# Казнить нельзя помиловать

Татьяна Качура

Молодой человек случайно спасает тонущую девушку, которой не свойственна благодарность…

## Девушка с лунной косой

Я знаю, кто я, и кем могу быть, если сделаю выбор.

М. Сервантес Сааведра

Уже два дня Матвей привыкал к мысли, что на Маше он женится. Не потому, что обстоятельства – беременность или там еще какие дела… Нет. Просто он вдруг ясно понял, что хочет на ней жениться.

Это открытие напрочь выстеклило Матвея из привычной рамы, потому-то он и сидел сейчас один, ночью, на берегу дикого загородного пляжа и обмозговывал мысль со всех сторон: приглядывался, принюхивался, пробовал на вкус. Одним словом – привыкал. Перспектива манила, согревала солнечными лучами и Машиными объятиями; пахла красками, холстами и воскресными кружевными блинчиками.

Матвей улыбнулся, прислушался: звуки города глухими обрывками едва-едва достигали пляжа. Дрифтеры и байкеры не пропускали ни одной летней ночи, и рык их автопарка был слышен за километры. И все-таки здесь, у речки, стояла благословенная сельская тишина.

Бдительная круглолицая луна висела спиной к мерцающему вдалеке городу, таращилась на Матвея – подглядывала в его сокровенное… Он глядел на нее в ответ и слушал лягушачьи песни. Под луной серебряными перьями вспыхивала речная рябь. Песок еще отдавал накопленное за день тепло, но от воды тянуло сырой зябкой прохладой.

Поначалу Матвей даже сам себе не поверил – что, и правда жениться? Он пытался себя убедить, что торопится, что Маша – чудесная, но, наверно, не лучшая, и уж точно – не единственная. Он даже примерил на роль жены нескольких знакомых девиц… и ни одна не подошла – все они плохо смотрелись на пассажирском сиденье его машины, не вписывались в его кухню с душистой пиалой чая, и, скорей всего, с ними совсем неудобно спать – изгибами тела не совпадут. Фотки на отдыхе тоже, наверное, выйдут хреновые.

Матвей был в секунде от белого флага, но еще продолжал глухое сопротивление:

– Так… Допустим, знакомые девушки не подходят… Но есть ведь еще незнакомые!

Воображение нарисовало группу незнакомых девиц, бестолково теснившихся у него на кухне. Потом девицы пытались решить, кто где поедет в его машине. Дальше – больше: самая наглая прокралась в постель Матвея и завалилась прямо на место Маши! Он мысленно вытряхнул нахалку из-под одеяла, но сразу не выгнал – подставил в прекрасное будущее, поморщился – нет, только солнце загораживает.

А Машка, она… Она сама, как солнце.

Маша вписывалась везде идеально. Что там в машину или на кухню? Во всю его жизнь! Она, как недостающий элемент головоломки, с которым все обретает смысл. Матвей и сам рядом с ней становился осмысленным и завершенным. С ней все как-то складывалось, все получалось.

Он пошарил вокруг рукой, нашел не то веточку, не то стебелек и старательно начертил на песке сердечко.

– Так – значит, так, – покивал он сам себе. – Завтра куплю кольцо.

Резкий гул мотора разломил тишину. На пляж, надрываясь попсовым хитом, словно отплясывая под него на ухабах, влетел внедорожник. Чуть утонув в песке, он замер в зоне видимости Матвея и загасил фары. Лягушки стихли, автомобиль тоже немного поурчал и уснул.

Матвей взглянул на песочное сердечко и стер, словно опасаясь быть пойманным за глупым девчачьим занятием. Он был не рад шумному гостю.

Когда нужно было подумать, Матвей любил приезжать сюда. Место это знал хорошо, даже работал здесь одно лето спасателем. В тот год какие-то энтузиасты решили открыть частный пляж: арендовали у города территорию, расставили шезлонги, поставили тележки с напитками и мороженым, спасателей наняли – вроде, кое-как запустились. Но то ли место слишком отдаленное, то ли водица прохладная, а только бизнес потарахтел один сезон и заглох. Несколько лет пляж оставался «ничейным», теперь вот опять бизнесмены нашлись – начали технику сгонять, обносить территорию забором и чего-то даже строить собрались. Ну-ну, поглядим…

Вообще, после школы Матвей поступал (и поступил) в технический вуз на инженера – спокойная, интеллигентная профессия, дающая индульгенцию занудствовать по любому поводу и в любой компании. На первом курсе он решил, что его молодое тренированное тело – у него был разряд по плаванию – размякнет и протухнет в университетских стенах. Он сдал вторую сессию и в июне забрал документы.

Лето набирало обороты, Матвей поболтался по городу, попробовал с наскока устроиться на хорошую работу… и не смог. Да и кому он нужен – студент-недоучка с туманными перспективами? Занимать денег у бати было стыдно, а мать, расстроенная его «выходкой» – иначе она это не называла – не упускала случая заговорить о возвращении в вуз. Молодой, здоровый, плавучий, он подался на пляж и нанялся спасателем. Лето кончилось, и в осенний призыв Матвей совершенно логично попал в армию. Да и нормально – в принципе, он туда и целился.

Вернулся младшим сержантом. И это еще по-царски! За год со званиями не очень-то и разгонишься. Жить пора было начинать по-взрослому, и на гражданке вопрос о роде занятий встал в полный рост. Но Матвей еще в армии определил траекторию – решил, что устроится в МЧС, тянуло геройствовать. Сказал – сделал! Получил, что хотел: раз в квартал зачеты по физподготовке, подъем по штурмовой лестнице в окно четвертого этажа учебной башни, стометровка с препятствиями и кучу других «приятностей».

Матвей почуял дым, вынырнул из воспоминаний, потянул носом, осмотрелся – во внедорожнике беспокойно метался красный огонек. Ясно…

Когда случился его первый пожар, Матвей не ждал и не думал ничего такого – он лежал и смотрел в телефоне ролик о том, как правильно стелить линолеум – он недавно купил квартирку – маленькую, в советской панельке, зато съехал от родителей. Правда, денег теперь приходилось занимать еще больше. Полгода прошло, а ни одного пожара ему так не выпало. Попасть с ним в смену считалось большой удачей. К нему уже и кличка начала прилипать – «Сухой рукав», но рано или поздно боевое крещение проходят все.

В тот раз Матвею свезло – обошлось без потерь. Горела многоэтажка. В подъезде висела парализующая дымная мгла: «Стой! Дальше ходу нет!». Но страху нельзя было дать завладеть собой; нельзя, чтобы мгла оказалась сильней, чтобы мгла победила. И Матвей шагнул в безвоздушное ядовитое ничто.

Дверь в одну из квартир они с Саней вскрыли «хулиганом»[1], медленно приоткрыли, вошли: все затянуто дымом, по полу, заходясь в угарном кашле, ползает женщина. Хотели эвакуировать – она бьется в руках, вырывается, не дает работать. Матвей обо что-то споткнулся – игрушки! – значит, в квартире еще ребенок! Саня был помощнее, ему досталось выводить обезумевшую от ужаса мать. Матвей остался один.

При слове «ребенок» у любого пожарного подскакивает адреналин – твоя персональная ответственность за маленькую жизнь давит в сто раз сильнее. Матвей кинулся на поиски. Он делал все «по учебнику» и очень боялся, что не сработает, что в учебниках врут. Он отчаянно звал неизвестного малыша. Фонарь на каске выхватывал из дымного марева косяки, кровать, игрушки, стулья, шкаф…

Пару раз причудилось, что метнулась какая-то тень, но он знал – это игра воображения, морок. Дети во время пожаров прячутся в самые дальние уголки, ребенок ни за что не выйдет к огню! Его надо искать! И Матвей искал – в туалете и в ванной, ощупывал углы, ползал под кроватью, под столом, переворачивал стулья – никого. Он продолжал звать, но на зов незнакомого голоса малыш не откликался.

А если и не откликнется уже никогда?

Матвей быстрыми отработанными движениями обшаривал все, что казалось ему подозрительным. Сердце отбивало двести ударов в минуту, не меньше. Время, казалось, тянется бесконечно, когда каждая секунда оценивается в жизнь. Дышать в дыхательном аппарате становилось все сложнее, но Матвей твердо помнил: сдергивать маску нельзя – отравишься или того хуже… Кто тогда вытащит мелкого?

В учебниках не врали – пацан, двухлетка, забился в шкаф и едва шевелился под кучей тряпья. Матвей выхватил его за обмякшую белую ручку, поднял, прижал к себе, кинулся к балкону: там спасение – кислород и штурмовка! Мелкого сунули в спасательную косынку, начали спускать. Пока Матвей сам сползал сверху, больше всего боялся, что упустил время, что ребята не успеют к бригаде скоряков… Успели. Откачали.

А потом посыпалось, как из рога изобилия: пожар на шинном складе, баня в частном секторе, магазин хозтоваров, многоэтажка, дом на земле… И пошло-поехало, словно кто-то открыл чертов ящик Пандоры! Матвей матерел, оперялся, обрастал опытом, обустраивал жилище и, в целом, жил свою нормальную жизнь. А еще через три года он окончательно понял: без высшего профильного образования, на зарплату гражданского с улицы, он точно протянет ноги – ведомственных и неведомственных в госучреждении делили, как белых и рабов. Сразу он этого не учел, а потом было некогда. Хотя, с какой стороны ни зайди – работа героя оплачивалась скудно, но и бросать это дело Матвей не хотел, точно знал – он здесь навсегда. Мать, почуяв удобный момент, будто бы невзначай намекнула, что надо окончить вышку.

– Помнишь, классная в школе про тебя говорила: «Умная голова, да дураку досталась»?

Эт да… Помнит.

– Так найди ей достойное применение! Сына, ты меня когда-нибудь точно до инфаркта доведешь!

Ладно. Они были правы – без корочек делов не будет, нужно учиться. Матвей собрал волю в кулак и вернулся с досдачей на второй курс, но уже в академию МЧС, на командно-инженерный факультет. И ничего, нормально, вроде, пошло. Так в двадцать четыре года Матвей снова уселся на студенческую скамью, хоть и заочно.

Через два года Матвей заканчивал третий курс, шла сессия, он стоял в тесном закутке в очереди на печать. Копировал-распечатывал Матвей всегда в казенных местах. Принтер – последнее, что ему нужно было в хозяйстве. Отдел неплохо жил за счет бедных студентов из трех соседствующих университетов, а теперь – и за счет Матвея.

«Вы последний?» – это были первые слова, которые сказала ему Маша. Крылья носа дрогнули, от воспоминаний о запахе красок, который вечно ее сопровождал.

– А вам еще долго? – она заглядывала из-за плеча, вытянувшись на цыпочках. – Просто у меня защита, мне очень срочно. Правда!

Матвей был голодный и злой, но, обернувшись на голос, непостижимым образом, из разъяренного тигра обратился в милого котенка. Маша-укротительница…

– Прошу, – мяукнул Матвей и попятился.

В тесноте киоска разойтись сложновато. Они протиснулись мимо друг друга, и Матвей вдруг почувствовал, как начал краснеть…

Жара проклятая!

В руках у девушки папка. Матвей осторожно скосил глаза: Диплом по истории искусств, «Декупаж в позднем творчестве Анри Матисса. Метод работы с линией и цветом».

Ага! Значит, виденье прибыло из Академии искусств через дорогу! Уже кое-что…

Она подошла к принтеру, Матвей скромно пристроился сзади: с виду она лет на шесть его младше. А он, детина, «шкаф – полтора на два», борода клочками, топчется рядом, сопит ей в макушку. Студент, блин!

Вспомнив, как наткнулся взглядом на светлую, лунно-золотистую косу Матвей поднял глаза – луна, утратив восходную позолоту, теперь серебрилась высоко в небе, и все также не сводила с него надменного взгляда.

«Кто сейчас носит косы? Да еще такие…», – подумал тогда Матвей.

Он машинально потер давно небритый подбородок – никогда не брился между сменами, да и никто не брился из коллег. А на смену, хочешь – не хочешь, а чтоб кислородная маска лежала плотно, изволь раз в три дня – как попка младенца! Но сейчас на сессии – свобода: хочешь раз в три дня брейся, хочешь – раз в неделю! Матвей выбрал раз в неделю.

– Видите, несколько страниц испорчено, надо заменить. И титульник. Вот, – она протянула флешку, через пять минут получила свои листы и выпорхнула.

Матвей – следом, потом распечатает. Он шел на приличном расстоянии, но из виду девушку не упускал. «Укротительница» уже почти дошла до крыльца, как ее поймал за локоть какой-то хвостатый хлыщ в розовых брюках.

– Переделала?

– А ты как думаешь?

– А если еще раз? – он поиграл ядовито-желтым лимонадом в бутылочке и поправил сползший с плеча рюкзак. – Успеешь?

Матвей прошелся мимо, выхватив напряженным ухом обрывки их разговора.

– Тебе мало, что мне перепечатывать пришлось? Хочешь, чтобы я вообще без диплома осталась? Не будет у нас с тобой никакого свидания! И этими гадостями ты ничего не добьешься.

Девушка вбежала по ступеням и скрылась за дверями академии. Розовые штаны тоже вразвалочку двинулись к крыльцу, но Матвей настиг хвостатого прежде, чем он успел на него шагнуть.

– Слышь!

– Ну? – обернулся тот.

– Узнаю, что ты к ней пристаешь, я тебе трусы на голову натяну.

– И все?

– Нет, это на сладкое, – томно шепнул Матвей на ухо, и вывернул навязчивому кавалеру правую кисть. – Рисуешь?

– Ага, – просипел хвостатый.

– Продолжать хочешь? – Матвей нажал чуть сильнее, лицо парня скорчилось от боли. Он собрался крикнуть, но стало лишь хуже – пришлось согласно кивнуть. Матвей отнял бутылку, зубами открутил крышку и вылил желтое содержимое на розовый пах хвостатого.

– Давай, художник, свободен, – он, наконец, отпустил его руку. – И чтоб я тебя больше не видел, – парень затрусил к большой дороге, растирая ноющую кисть и прикрывая рюкзаком штаны. Матвей для острастки проводил его тяжелым многозначительным взглядом.

Он устроился на лавочке, с которой открывался хороший обзор на крыльцо академии и приготовился ждать: в художку его, конечно, не пустят да оно и не надо – у нее все равно защита, мешать нельзя.

Четыре часа Матвей не сводил глаз с парадного входа. Июньская жара сплавляла асфальт и прохожих в единое месиво.

Ничего, бывало и жарче, но жрать хотелось до одурения. Из вентиляции университетской столовой тянуло сосисками в тесте и казенными котлетами; из соседней кофейни – долетал запах кофе. Матвей глотал слюну, но не сдавался. Вода в бутылке тоже кончилась, он швырнул ее в урну и сразу попал – пляжный волейбол не прошел даром.

Наконец, двери Академии открылись. и с очередной группой студентов, с огромным тубусом на перевес, вышла девушка с лунной косой. Она долго прощалась с друзьями, а потом ступила с крыльца и прошла мимо Матвея. Он сорвался следом за ней.

– Сдала?

Она вздрогнула, оглянулась, отыскивая взглядом источник вопроса.

– Да, на пять. А вы?

– А я еще слишком молод – я третьекурсник.

– Вы учитесь у нас? – девушка недоверчиво оглядела Матвея. – Я вас раньше не видела. Вы… очень заметный.

– Нет, я оттуда. – кивнул он через дорогу.

– Тогда что вы делаете здесь, третьекурсник?

– Мне хотелось, чтобы вы что-нибудь забыли в копировальном киоске, а я бы вам вернул. Но вы не забыли. И вот я, как дурак, сижу тут с пустыми руками и пустым желудком.

После упоминания утренней встречи, девушка немного расслабилась.

– Пообедаем?

– Это вам ваш пустой желудок советы дает?

Она смотрела строго, без тени улыбки, и Матвей даже немного трухнул, что пошлет, но наступление продолжил.

– Это они вместе с пустой головой – он один бы не справился. Упаду в голодный обморок, придется тебе нести меня на руках, а ведь куда лучше – наоборот? – Матвей широко улыбнулся. – Пойдем, а?

Уголки ее мягких губ чуть дрогнули и поднялись вверх, и тут уж Матвей окончательно понял, что крепко влип.

– Я вас не знаю.

– Так давайте знакомиться. Я Матвей. Вот, – для убедительности он достал из кармана и развернул студенческий билет. – Я здесь четыре часа просидел! – взмолился он. – Умоляю, пойдем поедим?

– А я вас не просила.

Сморщила нос, дернула плечиком, но не ушла.

– Хорошо, согласен – я дурак. Пообедаем вон в той кафешке? Обещаю вести себя хорошо, но и ты уж…

Девушка глубоко и безнадежно вздохнула.

– Я тоже обещаю.

– Вот и славно. Расскажешь мне, чем отличаются Мане и Моне, – он протянул руку к тубусу. – Давай помогу.

Матвей мысленно вознес благодарность: «Спасибо, мама, что заставила меня вернуться в вуз!»

Это потом, лежа на его груди под общим одеялом, она призналась, что тоже хотела столкнуться с ним снова, и что не очень-то удивилась, застав его на скамейке.

Дверь внедорожника хлопнула, воспоминания рассыпались. Приглядевшись, Матвей увидел девушку с длинными черными волосами. Она порывисто зашагала к берегу, ее тонкие ножки, торчащие из-под короткой юбки, иногда заплетались. Едва не падая, девица отправляла в тишину проклятия, ловила равновесие и упорно продолжала шагать вперед. Интересная вышла б картина. Надо будет Маше рассказать.


[1] «Хулиган» (англ. Halligan bar, Halligan tool) – ручной немеханизированный пожарный инструмент состоит из стального стержня, заканчивающегося с одной стороны вилкой-гвоздодером, а с другой – многофункциональной головкой, объединяющей в себе плоский клин и круглый изогнутый шип.

## Всплеск

Черт знает, как это работает, но они с Машей полувзгляда притянулись друг к другу. Он купил ей второй мольберт и еще всякое для работы, поставил у себя в квартире – чтобы она как можно дольше могла оставаться у него, чтобы не сбегала работать домой, чтобы могла творить в любой момент, когда на нее снизойдет вдохновение.

Нет, все он врет.

Не могла она писать, когда ей вздумается, потому что он не мог устоять, когда видел ее за мольбертом. Маша часто ругала его, просила не прерывать процесс, не сбивать ее с настроя. Он смотрел, как она работает, старался сдерживаться сколько мог, а потом все равно подходил со спины, аккуратно стягивал резинку с кончика лунной косы, утыкался в шею и медленно, наощупь, расплетал ее волосы. Маша продолжала писать. Тогда он прижимал ее к себе, она вздрагивала, ловила первый глубокий вздох и опускала кисть. Матвей смаковал под своими ладонями трепет пойманного в силки сердечка и плавился от того, как его собственный мотор начинал стучать отбойным молотом. Он никогда не говорил Маше об этом – стеснялся – но до сладких спазмов внизу живота он любил тот момент, когда его желание передавалось ей, как живой огонь, от которого она тоже вспыхивала и оживала. Любил, когда в их телах одновременно, как сообщающихся сосудах, разгонялась густая горячая кровь.

Она оставалась все чаще и дольше, и он не мог уже больше представить, что в доме не пахнет красками, а ее заколки-резинки не находятся вдруг в интересных местах.

Из сладких тягучих мыслей Матвея выдернул громкий всплеск. Единственный всплеск и тишина. Он как-то сразу понял: тонет девушка из внедорожника. Она не издавала больше ни звука, не трепыхалась, не рассыпала вокруг себя отчаянных брызг, но ее голова несколько раз поднялась над водой и скрылась. Ему не стоило объяснять, что утопающие могут не звать на помощь – на крики у них не бывает ни сил, ни времени. Он вскочил на ноги.

В среднем, люди тонут за полторы минуты.

Девяносто секунд. В среднем.

Внутренний таймер Матвея начал отсчёт.

Раз, два…

Паника сокращает время борьбы.

– Эй! Не паникуй! Не барахтайся! Ляг на спину и вытянись! Расслабься! – громко крикнул Матвей, стягивая на ходу футболку. – Я иду!

Пять, шесть…

Он бежал к берегу, расстегивая ремень на джинсах и ширинку.

Одиннадцать, двенадцать…

Да, время дорого, но еще дороже силы – они понадобятся, чтобы достать ее на поверхность и вытащить на сушу, а экономия времени на раздевании может стоить жизни обоим – без одежды плыть гораздо быстрее и проще. Матвей почти добежал до кромки воды, стянул кроссовки, джинсы, швырнул их подальше.

Девятнадцать, двадцать…

Он прикинул – до девушки метров двадцать, тонет она полминуты, не меньше… Это значит, паника уже могла перекрыть способность мыслить разумно. Невозможно предсказать, насколько сильно в момент стресса у человека сработают гормоны и насколько мощно он будет атаковать спасающего. В спасении утопающего безопасность спасителя – задача первостепенная. Как в самолете – сначала кислородную маску себе, потом – на ребенка. Не наоборот!

«Вы должны стать для тонущего неинтересным объектом», – Матвей вспомнил школьного тренера. В первые секунды ее надо отвлечь от себя, она схватится за первое, что увидит. Ей надо что-нибудь дать. Что-нибудь… Он оглянулся в поисках палки, ветки – любой плавучей фигни.

Двадцать четыре, двадцать пять…

Черт! Утонет девчонка!

Матвей разбежался и ухнулся в реку. Тело отключило внутренний градусник, зато четко работал секундомер.

Двадцать семь, двадцать восемь…

– Эй! Держись! Успокойся! – он замолчал – орать в воде не так-то и просто. Спасателю нельзя задыхаться.

Матвей размашисто загребал воду, стараясь не выпускать из виду то всплывающую, то уходящую под воду темную голову. Ему было удобней лицо опустить – плыть с поднятой головой куда уж труднее, но за девушкой нужно было следить – если она больше не всплывет, он должен запомнить, куда придется за ней нырять.

Тридцать шесть, тридцать семь…

Уже близко!

Ее голова снова ушла под воду, и Матвей очень надеялся, что не насовсем. Он немного замедлился, чтоб осмотреться и уже собрался нырять, как девушка резко взвилась перед ним и цепко вонзила ногти в его плечи. Матвей мельком увидел огромные стеклянные от ужаса глаза за налипшими на лицо волосами и почувствовал, как она молотит ногами по животу, словно взбираясь по лестнице вверх.

– Ты как? Слышишь меня? Не хватайся! Успокойся! Слышишь?! Спокойно! Я вытащу. Да не топи ты меня! – он постарался выдрать ее когти из плеч и почти сумел, но девчонка тут же схватила его за шею. Он пытался ее оторвать от себя, да тщетно – каждый раз она только глубже вонзала ногти в Матвееву плоть. Он понял: вместо разумной борьбы за жизнь она пребывает во власти глубинных инстинктов.

Матвей хорошо знал, чем опасны такие истории – однажды двенадцатилетняя девочка на его глазах вот также чуть не утопила здоровенного мужика.

Матвей резко уперся одной рукой в подбородок тонущей, а другой обхватил ее поясницу и притянул к себе. Подбородок же что было силы оттолкнул от себя. Да, не по-джентльменски, но на церемонии у них не было времени. Девушка издала невнятное мычание и снова набросилась на Матвея. Обхватив его голову, она закрыла ему своим телом лицо и давила сверху с такой богатырской силой, что, сокрушенный ее безотчетным паническим натиском, Матвей начал сам уходить под воду. Он едва успел вдохнуть полную грудь, прежде чем река сомкнулась над его теменем и водяной столб стал давить все сильней и сильней…

«Если вы оказались один на один с тонущим, и между вами нет никакого разделяющего предмета, значит, вы просчитались и у вас большие проблемы», – слова тренера звучали, как вживую.

Да, так и есть, у него реально большие проблемы. И если бы она не скрылась в воде, Матвей тихонько подплывал бы сзади и не дал возможности за него ухватиться. А если бы на берегу валялось что-нибудь путевое, нетонущее, – он бы забрал это с собой. Если бы…

Но теперь они тонут оба.

Матвею казалось, что руки и ноги девушки были везде. Она обвивалась вокруг плющом, выдавливая остатки воздуха из его груди, как из резинового мяча. В темной ночной воде совсем ничего не видно, но Матвею было не привыкать работать наощупь. Он ухватил девушку за большие пальцы и что было сил выкрутил руки. Хватка ее ослабла, пальцы разжались, и Матвей рванулся наверх, к луне… но в последний момент все же сгреб в кулак длинные волосы.

Вода плавно сходила с его макушки, со лба, со щек, освободив, наконец, нос и рот. Матвей жадно, почти до головокружения, вдохнул и, уже на одном инстинкте, выдернул утопленницу на воздух.

Когда лицо девушки показалось над водой, он прижал ее спиной к себе, крепко обхватил одной рукой, а другой, стал подгребать к берегу. Через несколько метров Матвей устал. Нисколько не церемонясь, он намотал на кулак покороче черные космы и лицом вверх поволок спасенную к берегу.

Да, наверное, неприятно, когда мужик тебя тащит за волосы, но еще неприятнее умереть, если это мужик тебя все-таки бросит, рассуждал на последних метрах Матвей.

«Больно, зато эффективно. А для меня – гарантия от нападения»

Коснувшись ногами дна, Матвей позволил им «утонуть» и, нащупав ступнями опору, на миг ощутил абсолютное счастье.

Он осторожно выволок девушку на берег, оставив на песке неглубокую борозду. Ее мокрое анорексичное тело уставшему Матвею казалось нелогично тяжелым. Оттащив ее от воды на безопасное расстояние, Матвей приложился ухом к ее груди – дыхание было! Значит, не зря всё, жива деваха! Для верности прощупал пульс и перевернул ее на бок, затем – на живот и, перегнув через колено, потряс. Она вытошнила немного воды, прокашлялась и попыталась вдохнуть.

– Тих-тих-тих… – склонился над ней Матвей. – Сейчас давай спокойно, аккуратно. Как дышится? Нормально?

Девушка мотнула головой.

Матвей осторожно уложил ее на спину, на заплетающихся ногах добежал до джинсов, скатал их валиком и подпер спасенной спину.

– Ну твою ж мать! Это еще что на тебе? – он дернул за шнуровку корсета. – Ты как будто все сделала, чтоб сегодня помереть. Но знаешь, как у нас говорят? Не в мою смену!

Матерясь так, как может материться только человек, переживший угрозу смерти, но не утративший способности говорить, Матвей зубами и ногтями расшнуровал корсет и, чтобы открыть дыхательные пути, запрокинул девушке голову. На ее бледно-голубой груди внезапно обнаружилась непонятная татуировки, на голой руке тоже мелькнула какая-то надпись.

Матвей чертыхнулся – не до татуировок сейчас.

– Теперь как? Лучше?

Она свободно, глубоко вдохнула.

– Да…

Матвей устало завалился навзничь рядом. Сердце стучало везде – в груди, шее, голове, руках. Он не знал, сколько так пролежал, вслушиваясь в ее жадное тяжелое дыхание, – внутренние часы стояли.

– Холодно…

Он разлепил веки и повернул голову – девушка сидела рядом и крупно тряслась.

– Там подальше лежит моя сухая футболка. Давай принесу. А вообще, пошли в машину греться и вызывать скорую. Ну или давай я тебя сам отвезу в больницу, а за машиной кого-нибудь из родственников пригонишь.

Матвей поднялся и не без удовольствия отметил, что тело возвращается в норму. Он нашел сброшенную футболку и понес ее спасенной девушке.

– Держи. Снимай свои мокрые доспехи. Да не бойся, я отвернусь… Хотя, чего я там не видел. Считай, я твой крестный отец. Меня, кстати, Матвей зовут. А ты? – он протянул футболку и, как обещал, отвернулся.

– Ка… Каролина, – она взяла футболку и начала натягивать на себя. – Погоди… Ты… Ты зачем меня раздел? Трогал меня, да?

– Что? – Матвей удивленно обернулся.

Каролина протянула руку к голове и внезапно вытащила откуда-то с затылка целый клок волос.

– Ты что сделал? За волосы меня тащил? Меня? За волосы? Ты хоть знаешь, сколько эти волосы стоят?!

Матвей таращился на пучок, но как ни пытался, вины не почувствовал.

– Ты тонула! Ситуация такая, что мелкие потери в расчет не идут. Я вон тоже пострадал, но… Блин, да какого черта? Я тебе жизнь спас…

– А я тебя просила меня спасать?

– Чего?.. – растерялся Матвей.

– Я тебя просила?!

– Ты специально что ли? Ты… топиться ходила?

– Тебе какое дело? Понравились? – она вдруг задрала футболку и сверкнула белой грудью из расшнурованного корсета.

Матвей шагнул к ней, схватил за локоть, поднял на ноги и одернул футболку.

– Идти можешь?

– Могу. А куда? – Каролина вызывающе посмотрела ему в глаза. – Нравлюсь я тебе, да? Конечно, нравлюсь – я же красотка. Я знаю. Но вот в чем дело: ты мне не нравишься. И больше не смей меня трогать – противно! – она вырвала руку.

Матвей слышал, что такие бывают, но лично никогда не встречал. И вот надо же – «повезло».

– Не нравишься.

– Думаешь, ты такой умный? Если я тебе отказала, можно сделать вид, что не очень-то и хотелось, да?

– Да не хотелось мне ничего! Я жениться хочу. И не на тебе.

– Ой, хватит. Я вас таких пачками каждый день отшиваю.

– Я не понял, ты пьяная что ли? – он внимательно вглядывался в ее лицо.

Каролина задрала подбородок, чуть прикрыла глаза и лукаво замычала.

– М-м-м, не-а! Вот, кстати, принеси мне лучше вискарь из машины – там катается где-то сзади, – она капризно вытянула губы и обняла себя за плечи. – Мне холодно. Мужчина ты или нет?

– Обойдешься. Тебе в больницу надо. Документы бери, тачку закрывай и поехали. Я не скажу, что ты за рулем была.

– Не поеду. Нельзя мне в больницу.

– Ты все-таки пьяная…

– Нет.

– Никогда, ни при каких обстоятельствах не лезь в воду пьяной! Ты не знаешь таких простых вещей? Еще и за рулем катается!

– Да не пила я алкашку, папочка!

– Тогда что?

– Какая тебе разница? Волнуешься за меня, да?

Каролина рассмеялась и побежала к машине, на бегу скинув с себя футболку Матвея. Забравшись во внедорожник, она врубила заново тот же трек, под который влетела на пляж.

– Все, неудачник, пока! Я тебе не по зубам и не по карману!

Прежде, чем дверца авто захлопнулась, Матвей успел прокричать:

– Дура! В больницу езжай! Слышишь?!

Каролина ударила по газам, рассыпав песочный веер из-под колес, и выехала с пляжа.

Матвей медленно дошел до брошенной футболки, поднял, отряхнул песок, надел. Вернулся к джинсам, нашел кроссовки и поплелся к своей машине. Устроившись на сиденье, он врубил печку на полную мощность и долго еще пытался унять нервную дрожь – Каролина вовремя смоталась, он был в секунде от того, чтобы выдрать ей последние волосы. Матвей обнял руль и уставился на жуткую черную реку, едва не ставшую этой ночью его последним пристанищем.

Ему хотелось жить. Хотелось воскресных блинчиков и нянчить детей от Машки.

## Мужчина созрел

Матвей просыпался с трудом. Тело в плечах невнятно болело; тяжелая, будто похмельная, голова отказывалась запускать полноценные мыслительные процессы. Он не спешил открывать глаза, гонял в темноте обрывки мыслей, вяло рефлексировал о странной минувшей ночи. В полудреме ему мерещилось, что вытащил он из реки не клубную тусовщицу, а ведьму-утопленницу со зловещей тьмой, таившейся в облачно белой груди.

Что ж так плохо-то?..

Под одеялом Матвей осознал себя голым и не удивился – бывает. Он разлепил веки, тронул экран смартфона и мысленно свистнул: почти три часа дня – измотанный ночным происшествием, он отключился на десять часов. Отлеживаться было совсем уже некогда – вчера он наметил поход в магазины.

Матвей сполз с постели, размялся и потащился в ванную. На полотенцесушителе обнаружились высохшие после спасательного заплыва трусы и несколько пыльная футболка с засохшими потеками от мокрых волос. Здесь же валялись и джинсы, щедро сыпавшие песком из карманов, стоило их лишь немного тронуть. Матвей сгреб шмотки в охапку и бросил в корзину.

Он долго чистил зубы, остановив неподвижный взгляд на дне раковины.

«Что-то было с ней не то… Что-то не то… Колеса какие-то съела? Или просто дура? – неотвязно стучало в висках. Ему казалось, он где-то «не доработал», хотя, что еще он мог сделать? Ведь ничего же? Сам чуть не угробился, пока… – Ай, да фиг с ней!»

Матвей сплюнул зубную пасту, прополоскал рот, легонько хлопнул по крану, водная струйка оборвалась. Он поднял лицо: из зазеркалья на него таращился помятый взлохмаченный дядька, чуть старше, чуть беспокойнее, чуть задумчивее, чем был сам Матвей. Алые царапины на его плечах саднили тягучей, едва уловимой болью. Матвей срастил в голове ощущения и картинку.

Нужна пара дней, чтобы это зажило, не надо Маше такое показывать – она хоть и не ревнивая, но лучше судьбу не испытывать.

Бриться не стал – теперь уже завтра, на смену. Он бросил разглядывать себя в зеркале и влез под контрастный душ. Матвей рычал и отфыркивался под колючими водными струями, смывая с себя и реку, и пляж, – ночью, по возвращении, на душ не хватило ни сил, ни желания. Он вывернул до упора холодную воду и жестко потер ладонью лицо. Поток, словно талый весенний ручей, обрушился на царапины. На несколько секунд боль утихла, ему полегчало.

*

Вечером Матвей сидел на родительской кухне и наблюдал, как мать осторожно пробует из черпака кипящий на плите борщ. Отец сосредоточенно резал сало. Самому Матвею досталась нарезка хлеба и сыра. Карман на его джинсах едва заметно топорщился, коробочка грела сердце.

Матвей управился с хлебом и, отложив ножик, заговорил.

– Мам, пап…

Мама тревожно замерла у плиты.

– Что такое, сынок? – она налила еще неотключенный борщ в тарелку и осторожно поставила ее перед Матвеем.

– Мам…

– Да не тяни ты, господи! – она выжидательно уставилась ему в глаза.

– Я женюсь.

– Хотел, чтобы у меня сердце остановилось, да? Обормот такой! Я решила, что ты в армию записался! Отец, ты чего молчишь?

– Ну а чего? Мужчина созрел – мужчина женится. Так и должно быть. Ты ведь созрел? – поддел он Матвея.

– Надо думать, созрел – тридцатник корячится охламону! – мать шутливо отвесила «жениху» подзатыльник, он машинально почесал голову и смущенно улыбнулся. – Я уж думала, до пенсии будешь девку мариновать. Ну слава богу! – она закинула полотенце на плечо и, вытирая им руки, присела к столу. – приведи хоть на ужин свою Машу, а то уж не помним, когда и видели.

– Обязательно приведу, – с охотой кивнул Матвей.

Он налегал на мамин борщ и сладко щурился от разливающегося по нутру тепла и от того, что все в его жизни идет, как надо – даже любимый яблочный пирог с корицей и пудрой стоит на столе – ждет, когда Матвей до него доберется!

– Она хоть согласилась? Или в ковре притащишь? – отец, видно, очень хотел знать подробности, но спросить напрямую, без шуток, не мог.

Матвей откусил хрустящую хлебную корочку зачерпнул борща и с набитым ртом пробубнил:

– Пошлежавтра.

– Чего?

Матвей проглотил еду и прочистил горло.

– Не спрашивал еще. Послезавтра спрошу – завтра на смену.

– Простой такой… Это ж тебе не соли попросить! – всплеснула руками мать.

– Не, я подготовлюсь. Нормально все сделаю… – он на секунду смолк, – а потом к ее семейству пойдем – руки просить.

– Правильно. Любой отец зауважает зятя, если тот у него испросит благословления, так сказать. Отец мой просил материной руки у деда, я просил руки твой мамы у тестя, теперь и ты давай. Хорошая традиция, правильная.

Матвей только усмехнулся.

– Да если бы отец… Там мать – вот, кто настоящий дракон, стерегущий принцессу! Мать надо умаслить, чтобы хотя бы первое время нам кровь не пила. Да сами увидите, когда познакомитесь.

– Гос-с-спади! Да что ж там за ведьма такая? – не сдержала удивления мама. – Мне кажется, ты наговариваешь на женщину. Маша вон какая хорошая. Не могла же Баба Яга такую Алёнушку воспитать?

– Мам, да я сам удивляюсь! – рассмеялся Матвей и кивнул на пустую тарелку: – Очень вкусно, спасибо!

– На здоровье, Матюша. Пирог будешь?

– Ма, что за вопросы? – растянулся в улыбке Матвей. Он тщательно вытер губы и руки салфеткой и, пока мать хлопотала вокруг пирога, юркнул в карман.

– Вот. Вчера купил, – Матвей бережно поставил коробочку на уголок стола. Мать нетерпеливо звякнула об стол блюдцем с пирогом и с радостным любопытством сцапала футляр, который тут же и открыла.

– Глянь, красота какая! – мать гордо продемонстрировала содержимое отцу. – Сам выбирал?

– Все относительно, – смутился Матвей, – консультант, конечно, помог, но это кольцо я сразу узнал – точно Машкино!

– Ну ты жу-у-ук! – протянул отец. – Ладно. Правильно все. Давно пора.

Матвей вернулся от родителей счастливый и сытый, с литровой банкой борща – на завтрак – и тремя кусками яблочного пирога – с собой на дежурство.

С Машкиного диплома прошло уже два года, и Матвей постепенно начал ловить себя на мысли, что все чаще советуется с ней о крупных покупках. Что поездки, за редким исключением, планирует только с ней. Что «мы» в его речи мелькает не реже, чем «я» и звучит уж куда приятнее. Он даже салфетки покупает те, которые ей больше нравятся, зелёные. А что? Хороший цвет. И шторы ему выбирала она, потому что он хотел, чтобы ей нравились его шторы. Машка вошла в его жизнь неслышно, но глубоко и прочно. Так и какого же черта? Сколько еще она будет отпрашиваться у мамки, чтобы провести с ним вечер и утро? Право на Машу столбить пора было официально. Пришло время устроить все так, чтоб теща сама спрашивала у них разрешения! Если нужна Машка – придется брать ее со всем приданным: холстами, красками и тещей, рассудил он. Продается только в комплекте, значит, берем комплект. На самом деле, и тещу терпеть можно, наверно, он и правда к ней придирается. Главное – лишний раз не попадаться ей на глаза.

## Главный вечер

Вернувшись утром со смены, Матвей уснул не сразу – в груди возбужденно зудела мысль о грядущем вечере.

Он официально пригласил Машу на ужин, она официально обещала прийти. Он предложил за ней заехать, она отказалась. Да так даже и лучше – сразу попадет в его царство романтики! По дороге домой он купил воздушные шары сердечками и любимые Машкины пирожные, приготовление мяса ответственно взял на себя. В ожидании «того самого момента», за комодом, в дальнем углу, притаилась корзинка розовых роз, на самом комоде изящно вытянулись высокие светодиодные свечи – парафиновые он в силу профдеформации не любил.