Ксения Трачук
Свободное падение

События и действующие лица романа являются вымышленными, все возможные совпадения носят исключительно случайный и непреднамеренный характер.

Тому, кто оживил моё сердце и вложил мне в руки перо

Dans des bras inconnus je veux trouver l’oubli¹.

Картина первая
СТАМБУЛ
2023

Он не помнил, сколько времени проспал. Ясно было одно: наступил новый день, который абсолютно ничем не будет отличаться от всех предыдущих.

То же самое мутно-серое небо за окном, оголтелые крики чаек, от которых можно сойти с ума, и не менее навязчивые завывания муэдзинов… Умудрился же он выбрать район, где одни сплошные мечети! Впрочем, думать тогда было некогда, требовалось срочно найти квартиру: подешевле, но обязательно в центре – это было его условие. Вот он и оказался в этой дыре с псевдоевропейским названием «апартаменты», месяц проживания в которых обходился в тысячу долларов. Зато и вправду устроился в самом центре Стамбула. И, как обещал риелтор, почти в двух шагах от моря, что, впрочем, не имело никакого значения.

Теперь многое перестало для него что-то значить. Он и сам не знал, как и когда это произошло, но в какой-то момент жизнь как будто обнулилась. И случилось это, пожалуй, не из-за его развода, и не из-за банкротства их с Мишелем фирмы, и даже не из-за глупой потери квартиры по вине неграмотных юристов… Просто однажды он поймал себя на странном ощущении… Это была не хандра и не депрессия – нет, к этому он давно привык, – а что-то совершенно другое, физическое и болезненное. Точно из него разом вынули всё прочное, понятное, дельное, а взамен этого засунули какую-то сладкую розовую вату…

Глупости: врачи говорят, у него всё в порядке! Впрочем, здесь особо и не полечишься: дороговато. Но в России, ещё год назад, все анализы были в норме.

Поднимать голову с подушки, как всегда, не хотелось. Но краем глаза он всё-таки заметил на горящем табло 12:40 и усилием воли вытащил себя из мягких перин. Устроить удобную постель по своему вкусу оказалось непросто: хозяин оставил в квартире набор икеевского ширпотреба, а убогий раскладной диван оказался таким жёстким, что пришлось заказать сразу два пуховых одеяла и несколько подушек. Снова лишний расход! И это не считая трат на коворкинг (дома интернет не фурычил), такси, водители которых так и норовили обмануть, и плату за разблокировку телефона: видите ли, иностранные аппараты больше полугода в Турции работать не могут…

Отдушиной оставался кофе: стерильному эспрессо какой бы то ни было крепости он всегда предпочитал кофе по-турецки. Прекрасная медная турка обошлась в каких-то десять долларов, и – пусть не на песке, но на самой обычной электрической конфорке – кофе получался не хуже, чем в местных заведениях. Зёрна он покупал в проверенной лавке на Гранд-базаре и молол сам. Всего десять минут – и вот тебе первосортный заряд бодрости! Да, с этим вполне можно жить, и ватное состояние если не забывалось, то на время становилось вполне терпимым.

После первых двух глотков он, как обычно, слегка ожил. Теперь нужно было проверить погоду: отдёрнул шторы и убедился, что, хоть небо и обложено плотными облаками, дождь не идёт. Ну что ж! Причин не выходить из квартиры нет, и осталось посмотреть сообщения на телефоне: хорошо бы там не обнаружилось поводов для лишних беспокойств. Только бы найти этот злосчастный смартфон, в котором теперь сосредоточена вся его жизнь!

Так… Два звонка от Жорика, сына Мишеля, – пусть идёт в баню, не стоит перезванивать. Сообщение от бывшей жены… А это что? Неужели Никитос? Сколько лет, сколько зим! Вот это может быть интересно.

Быстро проглотив почти остывший кофе, он наскоро оделся и решил выйти на улицу: там, как ни странно, связь по мессенджерам работала лучше, да и заодно можно было наконец закурить. Интересно, что это вдруг Никита о нём вспомнил? Может, что-то случилось? Надо бы перезвонить… Или не стоит?

Впрочем, самому набирать не пришлось: телефон тут же завибрировал.

– Эй, Эрудит, куда пропал? Не достучаться до тебя!

Кличка «Эрудит», казалось, давно осталась в прошлом, но Никита помнил всё… Перед глазами всплыла физиономия его старинного приятеля: веснушчатая, с этой вечной дурацкой ухмылкой, как будто тот нарочно придуривался, скрывая свою природную сообразительность и недюжинные математические способности. Неужели они не общались почти два года?

– Меня Максимом вообще-то зовут, забыл? – решил уточнить он, продолжая в том же тоне, давно ставшем для них с Никитой свойским и необидным.

Да, именно этого сейчас так не хватало…

– Не с той ноги встал, точно, – бодро продолжал Никита. – Ну, докладывай! Как там в нашем Клубе весёлых и находчивых?

И вот пожалуйста: приплёл КВН, к которому он никогда не имел отношения! «Кто? Где? Когда?», Клуб эрудитов, – было дело… Но эти клоуны тут при чём?

– Никит, как я рад тебя слышать! Не представляешь, в какой жопе тут сижу, – честно признался Максим и в двух словах обрисовал текущую, совсем не блестящую ситуацию: его слушал один из немногих друзей, кому можно было не врать про «поиск себя», «атмосферу затхлости» и «жизнь не по лжи». – Что у тебя-то? Ты где?

– В Зелике, где ж ещё.

– И как? Дела идут?

– Да не то слово, заказы на три года вперёд!

Максим не сомневался, что Никита, уже двадцать лет развивавший в Зеленограде, который ласково именовал Зеликом, собственную фирму по производству микрочипов, теперь на коне: отечественная продукция, годами находившаяся под давлением конкурентов, вдруг стала востребована как никогда. О небольшой компании его друга, когда-то никому не интересной и не нужной, теперь даже снимали документальные фильмы.

– Работаю как вол, – весело продолжал Никита. – Под санкциями, персональными и не очень. А денег ни копейки. Без гроша сижу, понимаешь?

– Шутишь? – удивился Максим.

– Не шучу. Расширяться нужно, всё туда. Кредит не возьмёшь, ключевая² запредельная, да и так в долгах как в шелках. А теперь ещё и проблемы с переводами в Китай… Мы же всё равно кое-что у китайцев заказываем, деньги нужно переводить, а американцы им санкции вкатили… Короче…

«Ну и делец Никитос, – подумал Максим. – Не зря он всё-таки на Физтехе³ учился. Вот с кем фирму открывать надо было, а не с Мишелем!»

Несмотря на жалобы друга, он прекрасно понимал, что тот как обычно прибедняется: у него всегда «всё хуже некуда» и «сижу без копейки», а на самом деле бизнес медленно и верно растёт, да и доход приносит неплохой. Разумеется, заниматься микрочипами – дело не самое простое и не самое рентабельное, и окупаться по-настоящему оно стало только сейчас, в свете импортозамещения.

Почему-то он вдруг вспомнил, как шесть лет назад, в Париже, огненно-рыжий Никита сладко спал у него в номере на диванчике, подложив под голову собственную кроссовку… Хорошо они тогда выпивали! Эх, было золотое время: поездки по замкам, дегустации шампанского, походы на яхте…

Впрочем, для проформы следовало спросить о семье:

– А дети как? Взрослые, небось?

– Не спрашивай, – озабоченно вздохнул Никита. – Лёшке пятнадцать, скоро жениться можно… Анька первоклашка, танцует с утра до ночи: шило в одном месте. Короче… Но это ладно. А вот Ленка с ума сошла.

– Почему? – удивился Максим.

– На старости лет третьего захотела, представляешь?.. В сентябре ждём вот. Пацан будет…

– Ну ты даёшь!

– Да ладно – «даёшь»… Наказание одно эти дети… А твоей сколько уже?

– Арине? Почти пять, – сухо ответил Максим, избегавший вопросов о дочери, которую не видел почти два года.

– Да…

Никита помолчал, а затем неожиданно решил сменить тему – и тем самым невольно надавил на ещё одно больное место:

– А планы-то у тебя какие?

– Никаких, – признался Максим. – Пока сижу тут. Головной офис фирмы на Кипре, а я здесь – так удобнее. Работа непыльная: цифры, аналитика – короче, обнять и плакать, как бабы говорят. И оплата соответствующая.

– Хреново… – с пониманием вздохнул Никита. – А в Москву не хочешь вернуться?

– Не знаю… Пока эта заваруха, лучше уж здесь, – уклончиво ответил Максим.

Хотя никаких особых причин отсиживаться в Турции у него не было, и вышло так совершенно случайно, не от хорошей жизни, о чём его друг, конечно же, догадывался.

– Там видно будет. Думал в Дубай перебраться, предлагают одну штуку… Может, попробую в следующем году, – выдал Максим для пущей убедительности, чтобы хоть немного пустить пыль в глаза.

– А жена как?

Он не сразу, но всё же ответил как можно более равнодушно:

– Развелись. Два года назад. Ты что, не знал?

– Не, не знал… Вот ведь… – Видимо, Никите хотелось сказать что-нибудь позитивное, одобряющее, и он долго держал паузу, чтоб найти подходящие слова, но так и не смог. – Да, кстати, про твоё «Кто? Где? Когда?»… Представляешь, кто там недавно пел в музыкальной паузе, между раундами?

И снова пришлось принять равнодушно-ироничный тон:

– Смотришь этот карнавал зверей?

– Да ладно! Короче, выступала… Твоя… Ну, ты знаешь…

Никита говорил так, будто хотел сделать другу приятное, однако Максим понятия не имел, о ком речь.

– Да кто ещё?

– Тьфу… Эта, как же её?..

– Да какая разница, кто там пел, бог с ней! Мне тут мусульманские молитвы поют по пять раз на дню, и то ничего. Ты лучше скажи: как твоя яхта, жива?

Благодаря этому манёвру Максим вывел друга на любимую тему – яхтинг, которым Никита увлёкся ещё в то время, когда перемещаться по Европе было проще простого, и они даже пару раз вместе оправлялись в походы под парусами по Средиземному морю.

Оказалось, Никита, пытаясь закрыть многочисленные кредиты, давно продал яхту, зато переключился на дайвинг: уже получил лицензию и собирался этой зимой погружаться в Египте.

Едва вслушиваясь в увлечённые тирады приятеля, Максим продолжал свою неспешную прогулку. Нужно было поскорее выйти на широкую пешеходную дорогу у моря: на узких, мощённых камнем улочках, где едва могли разъехаться две легковушки, было некомфортно болтать на ходу.

Уже на повороте на набережную Кеннеди (он всегда задавал себе вопрос, чем именно так угодил туркам американский президент), Максим остановился и механически опустил руку с телефоном.

Прямо на него смотрели два огромных глаза, и он сразу узнал их.

Дело заключалось не в изменчивом цвете, который сложно было передать на фото. И не в редком восточном разрезе, придававшем им едва уловимую томную нотку. Взгляд! Её взгляд! Слегка надменное и одновременно непосредственное, живое выражение глаз, означавшее то ли «я знаю о тебе всё», то ли «ты ничтожество, даже если я с тобой сплю»…

Сбросив новый звонок Никиты, пытавшегося возобновить прерванный разговор, Максим повернулся и, вместо того чтобы продолжить прогулку на набережной, пошёл обратно.

Рекламный плакат, который он только что увидел, не представлял собой ничего особенного. Более того, Максим уже не раз видел её лицо на афишах в Москве, Лондоне и Париже. Новая постановка «Аиды», «Богемы» или «Травиаты» – и то и дело на телевидении, в метро или в блогах мелькало её имя и так хорошо знакомое ему необычное, не идеально красивое, но очень притягательное лицо.

Но сейчас, сейчас… Думать об этом не хотелось. И почему-то Максим вдруг явственно ощутил, что только что вышел из дома в куртке, в которой было не менее двух солидных дыр, что он второй день не брит и что курит он теперь не модные когда-то Rothmans, а какие-то второсортные турецкие сигареты, и… Да, именно поэтому женщины, которые раньше вешались ему на шею пачками, теперь смотрят на него совершенно равнодушно, невидящим взглядом, словно ему не сорок восемь, а восемьдесят четыре.

Притормозив около весёленького рыбного ресторана, оформленного в традиционной бело-синей гамме, он снова отвлёкся на афишу (почему она вдруг оказалась ещё и здесь?) и вдруг, как назло, споткнулся о кошку, бросившуюся ему прямо под ноги. Чёрт! Надо же так неуклюже растянуться на мостовой! Знакомый зазывала из заведения напротив подскочил и предложил помощь, но Максим, сразу проверив очки (слава богу, не пострадали!), лишь махнул рукой и ограничился дежурным Problem Yok⁴. Уж что-что, а подняться с земли самостоятельно он ещё в состоянии.

Однако падением дело не ограничилось: Максим обнаружил, что телефон выпал из кармана и теперь лежал на камнях в нескольких шагах от него. Неужели разбил? Он немедленно подобрал аппарат и выдохнул: всё в порядке, экран цел. На нём немедленно показалось сообщение от Никиты с похабно подмигивающими смайликами:

«Вспомнил твою певицу: Анна Тельман. В «Кто? Где? Когда?» пела – видимо, нехило отвалили».

Вот ещё, пожалуйста!

Собственно, пора было ехать в проклятый коворкинг и созваниваться с начальником, благо он и так сибаритствовал всё утро. Но слово «пора» давно вышло из его лексикона. «Придётся», – подумал Максим и, закурив сигарету, плюнул и тут же бросил её в сторону, не затушив.

***

Плотно задёрнутые шторы. Тусклый отельный ночник. Длинные кожаные перчатки, картинно лежащие на спинке кресла…

Она не любила яркий свет. Устала от ослепляющих софитов? Возможно. А скорее, чего-то стеснялась – однако выяснить это было невозможно.

Эта женщина казалась даже не идеальной, а нереальной, неземной, созданной не только не для него, но и не для скучной обыденной жизни. Её руки – когда-то тонкие, девичьи – теперь с непривычной силой то властно прижимали его к себе, то яростно отталкивали. В движении волосы – роскошные, мягкие – струились вокруг них двоих, словно чёрный водопад. В темноте её кожа казалась даже белее, чем при свете дня, как будто она, словно кореянка или японка, пряталась от любого солнечного лучика.

Но всё это было лишь дымкой, видением, сном, прологом к мягкому падению в пропасть. Настоящим, реальным было другое: тёплый, слегка терпкий, горьковатый запах её кожи, который хотелось пить. И он пил, пил, жадно вбирая в себя губами запретный аромат, теряясь в вихре её иссиня-чёрных волос, уносящем в желанные далёкие дали…

– Эй, Макс… Ты чего, спишь, что ли?

Над экраном его компьютера появилась знакомая небритая физиономия – Варгик по прозвищу Армян (он действительно был наполовину армянином). Армян формально работал администратором коворкинга, а на деле трепался по поводу и без со всеми, кто говорил по-русски. Словно рыба-прилипала, он ни минуты не мог прожить без собеседника, будь то официант, владелец бизнеса или стриптизёрша. Однако Максим не раз отмечал, что болтовня Варгика не совсем бесцельная: он не только знал Стамбул вдоль и поперёк, но и лучше всех ориентировался в разномастной русскоязычной тусовке.

– Отключился, твоя правда, – признался Максим, только сейчас осознавший, что так и не зашёл на рабочий портал: на экране маячила очередная реклама с турецким пляжем. – Вообще я занят сейчас, Варгик, ок? – добавил он, чтобы сразу пресечь разглагольствования.

– Да я так, проверить. Типа не то. Вид кринжовый у тебя сегодня. – Варгик любил всякие модные словечки, хотя зачастую не понимал, что они значат. – Нормально всё?

– Проблем йок, слышишь? Все хорошо! – отмахнулся Максим.

– Ну ладно, тогда давай, гоу ту вок⁵, – примирительно ответил Армян и уже отправился искать себе другую компанию, однако Максим неожиданно окликнул его:

– Подожди, Варгик! Знаешь что… В оперу билеты дорогие здесь?

Всеведущий знаток Стамбула чуть не подпрыгнул на месте:

– Чего? Опера?

– Да, только не браузер, а театр. Где спектакли дают, шоу музыкальные.

– Ага… – На минуту проныра задумался. – Бабу поведёшь?

– Да какую бабу… Билет хочу купить. Себе.

– Не знаю, буду смотреть. Когда надо?

Максим задумался: дату он не запомнил, только название.

– «Тоска». На «Тоску» мне нужен билет, в партер. «Тоска» – что, не слышал?

– Это чего? Так называется, типа? – не сразу врубился Армян. – А, знаю, у кого спрошу! Олесь, украинец, у одной тётки работает – в общем, билеты мне достаёт разные со скидкой. Я, конечно, не скажу, что тебе: сам понимаешь, русским он не устроит, сволочь такая… Слушай, на шоу «Золотая клюква» в том году ходил – вот бомба!..

И Варгик мог бы ещё полчаса рассказывать, какие грудастые тёлки плясали в начале и какой офигительный фейерверк устроили в конце, но Максим ласково сунул ему в руки последние пятьдесят баксов и, спровадив словоохотливого пройдоху, уткнулся в экран.

Теперь Армян точно всем разболтает о его «кринжовых» запросах, да ещё приплетёт с три короба. Впрочем, Варгик наверняка достанет билеты подешевле – в этом Максим был почти уверен.

Не уверен он был только в том, что действительно стоило идти в оперу.

***

Её глаза теперь преследовали его по всем городу. С какой-то невероятной жестокостью рекламщики разместили плакаты в его самых любимых, нераскрученных местечках: около небольшой табачной лавки в районе Гранд-базара, на недостроенной стене в самом конце набережной и даже внутри единственного нормального ирландского паба в городе.

Максим смотрел не на глаза – он и так мог представить их во всей красе в любое время суток. Его взору неожиданно явился он сам – он, Максим Гордиевский, блестящий выпускник Мехмата МГУ, обладатель «Хрустального филина» Клуба эрудитов и бывший гендиректор ООО «ПремиумФинансКонсалтс». Ему не нужно было смотреть на себя в зеркало, чтобы видеть стремительно набирающий габариты живот, давно не помнящие спортзал дрябловатые бицепсы, сгорбленную от работы за компьютером спину, начинающую лысеть голову… О роже и говорить нечего: что тогда в нём находили бабы, бог весть, а сейчас она его просто не узнает. Нельзя столько пить, тем более на ночь. Был бы ещё приличный вискарь, но эта дрянь…

А какой смысл что-то менять, да к тому же теперь? Зачем? Положим, он приведёт себя в порядок, надыбает где-то приличную рубашку и брюки…

Be yourself; everyone else is already taken⁶, – повторил он про себя любимую цитату Уайльда и усмехнулся. Однако облегчения не почувствовал: собой можно быть и побрившись. А если ещё ногти подстричь – нет, пойти на маникюр!..

Вспомнив очередного классика, не находившего вреда в заботе о «красе ногтей»⁷, Максим неожиданно для себя зашёл в сеть русского Стамбула, вычислил там мастера по мужскому маникюру и немедленно записался.

«Вот идиот, – подумал он не без удовлетворения: самобичевание входило в перечень его маленьких радостей. – Теперь осталось ещё пуделя купить! Ха-ха!»

Почему в голову пришёл пудель, он и сам не знал, но глупая мысль сразу же подняла настроение. Что ж, уже неплохо!

***

Когда-то Максим гордился своей феноменальной памятью: он не только знал наизусть даты всех трёх Пунических войн и ключевых сражений каждой, но мог без труда назвать вес любой из планет Солнечной системы и величину золотовалютных запасов США за последние несколько лет. Зачем всё это было нужно, он толком не знал: информация скапливалась в голове сама, без особых усилий, и он, умело анализируя накопленное, выдавал точные ответы в самых неожиданных ситуациях.

«Кто? Где? Когда?» давно осталась детской игрой, телепередача во взятых в аренду фраках со временем превратилась просто в развлекаловку, но вот в работе фантастический набор знаний и цифр и исключительная зрительная память, которой позавидовал бы сам Шерлок Холмс, не раз выручали Максима и его вертлявого партнёра Мишеля, способного лишь на окучивание потенциальных клиентов.

Однажды, совершенно курьёзным образом, их консалтинговая фирма чудом избежала весьма неприятной ситуации. Было это ещё на заре их деятельности, когда они с Мишей Шаневичем брались за любые заказы и сотрудничали с кем угодно на каких угодно условиях. К ним обратился вице-президент некой нефтесервисной компании, якобы собирающейся работать в Венесуэле. Задача казалось необычной, но не безнадёжной – провести детальное исследование венесуэльского рынка с особым акцентом на политические риски. Команда Максима уже наполовину сделала запрошенный отчёт, но тут его смутили документы клиента, присланные им с курьером якобы по причине конфиденциальности: бумаги как будто были несколько раз перекопированы. Максим вгляделся в грязно-серый, плохо пропечатанный бланк: что-то определённо ему не понравилось, даже не считая данных и цифр, вызывавших много вопросов. Однако его внимание привлёк напечатанный мелким шрифтом юридический адрес компании: Вадковский переулок, д. 7. На одном из приёмов, ещё в бытность ведущим интеллектуального шоу, он познакомился с апостольским нунцием в России и получил красивую визитную карточку, где значился именно этот адрес…

Конечно, никакой сервисной компании в Вадковском переулке не оказалось: там действительно располагалось посольство Ватикана. Позже выяснилось, что липовый заказчик, так и не заплативший им ни копейки, был агентом щедро спонсированного из-за рубежа фонда: таких мальчиков Максим и его друзья ласково называли соросятами. Почему соросёнок заинтересовался Венесуэлой, бог знает. Возможно, рассчитывал получить от команды Максима какую-то особую, конфиденциальную информацию. А может, пытался завербовать Гордиевского или кого-то из его команды…

Контакты с подозрительным типом сразу же прервали и дали знать своим людям в ФСБ. И тем не менее мошенник ещё не один год ошивался в России и даже пару раз засветился в тошнотворном политическом ток-шоу.

Да, скорости мысли и работоспособности Максима когда-то не было равных… Но постепенно память начала давать сбои, причём самые нелепые. Первая ласточка: ни с того ни с сего напрочь выскочила из головы важная дата, и не какая-то, а день рождения жены, её тридцатилетний юбилей! И это притом, что об организации праздника Даша говорила с утра до ночи в течение целого года, с того самого момента, как ей исполнилось двадцать девять. И хотя Максим часами терпеливо выслушивал (вернее, пропускал мимо ушей) все детали готовящегося торжества и загодя заказал жене бриллиантовое колье, катастрофа всё же произошла.

В ответственный день Гордиевский, как ни в чём не бывало, встал раньше всех и, пока домашние ещё спали, отправился в офис. Там, как обычно, сразу же отключил личный телефон и отгородился от всех помех: с первых дней их супружеской жизни он сделал это привычкой, а иначе, с неимоверной болтливостью Даши, работать было просто невозможно. И только в семь тридцать вечера, вальяжно сидя за бокалом вина на внезапно образовавшейся встрече, Максим с ужасом понял, что опоздал! Праздник в ресторане должен был начаться ровно в шесть.

Проверив личный телефон, он увидел двадцать звонков от жены и, хуже того, два – от тестя, которому он успел задолжать нехилую сумму… Скандал вышел хоть куда! Да, именно с этого начался разлад, завершившийся разводом со всеми вытекающими: дележом имущества, назначением алиментов, которые ему теперь не из чего было платить, и…

Нет, о Даше и их совместной жизни даже вспоминать не хотелось, особенно сейчас, сидя с маленькой чашечкой турецкого чая на террасе-крыше одного небольшого отеля, где Максим останавливался в первый приезд. Тёмно-серые воды пролива вдалеке, бесчисленные корабли и кораблики, остроконечные мечети, крыши современных и старинных домов, живописных и не очень, а главное – бурлящая жизнь самых обычных, не обременённых дурацкими воспоминаниями и самоедством людей, где-то там, внизу, – всё это отвлекало, успокаивало и настраивало на другой лад…

Игнорируя настойчивые звонки с работы (отчёт, отправленный им два часа назад, был недоделан, и он это знал), Гордиевский снова пытался привести в чувство свою память. Странно, что теперь в голове оставалось только самое ненужное, глупое, а стоило подумать о чём-то действительно серьёзном. Какая-то мутная пелена… Может, это так деменция начинается? Не рановато ли в сорок восемь лет?

…Париж, весна семнадцатого, за пару месяцев до его свадьбы… Да, именно тогда они виделись в последний раз. Но где, где же именно они тогда расстались? Почему-то Максим никак не мог вспомнить, попрощались ли они тогда в «Ритце», в белоснежном номере её отеля, или на лестнице Оперы Гарнье. Да, точно, Анна ещё на сутки задержалась в Париже, прежде чем отправиться в Милан, а они с Никитой в тот же день поехали в Реймс… Хорошо ещё, что его друг так и не выведал, где и почему Максим пропадал в Париже в те злосчастные два дня. Кто знает, может быть, тогда развод с Дашей произошёл бы гораздо раньше. Или вообще не случилось бы никакой свадьбы… А впрочем, какая разница? Чему быть, того не миновать.

«Я никогда не думаю о будущем. Оно приходит само достаточно скоро», – говорил Эйнштейн. Верно! Вот и о прошлом думать тем более не стоит, раз уже изменить и переиграть ничего нельзя.

Нельзя. Да, это так.

Максим допил холодный чай, бросил последний взгляд на Святую Софию, красовавшуюся в золотистых лучах заката, и пошёл обратно в коворкинг – переделывать неудачный отчёт.

***

Туфли – сначала надо избавиться от них. Зачем и почему они оказались туго завязаны лентами, да ещё с бантами на лодыжках, – может, чтобы он их развязал? Видимо, да.

Пока она безмятежно лежала на диване, он мучился, пытаясь едва ли не зубами справиться с неподдающимися узлами. Наконец она со смехом убрала ноги и сама в два счёта разделалась с лентами, отбросив импозантную обувь в сторону, да так, что чуть не попала прямо в зеркало. Ну и замашки!

Теперь чулки. Здесь всё проще: это не колготки, которые надеваются чуть ли не через голову… Почему с другими женщинами он никогда не замечал, как много на них одежды? Или это её личные причуды?

Чулки оказались на телевизоре – замечательно… С остальным было несложно, хоть вообще больше ничего не снимай. Но хотелось, конечно, ощутить её целиком: платье скрывало практически всё, что так ему нравилось… Что за отвратительная ткань, неужели это нужно стягивать так долго? Боже мой…

Она категорически не любила спешить, да и он сам предпочитал не торопить события. Но здесь уже было так горячо, и так хотелось…

…Звонок в дверь прервал его полудрёму. Чертыхаясь, Максим посмотрел на часы: половина двенадцатого. Конечно, время детское, но кто ломится в квартиру в такой час, да ещё без предупреждения?

Очередная трель звонка вынудила его встать. Накинув халат, он дошагал до двери и без всякого энтузиазма открыл. Он мог ожидать чего угодно, в том числе наезда бывшего тестя, так и не простившего ему, что квартира, купленная Максимом до свадьбы с Дашей, досталась не его дочери, а кредиторам.

Но, к счастью, всё оказалось гораздо банальнее. Перед ним стоял прыщавый паренёк, в котором Гордиевский не сразу, но всё же узнал Жорика, сына Миши Шаневича.

Несколько секунд Максим смотрел на незваного гостя, ожидая объяснений или хотя бы приветствия. Однако юноша не произнёс ни слова, словно уверенный, что Максиму и так всё понятно.

– Здороваться тебя не учили, что ли? – наконец пробурчал Гордиевский, пропуская гостя в квартиру. – Что случилось?

– Ничего. – Жорик продолжал смотреть на него так же спокойно, будто ждал, что ему сейчас дадут какие-то инструкции.

– Ты чего здесь делаешь? – прямо спросил Максим.

– А чемодан мне?.. Я чемодан оставил внизу. Мне его сюда тащить?

– Какой чемодан? – чуть не заорал Гордиевский.

Он начинал понимать, что сынок Мишеля прибыл к нему не на пять минут.

Кривые ножки в джинсах-дудочках, узкое личико в круглых очках, нос крючком и уши торчком: наследник его бывшего друга и партнёра, несмотря на свои двадцать пять, производил впечатление сопливого подростка, отпущенного в первую школьную поездку за пределы МКАД. Если бы ещё за таким обликом скрывалось хоть какое-то подобие интеллекта, Максим бы многое стерпел, но сочетание внешней непривлекательности и глупости он ненавидел всей душой – как в женщинах, так и в мужчинах.

– Слушай, Жорик, – Гордиевский схватил его за рукав, так как тот уже собирался спускаться за чемоданом, – хватить валять дурака: ты что здесь делаешь?

– Кто? Я? – слегка съёжился Шаневич-младший.

– Да, ты.

– А папа вам не звонил?

– Не звонил.

– А… – протянул Жорик без всякого удивления. – Я пойду всё-таки возьму чемодан, а то он на улице лежит.

«Ну ты и придурок! – про себя выругался Гордиевский. – Ещё и чемодан оставил на тротуаре. Вот сейчас закрою дверь и не пущу тебя больше! Впрочем, откуда он узнал код? В подъезд-то как вошёл?»

Через пять минут прыщавый гость вернулся, тихонько закрыл за собой дверь и сконфуженно приземлился на пуфик.

– Походу, чемодан пропал, – наконец выдавил он из себя, стараясь не смотреть на Максима. – И что теперь делать? У меня там новый планшет!

***

Пока Гордиевский глотал остатки палёного бренди, купленного у местных умельцев, его гость, ничтоже сумняшеся переместившись за кухонный стол, рассказывал о своих злоключениях.

Постепенно Максим стал понимать, что к чему: по-видимому, Мишель решил избавить отпрыска от мобилизационного капкана и не придумал ничего лучше, как дать ему карт-бланш и адрес Гордиевского в придачу. Правда, первые полгода парнишка, штурмовавший Верхний Ларс⁸ вместе с друзьями по несчастью, пересидел где-то в Батуми, однако когда его в очередной раз турнули из снова подорожавшей квартиры – близился отпускной сезон, – он не преминул вспомнить про «дядю Макса» и на последние купил билет в Стамбул.

Всё это прыщавый малый излагал путано, как будто отвечал на заранее проваленном экзамене. Ещё минута – и он просто разрыдается, как пить дать…

– А почему Мишель сам мне не написал? Ему сложно, что ли? – недоумевал Максим, хотя сам прекрасно знал почему.

Шаневич не только кинул его в ходе банкротства их фирмы, списав на Гордиевского всё что можно, но и ухитрился задолжать ему три тысячи баксов. Единственное, что удерживало Максима от того, чтобы послать Мишеля на три буквы, был тот факт, что бывший партнёр каким-то образом отмазал его от условного, но всё же неприятного срока: Гордиевскому вменяли незаконные операции с валютой. Кроме того, Шаневич исправно переправлял почту с его московского адреса, состоявшую преимущественно из исков по алиментам: таким образом Максим узнавал сумму своего долга и время от времени, скрепя сердце, его гасил и даже пару раз отправлял жене деньги просто так, для очистки совести.

– Я же сам вам звонил, – в десятый раз повторил Жорик, вопросительно глядя на бутылку с бренди.

Максим молча достал ещё один стакан и налил ему: ладно, теперь уж пусть пьёт, разницы никакой…

– Деньги у тебя есть? Тут хостел недалеко, пятьдесят долларов в неделю.

– Ой… – Жорик хлебнул из стакана и закашлялся. – Это коньяк? Крепкий… Нет, в хостел я не могу. У меня аллергия.

– Чего? – в который раз удивился Максим, хотя удивляться уже было нечему.

– На постельных клещей аллергия, понимаете? Там же не обрабатывают подушки. Средство надо специальное, премиальное. У меня… Ой, шит⁹, в чемодане осталось! Как думаете, мы его найдём? – озабоченно добавил Жорик.

«„Мы“! – подумал Максим. – Ну и наглец!»

– Вот что, дружок, хочешь не хочешь, здесь тебе оставаться нельзя. Сам видишь, не Версаль, – усмехнулся он, окинув взглядом свою скромную студию.

– А вы были в Версале? – с надеждой отреагировал его гость.

«Господи, кого же мне это всё напоминает? – подумал Гордиевский. – Ну конечно, Лариосик! Вот ещё «Дни Турбиных» на мою голову!»

– Пошли, я тебя устрою в гостиницу, где-нибудь здесь рядом, хоть на одну ночь. Сколько у тебя есть?

– Чего? – с испугом спросил Жорик.

– Денег, естественно! – проворчал Гордиевский.

Он прекрасно понимал, что даже если сейчас дозвонится до Мишеля, это не поможет: денежные переводы из России в Турцию так просто не проходили.

– Ну, пошли! – властно заявил он и решительно направился к двери.

Уже стоя на пороге, Максим обернулся. Жорик переминался с ноги на ногу посреди его крохотной кухни, сняв очки и нервно теребя руками джинсовый рюкзак. Всем своим видом он чем-то напоминал тех самых малышей из выпусков новостей, которых вытаскивали из обстрелянных фашистами подвалов, – почему-то это была единственная ассоциация, приходившая на ум Максиму. В довершение картины у новоявленного Лариосика по щекам потекли непритворные детские слёзы, которые он поспешно вытер грязным кухонным полотенцем.

«Да и чёрт с ним! – подумал Гордиевский. – Одну ночь потерплю!»

Махнув рукой, он отправился перекладывать свои мощные перины на пол той части студии, что служила кухней: эту ночь Жорику предстояло спать с его, Максима, постельными клещами.

***

Три раунда переговоров с Шаневичем завершились предсказуемой ничьей – недаром тот частенько дразнил Максима «полуевреем»: я-то, мол, настоящий, а ты слабак… Максим вообще не был евреем ни по матери, ни по бабушке, ни по кому-либо ещё. Его родительница Ольга Михайловна, давшая ему эту звучную фамилию (своего отца он никогда не видел), утверждала, что Гордиевские – древний польский род и произошли чуть ли не от краковских вельмож.

Максиму до родословной не было никакого дела. А вот Мишель своим происхождением всегда пользовался и гордился, ни к селу ни к городу вспоминая родственников, половина которых перебралась в Израиль, безумно скучала там по России, но любила пролить слезу по поводу несвободы, душащей их малую родину. Это Гордиевского не смущало, как и дурной вкус и куча других недостатков его бывшего компаньона. Плохо было другое: Шаневич, давний друг Максима, – почти такой же, как Никита, – знавший все его прошлые, настоящие, а возможно, и будущие проблемы, с еврейской лёгкостью устраивал самые разные дела, но, увы, не имел полагающейся к этой лёгкости расчётливости. Этот недостаток в их тандеме компенсировался основательностью – увы, былой – Максима.

Гордиевский помнил, с какой комичной тщательностью Шаневич, в ту пору ещё аспирант, подходил к выбору невесты. Почему-то он вбил себе в голову, что от евреек рождаются только уродцы, и вопреки воле родителей искал себе пару из славянок. И надо же такому случиться, что красавица Маша Непрошенко, стопроцентная украинка, подарила ему малахольного и не похожего ни на мать, ни на отца Жорика! Убедившись в своей жестокой ошибке, Мишель на всякий случай развёлся. Впрочем, ему удалось сохранить с Машей самые тёплые отношения – как и со всеми последующими жёнами, включая вторую, продержавшуюся почти год француженку Сару. Именно благодаря кривоватой, но, как утверждал Шаневич, очень сексуальной мадемуазель Бади его и прозвали Мишелем – эта кличка прочно пристала к нему с той самой поры.

И теперь Шаневич, наконец удосужившись ответить на звонки Гордиевского, умильно вспоминал, как на крестинах тот держал на руках орущего Жорика (напористые Машины родственники настояли, и пришлось провести церемонию по христианскому обряду). Шаневич клятвенно обещал выслать деньги «прямо послезавтра, вот уже бегу», говорил, что ничего не знал об эскападе сына и что в Батуми он «всё для него устроил не хуже, чем у дяди Бори в Хайфе». Почему нельзя было сразу отправить Жорика к израильской родне, Максим не знал, но догадывался: наверняка Маша Непрошенко прослышала, что в Израиле тоже стреляют.

Одним словом, Мишель умолял дать Жорику приют в его шикарных апартаментах ещё на пару дней, не больше. Естественно, Гордиевскому не хватило мужества признаться, что он живёт в самой что ни на есть убогой однушке, как какой-то студент-недотёпа, и что даже это ему фактически не по карману.

Оставался последний ход. Замучившись слушать о болезнях дяди Бори, который так хочет, но не может принять любимого племянника в Хайфе, Максим заявил:

– Короче, Мишель, так и быть: ещё два дня пусть живёт. Но все деньги на его будущее жильё перечислишь мне, понял? Без дураков! Плюс комиссия за неудобства. Плюс твой долг – полностью, понял?

– Ну, знаешь!..

– А ничего, что я тут третий день за ним мусор выношу и еду покупаю?! Учти, квартиру я ему найду, но мне же и своими делами заниматься надо, и…

– Эх, Макс… Всё-таки он твой крестник! Ну, почти. Ты скажи ему, чтоб морепродукты не ел, слышишь? Там листерии!

– Никаких морепродуктов он не получит. Вообще ни шиша не получит – сверх того, на что твоих денег хватит. В общем, даю тебе номер моей карты, киргизской. Только не вздумай по «Свифту» кидать, там проценты дикие. И не позже четверга!

В пятницу Максиму обещали принести билет на «Тоску». Билет! А надо было ещё купить приличные брюки, погладить рубашку, не говоря уже о мытье-бритье! А тут ещё под боком этот еврейский Лариосик…

Впрочем, Жорик проявлял чудеса такта и вежливости: уходил ровно в восемь утра, прихватив всю еду, которую можно было унести с собой, и возвращался не раньше девяти вечера. Чемодан его, естественно, пропал с концами: Гордиевский лично обошёл все окрестные лавки и отели, но знакомые и незнакомые турки только разводили руками.

***

– Дядя Максим, а… куда это вы собрались?

– Ты перестанешь когда-нибудь меня дядей называть? – огрызнулся Гордиевский, примерявший новую рубашку и брюки – самые дорогие, какие мог себе позволить.

Вот засада! Именно в этот день – его единственный выходной, выделенный исключительно для похода на «Тоску», – Жорик явился не поздно вечером, как обычно, а в пять часов дня. Из-за этого одеваться пришлось в ванной комнате, где и повернуться толком было нельзя, не то что посмотреть, как сидит выходной костюм. Наверное поэтому настроение, как нарочно, было паршивее некуда и всё из рук валилось – именно сейчас, когда нужно взбодриться, собраться и выглядеть человеком.

Неделю Максим продержался на своеобразной диете: почти не пил, не считая символического глотка виски на ночь, ел только овощи и мясо, отказавшись от любимых турецких бубликов с кунжутом, и, более того, даже не перекусывал после шести.

Этот трюк пришёл ему на ум неслучайно. В своё время Лера, его секретарша, впихивала в себя по три эклера ровно в полшестого. Заметив такой странной обычай, Максим поинтересовался, в чём дело, и узнал о чудодейственной диете, заключавшейся в отказе от любой еды на ночь. На фигуре его сдобной помощницы это никак не сказывалось, но, впрочем, Гордиевскому было грех жаловаться: добродушная Лера никогда не отказывала начальнику в дополнительных услугах, стоивших ему повышенных премий и косых взглядов коллег, особенно женщин, обойдённых таким вниманием шефа…

Да, было время… И вот теперь вместо спокойного ритуального бокала вина перед выходом приходилось объясняться с Шаневичем-младшим!

– Короче, вернусь поздно, – веско сообщил ему Максим. – А может, и утром, – зачем-то добавил он, коря себя за неуместный оптимизм.

– А парфюм у вас как называется? – с энтузиазмом поинтересовался Жорик, принюхиваясь.

– Чего?

– Ваш одеколон?

– А зачем тебе?

Меньше всего Максиму хотелось теперь делиться секретами мужского обаяния: купленный в местной лавке «парфюм» лишь отдалённо напоминал те, которыми он когда-то пользовался в Москве.

– Просто люблю запахи, – увлечённо продолжал его гость. – Я их все помню. Вот папа душился «Армани», когда с нами жил, а потом перешёл на «Келвин Клайн». А ваш похож на…

– Слушай, тебе тут ещё до понедельника торчать, не больше! – прервал его болтовню Гордиевский. – Сегодня лафа: меня не будет, смотри телек, музыку слушай. Но учти: чтоб порядок был, понял?

Однако Жорик не отставал. За эти несколько дней он, получив малую толику денег, отпущенных Мишелем на квартиру, успел сделать себе пару татуировок и прямо сейчас, непременно, очень хотел узнать мнение своего благодетеля. Однако Максиму было не до узоров на руках и шее Шаневича-младшего: неожиданно хватился очков – без них никуда! – и принялся искать их по всей комнате. Чертыхаясь, наконец нашёл очки под диваном, а поднявшись, обнаружил, что выпачкал брюки в рассыпанных по полу крошках от попкорна. Вот не заладилось так не заладилось…

– Убрался бы, что ли, хоть раз! И никаких чипсов на диване! – рявкнул Максим в сердцах и принялся отряхиваться.

– Да брюки у вас в порядке, не переживайте! Совсем не заметно, – успокоил его Жорик и снова взялся за своё: – Правда, а как вам мои тату? Кринжовые, или ничего?

– Ничего. Ничего хорошего, – уточнил Максим.

Нервничать из-за какого-то попкорна не стоило – не тот случай, поэтому он примирительно добавил:

– Кстати, тут периодически в домофон звонят разные мошенники. В разговоры не вступай, все равно по-турецки ни бум-бум, понял?

– Я что? Как рыба буду молчать, – поклялся Жорик. – А ваши книжки можно почитать? – добавил он, вопросительно глядя на небольшую этажерку с книгами – жалкое подобие роскошной библиотеки, которую Гордиевский когда-то держал в загородном доме.

– Книги? Да читай, пожалуйста. Только из квартиры не выноси, потом фиг найдёшь.

– А чемодан? – горестно спросил Жорик, когда Максим уже стоял в дверях.

– «Чемодан» тоже можешь почитать. На второй полке стоит.

Он жестом указал гостю на любимые томики Довлатова и поспешно удалился.

***

В юности Максим не то чтобы ненавидел, но крепко недолюбливал музыку. Началось это с попытки бабушки пристроить его в музыкальную школу, где он несколько лет с отвращением пиликал на скрипке, терзая себя и окружающих. После фиаско с музыкальным воспитанием Гордиевский перестал воспринимать этот вид искусства как нечто особенное: просто набор звуков, приятных или не очень. Как ни пытался Мишель, игравший на трубе в школьном оркестре, увлечь его джазом, Максим ухитрялся даже под самые жаркие джем-сессии сладко спать в последнем ряду.

Конечно, как любой культурный человек, родившийся во времена социализма, он ещё отличал Гайдна от Равеля и набрался кое-каких знаний специально для участия в «Кто? Где? Когда?», но не более того. Опера никак не входила бы в перечень его интересов, если бы… Если бы в этом мире не жила она.

Конечно, это ничего не меняло. Он никогда не считал её профессию чем-то особенным, достойным охов и ахов, отпускаемых заправскими меломанами. Но теперь… Теперь её имя, случайно появившееся здесь, в Турции, украшало афиши не только Большого, но и Оперы Гарнье, Ла Скала, «Метрополитен-опера»: несмотря на все политические и околополитические потрясения, заполучить её мечтали все. «Новая Мария Каллас», «Сопрано десятилетия», «Сара Бернар оперной сцены» – как только не называли её льстивые критики, всего десяток лет назад смевшие писать о её «несовершенной технике» и «неудачной внешности».

Внешность… Неужели тогда, в их первую встречу, он счёл её непривлекательной? Это не укладывалось в голове. Но, отстраняясь от их сложной истории, Гордиевский вынужден был признать, что она отнюдь не классическая красавица. Слишком большой нос – да, пожалуй. Высокие скулы, волевой подбородок и совсем не идеальная шея – да, это так. Всё спасали и меняли глаза – те самые, что смотрели на него со всех афиш центрального Стамбула. Именно глаза делали её такой, какой она была, – необыкновенной, харизматичной, запоминающейся…

Многие ехидно отмечали и недостатки её фигуры, особенно не самый высокий рост и слишком большую грудь. Что ж, в последнем вопросе Гордиевский мог похвастаться стопроцентной, абсолютной необъективностью!

…Оперный театр Сюрейя показался Максиму каким-то тесным, излишне вычурным. Несмотря на прохладную погоду, внутри было душновато и пахло чем-то терпким и пряным, будто зал специально обработали недорогими, базарными духами. Скромный наряд Гордиевского резко контрастировал с фраками и брендовыми костюмами турок: видимо, в оперу принято было наряжаться как на праздник.

Вежливо подняв весь третий рад партера, заполненный задолго до начала представления, Максим с удовлетворением уселся на своё место: Варгик не подвёл, достал билеты что надо. Главное, артистов будет видно как на ладони – лучше, чем с первого ряда, утыкающегося в оркестровую яму.

– А чем она так хороша, эта Тельман? – услышал он родную речь и невольно обернулся.

Прямо за ним сидели три русские дамочки средних лет, разряженные похлеще турчанок.

Смерив Гордиевского равнодушным взглядом, они продолжили начатый разговор.

– Чем она хороша? Самойловым. Разве ты не знаешь, кто её муж?

– Муж? Говорят, они развелись год назад. Там был такой скандал…

– Ну и что? Всё равно Самойлов её продвигает. Он же банкир. Глава СТБ+, а это главный спонсор Большого.

– Ну, может быть… А вы знаете, что она два раза лежала в психушке? Да-да! В элитной, разумеется, только для знаменитостей. Какая-то безумно дорогая клиника.

– В психушке? И от чего же её лечили?

– Депрессия. Нет, маниакальное расстройство…

– Да ладно, наверняка сплетни!

– Никакие не сплетни, правда! Она сама рассказывала в интервью. У неё было выгорание – ещё тогда, когда она спела Норму в Ла Скала, слышали? У неё случился нервный срыв, ужасный. А потом этот развод с Самойловым… Целый год не показывалась. Да-да, я точно знаю! Это везде писали.

– Какая разница, боже мой! Важно, не с кем она там спит или от чего лечится. Как поёт, вы мне лучше скажите, как поёт?

– Хорошо поёт, ещё бы! Голос фантастический, уникальный тембр.

– Голосов хороших много. Не в этом дело.

– А в чём?

– Она не этим берёт, а другим. Понимаете, девочки?

– Ну а чем берёт? Внешне вроде обычная, ничего такого. В чём фишка?

– Чистый секс. Тельман – чистый секс на сцене! Так про неё написал один критик – этот, как его…

Гордиевский так и не узнал, кто же определил Анну Тельман как «чистый секс на сцене»: зал уже разразился громкими аплодисментами, встречая дирижёра. Максим машинально захлопал, однако мысли его были далеко.

Значит, она не замужем – уже. Всё-таки вышла за своего Самойлова, но развелась. А говорила, больше всего дорожит свободой! Впрочем, мало ли что она говорила? И он тоже плёл бог знает что, сейчас даже вспомнить стыдно…

***

Минуты тянулись бесконечно. Трели Каварадосси, на свою голову давшего прибежище революционеру, только раздражали: Гордиевский не удосужился внимательно изучить либретто, как сделал бы ещё лет пять назад, и теперь тупо ждал, когда же Анна выйдет на сцену. В конце концов, он пришёл лишь ради одного – посмотреть на неё. Конечно, роликов в интернете хватало, но он прекрасно знал, что в её случае живое впечатление сильнее, во стократ сильнее любой видеозаписи.

И вот наконец, ступая по какой-то безумной лестнице, начинавшейся почти под куполом театра, появилась фигура в белом. Спускаться ей явно было неудобно, и, когда Анна дошла до конца этого несуразного сооружения и упёрлась в дверь, за которой находился её возлюбленный, на диво малахольный Каварадосси, – публика взорвалась аплодисментами.

Гордиевский не хлопал, но смотрел во все глаза: её голос, несомненно уникальный и мощный, прельщал его в гораздо меньшей степени, чем всё остальное. И вот она, резко повернувшись, обратилась к заворожённой публике, и он смог её разглядеть…

Невероятно! Как будто она – и одновременно другая женщина.

По подсчётам Гордиевского, ей должно быть тридцать восемь. Однако сейчас казалось, что Тоске не больше двадцати. У неё вообще не было возраста, она как бы растворялась в происходящем и одновременно, словно вспышка молнии, притягивала все взоры.

Её лицо, руки, тело – всё как будто было подсвечено изнутри. Она светилась от требовательной, жаркой любви, словно этот сухонький тип, изображавший художника Каварадосси, воплощал для неё всю земную и божью благодать. И её голос лился как один сплошной поток – то выражая ревность и подозрения, то прощая и наслаждаясь взаимностью. Перевод с итальянского транслировался бегущей строкой на экране, но Максим не смотрел на английские слова: его мало интересовала суть происходящего. Только когда Тоска, последний раз прильнув к губам своего возлюбленного, потребовала: «Нарисуй ей чёрные глаза!» – он улыбнулся про себя: «А у тебя-то, чертовки, глаза не пойми какие!» После этого он перестал смотреть на сцену: всё, что происходило там без Анны, его не занимало.

Весь второй и третий акт Максим томился, едва она покидала сцену: стареющий баритон Скарпиа, пытавшийся уложить её на стол, только рассмешил его, а когда тот пел один, вообще хотелось выйти вон. Но едва снова слышался её голос и появлялась невысокая, но такая выразительная фигура, он невольно выпрямлялся на кресле и сидел так, будто Анна в любой момент могла его заметить. Конечно, ничего подобного не произошло: там, на сцене, она жила не для зрителей и уж тем более не для себя. Она просто жила – так, как жила бы сама Флория Тоска, если бы существовала. Все её движения казались настолько естественными, что грань между зрительным залом и сценой, между настоящим и придуманным, между обыденной жизнью и музыкой стиралась и исчезала, возникая снова, только когда она покидала сцену.

Перед третьим актом, решив не уходить из зала, Гордиевский не удержался и стал судорожно искать в списке контактов её номер. «Анна» – значилось там без каких-либо пояснений. Все остальные Анны были с фамилиями или обозначениями (вроде «парикмахер»), но она… Она была просто Анна. Возможно, этого номера давно не существует, кто знает?..

В тот самый момент, когда он решился написать ей сообщение, словно вспышкой из прошлого на экране появился номер его жены…

– Даш, извини, не могу говорить. Встреча с партнёрами! – зачем-то соврал он и тут же пожалел, что вообще взял трубку.

– Максик, я буквально на минуточку, – затараторила Даша непривычно довольным голосом. – У меня новость, хорошая! Я замуж выхожу! – немедленно сообщила она, и Гордиевский будто вживую увидел, как Даша просияла: наверное так же, как в тот день, когда он сам семь лет назад сделал ей предложение.

Впрочем, новость действительно застала его врасплох.

– Да, представляешь! – продолжала щебетать его бывшая жена. – Всё так быстро вышло, просто замечательно! Но мы уезжаем… Будем жить во Владивостоке, у Жени – моего жениха – там работа. Он советник губернатора… Очень престижно, конечно, и зарплата хорошая, только вот этот переезд – просто ад… Столько хлопот, ужас-ужас! У меня список дел – сто десять пунктов! Никак не могу найти надёжную компанию для перевозки… Ты не знаешь, кстати? А ещё наш Бетсик, Аришкина собачка, – оказывается, ей нужно специальную переноску и…

– А Арина? – не выдержал Максим, наконец услышав имя дочери. – И зачем вообще ты мне это рассказываешь?

– Да в том-то и дело, – продолжала Даша в прежнем радостном регистре. – Как раз для Арины! Тебе нужно сделать новые доверенности. Те, которые ты оформил перед отъездом, не подойдут. Поэтому…

– Ладно, понял… Когда вы едете?

– Ой, Макс, а что там такое? Это оркестр играет? – беспечно поинтересовалась Даша.

– Да нет, музыка в ресторане, – снова зачем-то соврал он. – Так когда вы уезжаете?

– Двадцать седьмого апреля. Успеешь? И Аришу бы повидал, как раз у неё день рождения… Кстати, мы с Женей нашли такую программу – «Зоопикник». Пригласим всю группу детского сада в зоопарк. Здорово, правда?.. Так ты приедешь? Ну пожалуйста…

– Постараюсь, – буркнул Максим и положил трубку.

Да… Значит, пока он занят невесть чем, у его дочери уже появился новый отец. Он не видел Арину так долго, что даже не представлял, какая она теперь: конечно, фото и видео ему присылали, но это не то. Трёхлетняя малышка и пятилетняя девочка – большая разница. Впрочем, она всегда до боли напоминала Дашу, даже губы, как мать, капризно складывала трубочкой: именно поэтому, возможно, по-настоящему полюбить её он, как ни старался, не смог.

Сейчас дочка вряд ли узнала бы его и наверняка не помнила, когда они виделись в последний раз. Изредка приезжая из-за границы, Максим правдами и неправдами избегал встреч с бывшей женой, тем более что она поселилась в загородном доме своего отца.

При мысли о Сергее Павловиче, сыгравшем немаленькую роль в крахе их с Мишелем фирмы, а заодно и его брака, Гордиевский привычно скривился: когда наружу выплыли аферы, которые за его спиной проворачивал неуёмный Шаневич, оказалось, что именно тесть Максима – их главный, самый злостный кредитор… Этого Мишелю простить он не мог и в ярости наделал таких грубых ошибок, что и бракоразводное дело оказалось проиграно в пух и прах, и квартиру, записанную на него, тоже по глупости потерял… Да. Никудышный бизнесмен и ещё более плохой отец. А если верить Даше, к тому же посредственный любовник.

Впрочем, Анна не могла так считать, иначе…

Встряхнувшись, Гордиевский решительно двинулся в сторону буфета: после такого разговора однозначно требовалось выпить. Когда он наконец, отстояв в длиннющей очереди, опрокинул в себя сразу две рюмки бренди, то сразу ожил – более того, неожиданно почувствовал такой отчаянный прилив сил, что руки сами потянулись к сотовому.

Была не была! Он зачем-то ещё раз отряхнул брюки, как будто снова хотел убедиться, что никакого попкорна на них уже нет, и решительно набрал сообщение:

Анна, это Максим Гордиевский. Прямо сейчас слушаю твою «Тоску». Это божественно, другого слова просто нет.

Ему также хотелось добавить что-то вроде «я был идиотом, прости, думаю о тебе всё время», но это показалось слабым, тошнотворно мелодраматичным. В конце концов он даже убрал «другого слова просто нет» и оставил «это божественно».

«Достаточно для первого послания за шесть лет, – подумал он. – Я же вообще не собирался ей писать. И даже если это её номер, будет ли она читать в антракте? Вряд ли, тем более перед последним актом».

И он поспешил в зал, чтобы увидеть, как безутешная Тоска будет горевать над телом расстрелянного Каварадосси.

***

Овации всё продолжались, и конца-края этому не было.

Анна, пылая посреди сцены в своём ярко-красном платье, не успевала принимать букеты. Максим вежливо растолкал соседей и направился к выходу: хотелось поскорее сбросить с себя этот музыкальный груз.

Однако Пуччини никак не хотел его отпускать: несмотря на равнодушие к опере, Гордиевский всем телом ощущал, как сильно пленительные звуки проникли в каждую частичку его существа. Ария несчастного Каварадосси, где звучала главная тема, словно поселилась в его голове, а перед глазами стояла Анна-Тоска в красном платье, с роскошными распущенными волосами… Когда коварный Скарпиа пытался овладеть ею, эта копна в какой-то момент опустилась прямо на них двоих – а ему казалось, что она делала так только с ним!

Чёрт! Сколько можно перемалывать это в голове? Разумнее всего теперь было наконец взять себя в руки и просто уйти. Почему бы не заглянуть к украинским девочкам: самые лучшие шлюхи города к его услугам, только плати… Впрочем, и этот лимит на сегодня оказался исчерпан. Да, когда-то стоило только свиснуть – и он получал секс не за деньги, а совершенно бесплатно… Неужели это было в этой жизни?

Максим вышел на улицу одним из первых и, только пройдя добрых полквартала (он и сам не знал, куда и зачем идёт), вспомнил о телефоне. А вдруг… Нет, вряд ли. Сейчас она переодевается. Наверняка жуткая усталость. А потом… Потом у неё, скорее всего, есть планы. Зачем ей отвечать ему? Кто он? Отчаявшийся лузер, продувший всё что только можно и теперь надеющийся на её благосклонность?

Конечно, даже если она развелась с Самойловым, у неё наверняка есть один, а то и несколько влиятельных покровителей. А может, ещё и молоденький любовник – для удовольствия. А если ей вообще никто не нужен? Сейчас, когда весь мир у её ног?.. Да и за границей, поди, тоже кто-нибудь найдётся. Если бы захотела – давно бы совсем уехала из России, как многие другие…

Телефон, как ни странно, не показывал ничего: он почему-то оказался отключённым. Максим начал спешно нажимать кнопки, но аппарат всё никак не оживал и мигал дурацкой заставкой турецкого «Водафона»¹⁰. Наконец сигнал прошёл, и Максим уже собирался проверить сообщения, как…

– Дядя Максим! – Голос Жорика на том конце провода звучал почти так же жалобно, как в тот первый вечер, когда он явился к своему «крёстному» непрошеным гостем. – Я… я не могу дверь открыть. Понимаете, ключ вставляется, но не крутится. Как вызвать монтёра?

– Какого монтёра? Слесаря, может?

– Ну да.

– Никого сейчас не вызовешь. На кой ты вышел на улицу так поздно?

– Я не вышел… – Было слышно, как Жорик стучит зубами. – Я дома.

– Так в чём дело? – заорал Максим, уже потеряв всякое терпение.

– Я… Вы… Просто вы домой сегодня войти не сможете, вот что, – наконец произнёс отпрыск Шаневича с самой жалобной интонацией, на которую был способен. – Понимаете, я хотел закрыться на ночь, как вы обычно делаете, но потом решил, что не нужно: вы же вернётесь… А потом… Походу, я что-то не то с дверью сделал. Ключ теперь её не открывает.

Гордиевский без ответа бросил трубку. Нет, это не Лариосик, это прямо-таки «двадцать два несчастья»!¹¹

В сообщениях оказалось пусто: Анна не прочитала его послание. Гордиевский уже решил было в сердцах стереть отправленное, но внезапно память выдала долгожданную счастливую мысль. «Ритц-Карлтон»! Ну конечно! Она может быть только там.

«Теперь я буду останавливаться только в „Ритце“», – решительно заявила она в их последнюю встречу. Что ж, у неё нет причин экономить на отелях.

Решено: он взял такси и отправился в стамбульский «Ритц-Карлтон».

***

Пока таксист через привычные здесь даже в ночное время пробки вёз его в отель, где он мечтал встретить свою Тоску, Гордиевский набрал в браузере «Тельман интервью». Тут же выскочило с десяток разных видео, и он наугад ткнул в первое. Прислушиваться к тому, что она говорила, не хотелось, но посмотреть, как она держится, двигается, улыбается, – в этом он не мог себе отказать. Но когда машина в очередной раз притормозила в заторе, Максим всё же включил звук погромче.

«А что повлияло на вас как на человека? Может быть, кто-то из ваших наставников, друзей?» – сладким голосом задавала вопрос гламурная журналистка с накачанными губами.

Анна на мгновение задумалась, как будто сомневаясь, стоит ли отвечать, и знакомым ему жестом убрала непослушную прядь волос за плечи.

«Как на человека? Пожалуй, в большей степени книги. В юности я очень много читала, – заявила она. – В музыке мои учителя известны, я уже об этом говорила. А вот в жизни… Только один человек. Знаете, у меня ещё в училище случилась несчастная любовь, очень трогательная. Но я до сих пор помню свои ощущения… Мне кажется, именно это сделало меня той, кто я есть».

«В каком смысле?» – не унималась интервьюерша.

«Во многих смыслах. Я захотела стать другой… Не для того чтобы ему понравиться, нет! А чтобы доказать этому человеку – и себе, – что я достойна большего Что я могу не просто заниматься своим ремеслом… Как же это объяснить?.. Как будто мне захотелось летать. Не ходить по земле, а летать. Всё благодаря этому чувству. А он даже не догадывался, насколько я была им увлечена, просто не замечал меня. Вот поэтому сейчас я говорю об этом так спокойно».

«Тьфу ты, неужели? – ухмыльнулся Гордиевский. – Нет, она всё выдумала для красного словца – просто пиарится. Не может такого быть! А если это и так, то точно не обо мне!»

«О тебе, о тебе!» – подсказывал вдруг проснувшийся внутренний голос, который раньше торопил его проверить сообщения.

И Максим снова проверил – и снова ничего там не обнаружил.

В конце концов, он мог навести справки у администратора и оставить ей записку – а почему бы нет? Что теперь ему терять? Свои двадцать пять?

Снова ухмыльнувшись, Гордиевский обнаружил, что такси уже добралось до пункта назначения и водитель тщетно пытается донести до него этот очевидный факт.

– Проблем йок! – заверил его Максим, расплатился и вышел из машины.

Уродливая громадина современного отеля нависла над ним, как тень сказочного чудовища. На минуту он захотел всё бросить и просто ретироваться. Снова войти в одну и ту же реку?..

Однако пути назад не было.

***

Ночной вид на Босфор ничем не уступал дневному: мириады огоньков по обеим сторонам пролива и неспешно проплывающие корабли манили прильнуть к огромному панорамному стеклу. Он знал, что она попросит задёрнуть шторы, но не спешил: хотелось оставить немного света, чтобы сначала посмотреть на неё нынешнюю, разглядеть каждую чёрточку, каждый жест, прежде чем…

Максим опустился в глубокое кресло и прикрыл глаза: не верилось, что это всё-таки происходит.

Дверь распахнулась, и на секунду он снова перенёсся в оперу: перед ним стояла Флория Тоска. Высоко уложенные волосы, пылающие губы («А ведь она ещё и убийца» – пронеслось у него в голове) и ярко-красное платье – неужели то самое, из третьего акта? Нет, ему только показалось: платье было самой обычной длины, чуть ниже колен, и не ярко-красное, а цвета бордо, и эффект дополняли туфли на высоких каблуках и золотой браслет в форме змеи, плотно облегающий её руку.

Почему-то он, вместо того чтобы подняться и встретить её, продолжал сидеть в кресле. Ни слова не говоря, она приблизилась и устроилась напротив на диване-козетке, полулёжа и подложив руку под голову. В этой позе она напоминала то ли русалку, то ли древнегреческую сирену.

Лицо её казалось непроницаемым: если она и была рада его видеть, то тщательно это скрывала. В приглушённом вечернем свете казалось, что годы совершенно её не испортили – наоборот, смягчили и исправили её черты, придали лицу больше глубины и затаённой страстности.

– Я знала, что ты в зале, – наконец проговорила она каким-то новым, более низким и грудным голосом. – Ужасный спектакль, петь было тяжело как никогда…

– Ты… ты совершенно не изменилась, – невпопад выпалил он и, наконец выйдя из оцепенения, подошёл к ней.

Она не подставила щёку для поцелуя и не протянула руку, поэтому он не нашёл ничего лучше, чем самому взять её руку, и поцеловал её. Браслет-змея зашевелился и упал на пол.

– Оставь, пусть лежит, – скомандовала она. – Он только будет мешать.

От этих слов внутри у него, до сих пор почти холодного, всё пришло в движение. Не говоря ни слова, он с молодецкой лёгкостью поднял её с дивана, но она проворно выскользнула из его рук и, не обращая внимания на то, что он говорит, сняла туфли и босиком, легко ступая по мягкому ковру, подошла к окну.

– Свет! – громко сказала она по-английски, и освещение в номере немедленно погасло.

Стоя спиной к нему, Анна любовалась Босфором, раскинувшимся у её ног.

Подойдя сзади, Максим, несмотря на полумрак, разглядел детали её причёски: пышные волосы закреплены двумя большими гребнями. Расхрабрившись, он вынул их, и освободившиеся пряди окутали его своей магической чёрной волной. Они по-прежнему доходили ей до талии и, как тогда в Париже, пахли чем-то горьковато-терпким и знакомым, уносившим в детство, в родные поля с их дикими травами и скудными цветами…

Пока его руки, едва коснувшись её тонкой талии, поднимались всё выше и выше, а лицо пребывало в мире запахов и грёз, Анна что-то говорила об опере, бездарных партнёрах, неудобных гримёрках… Казалось, его настойчивые ласки трогают её не больше, чем посягательства престарелого Скарпиа.

Однако мало-помалу он почувствовал, что она начинает поддаваться, смягчаться, теплеть в его руках. Он удвоил усилия, направленные на грудь, которую уже практически освободил из оков пышного платья, и хотел наконец оказаться с Анной лицом к лицу и поцеловать, однако она снова совершила свой змеиный манёвр и сбежала, оставив его в самом дурацком положении наедине с Босфором.

«Чертовка была, чертовка осталась!» – подумал Максим и, никуда не торопясь, принялся раздеваться: он видел, что она проследовала в спальню.

Однако едва он успел снять рубашку, как Анна появилась снова. Он ринулся к ней, не обращая внимания на окружающую мебель, которая то и дело оказывалась на его пути.

Она стояла, прижавшись всем телом к резной деревянной перегородке, служившей стеной между гостиной и спальней. От дерева шёл явственный запах сандала и, смешиваясь с ароматом её волос, напоминал им, что это царство Востока.

Она успела избавиться от всей одежды за одним-единственным кружевным исключением, ничего не скрывавшим, но только подчёркивавшим её прелести. Впрочем, в полумраке это особого значения не имело. Притянув Максима, она, опять не дав ему себя поцеловать, принялась медленно раскреплять застёжку ремня, а справившись, вынула его из брюк и отбросила в сторону. Остальное оказалось проще и быстрее, и через несколько мгновений они были равны в своей наготе, не считая её почти невидимого ажурного аксессуара.

– Я хорошо пела? – неожиданно спросила она, как будто не замечая, как он был поглощён её шеей и грудью.

Максим не отвечал, но Анна, допуская и поощряя его ласки, продолжала:

– Ты хотел меня, когда я была на сцене? Скажи, хотел?

Вопрос, конечно же, был риторическим, но Максим, едва переводя дыхание, всё же ответил:

– Я хотел тебя с той самой минуты, как мы… как мы расстались в Париже. Пойдём в спальню? – добавил он вопросительно, но она только мотнула головой: по-видимому, сандаловое окружение ещё не исчерпало свой потенциал.

Не находя точки опоры – он не рискнул бы рассчитывать на прочность перегородки – Максим не придумал ничего лучше, как вместе с Анной опуститься на роскошный мягкий ковёр. Тёплый ворс нежно обволакивал кожу, а её волосы раскинулись по обе стороны от лица, которое она наконец позволила ему целовать.

Его губы медленно спустились с её лба на полуоткрытые глаза с их длинными – натуральными! – ресницами и дошли до рта – алого рта ревнивицы Флории. Она не сразу ответила на его поцелуй, но когда он всё же почувствовал её медленно разгорающуюся, но такую требовательную в своём пыле страсть, то понял: игра окончена. Дальше царствует она.

Через несколько мгновений он уже сам лежал спиной на мягком ворсе, почти обездвиженный её по-змеиному скользящим над ним, упругим и жарким телом. Она как будто проснулась от зимней спячки: в глазах её играли яростные восточные огоньки, а руки и губы не ласкали, а терзали и возбуждали его и без того разгорячённую плоть.

Ажурная тряпочка, совершив небольшой полёт, приземлилась где-то в районе окна, а Анна тем временем, не заботясь ни о каких предосторожностях, сделала то, чего так жаждали они оба. Всепроникающий жар пронизал его тело, и если бы не её мягкие, умелые движения, то ускорявшие, то сдерживавшие его порывы, он оказался бы в турецком раю гораздо раньше, чем ей того хотелось.

Но она всегда добивалась желаемого, и на этот раз её блаженство ничем не уступало его – по крайней мере, вокальные данные Тоски громко заявили об этом во тьме томной стамбульской ночи.

***

– Sir, we are closing. Sorry about that…¹²

Над Гордиевским стоял официант бара «Ритц-Карлтона». По-видимому, он долго не решался бесцеремонно растолкать засидевшегося посетителя: здесь такое было не принято.

Максим с трудом очнулся от недолгого, тяжёлого сна. Перед ним стоял полупустой стакан с коньяком, а рядом лежал счёт на солидную сумму, из которого следовало, что он выпил не менее пяти таких стаканов. Гордиевский обречённо достал кредитку и дрожащей рукой приложил карточку к протянутому терминалу.

«Сколько же я здесь сидел?» – с омерзением подумал он. Чтобы выяснить это, требовался телефон… и очки. Где же эти чёртовы очки? На столе их не было, и Максим принялся судорожно шарить по дивану – безуспешно. Подключился официант, и в конце концов очки обнаружились под столом. Там же лежали его телефон и шарф, на который кто-то (скорее всего, он сам) несколько раз наступил.

Плохо слушающимися руками Гордиевский надел очки, а затем включил смартфон. На экране значилось 02:47. Ого! Значит, он провёл здесь почти четыре часа! Неслабо. Жаль, выгоняют, а то бы легко скоротал время до утра – что уж теперь…

Однако выбора не было. Пошатываясь, Гордиевский направился к выходу. Надеяться оставалось только на прохладный ночной воздух: освежиться в движении требовалось немедленно, в противном случае ему грозила ночь на скамейке близлежащего сквера – то, до чего он ещё не опускался. Что ж, всё когда-то бывает в первый раз…

Не верилось, что он только что вышел из фешенебельного отеля и находится далеко не в самом паршивом районе города. Под ногами валялись недоеденные кебабы, кучки картофеля-фри и пустые бутылки, а за руки то и дело цепляли зазывалы, норовившие всучить флаер «клуба знакомств». Да, такие места он уже неплохо изучил… Нет, что уж лукавить! Максим знал, что и сам в эту ночь прекрасно вписывался в этот разухабистый восточный бедлам, где, собственно, и место таким, как он… Да, здесь он определённо свой, у него есть своя роль, которую он должен доиграть до конца – до бесславного, неизбежного финала…

Где же он всё это видел? Нет, не здесь и не сейчас…

В театре! Он видел это в театре. Это же булгаковский «Бег»! Та самая сцена в Стамбуле с тараканьими бегами, проститутками и белыми эмигрантами, бежавшими из «немытой» большевистской России. Он ходил на этот спектакль с Дашей, ещё женихом, когда она таскала его по театрам… И какой поворот – кто бы мог подумать? Теперь он сам, Максим Гордиевский, актёр этой современной, пошлой драмы с девочками, букмекерами и картёжниками…

Нет нужды говорить, что ни одного нового сообщения телефон не зарегистрировал. И только когда Гордиевский, прошагав несколько сотен метров и констатировав, что дальше идти не в состоянии, всё же решил вызвать такси, экран замигал новым уведомлением.

Максим сел в подъехавшую машину и уже внутри, без всяких надежд, машинально открыл сообщение.

Никита. Так…

Что за чертовщина? Может, он упился до белой горячки? Или это дурацкая шутка?! Гордиевский несколько раз перечитал короткий текст, но его содержание никак не доходило до его воспалённого ума.

Тельман только что разбилась в авиакатастрофе, слышал? Летела частным самолётом в Бодрум.

Тельман разбилась. Только что! Тельман разбилась. Тельман. Разбилась. В авиакатастрофе…

– Так куда ехать? – осведомился русскоговорящий водитель, безошибочно распознав своего.

«Я давно приехал. И она, оказывается, тоже…» – подумал Гордиевский, а затем, в каком-то тупом оцепенении, ничего не ответив таксисту, вышел из машины обратно в темноту.

Перед его глазами снова парила ярко-алая Тоска, летящая вниз с отвесной крепостной стены.

Картина вторая
МОСКВА
2003–2004

Наталия Сергеевна, поправив любимые очки на изящном шёлковом шнурке, не позволявшем им затеряться при падении с переносицы, посмотрела на Анну своим обычным неодобрительным взглядом.

Это означало: «Какой бы зайкой я тебя ни называла, ты круглая дурочка, дорогая моя!»

Она действительно величала учениц зайками, ласточками и даже хомячками, что не отменяло неизменной строгости, прочно заложенной советской школой. Самым желанным и редким осталось обращение «киска» или «мурочка моя»: в квартире Наталии Сергеевны проживали пять донельзя раскормленных, холёных кошек – предмет самой горячей любви их владелицы. Впрочем, в гостиную, к ученикам, кошки не допускались – то был единственный запрет в их абсолютно вольной, практически райской жизни.

– Что мне с тобой делать, Анна? Отвечай!

Анна молчала: это был один из тех бесконечных и бесполезных разговоров, которые она сама никогда не затевала, но вынужденно терпела. Напоминавшая классную даму дореволюционной гимназии, Наталия Сергеевна Терехова считалась одним из лучших музыкальных репетиторов Москвы. В её по-советски добротно обставленную квартиру на Кутузовском приезжали самые амбициозные или же, напротив, самые безнадёжные абитуриенты Мерзляковки¹³, Гнесинки и Московской консерватории. Но фортепиано, сольфеджио и вокал отнюдь не ограничивали репертуар Тереховой: за несколько лет занятий с Анной – подготовки к поступлению в Гнесинское училище – она стала для неё единственным настоящим другом. Других друзей у Анны не было: она просто не умела их заводить, да и никогда не чувствовала в этом необходимости.

– Что, молчишь? – сурово вопрошала Наталия Сергеевна, не поднимаясь со своего мощного бархатного кресла, стоящего вплотную к роялю. – Думаешь, быть певицей – гораздо приятнее и проще, чем разбирать с кем-то партии и возиться с фальшивящими альтами? Как будто тут и работать не нужно: раз – и ты уже Вишневская, два – Образцова? Да, так ты полагаешь, упрямый мой конёк-горбунок?

Анна не обижалась на «конька». Конечно, её строгая наставница знала, каких трудов ей стоило поступить в Гнесинку, как она мучилась с диктантами по сольфеджио и фортепианной программой, сколько работала над вокализами и полифонией… И вот теперь она сомневалась, что её ученице, успешно поступившей в училище Гнесиных, стоит штурмовать высшее учебное заведение – Академию¹⁴. А главное, ей категорически не нравилось, что Анна хочет сменить абсолютно верную и основательную, в её представлении, специальность – «дирижёр хора» – на что-то другое.

– Я больше не могу, – наконец произнесла девушка, потупившись. – Просто не могу. Мне ничего не нравится. Я не хочу заставлять петь других… Я хочу петь сама! В прошлый раз мне даже стало плохо, когда я дирижировала!

– А одной на сцене, думаешь, легче? – Очки Наталии Сергеевны почти подпрыгнули от возмущения. – Это, птичка моя, один сплошной стресс, как будто зачёт каждый день! К такому ты готова?!

В этом Анна, положа руку на сердце, порой сомневалась. Ей никогда ещё не приходилось петь в одиночестве для большой аудитории – только выступать с хором. Впрочем, она не раз исполняла соло в школьном ансамбле. Но главное – главное! – она иногда по-настоящему сомневалась в своём голосе… Дома, сама себе, она могла петь часами, повторяя любимые арии на коверканном итальянском или французском, однако её голос ей не вполне нравился. Он казался каким-то слишком грубым, неповоротливым, излишне характерным, за что её обычно ругали в хоре, – а порой, наоборот, недостаточно выразительным. Наталия Сергеевна тоже не была от него в восторге:

– И что же ты будешь петь? Меццо? Нет, не контральто, однозначно. Но меццо – стоит ли оно того?.. А тебе ведь, конечно, подавай драм-сопрано?¹⁵

Анна действительно рассчитывала только на сопрано, хотя никто и никогда не давал ей петь «первым сопрано» – только «вторым». Дома она легко брала высокие ноты, а с Наталией Сергеевной свободно распевалась до «си» второй октавы.

– А хор? Наталия Сергеевна, я больше не могу… Это одна сплошная пытка. Меня совершенно замучил Валентин Богданович, наш педагог: ему не нравится, что я так много пропускаю. А мне в хоре петь нельзя, вы же знаете! – наконец взмолилась Анна.

И действительно, она уже живо прочувствовала разницу между хоровой и оперной техникой и теперь всячески избегала изнурительного хорового пения.

Наконец тягостный разговор завершился, и Наталия Сергеевна, ворча что-то себе под нос, отправилась заваривать чай: после урока они обычно устраивали «сладкий стол». Однако в этот раз перед девушкой оказались только дежурные сине-белые чашки с тонюсенькими серебряными ложечками: другие хозяйка дома не признавала. Налив Анне заварки и кипятка, строгая наставница решительно заявила:

– Раз собираешься в певицы – никаких булок и конфет, голубка моя! Знаешь, как говаривала Плисецкая?

– Но она же…

– Да, балерина. Но говорила совершенно верно. Её спрашивали, в чём секрет её стройности, а она отвечала: «Сижу не жрамши». Неужели ты хочешь быть как Монсеррат Кабалье? При всём уважении к её голосу…

Ещё одно больное место! Анна пунцово покраснела, так как её фигура была ещё одной причиной для сомнений. Не самый высокий рост, полноватые ноги и, в довершение всего, непропорционально большой бюст… А лицо, с этим большим носом, стоившим ей стольких обзывалок сверстников? Стоило ли даже думать о сцене с такими данными? Конечно, она поправилась лишь в последние пару лет, а подростком отличалась стройностью, но как только начала расти эта проклятая грудь – нос, как будто нарочно, прямо-таки потянулся за ней! Хорошо, хоть талия ещё как-то сохранилась.

– Ну, ну, – заметив её смущение, смягчилась Наталия Сергеевна. – Я же пошутила. Сладкое теперь нельзя мне. Я говорила, что мне поставили диабет? Вот так-то, дорогая моя. Так что теперь придётся самой бегать по поликлиникам… И кто будет заниматься этими несчастными животными? Ума не приложу… У Геллы опять нет аппетита, уже три дня ничего не ест… Нужно везти к ветеринару, делать анализы…

Тема кошек всплывала в разговоре довольно редко, но, стоило ей начаться, остановить Наталию Сергеевну было невозможно.

Однако на этот раз продолжения не последовало. С явным раздражением поглощая ничем не подслащённый чай, педагог посмотрела на свою ученицу с укоризной и подлила ей ещё кипятка, хотя её не просили об этом. За столом прочно воцарилась тишина. Слава богу…

Порой Анне казалось, что именно в такие молчаливые, суровые моменты она чувствовала себя дома – здесь, в этой насквозь пропитанной музыкой квартире, где жила очень умная, талантливая и бесконечно одинокая женщина.

***

Она ждала этого момента целую неделю. Какое счастье, что родители отбыли на дачу! Анна терпеть не могла эти «выезды на природу», заключавшиеся в бесконечной прополке грядок, таскании леек с водой и собирании смородины. Когда мать, сжалившись, наконец освободила дочь от еженедельной дачной пытки, Анна готова была броситься в пляс, перемыть всю посуду и даже устроить генеральную уборку.

Но в этот вечер она не собиралась делать ничего подобного. Двадцать два тридцать, «Первый канал». Нужно успеть помыть голову, поужинать и заварить кофе: если захочет, она не будет спать всю ночь. А почему бы нет?

Укладка волос в этот вечер определённо удалась. Несмотря на глубокое недовольство своей внешностью, стоившей ей немало горьких слёз, Анна знала, что уж чем-чем, а волосами природа её не обделила: густые и гладкие, они блестящими прядями струились по плечам и спине, а насыщенный тёмный цвет, словно чернозём родной для их семьи Малороссии, оттенял её необычные глаза, казавшиеся светло-карими вечером и сине-зелёными днём. Смотря на себя в старенькое поблёкшее зеркало прихожей – другого дома не было, – Анна мысленно напевала «Хабанеру» Кармен. Нет, она не хочет быть меццо – только сопрано, – но эта ария ей определённо по душе! Когда-нибудь и он, как Дон Хосе, будет у её ног, пусть пока судьба даже не удосужилась их познакомить.

Однако несмотря на все усилия и приготовления, время тянулось слишком долго, а «Новости» казались безумно скучными, но Анна ни в коем случае не хотела переключать канал: пропустить начало нельзя, ведь сегодня… Сегодня точно, совершенно точно играет его команда!

И вот наконец её любимый торжественный позывной.

«Что наша жизнь? Игра!» – пропел невидимый Германн. На экране немедленно появились одетые во всё чёрное игроки, сидящие вокруг круглого стола, оформленного в стиле казино. Посреди был установлен смешной детский волчок с наездником: его крутили, чтобы выбрать вопрос телезрителя, на который отвечали участники игры. Шесть раундов, и в каждом побеждали либо облачённые во фраки интеллектуалы, либо счастливчик, приславший вопрос: в случае выигрыша он получал кругленькую сумму, обозначенную на конверте с письмом.

Родители рассказывали, что когда-то, в советское время, эта игра называлась по-другому – кажется, «Клуб любознательных», – а в качестве призов выступали не деньги, а многотомные энциклопедии. Этого Анна, родившаяся в восемьдесят пятом, конечно же, не могла помнить.

– Дамы и господа, приветствую вас в нашем Клубе интеллектуальных игр! – бодро, с лёгкой хрипотцой начал невидимый ведущий, почти всегда остававшийся за кадром. – Начинаем летний сезон игр «Кто? Где? Когда?»! Команда телезрителей против команды эрудитов. Сегодня играют: Сергей Зверев (Кандалакша), Ирина и Михаил Сутейко (Краснодар), Оксана Рабинович (Калуга)…

Анне никогда не приходило в голову отправить письмо с вопросом. Может быть, спросить что-то о музыке, но вот что? Да и зачем? Гораздо интереснее просто смотреть.

– Представляю наших эрудитов, – продолжал ведущий. – Сергей Кисин (Москва), Вениамин Сутьян-Мареев (Новосибирск), Аркадий Самранский (Смоленск), Георгий Желябов (Москва). И капитан команды Александр Трузьдев (Московская область, Дубна). Итак…

«Как? Он же его забыл! Почему он его не представляет?» – с возмущением подумала Анна.

И оператор почему-то его не показывает. А вдруг он действительно сегодня не играет? Нет, этого не может быть!

Тем временем мужчины во фраках и женщины в вечерних туалетах начали шушукаться, поглядывая на команду игроков.

– Да, меня поправляют, и правильно делают. Оператор, покажите его, пожалуйста… Вот так, спасибо!.. И, конечно же, Максим Гордиевский (Москва). Максим, вы обижены, что я забыл вас представить? – Голос ведущего – «крупье», как именовали его для пущего сходства с казино, местом азартных игр, – звучал насмешливо: Анна давно заметила, что чем успешнее и талантливее игрок, тем чаще ему приходится терпеть такие невинные поддёвки. – Напоминаю, господа, у нас прямой эфир, всё бывает. Мы просим… просим проявить понимание. Максим, вам вопрос от телезрителей… Только, пожалуйста, отнеситесь серьёзно, ведь вы серьёзный человек, правда? – продолжал ведущий всё в том же пошловато-шутливом тоне. – Итак, вопрос: вы женаты?

Камера наконец выбрала нужный ракурс и показала его во всей красе. Анна замерла: в этот вечер он, в отличие от остальных, был не во фраке, а в обычном деловом костюме с тёмно-красной бабочкой, которая придавала его действительно серьёзному, тонкому лицу какую-то комичную фривольность.

Максим Гордиевский, не смотря в камеру, развёл руками и поправил очки, как будто этот вопрос показался ему неприличным.

«Он смущён! – радостно заметила Анна. – Интересно, что же он ответит?» Ей и без того было известно, что Максим холост, окончил Мехмат МГУ, увлекается бильярдом и шахматами. Больше ничего разузнать не удалось.

– Господин ведущий, я бы предпочёл не отвечать на этот вопрос. Но не обижусь, если вы включите его в суперблиц, – после небольшой паузы отшутился Гордиевский, наконец посмотрев в камеру.

Анна снова отметила, что его глаза, тёмно-карие, с чёрными ресницами, эффектно контрастировали со светлыми, слегка вьющимися волосами. Даже сидя в кресле, он казался высоким и, несомненно, стройным и подтянутым, как и подобает настоящему мужчине. Да, этот человек не только был феноменально умён, но и красив настоящей, мужественной, классической красотой…

Присутствующие в студии – небольшом павильончике, затерянном в одном московском парке, – одобрительно захихикали, услышав шутку ведущего и ответ Максима. Все знали, что Гордиевский – восходящая звезда Клуба, настоящий мастер суперблица, специального раунда, когда вместо шестерых игроков на три вопроса должен отвечать лишь один человек и в течение всего одной минуты!

Именно в тот раз, когда Максим, оставшись за столом в одиночестве, за минуту безошибочно ответил на три абсолютно тупиковых вопроса, она впервые обратила на него внимание. Не на то, что именно он говорил, – кажется, первый вопрос был об импрессионистах, второй – о силе трения, а третий – об острове Пасхи, – а на то, как он это говорил, как держал себя, как размышлял в эти сумасшедшие двадцать секунд… Его сосредоточенное, но мягкое, доброе и волевое лицо… Она никогда не любила красавчиков и уже тем более блондинов, но он, конечно же, был исключением. Максим Гордиевский вообще был ни на кого не похож, особенно в своих очках без оправы. Но когда он, погружённый в размышления, снимал их, пожалуй, было даже лучше: лицо его становилось более домашним, понятным, почти трогательным.

– Господин Баранов, перестаньте подсказывать, пожалуйста! – строго осадил ведущий одного из завсегдатаев – полноватого брюнета с усиками, что-то шепнувшего на ухо одному из игроков. – Неужели вы думаете, что Трузьдев не разберётся без вас? Господа, напоминаю, что любые подсказки будут пресекаться! Вплоть до удаления из зала! Вам это понятно, господин Баранов?

Брюнет послушно кивнул, а Гордиевский слегка улыбнулся и прикрыл рот рукой, словно желая скрыть иронию. Волчок начал очередной тур под привычный вертлявый аккомпанемент.

«Интересно, он тоже считает, что ведущий держит себя вызывающе?» – подумала Анна.

Впрочем, в этой немного претенциозной передаче ей нравилось почти всё: и элегантные вечерние наряды, и обращения «дамы и господа», и камерные интерьеры садового павильона, в который зимой даже залетали снежинки…

Но больше всего её привлекала атмосфера интеллектуального соревнования, в котором участвовали сразу столько неординарных, целеустремлённых, исключительно умных людей. По необъяснимой причине её прямо-таки манил, интриговал этот круг, абсолютно недоступный для неё, погружённую в рутину сольфеджио и хора.

– Сектор «Суперблиц». Ну что, господин Трузьдев, кого вы назначите на этот раз? Время, господа!

– За столом останется… – Сухопарый Трузьдев, чем-то напоминающий паука, слегка откашлялся и ещё раз посмотрел на свою команду. – Останется Максим Гордиевский.

– Итак, против эрудитов играет… Внимание! Против вас, господин Гордиевский, играет Галина Сусанина из Пензы. Внимание, первый вопрос…

Анна затаила дыхание. За всё время ей удалось найти правильный ответ лишь пару раз: в вопросах о Бетховене и «Полонезе» Огинского. Что же будет сегодня?

Раздался длинный звонок в дверь, а потом второй, ещё длиннее. Так и не услышав вопрос Галины Сусаниной, Анна нехотя пошла открывать.

– Вы нас заливаете! – В дверях стояла хорошо знакомая ей Дамира Забировна с четвёртого этажа. – Только ремонт сделали… Всё залили, всё! А ещё поёт…

Всплеснув руками, она бесцеремонно оттолкнула Анну и направилась в ванную. Действительно, тонкие струйки уже сочились под дверью… Распахнув её, соседка обомлела: полотенца и мыло плавали в лужах воды, которая лилась с полотка, бежала по кафелю, стиральной машине и унитазу, но каким-то чудом совершенно обошла ванну. Значит, протечка не у Анны, а этажом выше!

Охнув, ретивая татарка бросилась к выходу и понеслась искать правду на шестой этаж. Анна, напуганная, смущённая, никак не могла придумать, что делать. Все тряпки хранились в ванной, но, конечно, давно промокли. Спасать их нехитрые банные принадлежности смысла не имело, вызывать аварийную службу – тоже, ведь Дамира Забировна наверняка уже туда звонила…

Анна захлопнула дверь ванной и заложила её старым халатом: по крайней мере, так вода не попадёт в прихожую.

Вернувшись в большую комнату – так у них в семье называли некое подобие гостиной размером в четырнадцать с половиной квадратных метров – она в сердцах выключила телевизор: заветный вечер был испорчен окончательно и бесповоротно.

***

Что-то очень мешало и одновременно приятно волновало… Она чувствовала: вот-вот произойдёт нечто необыкновенное, важное, страшное, но нужное. Сперва она почувствовала, что его руки, только что крутившие этот дурацкий волчок, гладят её волосы – сначала почти незаметно, потом всё более настойчиво. Ой! Теперь он потянул её за волосы так, что почти выступили слёзы. Но она мгновенно забыла о боли: теперь его руки перешли на бёдра, плавно спустились ниже… Почему же он не целует её? Почему она не чувствует его губ, его дыхания, пропитанного запахом сигарет, которые он только что курил во дворике садового павильона?..

…Проснувшись в кромешной тьме, Анна, полностью одетая, не сразу поняла, где находится. Нет, это была всего лишь её собственная комната – та, которую она заняла после смерти бабушки.

Какой стыд! Такая пошлость приснилась ей в самый первый раз с тех пор, как Максим Гордиевский вошёл в её жизнь. Неужели вот это грязное, животное, такое волнующее ощущение – неужели это и есть?.. Нет, она никак не могла назвать это тем самым словом. Это казалось настолько грубым и недостойным, что Анна невольно поднялась и принялась расхаживать по комнате.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В чужих объятиях хочу найти забвение (фр.). «Les amours perdues», автор слов и музыки Серж Генсбур. – Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.

Вернуться

2

Имеется в виду ключевая ставка Банка России.

Вернуться

3

«На Физтехе» – жаргон выпускников этого вуза (МФТИ).

Вернуться

4

Нет проблем (тур.).

Вернуться

5

От англ. go to work – иди работай.

Вернуться

6

Будь собой; прочие роли уже заняты (англ.).

Вернуться

7

Отсылка к цитате из «Евгения Онегина»: «Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей».

Вернуться

8

Верхний Ларс – контрольно-пропускной пункт на российско-грузинской границе. – Примеч. ред.

Вернуться

9

От англ. shit – дерьмо.

Вернуться

10

Vodafon – один из крупнейших в мире операторов сотовой связи.

Вернуться

11

Так герои пьесы «Вишнёвый сад» в шутку называют неудачливого конторщика Епиходова.

Вернуться

12

Сударь, мы закрываемся. Мне очень жаль… (англ.)

Вернуться

13

Академическое музыкальное училище при Московской государственной консерватории имени П. И. Чайковского, расположенное по адресу: Москва, Мерзляковский пер., д. 11.

Вернуться

14

Российская академия музыки имени Гнесиных (РАМ имени Гнесиных).

Вернуться

15

Драматическое сопрано.

Вернуться