло, отправился к Ивану Ростиславовичу.

– Думаю я, что погонит тебя князь. Все ж таки дружину собирает, а не… Церковный хор, – высказал я свои мысли.

Спирка так и замер в позе собирания картошки, склонившись над своими котомками. Картошка!!! Ты моя любимая женщина, как я буду тебе изменять с репой?

– С чего это? Я… э… – замялся Спирка. – Вельми полезный я.

– С чего это? Даже в голодное время с тебя нечего взять, кожа да кости, – усмехнулся я.

– Нет, ну ты чего? А? Взаправду узрел во мне кусок мяса? – злился Спиридон.

– Было бы там мясо, – не унимался я.

– Хватит, а? – взмолился дьячок.

– Добро, не буду, убедил. Но вот, что я тебе скажу, дружок, – увидев, как Спирка хотел вновь что-то возразить, я добавил. – Да, дружок. Только с друзьями так шутить и можно, ни с кем иным. Ты вот что скажи князю…

И я стал поучать дьячка. Наверное, было несколько сюрреалистично наблюдать за тем, как отрок, еще и без шестнадцати лет, пусть и рослый, поучает человека, похожего на попа. Спирка как был в рясе, так и оставался. И поучать священника это, как… Девственнику рассказывать эскортнице про секс. Вот те раз!.. То картошка, то теперь про секс вспомнил! Терпеть свои гормоны, не поддаваться на провокации!

А посыл мой был простой. Я нужен князю. Уже понятно, что меня никуда не попрут. В дружину может не взять, что так же вряд ли, но не прогонят. Я сын Богояра и я тот, надеюсь, что не валет какой, а туз, который хочет как-то сыграть князь. Потому нужно хоть здесь воспользоваться моментом и поставить маленький, но ультиматум.

– Либо мы вдвоем, либо и я уйду! – припечатал я.

Спиридон смотрел на меня серьезными, взрослыми, даже мудрыми глазами. После моих слов он изменился. Я это почувствовал, мне же было важно, чтобы рядом находился вот такой вот Санчо Панса, если я Дон Кихот, или Робин, если я Бетмен. Это психологическая разгрузка, это… Да, чего я перед собой же оправдываюсь. Я всю жизнь был защитником, верил в то, что защищаю Родину, которая у меня ассоциируется в том числе и с бегающей по улицам радостной детворой. Мне нужно здесь и сейчас кто-то, кого можно и нужно защитить. Ну, а свое я с дьячка возьму. Буду свой юмор отрабатывать, подстраиваясь под эпоху. Да и пахнет у него из котомок вкусно…

– Спаси Христос! – сказал Спиридон и уже было отправился в сторону шатра князя.

– Стой! Ты хотел дар преподнести князю? – остановил я Спирку. – То лишним не будет. С князьями только силой нельзя, их и умилостивить нужно.

– Ты откуда знаешь? – удивился Спиридон.

– Ты дядьку слушай, дядька дурного не посоветует, – улыбнувшись, сказал я.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.