Ирина Селина
Немного мульты в моей голове

ПРОЛОГ

– Отлично получилось! Очень интересно!

Олег снимает очки в тонкой золотой оправе, перебирая исписанные моим корявым почерком листы.

Мы традиционно расположились на полу его гостиной напротив друг друга в своих излюбленных позах, названных им: «васнецовская Алёнушка» и «Демон поверженный». Я – обхватила колени, он – почти лежит, опираясь спиной на потертый кожаный диван. Горят свечи, тикают часы, за окном дождь. Ради этих вечерних посиделок Олег приобрел тёплый и пушистый, дорогущий ковёр. Как он выразился: «Для уюта вдохновенных откровений». Напряженно наблюдаю за нюансами смены выражений на его аристократическом лице. Так как, с некоторых пор, его мнение стало для меня крайне важным.

– Мне кажется, нами найден великолепный ход. После каждого провала в «Мир Мультов» записывай всё, что там происходило.

– А мне кажется, Олег, что я, все-таки, сумасшедшая! – несдержанно перебиваю я. – Ведь, это ненормально – иметь в голове целый набор неконтролируемых существ, которые живут своей жизнью и затягивают меня в неё всё сильнее и глубже. Если бы не ты, я бы уже…

– Даже и так, – весело парирует Олег. – Если уж на то пошло, скажи мне лучше: кто вообще нормален? И что есть норма? Для меня ясно и очевидно, что каждый встреченный мною человек носит в себе свою скрытую от посторонних глаз ненормальность – свой «тайный бред». Отличие тебя от большинства в том, что твой бред великолепен! Ярок, разнообразен, сложен! Как, впрочем, у всех талантливых и гениальных людей! Я совершенно очарован структурой и разно плановостью твоих фантазий. Счастлив твоим откровением. И совершенно уверен, что ты просто обязана выносить его «за скобки» своей головы. Вот и всё! Без страха, надуманных страданий и чувства ущербности! И ты должна знать, что не одинока в своей сложной внутренней жизни. Есть потрясающие реальные примеры, о которых написаны книги. Вот эта, например.

В руках Олега книга, которую он протягивает мне. Откуда она появилась? Он вытащил её из-за спины? Или я опять напилась?

Осторожно ставя огромный пузатый бокал с остатками вина на паркет за краем ковра, беру книгу: Дэниел Киз «Множественные умы Билли Миллигана».

– Вот, почитай на досуге, – слышу я его голос, проваливаясь в сон. – Реальный человек, «носивший» в себе 23 личности одновременно… Психиатры хватались за голову…Изучали его …

ИНТЕРМЕДИЯ

МУЛЬТЫ

Они опять собрались попить чайку, чтобы продолжить свой нескончаемый разговор. Уже в который раз за сегодняшний день это «чаепитие» выбивало меня из намеченного режима и отвлекало от важных дел.

– Вот, что ты, Потеряшка, вчера ответила той невоспитанной продавщице в магазине? Глупость же ответила. Можно было ей и загнуть что-нибудь интеллектуально-высокомерное, чтобы заткнула свой надутый до безобразия искусственный рот.

«А, это Задира, никак опять рвется в бой, – устало думаю я. – Не хватает ей событий. “Королевство маловато, разгуляться негде”».

– Успокойся уже, Задира, – вступается за Потеряшку Умняга. – Ты же прекрасно знаешь, что «сколько людей, столько и мнений», и «насильно мил не будешь», и «позволь себе быть собой, а другим – другими», и…

– Стоп! Стоп! Стоп! – поперхнувшись чаем и звонко треснув чашкой о стол, обрушивается на защитницу Задира. – Закрой свой цитатник и обрати уже лицо к реалиям жизни. Волчий мир – волчьи законы! Тебя кусают – кусай в ответ!

Задира вскакивает из-за стола, опрокинув стул. Её щёки горят. Ноздри гневно раздуваются. Взгляд пылает праведным негодованием. Кулачки нервно сжаты…

Мое же сердце бешено заколотилось. Это случалось всегда, когда Задира начинала бунтовать. Этого нельзя допустить. А то, если разойдется – весь мой день можно снести на помойку. Пользы от мыслей и действий не будет никакой. И я усиленно сосредотачиваюсь, призывая из глубин сознания моего любимого Мудреца. В ответ – тишина…

«Ну почему, всегда, когда нужен, тебя днем с огнем не отыщешь. В каком укромном уголке моего сознания, опять завис в своей медитации?»

Вдруг слышится монотонное: «“Я” – нет. Личности – нет. Обижаемся и гневаемся, когда задето наше ложное Эго. Все есть Ничто. Все – тлен».

Вот он. Вышел из тени, наконец. Глаза прикрыты. Борода седая. В руках чётки. В кимоно. Медленно раскачивается в такт своих мудрых коанов.

– Ты что, дедушка – белены объелся? – вытаращив на Мудреца глаза, бесцеремонно прерывает его Задира. – А кто я? И кто ты? И кто эта дурочка – Потеряшка? Если, как ты выражаешься: «Я» – нет?

– Все мы, всего лишь, «Я» – роли в этом грандиозном не осмысляемом Ничто, – замысловато отвечает Мудрец, воздев руки вверх.

«А! Это он про меня говорит! – наполняюсь гордостью. Чувствую себя уникальной, таинственной и великой».

– Ой, что-то, многоуважаемый Мудрец, вы ЭГО этого непознаваемого НИЧТО сейчас непомерно раздуваете, – Умняга почтительно подходит к старику, мягко беря его под локоть.

– Присядьте лучше. Попейте чайку, расскажите что-нибудь интересное и познавательное. Только не очень сложное. А то некоторые, – при этих словах Умняга многозначительно смотрит в сторону насупившейся Задиры, – не смогут осмыслить, а тем более принять к сведению мудрость ваших слов.

– Ага, – поняв намек, зло огрызается Задира. – Куда уж нам – эмоциональным и нетерпеливым понять ваши премудрости. Знаю я вашу унылую беседу: меня –нет, тебя – нет, непонятное Ничто всем рулит. Огрызаться тупым курицам нельзя, а надо им «позволить быть собой». И ещё при этом мнения их «куриные» выслушивать. Зашибись, какая крутая мудрость. Только эта мудрость для слабаков. Лучше призовите на ваш праздник круглого стола Терпилу (что-то давно его не видать). Призовите и вещайте ему ваши прекраснодушные цитаты о подставлении щёк и о необходимости всех «куриц» на свете понять и простить. А я пока, лучше сочиню достойный ответ этой губошлёпке, хотя бы в фантазиях своих ее допеку.

Задира шлепает по плечу сонно клюющую носом Обидку: «Просыпайся, Обидка! Пойдем придумаем что-нибудь поядовитее и позаковыристее!»

Обидка испуганно подпрыгивает и, открыв огромные, навыкате глаза напряженно смотрит в одну точку.

– Да не тормоши ты её, почем зря. Потом всем миром будем успокаивать. Хлопот не оберешься, – подливая Обидке горячего чаю и участливо поправляя редкие слипшиеся волосики на её непомерно большой голове, шепчет Забота. – Пусть себе спит спокойненько. Да и ты угомонись, пожалуйста. Что тебе всё неймется?

– Точно! «Худой мир, лучше доброй войны», – бодро встревает в разговор Умняга. – Не ввязывайся ты в эту мышиную возню. Подумай о последствиях и о нашем покое. Ведь развяжешь свои фантазийные боевые действия, по сути невесть с кем, а мы расхлёбывай потом эту муть за чаем неделями.

Стремительность в пышном длинном платье, развевающемся на непонятно откуда взявшемся ветре, как всегда появляется внезапно. На секунду застывает в величественной позе у стола. Затем, хорошо поставленным голосом громко декламирует: «Работа не ждет! И время идет! Всегда лишь вперед! И будет доход!»

Гордо вскидывает голову, окинув присутствующих презрительным взглядом, и широким жестом руки указывает направление в этот самый «перед». Затем, театрально раскланявшись, порывисто удаляется.

– Видали, – зло хохочет Задира. – Нашего поэта подсиживает. Вот бы он услышал эти доморощенные частушки. А! Вот и он! Не выдержала душа поэта!

– Терпеть не могу халтуру! Это немыслимо! Что она себе позволяет! – слышится старческий скрипучий голос.

– Хватит!!! – ору я не своим голосом. – Прекратите сейчас же. Убирайтесь вон!

Стремительность права!

Работать пора!

Это моя голова!

Нет безделью с утра!

– Я же говорю – примитивнейшая рифма! – грассируя, сварливо перебивает меня поэт.

– Поэт, дорогой! Давай потом! Ну правда! Мне работать надо. А вы с утра мне праздность круглого стола устраиваете. Угомонитесь. Дайте собраться с мыслями.

– Ладно уже. Поработай чуть-чуть. А потом этой стерве из магазина все же что-нибудь сочиним, – снисходительно отвечает за всех Задира, громко отхлебывая остывший чай.

И я иду к мольберту. На нем почти законченная копия «Натюрморта с цветами и фруктами» Яна ван Хёйсума. Привычными, до автоматизма отработанными движениями готовлюсь к работе. Резкий запах разбавителя и красок на палитре. Всё – на своих местах. Мир обретает смысл и цвет. Здесь и сейчас! Прислушиваюсь к мультам. Вроде затихли. Хорошо. Как хорошо…

Наслаждаюсь моментом. Есть большие плюсы в том, что нувориши любят украшать стены гостиных и кухонь копиями работ фламандской живописи. Для меня это – заработок и возможность погрузиться в знакомый и любимый мир малых голландцев. Жанр роскошного натюрморта всегда погружает в состояние некоего аутизма и заставляет забыть обо всем на свете. А это так целительно для меня. Никаких Мультов. Никакой «смертной тоски». Только завораживающее буйство красок и форм, сложные взаимоотношения предметов, лабиринты насыщенных композиций. Я погружаюсь в этот мир полностью. Он полон собственных тревог и гармоний. И время, наконец-то, перестает пульсировать во мне мучительной длительностью тотального одиночества и, затихая, на цыпочках ведет пасмурный питерский день в непроглядно долгий дождливый вечер.

Звонкий позывной скайпа выводит меня из анабиоза безотрадной задумчивости. Это Юлька проснулась в своей Америке. Нажимаю на кнопку и вижу на мониторе солнечный лик моей подруги. «Солнечный» в реальном смысле! Глаза лучатся радостью, волосы ярко-желтым, в комнате вокруг неё ореол из солнечного света.

– Класс! – искренне восхищаюсь я. – У вас там солнцем пропитано всё!

– Да! – тут же подхватывает подруга. – А как океан шумит, слышишь?

– Слышу, слышу! – голосом зайца из мультика «Ну, погоди!» преувеличенно бойко гримасничаю я.

Но, Юльку не обманешь. Видимо, она считывает мой вялый настрой.

– Перестань уже, Олька! – звенит подруга чрезмерной для меня жизнерадостностью. – Хватит хандрить! Пора уже выбираться из этого твоего затяжного уныния. Тёте Люде ну вот вообще не понравилось бы то, как ты живешь сейчас без неё. Встряхнись уже. Выйди «в свет». Сходи на свидание какое-нибудь, что ли!

– Да, хорошо тебе говорить, Юлечка, – шевелится в моей голове Нытик. – Ты во Флориде, где солнечный горячий зной и крошечная теплая зима. А в моем, теперь родном Питере: холод, ветер и 30 солнечных дней в году.

– А ещё! – подключается Зависть. (Для встречи с Юлькой она нарядилась в розовое). – Нам за 30. И у тебя, Юлечка, все, «как у нормальных людей», то есть муж, двое детей, уютный дом. В общем, полная определенность. А я, как неприкаянная, одна-одинешенька.

Зависть, как всегда, собирает толпу. Приковыляла и тихо села в углу Потеряшка. Обидка, почуяв для себя интерес, перестает дремать и с заискивающим любопытством ждет развития разговора.

Я слушаю мою любимую и жизнерадостную подругу, изображая полное оптимистичное согласие с её вескими доводами. Но! В самом эпицентре меня, в полной боевой готовности начинает саботаж сволочь – Зависть. И как же я её за это ненавижу!

Отключив скайп и торжественно пообещав Юльке, что непременно и тотчас же зарегистрируюсь на сайте знакомств и уж обязательно отхвачу там себе «завидного жениха», я остаюсь в одиночестве. Откидываюсь на спинку стула. Замираю. В звенящую тишину внутреннего пространства медленно вплывают сестры-двойняшки – Тоска и Печаль. В своих серых хламидах, висящих на угловатых длинных телах, они похожи на унылые безмолвные приведения. Как въедливый, ядовитый дым сёстры заполняют меня полностью, сочатся через поры кожи, проникая в мир внешний. Обволакивают комнату, пропитывают предметы, сливаются с вязким туманом за окном. Но, вдруг, в этой липкой безрадостной мути, чувствую нестерпимую, острую боль. Сердце! Этим унылым садисткам – мало. Они привели за собой инквизиторов похлеще. Страдание и Ностальгия сладострастно впиваются в мою суть. Пьют по капле. Выедают мозг. Высушивают останки. И я чувствую себя, как муха в янтаре. Замурованная. Обездвиженная. Мёртвая.

ЧАСТЬ 1. ИСТОРИЯ ОДНОЙ БОЛЕЗНИ

Глава 1. ВОСПОМИНАНИЯ

КОММУНАЛКА

Мама умерла два года назад. И вдруг, оказалось, что мой мир держался исключительно на ней. На её силе, жизнерадостности, чувстве юмора, на её вере в меня и, конечно, на нашей всепоглощающей любви и дружбе. Она всегда… Всегда была для меня доброй волшебницей, исполняющей мечты и помогавшей в трудную минуту. Именно благодаря её решению исполнить мечту дочери стать «настоящей» балериной, мы и переехали в Петербург. Продав нашу просторную родовую квартирищу в южном светлом городе, мама купила комнату в коммуналке на канале Грибоедова, где шесть разномастных жильцов долгое время упорно отказывались нас принимать. Им не нравился наш южный «плебейский» говор, «громко» выражаемые эмоции и навязчивое желание всем им обязательно и безусловно нравиться. Они относились к нашей бесшабашной открытости с настороженностью и плохо скрываемым высокомерием. Хотя, сами были далеки от совершенства. Старательно пропускали дежурства по уборке на кухне и в коридоре. Карла Марковна, преподаватель вокала с «50-летним стажем», беспрерывно курила «Беломор». А за полночь из её комнаты доносились шуршащие странными обертонами оперные арии, которые она слушала на огромном патефоне допотопных времен. Настройщик струнных инструментов Афанасий Федорович и грузчик Аскольд прилагали титанические усилия, чтобы непременно спиться в самом скором времени. Поэт Артемий подолгу сидел в туалете и затем, по какой-то одному ему ведомой, поэтической причине, это все, оставленное в туалете, не смывал. Семья Илларионовых заставляла и завешивала своим спортивным инвентарем весь коридор. Но с нас спрос был особый! Каждый раз, когда мы не вписывались в понимание «культуры общения» в их голубокровном обветшалом общежитии, соседи указывали нам это самым холодным и уничижающим образом. Да! Правил мы тогда явно не знали. И вспоминать теперь наши с мамой очевидные ляпы в поведении можно только со смехом. Что, собственно, мы и делали годы спустя с теми же соседями, которые стали нам со временем семьей.

Мама была человеком лёгким в общении и трудолюбивым. Она как будто не замечала затаённой вражды. Вставая рано, перед работой намывала общую кухню, вечером мыла коридор и туалет с ванной.

– Мася! Зачем мы это делаем каждый день? – спрашивала я, помогая драить общую территорию. – Ведь, по графику, мы должны убирать раз в 6 дней! Почему мы горбатимся на «этих», как пролетариат на буржуазию.

Мама заливисто смеялась, раскручивая мою шутку про подённый «каторжный труд» в стенах одной взятой квартиры. И затем, развёрнуто объясняла мне, что Карла Марковна – старенькая, у Илларионовых: «горе-то какое» – сын погиб в Афганистане. Ну а с пьющих одиноких мужиков, что взять? На них понадеяться – «в нечистотах погрязнуть». А мы, привыкшие жить в чистоте и уюте, сами себе должны этот уют и создавать. Ни на кого не оглядываться. Теперь – это наш дом, и в нём должно быть чисто!

РАЗГОВОРЫ В ГОЛОВЕ

Я выхожу из метро. Яркий луч редкого ноябрьского солнца неожиданно рвется в просвет свинцовых, низких туч. Закрываю глаза ладонью и вглядываюсь в лица прохожих. Ищу Жизелькину. Приходит смс: «Олька. Прости. После класса репетицию поставили. Освобожусь через два часа. Если нет срочных дел на сегодня, давай позже встретимся. Ладно?»

– «Срочных дел», – бурчит в моей голове Обидка. – Звучит, как издевательство! Будто она не знает, что их у меня вообще нет. И что встреча с ней – у меня практически единственная возможность выбраться из дома и разнообразить унылую жизнь.

– Прекрати сейчас же! – тут же вступается за Жизелькину Умняга. – Даже если и так. Настя – воспитанный человек. Видимо, расстроилась, что опаздывает на встречу. Попыталась вежливо сформулировать. А ты…

– Лучше надень шарфик на голову, закутай горлышко и прогуляйся по набережной до Дворцовой площади. Давно уже в центре не была. Да и прогулки на свежем воздухе полезны для здоровья, – воркует Забота.

– Ага! Очень весело гулять два часа под таким ветрищем, – бурчит Нытик. – Так и воспаление лёгких схватить не мудрено.

– Пальтишечко-то «на рыбьем меху» нарядила! Не для прогулок, а для форса! Чтобы рядом с Жизелькиной не совсем синим чулком смотреться, – с явным удовольствием комментирует Задира. – Только всё это – пустое. Настя, все равно, гораздо круче тебя выглядит. Так что, вполне могла бы и свой старенький пуховичок принарядить.

– Так! Хватит! – пытаюсь прекратить дебаты в голове и пишу смс Насте, что, конечно, погуляю пару часиков в центре. И как она освободится – пусть звонит.

Пронизывающий ветер толкает меня в спину, и я почти бегу вдоль длинного проспекта, пытаясь «получать удовольствие» и «смотреть по сторонам». «Прогулочным бегом», как шутила мама по поводу таких перемещений. Нам было трудно привыкнуть к жизни в столь суровом климате. Ведь до переезда мы жили в наполненном солнечным светом и сухими жаркими ветрами южном городе, с долгим испепеляющим летом и фруктовыми деревьями на улицах. Даже через много лет, воспоминания об этом городе являются для меня лекарством от промозглых питерских непогод, которые пропитывают растерянностью и холодом не меньше, чем реальные жизненные беды. Когда мне трудно и одиноко, я закрываю глаза и иду… Иду по дымящейся полуденным зноем дороге. Она вся в ярких следах от игры в пятнашки между раскидистыми кронами деревьев и солнцем. Солнце в этой игре побеждает, конечно. И я – щурюсь. Так всё ярко и празднично вокруг.

Становится тепло и приятно. Ощущение чего-то волшебного, неожиданно встреченного за ближайшим поворотом, пробуждает к жизни мою любимую утешительницу Фантазию. Её давно не было во мне. И вот! Может быть, непримиримая борьба за жизнь солнца в тяжелых тучах питерского неба, захватывающий простор Дворцовой набережной, шпиль Адмиралтейства, Медный всадник, купол Исаакиевского собора вызывают из небытия её неуемный оптимистичный дух.

– А может, на конный спорт пойти? – как всегда неожиданно предлагает Фантазия.

– Ты что? – поперхнувшись крошкой пироженки, тут же увлеченно парирует Задира. – Совсем, мать, свет реальности потеряла! С твоими-то травмами только на коня и садиться. Не-е-е-т, подруга. Если и хочешь начать «выходить в свет», найди хобби безопаснее.

– А ведь это прекрасно! – не обращая внимания на убедительные доводы Задиры, мечтательно возводит к небу глаза Фантазия. – И аристократично, и на свежем воздухе. И еду я такая на коне…

– А на встречу Прынч… На коне, конечно… Белом… Да? – не сдерживаясь, ржет Задира. Ну. Ты – смешная, Фаня! Коняшку красивую в упряжи бутафорской кареты увидела и… понеслась мечтать вприпрыжку.

– Ой, не трогайте бедняжку! – вступается за Фантазию Забота. – Дайте ей дофантазировать…

– Да! Дайте ей домечтать эту банальщину! – врывается в разговор Стремительность. – А то ведь, пока не дойдет до красочного свадебного финала – не успокоится. А нам тут всем страдать от этой мути.

ЖИЗЕЛЬКИНА

Выхожу на Дворцовую площадь. Жизелькина радостно мчит навстречу, умудряясь по пути проделывать балетные па. Прохожие оборачиваются на её изящную, стройную фигурку, облаченную в элегантность и бренд. Сияющие счастьем на пол-лица глаза. Распахнутые объятия.

– Привет, моя любимая! Как я рада тебя видеть! – прижимается она ко мне холодной щекой. – Дай я на тебя посмотрю?

Настя отстраняется на минуту. Критическим взглядом скользит по моему лицу и фигуре.

– Исхудала – жуть!!! Молодец! Так держать! Это по-нашему – по-балерински! А вот лицом – прости, пожалуйста, за откровенность – пора бы уже заняться. Все-таки нам не по 25 лет. Отведу тебя к своему чудо- косметологу. И не думай отпираться. Приведем тебя в изумительный порядок!

Я смотрю на Настю с восторгом и любовью. Она – мой «вечный двигатель». Появляется, как луч солнца, в перерывах между гастролями и насыщенной личной жизнью и расцвечивает моё однообразное существование жизнерадостными красками. Привозит модные шмотки из-за границы, водит на спектакли и в музеи. Стоматологи, парикмахеры, визажисты, мастера маникюра и даже профессиональные фотосессии – все это приходит в мою жизнь от неё. Вот и теперь к косметологу вести собралась. Я благодарно улыбаюсь. Настя – воплощение всего, что со мною в этой жизни не случилось. Профессиональная балерина, упорным трудом сделавшая достойную уважения карьеру. Перетанцевала весь классический репертуар как прима. Последние 10 лет служит в Мариинке. Объехала весь мир. Каждый год на гастролях в моей любимой Японии. Не жизнь – мечта… Моя несбывшаяся мечта! И тут, совсем не кстати, из неясной глубины моих ощущений медленно и плавно выплывает на авансцену и торжественно застывает в величественной позе Зависть. Сегодня она в зеленом. Длинное платье блестит в свете софитов. Шлейф, если смотреть с верхних рядов балкона, застыл на полу в форме знака «вопрос». На плече, как огромная, переливающаяся изумрудами брошь, сонно шевелится жаба. С выпученными глазами и клокочущим подбородком жаба производит гнетущее впечатление. Её заунывное урчание нарастает, заполняя всё моё существо.

– «Почему? Почему мне нет удачи? Почему мне счастья нет?» – глубоким меццо-сопрано вступает в такт жабьего аккомпанемента Зависть, все плотнее окутывая меня мучительными поражениями прошлого…

ТРАВМА

В Вагановское училище меня приняли сразу.

– Хорошие данные у девочки, – сухо сказала Агата Ивановна маме. – С этим можно работать.

Мы смаковали эту фразу на все лады, как высшую похвалу и манящее обещание блистательного будущего. Мечта сбылась! Все преграды позади! Высота взята! Мне десять лет. И я – учусь в Академии Русского балета имени Агриппины Яковлевны Вагановой. Ура! Впереди благородный труд, редкая профессия, сцена и, конечно же, головокружительная карьера!

Мы были так счастливы и увлечены настоящим, что никакие промозглые непогоды Питера, никакая враждебность соседей, некоторых одноклассников и педагогов не могли унять наш неуемный восторг и воодушевление. Как будто в сказочном сне сбывшейся мечты мы жили два года. И ничего, ну ничего не предвещало трагедии, которая перевернула мой мир и мои, нет, наши с мамой планы на блистательное будущее. Всё, что произошло в тот судьбоносный период, я вспоминаю краткими эпизодами, перемежающимися провалами серых будней…

– Делаем складочку! Глубже! Глубже! Что вы корявые-то такие? Попова! Я сказала – глубже!

Агата Ивановна подходит ко мне сзади и с силой давит на спину. Я чувствую острую боль и ойкаю.

– Хватит ойкать, – сухо шипит Агата. – Будешь себя жалеть – так никогда не растянешься.

При этих словах, она давит еще сильнее. Я ору в голос. На следующее утро, встав с кровати, понимаю, что нога не слушается.

ДИАГНОЗ

– Паралич левой ноги от колена. Защемление нерва в позвоночнике, – слышу я монотонный голос доктора.

Боль при движении такая, что соображаю с трудом. Напряженно застывшее лицо мамы говорит лучше всяких слов – дела плохи. Но, насколько?

Я помню этот момент так отчетливо, будто до сих пор стою на распутье двух дорог. Одна ведёт в сияющий мир, где в воздухе разлито счастье и успех, золотая пыль колышется у ног. А вдали… Вдали виден безбрежный океан, пристань и белый пароход у причала. Я знаю, что мне надо непременно успеть на этот пароход. Что он отплывает в моё светлейшее будущее, полное радости и свершений. Но! Кто-то невидимый с силой садится мне на спину и обездвиженную, окаменевшую от боли тянет меня в сторону другой дороги. Где тень от огромных деревьев, мрак глубины леса и безотрадный туман пропитывают все существо, поглощая раз и навсегда неотвратимостью уныния… Вечного уныния.

– Доктор, каковы прогнозы? Дочь будет танцевать? – преодолевая тревогу, спрашивает мама.

Доктор отводит маму подальше от меня. И сквозь шумовую завесу встревоженных голосов в голове я слышу приговор: «Какое там танцевать?! Будет большой удачей, если она сможет ходить!»

ЗНАКОМСТВО С МУЛЬТАМИ

Конечно, мама не сдается. Ещё несколько месяцев она возит меня по врачам. Лечебные аппараты, растирки змеиным ядом, уколы, ванночки с солью. В ход идут все возможные лекарственные схемы и дельные советы окружающих. Наконец, мама находит одного ученого китайца, который при помощи иглоукалывания практически ставит меня на ноги. Но! Как только я начинаю кое-как передвигаться, вдруг падаю почти на ровном месте и ломаю эту же самую многострадальную левую ногу.

– Двойной закрытый перелом со смещением, – опять слушаю диагноз, лежа на больничной кровати. – Необходим аппарат Елизарова. Период восстановления долгий. Так что, мамочка, позаботьтесь об учебе на дому. Полгода постельного режима. Не меньше…

Именно после оглашения этого приговора, я и услышала в первый раз странные голоса в голове.

– И что ей теперь делать? Что делать-то? – плаксиво вопрошал первый голос. – С балетом покончено. Калека на всю жизнь. Все мечты под откос. Вся жизнь – под откос.

– А самое ужасное, что никто не ответит за её страдания! – вторил другой. – Сделали ребёнка калекой и «в кусты». Это же несправедливо!

Чуть позже я знакомлюсь с ними поближе. Это Потеряшка и Обидка. Они начинают посещать меня довольно часто. Но! Есть и другие. И со временем, в моей голове образуется целая коалиция странных существ. Каждый из них со своим характером и взглядами на мир. В эти долгие дни и месяцы, когда я большей частью предоставлена самой себе, эти персонажи становятся моими закадычными друзьями и собеседниками.

– Доченька! С кем ты беседуешь? – спрашивает мама, неожиданно появляясь в палате и заставая меня врасплох.

– Да так, ничего, Масенька, – растерянно вру я. – Просто, размышляю вслух о судьбах мира вообще и отдельно взятой меня – в частности.

Мы с мамой весело разворачиваем мою шутку. Долго смеёмся. Но осколок недоверия неприятно вклинивается в безмятежность наших честных и доверительных отношений.

Конечно, спрятать новых невидимых друзей от мамы надолго не удается. Так как завладевают они моим сознанием, вырываясь «на поверхность», при любом удобном случае. А мама всегда очень чутка ко всем нюансам моей жизни и не заметить этого просто не может. И кстати, именно она называет их мультами.

ВЕКТОР ДВИЖЕНИЯ

– Посмотри, как она на тебя похожа, – в преувеличенном возбуждении восклицает доктор Уваров. – Эта работа голландского художника Яна Вермеера «Девушка с жемчужной серьгой». Потрясающее сходство! Вот и не верь потом в переселение душ.

– Каких ещё душ, доктор, – бурчу я, уставившись в стену. – Вы же ученый человек. А несете чушь.

– Доченька, – слышу расстроенный голос мамы. – Как ты разговариваешь с Ильей Владимировичем. Так нельзя! Это очень грубо! Не расстраивай меня, пожалуйста.

Я вздыхаю и нехотя усаживаюсь на кровати.

– Простите, пожалуйста, Илья Владимирович. Я не хотела грубить.

– Принимается! – весело произносит доктор и сует мне под нос большую раскрытую книгу с бликующими глянцем страницами. – По поводу душ я, конечно, погорячился. Но, ты только посмотри!

Я опускаю глаза на репродукцию в книге, впервые встречаясь со своим двойником. И правда, девушка выглядит старше меня, но, в общем и целом, сходство действительно поразительное. Переворачиваю страницу и вижу сумасшедшей красоты картину: фрукты, медная посуда, цветы и… виноград! Всё, как живое – настоящее! И такое яркое и праздничное!

– Это фотографии? – спрашиваю, не поднимая головы. И слышу ответ: «Нет, это нарисовали художники. Они жили в 17 веке в Голландии. Вот почему я так и удивился сходству нарисованной девушки с тобой. Понимаешь?»

Я киваю и слушаю рассказ доктора о том, как он вчера по случаю купил иллюстрированный альбом для дочери, которая учится на первом курсе Академии художеств. И как он рад этому случаю, потому что в Академии дочь как раз сдает по истории искусств в этом семестре малых голландцев. И так далее, и тому подобное.

Этот судьбоносный момент я помню отчетливо.

Мама кивает в такт рассказа доктора Уварова и внимательно наблюдает за мной. Я, неохотно отрываясь от просмотра репродукций, ловлю её взгляд. Её глаза горят. Мои, видимо, тоже.

– Мы нашли новый вектор движения! – заговорчески шепчет мама, нежно целую меня в макушку. – Илья Владимирович, можно эта волшебная книга останется у Оли хотя бы на денёк. Я знаю, что мы просим многого. Но, обещаю – Олюша будет очень аккуратна. Да?

В волнении сглатывая слюну и прижимая книгу к сердцу обеими руками, я заискивающе киваю. Конечно, добрый доктор Уваров не может нам отказать. И я владею этим бесценным сокровищем целые сутки. Рассматриваю натюрморты, глажу глянцевые страницы, пялюсь на себя в маленькое зеркальце, пытаясь зафиксировать позу похожей на меня девушки.

Унылое настроение исчезает. Новые перспективы – манят.

– Я всё узнала, – запыхавшись, врывается в палату моя прекрасная мама. – Есть художественная школа при Академии. После нее легче поступить. Но учиться рисовать очень сложно. Так что, начинаем прямо сейчас.

И мама высыпает из сумки на кровать альбом и несколько карандашей.

– Илья Владимирович договорился со своей дочкой. Она после сессии придет давать тебе первые уроки. А сейчас она сказала, чтобы ты срисовывала всё подряд.

И я начинаю срисовывать всё, что попадается в поле моего внимания: ветви дерева за окном, собственную руку, лицо мамы, видимую часть больничной палаты. Но! Самое главное, что поглощает мое внимание целиком – это фрукты, которые всегда перед глазами, так как мама приносит их каждый день. Я рисую цветными карандашами, забывая о времени и моих новых друзьях – мультах. Засиживаюсь до позднего вечера. Конфликтую с медсестрами, когда они отбирают у меня альбом, потому что «уже темно и можно испортить зрение». И когда приходит Юля – дочь доктора Уварова, мой альбом уже наполовину заполнен карандашными набросками и цветными зарисовками.

ЮЛЬКА

– Ты когда-нибудь училась рисовать? – с интересом просматривая альбом, спрашивает она.

– Нет, я рисую последние три недели.

– Но эти наброски – больше чем хорошо, – задумчиво произносит Юля. – Ты явно очень способная. Так что, давай-ка начнем обучение. Пока у меня каникулы, уделю тебе максимум своего времени.

И мы начинаем заниматься. Юля приходит каждый день, ставит мне натюрморты, рассказывает о перспективе и других тонкостях в изображении предметов. Показывает различные приемчики в штриховании и композиции.

Она мне очень нравится. Весёлая и жизнерадостная. И как я потом узнаю, очень талантливая. Юля бунтарка и непоседа. Хотя, это ей не помешало на год раньше сверстников закончить школу, и уже в 16 лет учиться на первом курсе Академии художеств. Она очень миниатюрная. Короткая стрижка, модный начёс. Глаза, подведенные аккуратными черными стрелками, кажутся слишком темными в сочетании со светлыми волосами. Одета необычно и ярко.

– Одним словом – художник, – шушукаются у неё за спиной медсестры. – Илья Владимирович, такой солидный человек, а дочь – оторва, голова выкрашена, лицо в гриме, одежда клоунская. Позор для отца, да и только. Как таких только в академии принимают.

– А что вы хотели: отец – светило. У них там всё схвачено, прооперировал какого-нибудь профессора, а он его девчонку в свой институт и протащил.

– Не слушай их, доченька, – успокаивает меня мама. – Юля очень хорошая девочка. Умная и добрая. И я буду очень рада, если вы подружитесь.

И мы действительно начинаем дружить. Несмотря на то, что Юля старше на 4 года, она проводит со мной много времени, поддерживая и щедро делясь знаниями по предмету моей новой страсти. Ведь теперь я хочу стать великим художником. И всё своё свободное время трачу на осуществление мечты.

ХЛЕБНОЕ ДЕЛО

Выйдя из больницы, я начинаю учиться в художке, а после десятого класса сразу поступаю в Академию. И там начинается бурная и очень насыщенная жизнь. Учусь на факультете живописи, специализируясь на кафедре реставрации. Делая это поначалу по совету моего преподавателя и Юльки.

– Ты прекрасно копируешь малых голландцев, – говорит Дмитрий Евгеньевич, увидев сделанную мною копию «Натюрморта с цветами и фруктами» Яна ван Хёйсума. – Поверь мне, потребность в художниках не так велика, как в хороших реставраторах и копиистах.

– Олька! Это «хлебное» дело. Всегда будешь иметь хорошие деньги, – советует Юля. – Плюс, ты всегда сможешь неплохо подрабатывать на атрибуциях и экспертизах.

Но, в первую очередь, на выбор моей «хлебной» профессии влияет болезнь мамы. Как гром среди ясного неба: диагноз – рак груди, требует от меня умения зарабатывать нам на жизнь и лечение мамы.

В конце концов, мы справляемся с этой бедой. А я со временем становлюсь профессионалом своего дела – копиистом, к тому же, достаточно востребованным оценщиком произведений искусства.

И все бы хорошо, но, когда я сталкиваюсь с очевидными жизненными трудностями, мне «на помощь» всегда спешат Мульты. Я понимаю, они – вымышленные персонажи. Но, со временем, особенно после смерти мамы, которая сгорела от повторного рака, теперь уже легких, буквально за полгода, Мульты буквально порабощают меня. И я уже не чувствую себя независимой и автономной.

СОСЕДИ

И вот, реальность – мне 30 лет. У подруг своя насыщенная жизнь. Мама умерла. А я на «пике скорби» уволилась из реставрационных мастерских, вдруг оказавшись в тотальном круге одиночества. Соседи по коммуналке поддерживают, как могут. Но я все больше и больше замыкаюсь, проводя все дни лежа на диване, отвернувшись к стене. Часто плачу, практически не ем. Да и вообще, не вижу смысла и опоры жить. Моя тоска по маме так велика, что любые предметы, связанные с памятью о ней, причиняют нестерпимую боль.

– Чтобы жить дальше, тебе надо полностью сменить обстановку, – гладя меня по голове сухонькой старческой рукой, убеждает меня Карла Марковна.

– Как это? – хлюпая носом после очередных рыданий, вопрошаю я. – Выбросить все вещи?

– Это проблему не решит, – сокрушенно разводит руками соседка. – Тут нужны более кардинальные изменения. Да и вещи эти жаль. Со временем ты сможешь к ним вернуться. И возможно, они вызовут в тебе лишь светлую память и грусть, а не такую сокрушительную боль, как сейчас.

– Так что же тогда? – слышу я в себе голос Потеряшки.

– Как бы мне не было больно и тоскливо отпускать тебя, говорит Карла Марковна, протягивая граненую рюмочку с накапанной в неё валерианой. – Но мой совет: уезжай отсюда. Из этой комнаты, из нашей коммуналки, в которой все и всегда будет тебе напоминать о Людочке. А мы уж тут останемся и будем хранить память о ней, пока тебе не станет легче.

Две маленькие слезинки блестят в старческих подслеповатых глазах. Дым извечной папиросы, окутывая нас, поднимается к потрескавшемуся потолку. Дрожащий голос тихо продолжает: «Тебе нужно жить дальше, моя девочка. Строить будущее, не закапываясь в прошлом. Хватит. Полгода прошло. Пора начинать «приходить в себя». Вечно так продолжаться не может».

И вот, на малом совете нашей квартиры разрабатывается план моих дальнейших «шагов в реальность».

В прошлом грузчик, Аскольд уже несколько лет работает риелтором. Он у нас10 лет как бросил пить, закодировался, отрастил брюшко и даже женился. На совете он самый компетентный в вопросах недвижимости.

– Нужно покупать двушку, – вещает он. – Ты – художник. В одной устроишь мастерскую, в другой будешь жить. Да и на перспективу хорошо. Ведь не за горами замужество и дети. Так что, двушка – самое оно.

Соседи дружно кивают.

– Но у меня на двушку не хватит, – вяло отпираюсь я. – Мне и студии хватит.

– Нет, не хватит, – вступает в разговор поэт Артемий. – Покупать нужно сразу хорошее и на перспективу.

– Я ипотеку брать не буду, – продолжаю упираться я. Мне совсем не «улыбается» расставаться со своими соседями и с моим унылым существованием в квартире, где всё напоминает о маме.

– И не думай упираться, Олюшка, – как будто прочитав мои мысли, мягко произносит Афанасий Фёдорович. – Я тут давеча настраивал кабинетный рояль – такую приличненькую новую «Ямаху» у одного психотерапевта. Так он сказал, что в подобных случаях хорошо помогает «полная перезагрузка»: новая работа, новое общение, путешествия, новое место жительства. Ну, в общем – всё новое!

– Так может, и необязательно покупать? – с надеждой спрашиваю я. – Сниму квартиру. Поживу, пока не отпустит, и вернусь.

– Ну, тоже вариант, – начинает было Илларионов, но тут же замолкает под гневными взглядами соседей.

– Нет, дорогая моя девочка, – торжественно произносит Карла Марковна, поднимаясь со своего места. – Нужно плотно закрыть дверь в прошлое и начать абсолютно новую жизнь. Тут Афанасий со своим психотерапевтом прав.

Она достает из бархатной концертной сумочки несколько пачек денежных купюр, перетянутых резинками, и аккуратно выкладывает на середину стола, за которым мы, собственно, и расположились. Следом за ней пачки денег выкладывают Афанасий Фёдорович и Артемий.

– Мы решили помочь тебе в покупке квартиры. И не думай отпираться, мы – одна семья. Мы очень любим Людочку и тебя. И хотим, чтобы ты об этом знала. А с этой суммой, приплюсованной к твоим средствам, точно хватит на «приличную», как выразился Аскольд, двухкомнатную квартиру. Да?

– Да, – энергично кивает Аскольд. – Всё подсчитано. И завтра можем ехать смотреть варианты. А я и Илларионов перечислим тебе на карточку.

Он преувеличенно бодро подмигивает и улыбается.

На несколько минут повисает напряженная пауза. Мои дорогие соседи смотрят на меня ласково и с надеждой.

– Я не могу принять, – начинаю я, обводя их взглядом, но тут же замолкаю.

Невысказанные чувства суровых мужиков застыли скупой слезой в уголках их глаз. Боль утраты давится судорожными вздохами. Карла Марковна тихо всхлипывает. И тут до меня доходит, что все эти месяцы маму оплакиваю не я одна. Все эти, когда-то чужие, люди скорбят вместе со мной и пытаются всеми возможными силами помочь мне вылезти из обусловленной беспомощности, вызванной столь тяжелой для меня утратой.

– Прими нашу поддержку, Олюшка, – тихо произносит Афанасий Фёдорович. Прими, пожалуйста. Для нас это важно…Чтобы у тебя всё было хорошо. И знай – мы все её очень любили.

Глава 2. НА НОВОМ МЕСТЕ

БЛАГИЕ НАМЕРЕНИЯ МУЛЬТОВ

И вот я на новом месте. Отшумели бурные дни поиска квартиры, оформления документов, косметического ремонта и переезда. Стараниями моих соседей и Насти всё в новом жилье на своих местах, в чистоте и порядке. Приятный вид из окон пятого этажа на маленький дворик. Много света в комнате, кухне и мастерской. Потому что проемы окон большие! И небо всегда гостит в моем уютном мирке. Дом старый, но есть лифт, что важно! Так как старая травма ноги часто дает о себе знать.

Какая прекрасная квартира! – воздев руки над головой, кружит в танце Фантазия. – Вот, теперь мы славно заживем. Утром будем работать, потом в магазин. Затем обед готовить, кушать. Вечерами можно в театры и на выставки.

– Да-да, – воодушевленно вторит ей Забота. – И обязательно питаться правильно и вкусненько. Супчики готовить и овощи!

– И от всех приглашений на вечеринки не отказываться, – возбужденно звенит Суламифь. – Там кавалеры и новые знакомства!

– И зарядку, зарядку по утрам, – вклинивается в общий хор голос Энтузиаста.

– Больше пользы будет от вдумчивого изучения йоги, – разумно предлагает Мудрец.

В общем, мои Мульты в прекрасном расположении духа. Они воодушевленно и наперебой продолжают предлагать разные способы и схемы «куда и как жить дальше». Но Уныние, тихо обойдя веселящуюся толпу Мультов, незаметно накидывает мне на плечи свой серый колючий плед «бескрылых дуновений». И я растерянно замираю, вдруг остро ощутив всю неосуществимость этих самых «бодрых» схем.

– Ой! – как от острой боли вскрикивает Потеряшка. – Ребята, по-моему, этот план не сработает.

Но Мульты ещё продолжают веселиться. И я, как сквозь некую пелену, слышу пафосные вирши Поэта:

«Мир наших смыслов – рушится и пылает!

«Дым коромыслом» – новое наступает…».

ПЛАН ПО СПАСЕНИЮ

Я лежу с закрытыми глазами и слушаю их голоса.

– Уже месяц прошел, а результат плачевный, – удрученно резюмирует Умняга. – На улицу выходит только в магазин за продуктами. Йогой занималась одну неделю. Что? Опять бросила?

– Питается Бог весть чем! – печалится Забота.

– Это правда! Не готовит вообще, – подхватывает Нытик. – Так и желудок испортить можно. Изжога уже мучает. А это первый признак!

– Ну, не всё так плохо, – вступается за меня Энтузиаст. – А работа! Работа-то – кипит. Каждый день – как штык! И заказы есть!

– Ой, как отлично! – с издевкой перебивает его Задира. – Кушать всегда есть на что! Ура! Денежки зарабатываем! Но, вот смысл в этом «кушать»?

– Как это, зачем кушать! Чтобы формы поддерживать! Не худеть! – несмело встревает Суламифь. – А то на такой скелет, как сейчас, охотников не находится! Фигура стала совсем не сексуальная!

– Сексуальная ты наша! – хохочет Задира. – Обожаю твою логику, Суламифь! Всю жизнь с позиций секса меряешь!

– А с какой позиции её ещё мерить? – вступается за Суламифь Умняга, поправляя на переносице очки. – Ведь уже давно научно доказано, что половой – один из трех основных, означенных в человеке эволюцией инстинктов.

– Уоу, уоу. Уоу! Полегче на поворотах, Умняга! – широкие татуажные брови Задиры ползут вверх. – Кого это ты из себя возомнила? Ученого с докторской степенью? Или адвокатом этого развратного дьявола?

Она указывает на втянувшую голову в плечи, испуганную Суламифь. Задира очень не любит, когда её высказываниям перечат. Возмущенно раздувает ноздри. В своем саркастическом гневе Задира страшна.

– Если мы позволим этой низкой составляющей взять верх в нашем собрании, все потом окажемся на помойке её сексуальных фантазий. А нам надо в первую очередь подумать не о наслаждениях плоти, а об (если уж вы хотите по-научному) инстинкте самосохранения. Который, видимо, совершенно отсутствует у нашей безответственной Вселенной. То, что она совершенно ничего не жрёт и сутками рыдает, ни её, ни нас до добра не доведет. И да! Я знаю, что такое основные инстинкты. И они должны быть удовлетворены. А лежа на диване, удовлетворить их нельзя. Так что, хватит разводить нюни. Кто за то, чтобы разработать строгий режим дня и жестко ему следовать? Поднимите руки.

Остальные Мульты, не желая спорить с напористым воодушевлением Задиры, вяло тянут руки вверх, отводя глаза и неуверенно пожимая плечами.

– И не впускайте в наш дружный круг Сомнение! Она не раз нам самые светлые и конструктивные идеи под корень рубила. Итак, решение принято единогласно! Давайте составлять расписание.

И я действительно, под руководством Мультов разрабатываю «План действий по спасению», как выразилась Задира. Записываюсь в салон, крашу волосы в рыжий цвет, делаю яркий маникюр и даже распаковываю вещи, которые Настя привезла мне из последних гастролей по Америке и Японии. Нахожу классный темно-серый спортивный костюм, джинсы и черную водолазку. Наряжаюсь и, глядя в зеркало, понимаю, как сильно исхудала. Поэтому, решаю готовить себе калорийную еду и даже покупаю гантели и утяжелители для занятий спортом.

– Лучше бы в спортивный клуб записалась, – недовольно бурчит Задира. Она и Энтузиаст – самые спортивные из Мультов и, конечно, им очень хочется в нормальный спортзал. Суламифь тоже с надеждой прислушивается к предложению Задиры, так как чувствует возможность приблизиться к красивым накаченным мужским телам.

Но в данном вопросе я на поводу Мультов не иду. Так как не вижу в себе сил «выходить в люди».

– Ну вот… Здравствуй социофобия, – печально резюмирует Задира, но все же соглашается, что занятия спортом дома лучше, чем лежание на диване и вообще ничего.

ИМЕННО ТАКОЙ ДЕНЬ

Утром в своем дневнике я написала: «В этом году лето так и не пришло. Было: холодно, прохладно, пасмурно и дождливо…И лишь иногда вспыхивали, и гасли, как миражи, эти истомно жаркие, солнечные дни. Они ощущались, как нечто чрезмерное и ослепительное, как дар долгожданный и потому – всегда неожиданный…».

И действительно, по поводу питерской погоды мама шутила: «Лето выдалось прекрасным – целый день светило солнце».

И вот сегодня именно такой день. Мы с Жизелькиной договорились позагорать на пляже у Петропавловской крепости. В моё утро вплывает предвкушение радости и удовлетворения от того, что я готова к «выходу в свет». Маникюр, педикюр, эпиляция и даже свежевыкрашенные волосы с укладкой. Я благодарна своим мультам за своевременный «волшебный пендель». Уже сделав зарядку, пью кофе в мастерской, любуясь, как солнечный блик блуждает по почти законченной копии очередного голландского натюрморта. Блик застыл на виноградных гроздьях и выгодно высвечивает весь мой крепкий профессионализм. Виноград выглядит совершенно настоящим, расположенный между стеклянной вазой с пышным букетом и наполовину раздетым большим апельсином, кожура которого свисает со стола оранжевой спиралькой.

Слабый запах разбавителя и масляных красок, щебет птиц за окном – всё кажется сегодня милым и приятным. Я прислушиваюсь к себе. Тишина! Так тихо внутри! Наверное, Мульты спят. И мне это, почему-то, очень нравится. Вдруг ощущаю себя совершенно нормальным человеком, таким же, как и все остальные люди. И да! Я готова общаться с ними, со всеми, кого сегодня встречу и, может быть, приму в свою жизнь! И, может быть, даже – полюблю! Эта мысль будоражит, и, побаиваясь пробуждения Суламифи и Фантазии, приказываю себе не грезить, а заняться самыми обычными делами. С удовольствием примеряю перед зеркалом купальник, отмечая, что хоть и сильно исхудала, но фигура выглядит вполне сносно.

– Ну, не Жизелькина, конечно, – начинает было Зависть, но я приказываю ей замолчать.

Сегодня такой на редкость красивый и спокойный день, который я никому не позволю испортить.

ОН

В ярко-голубом сарафане на тонких бретельках, напевая и размахивая огромной плетёной сумкой, я выбегаю из подъезда и почти сталкиваюсь с соседом. Он – инвалид, в своем большом кресле кажется маленьким и щуплым. На высоком лбу застыли капельки пота от усилий, которые он прилагает, пытаясь собрать рассыпавшиеся по асфальту продукты из пакета.

– Ой, здравствуйте! – резко торможу перед ним я. – Позвольте, я Вам помогу.

– Доброе утро, прекрасная соседка, – слышу я невероятно мягкий и тихий голос. – Как дивно, что вы, наконец-то, со мной поздоровались.

– А я разве с Вами раньше не здоровалась? – с удивлением вопрошаю я, собирая рассыпавшиеся яблоки обратно в пакет. – Ради Бога, простите невежливую творческую единицу, переживающую нелегкие времена.

Сосед неожиданно заливисто смеется, обнажая очень красивые белые и ровные зубы. Его улыбка и смех подкупают искренностью.

– Что художник Вы – знаю. Большие картины выносят от Вас с завидной регулярностью. А вот, что нелегкие времена понять можно по Вашей всегдашней отстраненности и погруженности в себя.

– О! Вы очень наблюдательны, – улыбаюсь в ответ и предлагаю донести собранный пакет до двери его квартиры.

Сосед с благодарностью соглашается и, крутя огромные колеса своего модернизированного кресла, ловко взбирается по пандусу.

– А почему Вы не используете моторчик? – интересуюсь я, заметив наличие оного.

– Ну, физической нагрузки никто не отменял, – продолжает улыбаться сосед. – Для меня это шанс дать рукам нагрузку.

Я придерживаю дверь, пропуская соседа вперед. Следую за ним в сумрак подъезда и жду, пока он открывает ключом дверь своей квартиры.

– Проходите, пожалуйста, – не оборачиваясь, говорит он и катит в своем кресле вглубь темного коридора.

Я останавливаюсь на пороге в неясном ощущении чего-то до боли знакомого и опасного. О! Этот запах тотального одиночества. Как же я могу его не узнать! Здесь живет такой же потерянный, как и я, человек. Мне вдруг хочется скорее вырваться из этого удушающего сумрака чужой незадавшейся жизни. Выпорхнуть обратно в солнечный день, в лето, в манящие перспективы и сладостные предвкушения. И полететь. Нет! Побежать на своих травмированных, но, все же, рабочих ногах.

– Прошу меня простить, – слышу я тихий голос совсем рядом с собой и вздрагиваю от неожиданности. – Лампочка перегорела, и теперь темнота в коридоре круглосуточная. Позвольте показать Вам дорогу «к свету».

Сосед подкатил ко мне почти вплотную. Слышу улыбку в его голосе. Чувствую прикосновение к руке.

– Идемте, кухня метров через пять налево.

Я послушно следую за ним и оказываюсь на просторной и неожиданно чистой кухне. Лаконизм, стиль и уют в интерьере совсем не вяжутся с моим первым впечатлением о соседе, и я с неподдельным интересом опускаю глаза, встречаясь с очень внимательным, изучающим меня взглядом. Становится неловко. Вдруг кажется, что он видит насквозь моё изначально снисходительное и покровительственное отношение к нему, порыв убежать и нежелание общаться.

– Не смущайтесь, – как будто просканировав мои мысли, понимающе кивает сосед. – Это нормальная реакция здорового организма отгородиться от чужой ущербности. У Ромена Роллана в «Очарованной душе» есть прекрасная фраза на эту тему.

Он на миг замирает, отрывая от меня взгляд, явно припоминая что-то.

– «Кто даст себе труд познать чужую душу, которая бьется в глубине поруганного тела» … Так, кажется, это звучит.

– Красивая фраза, – судорожно сглотнув, говорю я.

– Да, мне тоже нравится, – коротко хохотнув, произносит он. – Вы любите читать?

– Да! Конечно. Очень! – радуюсь я смене темы. – Читаю много и все подряд. Раньше жила рядом с библиотекой. Так я там была прописана на постоянной основе. А сейчас на новом месте ещё не освоилась… Кстати, Вы не знаете…

– Как пройти в библиотеку? – легко подхватывает сосед. – Позвольте Вам показать. Это совсем недалеко.

Он разворачивает кресло и, ловко перебирая руками колеса, катит обратно в коридор. Поставив пакет с продуктами на элегантный кухонный табурет, я устремляюсь за ним, гадая, что именно он хочет мне показать. И в восхищении застываю на пороге большой квадратной комнаты, стены которой по периметру и до самого потолка уставлены книжными стеллажами.

– Ого! – выдыхаю в восхищении, выходя на середину комнаты и блуждая взглядом по книжным полкам. – Какая роскошь!

На минуту забываю обо всем на свете. Книги! Мои самые большие и верные друзья! Мои собеседники, поводыри, учителя и утешители! В любой момент, в любых обстоятельствах их ненавязчивая близость и откровения заполняют пустоты в моей душе и в реальной жизни, помогают превозмочь боль и принять решение. Да что там говорить, украшают существование и просто помогают жить.

– Потрясающе! – не в силах оторваться от разноцветных корешков книг, произношу я. – Вы владеете несметным богатством.

– Мне нравится Ваша реакция, соседка! – слышу за спиной веселый голос. – Вот и считайте, что Вам выдан читательский билет. Буду рад немного поработать библиотекарем.

– Правда? Вот это да! – резко поворачиваюсь я к соседу, в возбуждении прижимая руки к груди. – Спасибо большое! Это похоже на волшебство: столько книг и возможность их читать…

Видимо, на моем лице блуждает дурацкая улыбка, так как сосед начинает тихо смеяться: «Договорились. Рад. Очень рад, что смогу быть полезен. Я живу затворником. Так что приходите, когда заблагорассудится. Берите, что понравится».

– Спасибо огромное! – заикаюсь я от переизбытка эмоций. – Я буду очень аккуратна, обещаю. И не буду Вам досаждать сверх меры. И тоже смогу быть Вам полезной. Ну, там – в магазин сходить или помочь ещё в чем-нибудь.

От последних слов сосед морщится, как от боли. Машет головой. Отводит взгляд.

– Право, не стоит, дорогая соседка. Я тут и сам довольно сносно управляюсь. Кстати, мы так и не представились друг другу. Меня зовут Олег.

Он протягивает мне руку. Я хватаю и преувеличенно энергично сжимаю его большую узкую ладонь, второй раз за наше короткое общение радуясь смене темы.

– Конечно-конечно. Я так просто, от радости и благодарности предложила. Рада знакомству. Меня Ольга зовут!

Сосед натягивает на лицо улыбку. Да-да, мне показалось, что именно «натягивает». Каким-то усилием, что ли. Держит мою руку в своей. Я ощущаю её жар и сухую шероховатость.

– Смотри, какая у него рука приятная. А вся в мозолях, наверное, потому, что он постоянно крутит эти свои большущие колеса, – слышу я вкрадчивый голос Суламифи.

«Ох! Проснулась, все-таки», – с сожалением вздыхаю и медленно, чтобы не обидеть, высвобождаюсь из вкрадчивого, но крепкого рукопожатия.

– Вот и славно, прекрасная Ольга, – отстраненно произносит он, выкатываясь в коридор и направляясь к входной двери. – Моя дверь всегда для Вас открыта.

– Аудиенция закончена, – зло шипит в моей голове Эгоист. – Как это аристократично и утонченно одновременно выпроваживать за дверь и приглашать снова.

– Это повод задуматься, – спешит ответить Эгоисту Мудрец. – Наша Ольга отвыкла от общения. Местами была бестактна и невежлива. Возможно, задела чувства нового собеседника. Вот он и торопится выпроводить её. Чтобы хорошо общаться с людьми, нужно иметь к ним интерес и грамотно их реконструировать.

– А что я такого сказала? – почти возмущенно шепчу я, чувствуя, что Мудрец прав.

– Абсолютно ничего, – почему-то отвечает мне Олег. И я понимаю, что опять разговариваю «на людях» с мультами вслух. – Вы были вежливы, непосредственны и внимательны в общении. Очень рад знакомству с Вами, Ольга.

Его белозубая улыбка светит из темноты коридора. Напряженный взгляд больше ощущается, нежели видим. По моей спине бегут мурашки. Гамма ощущений: от стыда, до какого-то непостижимого, почти болезненно неприятного волнения – пронизывает холодом.

– Спасибо большое, Олег! Я тоже рада! Я побежала! Подруга ждёт! – бурчу, пятясь от темного портала открытой двери. – Всего Вам доброго! Хорошего дня!

Я пулей выстреливаю из подъезда и мчу к метро, подставляя лицо теплому ветру. Хочу, чтобы вдруг возникшая смутная тревога выветрилась совершенно. Впереди прекрасный день, и я не впущу в себя чужую боль и ущербность! Хватит мне и своей! Хватит!

ЛАМПОЧКА

Я стою у закрытой двери, репетируя первые фразы.

«Здравствуйте, Олег! Вот, купила лампочку в коридор! Да что Вы, мне нетрудно! Я заодно! Всё равно в магазине была!»

– Ага, и книжку мне дайте из Вашей библиотеки. Да и пойду я, наверное, – хихикая, продолжает Задира.

– Хватит дрожать, – поддерживает меня Мудрец. – С людьми совсем не страшно общаться, если…

– Их грамотно реконструировать, – перебивая старца, уже в голос хохочет Задира.

– Ты все правильно делаешь, – успокаивает меня Умняга. – Соседские отношения нужны. Человек он – умный, вежливый.

– И помогать людям с ограниченными возможностями – дело доброе, – поддерживает Забота.

– Ага! Ничего себе, ограниченные – вообще не ходок, от слова «совсем», – не унимается Задира.

– Зато у него улыбка волнующая и руки сильные, – мечтательно вклинивается Суламифь.

– Так, хватит, – зло рявкаю я на Мультов. – Ничего такого, лампочку вкручу, и всё!

Подношу руку к звонку, и дверь моментально распахивается.

Я отпрыгиваю от неожиданности, напряженно вглядываясь в темноту коридора.

– Ого, какой прыткий, наш инвалид, – только и успевает хохотнуть Задира.

– Добрый вечер, прекрасная Ольга, – слышу уже знакомый голос. – Проходите, пожалуйста. Я ждал Вас.

Поначалу, наше общение не клеится. Вытаскивая из сумки пресловутую лампочку и глупо хикикая, предлагаю её вкрутить. Олег, почему-то смущаясь, быстро соглашается. Я суечусь, он тоже. Потом, зовет меня на кухню пить чай, «дабы отметить зажжённый свет в конце тоннеля». Соглашаюсь. На кухне нас ждёт красиво сервированный стол со старинным сервизом, винтажными белоснежными салфетками и двумя вазочками с вареньем.

– Ух, ты, – присвистывает внутри меня Задира. – Наш-то парень подготовился.

– Чувствовал, что Вы сегодня зайдете, – перехватывая мой удивленный взгляд, просто произносит Олег. – Присаживайтесь.

Я достаю из сумки пакет имбирных пряников, сажусь на стильный металлический табурет. Пью из изящной фарфоровой чашки ароматный молочный улун, слушая рассказ Олега о традициях чайной церемонии в Японии и его остроумные сравнения японских традиций с традициями русскими. Напряжение потихоньку проходит.

– В этот вечер ты не будешь пить чай в одиночестве, и это прикольно, – саркастически произносит внутри меня Эгоист. – Только будь бдительна. Не посади инвалида себе на голову. А то, ты это умеешь. Будешь потом – «девочкой на посылках».

«Э! Духом не падай!

Ведь если блеснет милосердие

Небесным рассветом,

Ужель ускользнуть невозможно

Из самой кромешной тьмы?»

Прекрасное стихотворение обрывает монолог Эгоиста в моей голове. Это Олег цитирует своего любимого японского поэта Сайгё.

Да! Мы говорим о японской поэзии и о духе дзен-буддизма в ней. И я блаженствую и от интеллектуальной беседы, и от тонких суждений моего соседа о музыке, литературе и даже изобразительном искусстве. Узнаю много нового и балдею от этого.

Почти за полночь, распростившись с Олегом легко и весело, как давние добрые приятели, я пешком поднимаюсь на свой пятый этаж, прижимая к груди два томика японской поэзии и роман «Сёгун» Джеймса Клавелла, порекомендованный Олегом, как «качественный исторический роман-эпопею о Японии 17 века». Любопытство, предвкушение от открытия новых горизонтов познания, общение с редким, как мне кажется, человеком и его «данность» мне в реальности обволакивают щемящим и томительным чувством благодарности. Кому? Чему? Не могу понять, но ощущаю себя, почему-то, очень счастливой.

– Хороший человек, – думаю я об Олеге. – Умный, интеллигентный, просто кладезь знаний и юмора.

– И в общении легкий, – воодушевленно подхватывает Умняга. – С ним очень интересно. Так много знает!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.