Яна Филар
Трип на юг

«Единственное, что все мы разделяем,

– это стремление защитить свободу слова в интернете.

Не наступит день, когда аноним позволит

кому-либо подменять его мысли».

Anonymous

Часть первая

“Old hackers never die.

They just go to bitnet.”

Anonymous

Гори, гори ясно

Антон.

В августе две тысячи пятого дремлющий в глубине Ишимской степи придорожный поселок разбудил пронзительный вой сирен. Толстый столб дыма коптил небо еще на закате, и вот уже бледный осколок луны в третьей четверти затерялся в чернильной туче. Бригада пожарных наконец свернула с «дороги смерти», как местные звали путь из Омска в Тюмень, и обнаружила в прогоревшем остове автомобиля труп Антона Раневского.

В тот вечер путь Антона лежал на запад. Стекло опущено, локоть наружу, ветер хлестал по щекам. Пахло летом, пылью и горячим асфальтом. Пролетали мимо бесконечные засеянные поля, незнакомые деревеньки, оазисы зелени в пустынной желтизне трав – до зевоты плоская однообразная равнина. Звук на максимум. Скорость, аромат полевых цветов, незатейливая попса из динамиков вводили в дорожный транс. Даже разыгравшаяся паранойя на время ослабила хватку.

Ему девятнадцать, но за плечами изолятор и клетка в зале суда. Каждый день, пока длилось следствие, Антон проживал в страхе: от ярлыка уголовника не избавиться, вычисти хоть все базы розыска. Тем более, дело громкое: журналисты с Антона глаз не спускали. Его имя в заголовках местных газет, фото крутят по федеральным каналам. Кумир молодежи. Спроси сейчас любого подростка, кем хочет стать, непременно ответит: хакером, как Раневский. Только в гробу он видал такую славу.

Спасибо матери с Кирой: не поверили, что взломал банк и увел кучу денег. Но их Тошка на деле не такой уж святой. А деньги припрятал, под чужим именем по счетам разложил. Правда, потратить нельзя, но придет время, придет…

Впереди маячил знак ограничения скорости: ремонтировали дорогу, сыпали щебень в разинутые асфальтом жадные рты. Антон сделал музыку тише и нажал на тормоз. Машины едва ползли; наглые лихачи жались к обочине, рискуя провалиться в размытый дождями овраг. Антон нервничал: за ним наблюдали не первый месяц. Он уже давно никого не трогал, не брал заказов с тех пор, как завели дело, лишь бы не привлекать внимания.

Он заставил себя не выглядывать, не вертеть головой, лишь посматривал в зеркало заднего вида. Быстро темнело, будто солнце, преодолев невидимую ватерлинию, намокло, отяжелело и стремительно тонуло в невидимых за горизонтом волнах.

Серебристый «шевроле» с мятым бампером ехал за ним из самого города, обогнал по пути пару машин, чтобы уставиться ему прямо в выхлоп. Или тот, что за ним? Синий «мерин», водила – мужик в темных очках. Антон запомнил его, когда поравнялись километров десять назад. Идеальный кандидат.

Тряска по щебенке кончилась, «мерин» пошел на обгон. Антон вжался в кресло, будто так его будет не видно, но машина исчезла за поворотом. Нащупав бутылку «Бонаквы», глотнул противной нагретой солнцем воды. Легче не стало. Привычный холод в груди сковал сердце. Тогда Антон схватился за сигарету – едкий дым исцарапал глотку, заполнил нутро, выжигая тревогу.

Оправдательный приговор избавил от всех проблем, кроме одной: Леонид Ланге, упрямый осел из ФСБ, слежку с подозреваемого не снял. Пока Антон прозябал в изоляторе и неизвестность пугала его долгими ночными кошмарами, Ланге предложил работать на органы. Взамен он снимет все обвинения.

– У тебя будет иммунитет, – заверял Ланге, что означало: ФСБ закроет глаза на твои шалости, но отныне ты принадлежишь Конторе. – На твоем месте я бы задумался о сотрудничестве.

И смотрел долго-долго серыми злыми глазищами: ждал ответа, и вполне определенного.

Сотрудничестве, как же. Крысой, вот кем он будет, работая на силовиков. Хуже тюрьмы. Шаг не туда – опять начнут пугать нарами, свободы лишат, невыездным сделают. Заставят сдавать своих, шпионить за неугодными, заменять правду лицемерной подделкой, выгодной кому-то ложью. Сколько парней уже так попортили. Всех забрали. Антон полагался лишь на свою команду, но в итоге его кто-то сдал – кто-то свой. Доверять никому нельзя. Особенно вежливым людям в серых костюмах, которые ставят тебе ультиматум.

Позже Антон поймет, что за первый серьезный взлом, верни он всё до копейки, ему бы грозил лишь условный срок, в крайнем случае штраф. Тогда еще гайки не закрутили, но он не разбирался в законах и боялся попасть в колонию, опозорить семью, лишиться будущего.

Не опуская взгляда, он отказался, и доброжелательный Ланге вмиг изменился в лице.

«Я тебя, сука, на всю жизнь засажу, – напоследок Ланге наградил его колючим холодным взглядом. – Еще приползешь, когда за бугром тебе влепят пожизненное, извиняться будешь. Нагляделся я на таких: не остановишься».

Ланге можно было понять: месяцы следствия коту под хвост. Оперативник возвращался к начальству если не с позором, то уж точно без надежды на премию. С него не слезут, пока кто-нибудь не ответит за взлом банка Д.: либо он найдет козла отпущения, либо доведёт расследование до конца. Чем Ланге и занимался.

Отныне каждый день, выглядывая в окно, по дороге в магазин и на прогулках Антон видел один и тот же неприметный автомобиль с тонированными наглухо стеклами. Всегда где-то неподалеку – так, чтобы подъезд хорошо просматривался. Час, два, десять стоит – разве нормальный человек выдержит? А те, что внутри, не шевелятся, лишь по одному выходят отлить да купить сигареты и перекус.

Повсюду мерещились ледяные глаза Ланге, хотя тот давно отчалил в свой Питер. Предательский мобильный Антон отправил на свалку, но стоило сесть за компьютер, тут же трезвонил домашний телефон. Была ли тут связь, Антон не знал – никогда не брал трубку, пока дурацкая трель не затихала, но и тогда глубже обывательских сайтов не заходил.

Сущая пытка сидеть без дела. Вот где тюрьма. Другим неведомо, какой свет привносили взломы в его серую жизнь. Антон смаковал каждую вылазку, оставлял на коже напоминания. Тосковал, словно вернулся из кругосветки назад к облезлым кварталам, весенней грязи на подошвах и бычкам у подъезда. Чудо могло не повториться.

Сегодня рискнул: может, в другом городе удастся затаиться в компьютерном клубе и наконец расслабиться без чужого настойчивого внимания. Ну а там как пойдет.

Сзади взревел движок. По обочине мчал «хонда цивик», и вот он уже слева черной тенью обошел «ниссан» Антона на повороте. Через секунду по встречке, трубя, как взбешенный як, самосвал рассек мордой то самое место, где только что вильнул хвостом «цивик». Самое неприятное, из-за этого идиота Антон и сам не заметил фуру, а ведь закралась незваная мысль проскочить так же.

Сердце предательски и запоздало пропустило удар. Погиб внезапно, в расцвете лет, прямо как Цой…

Вновь потянулся унылый пейзаж. Ехать оставалось еще часа два. Глаза слипались. Сквозь дрему Антон заметил знакомый автомобиль, из-за которого чуть не погиб, и сонливость сменилась раздражением. Антон остановился и вышел, намереваясь поговорить с водителем по-мужски.

За рулем «цивика» тощий парень лет девятнадцати, в заношенной линялой футболке. Вместо вен на сгибах локтей – кратеры. Вместо рук – холст пуантилиста: дорожки из красных точек и синяков. Смотрел в никуда, будто спал, не закрыв глаз. Антон уловил запах травки, знакомый еще со школы – одноклассники баловались на перекурах в туалете. Пожиратель лотоса.

– Ездишь как баран.

Парень наконец заметил Антона и улыбнулся, будто старому другу. Поманил к себе, будто знал, что Антон душу готов продать за минутку покоя. Но парень доверия не внушил.

– Вот и сиди так, пока не отпустит, – Антон сплюнул в сухой грунт и направился обратно к машине.

По радио гоняли набившую оскомину Натали и ее ветер, что нагоняет беду, но песня вскоре сменилась обрывистым треском. На трассу с двух сторон наступали шеренги сосен. По встречной неслись фуры с исполинскими головами.

Антон взглянул в зеркало заднего вида и нахмурился.

– Да он издевается.

«Цивик» его вновь нагнал. Поравнявшись с «нисаном», псих опустил стекло и прокричал:

– Эй, брат! Скажи, в чем свобода?

Антон сделал вид, что не слышит. Не брат я тебе, обкурыш долбанный. Чего привязался? Принял его остановку за первый шаг к дружбе? Жаль дурака. Давай, кати отсюда быстрее, ты же на встречке и себя угробишь, и меня заодно.

– Сейчас покажу! – и «цивик» умчался вдаль с яростным рыком.

По черному небу рассыпались хлебные крошки звезд, осмелели вдали от города. На развилке Антон, подумав, свернул к тихому немому поселку: ехать дольше, зато дорога узка и безлюдна – хвост он заметит издалека. Если уж тогда никого, – значит, свобода.

В свежесть ночного воздуха вплетались нотки бензина и гари. За поворотом плясали всполохи света, словно разбушевался лесной пожар. Столб дыма Антон заметил давно, но не придал значения, теперь же занервничал: древний как мир страх огня заставил крепче вцепиться в руль.

Потом он ударил по тормозам и сидел пару минут, не смея отвести взгляд от страшного зрелища.

Пламя лизало кузов знакомого «цивика», хозяйничало внутри. Колеса беспомощно уставились в небо. Ствол сосны с отметиной от удара завалился набок, и огонь уже занялся маслянистой корой.

Доездился.

Повинуясь странной тяге, Антон покинул машину. Лицо обдало жаром. Обошел змеившиеся по асфальту потеки топлива. Под ногами хрустели осколки – мелкие брызги огня. Борясь с тошнотой и страхом, он смотрел в охваченные пламенем недра покореженного металла. Еще час назад человек был жив, и вот его уже нет. Возможно, псих сам хотел такого итога, что он там мычал про свободу? Вряд ли его будут искать и рыдать по утрате: таких дома не то чтобы ждут. В любом случае узнать, кем он был, будет непросто: документы наверняка сгорели вместе с телом…

– Свобода, говоришь?

Антон потянулся к карману брюк, достал документы и поднес к пламени.

– Гори, гори ясно…

Он потушил занявшийся огонь, когда страницы обгорели настолько, что еще можно было разобрать имя; бросил паспорт в сторону от машины, права – чуть ближе, будто при ударе документы выпали из бардачка или нагрудного кармана, пролетев сквозь лопнувшие от жара стекла автомобиля.

Версия маловероятная, но Антон знал, чем ее подкрепить. Залезть в базу и сменить владельца задним числом под силу даже ламеру. Оставался пустяк: новые документы и билет на самолет.

С той поры он в бегах. А ведь всё так хорошо начиналось.

Проснись, Нео

Антон.

В четырнадцать лет Антон не сомневался: ему уготована великая судьба. Не зря же природа или высшие силы наградили его редкостным интеллектом. Он может податься в политики и изменить мир, воздвигнуть корпоративную империю, а если надоест суета, уехать в Шотландию и основать клан целиком из выдающихся потомков. Тропы жизни расстилались у ног шелковыми коврами: ступай на любую, дружок, всё получится. Смерти нет, выход всегда найдется, ведь небу ты для чего-то нужен. Собственно, об этом Антон и размышлял, когда, засмотревшись на звезды, чуть не рухнул навзничь на лед.

Дальше он шел уже медленно, осторожно, но так, чтобы успеть повесить куртку, сложить содержимое ранца на краю парты под углом в девяносто градусов и оставить в запасе пять минут для непредвиденных обстоятельств.

Полдня снова коту под хвост – бесполезный треп по отставшей лет на десять программе. К урокам он не готовился, лишь мельком просмотрел темы. Если спросят, найдет что сказать.

Скорей бы ответил московский интернат: из провинции попасть туда почти невозможно, но с его олимпиадами и характеристикой от директора шанс есть, и немалый. Пойдет на физмат, а летом – компьютерная школа под Костромой. Оттуда в Бауманку поступит или ИТМО, или МГУ. Мечта.

Если откажут, придется остаться в убогой районной школе. Об этом размышлять не хотелось.

Каждое утро он шел через школьный стадион, подныривал под трубы теплотрассы, изогнутые в букву «П». Шагать следовало торопливо, отводя глаза от звериных трупов: придушенной кошки и отрубленной головы пса. Бордоский дог. Широкая бронзовая морда в складку. Без туловища. И рядом его передняя лапа – левая. Они лежали несколько недель, но морозной сибирской осенью трупы не пахли и не вздувались, и Антон представлял, что это муляж, что внутри вата и глаза у него из пластика.

Был и другой путь, но дорога через стадион короче и вдали от автомобилей. Антон проходил здесь, даже зная, что увидит на тропе. Боялся, но упрямо переставлял ноги.

Трупы иногда менялись местами: голова перемещалась по левую сторону тропы, кошка – по правую. Сегодня кошка другая: вчера – белая с черными пятнами, сегодня – серая полосатая, но в той же позе и на вид нетронутая, будто спит.

Кто-то раскладывал их специально, чтобы видели дети. Чтобы не прошли мимо плодов его самовыражения и, возможно, поняли мир чуть больше. Возвращался, чтобы сменить композицию и полюбоваться со стороны.

– Эй, дятел!

Снег скрипел под быстрыми шагами Володьки Деникина, оболтуса с нравом и интеллектом бойцового петуха. Деникин обогнал Антона и преградил путь.

– Физичка обещала контрольную, дай списать.

Антон обогнул одноклассника, по щиколотку проваливаясь в сугроб: узкую тропку занял Деникин в своем необъятном пуховике.

– О, да у нас тут бессмертный. Дай списать, говорю!

– У самого мозгов не хватает? – Антон запрокинул голову и взглянул с вызовом на сжатые губы Деникина.

– Слышь! – Володька пихнул Антона в грудь, очки соскользнули. Антон молча нащупал их в снегу и принялся протирать мокрые стекла тряпичными пальцами. Володька отошёл, попыхтел в стороне, но тут же вернулся.

– Ладно, – сказал вдруг. – Давай помогу.

Мир в мокрых очках потек. Антон сквозь разводы видел протянутую дружелюбную руку Володьки и, немного помедлив, дал свою. Встречная ладонь оказалась узкой и твердой, будто из камня, ледяной, с какими-то пухлыми наростами. И тупыми когтями.

Антон вскрикнул и опять оступился под безудержный Володькин смех.

– Боишься? Ууу-у-у! – Володька не морщась тянул собачью лапу к лицу Антона, ухватив ее где-то в темноте рукава за толстый сустав. – Дай списать или я приду к тебе во сне-е-е-е, – выл замогильным голосом.

Антон лягнул его по локтю, лапа выскользнула и пропала в снегу. Деникин попер как танк. Пацаны поборолись, но недолго: рослый Володька быстро уложил противника на живот и впечатал лицом в сугроб.

– Он же задохнется! – раздался знакомый голос. – Отвали от него, не то закричу.

– Ну, кричи на здоровье, – ответил Деникин, но руку убрал и вразвалку пошел в сторону школы.

Антон, отплевываясь, вытер лицо ладонью. Над ним склонилась встревоженная Соня Маркова – симпатичная блондинка из его класса. Ослепительная, свежая, юная и не по годам развитая. Одноклассники который год вздыхали по ее ладной фигурке и исправно ходили на физкультуру поглазеть, как Соня прыгает через скакалку.

Она протянула руку, но Антон ее жест отверг.

– У тебя губа разбита. Видно, Деникин успел задеть.

– Без вас, Софья Андреевна, знаю. – К отличницам Антон обращался на «вы».

Он поднялся и, хлюпая носом, зашагал дальше. Соня хмыкнула и отстала. Антон знал, что Соня не хочет, чтобы их видели вместе. Оно и понятно: нелепая куртка не по размеру, заношенные сапоги – не поймешь, женские или мужские – на перчатке вообще дыра, откуда выглядывает кончик пальца. Под шапкой оттопыренные уши и ранние залысины, на лице угри с вишню величиной. Та еще образина. Уж он-то в курсе, что Соня и другие девчонки втихаря над ним посмеивались, звали головастиком за большой лоб и тонкие ноги, но Антону было плевать: этих недалеких девиц, как бы ни пыжились они в школе, ждут лишь грязные носки да горы подгузников – нет у женщин выдающихся способностей, величие – дело мужское. А тут на тебе, засмущался дырки в перчатке, стоило девушке проявить сочувствие.

Он вошел в класс и как обычно, ни с кем не здороваясь, сел напротив учительского стола. Очки, к счастью, целы: не придется на доску щуриться.

Яр забежал за минуту до звонка. Упитанный, благоухающий выпечкой – успел сгонять в столовую и отхватить свежих и пышных булочек, скупо сдобренных сахаром, но всё равно бесподобно вкусных. Ярослав Войнович – сын местного миллионера, промышлявшего электроникой, и единственный, кто согласился сесть за одну парту с Антоном Раневским.

– Привет, – Яр достал из ранца булку и протянул соседу. Их ежедневный ритуал.

– Спасибо, – Антон сдержанно улыбнулся и спрятал булочку в ранце.

Общий язык нашли быстро. Яр ладил со всеми. Казалось, не замечал, что остальные обходили соседа стороной. К дружбе с местным вундеркиндом у него был исключительно деловой интерес, Антону же льстило внимание миллионера. С появлением Яра жить стало легче. По крайней мере, побаивались налетать толпой: старший Войнович – человек серьезный. Антон даже был у Войновичей в гостях на четырнадцатилетии Яра. На праздник слетелись дети местных дельцов и прокуроров, он же сидел тише мыши, разглядывая обстановку трехэтажного таунхауса и роскошную, как голливудская дива, жену Войновича – Антон в своем затюханном пиджаке и тортом с жирными розочками в картину не вписывался.

Зато понял, как нужно жить.

Интересно, что Яр забыл в этой дыре? В столице образование на уровне, его отцу по карману даже пансионат, куда Антон подал бумаги в надежде на льготу. Хотя, чего скрывать, Яр учебу там не потянет.

Их дружбе суждено было продлиться недолго: через год отец Володи Деникина с самопальным обрезом будет ждать у ворот таунхауса, когда старший Войнович со всей семьей выедет из гаража на черном блатном «гелендвагене». Войновича не откачают в реанимации, а следы Яра и его матери затеряются навсегда.

Учительница задерживалась. Антон оглядел класс: все в сборе, надо же. Володька сзади угрюмо посматривал на Яра – Антону же, скорчив рожу, продемонстрировал кулак. Пора его проучить.

– Эй, – наклонился к соседу Антон, – отец Деникина у твоего грузы возит? Слышал, он поворовывает: Володька хвастался второй Плойкой, один в один как твоя. Его папаша за год на нее не накопит. Откуда у простого водителя такие деньги?

Ярослав свел брови, задумчиво сунул в рот синий колпачок ручки.

– Накладные подделать раз плюнуть. Я бы на твоем месте сказал отцу, пусть проверит.

– Спасибо, друг. Сообщу.

Яр недобро поглядел на Володьку – тот сразу стух и отвел глаза. Антон довольно откинулся на жесткую деревянную спинку.

Вера Павловна вошла со звонком. Немного за тридцать – еще слишком молода, чтобы превратиться в ворчливую озлобленную каргу. Но, подумал Антон, недалекая. Не написав ни единой строчки, делает вид, что разбирается писательских душах, но всё ее знание содержалось в тонкой книжонке, в которую она поминутно заглядывала.

Хотя за такую родинку над губой многое можно простить.

Из-под руки Вера Павловны возникла на доске дата: «Десятое ноября». Почерк у нее прекрасен, как тождество Эйлера. Антон вывел свое имя на последней странице тетради, скопировав с доски изящные завитки. Ему нравилось, как имя выглядит на бумаге: не просто эфирный звук, а слова, вплетенные в реальность.

– Сегодня начнем новую тему. Надеюсь, все из вас прочли летом «Преступление и наказание»?

Ученики возмущенно загалдели: большинство книгу не осилило.

– Тихо, – успокоила класс Вера Павловна. – Да, Раневский? Что ты хотел нам сказать?

Антон встал. И почему только с Павловной его так трясет? Он ненавидел, когда она склонялась над первой партой: его разнонаправленные уши наливались кровью и рдели красногвардейскими знаменами. Все смеялись и называли его «чекистом».

– Данное произведение нужно исключить из школьной программы, – выдал Антон.

Все замолкли, предвкушая потеху. Стало слышно, как за окном физрук гоняет по стадиону десятый «Б».

– Почему же? – подняла брови Вера Павловна.

– Достоевского ошибочно, не знаю уж по каким причинам, считают великим писателем, но автор он довольно посредственный. При жизни его называли графоманом и не зря: слог ужасен, описания раздуты до комичного, бесцветны и банальны, – Антон перевел дух, вспоминая, как репетировал у зеркала, чтобы речь звучала непринужденно. – Литературоведы пытаются оправдать его ляпы, но истинная причина кроется в спешке. Он строчил эту пародию на роман, надеясь на скорое вознаграждение, которое тут же проиграл бы в рулетку. Я считаю, не следует портить такими произведениями наш художественный вкус.

Класс загудел: нападок на Федора Михайловича даже от Раневского не ожидали.

Вера Павловна вышла из ступора:

– Спасибо, Антон… за то, что честно высказал свое мнение, но отойти от программы я не имею права. Позволь, я продолжу.

Антон кивнул и сел на место, добавив:

– Я выскажусь подробнее в итоговом сочинении.

К радости Яра учительница весь урок старательно избегала смотреть на первую парту.

После звонка Антон вышел в школьный коридор. Перемены он предпочитал проводить в классе, зарывшись в книгу, пока остальные бегали в столовую и подымить в туалете. Но утренний инцидент выбил его из привычной колеи и придал решимости.

Наконец объявилась Соня, и рядом, как по заказу, никого. Момента лучше может и не представиться. Не караулить же у подъезда: она может подумать, что Антон преследует ее, подобно типу, который раскладывает животных у школьного стадиона. Она тоже видела голову пса – окна Сони выходили на букву «П» – и потому почти не гуляла одна, полагая, что кто-то за ней следит.

Спустя пять лет труп Сони найдут у аллеи городского парка культуры и отдыха напротив чертова колеса. Голову с огромными удивленными глазами будет подпирать бескровная левая кисть. Остальное выловят водолазы в десяти километрах ниже по течению Иртыша.

Антон скрестил руки на груди и сделал вид, что внимательно изучает трещину на дверном косяке. Сам же искоса наблюдал за Соней.

Девушка прислонилась к оконной раме и высматривала во дворе что-то или кого-то. Касалась пухлыми губами горлышка «Фанты», пила большими глотками, прикрыв глаза. Мельком взглянула на Антона и снова вернулась к созерцанию школьного дворика, поигрывая бутылкой в руке. Соня запросто считывала его намерения и прекрасно знала, что он давно к ней неравнодушен – девчонки такие вещи с пеленок умеют определять. Возможно, потому и подол синей форменной юбки приподнялся на идеальную для фантазий высоту: выше – вульгарно, ниже – уже не то. По обтянутым капроном стройным ножкам так и хотелось провести рукой снизу вверх, и затеряться под мягкой тканью. Голова от волнения пошла кругом.

Три, два, один…

– Софья Андреевна? – позвал он и тут же пожалел. Голос дал петуха, прозвучало не слишком-то мужественно.

Соня уронила бутылку, она откатилась к ногам Антона. Вместо газировки густая пена.

– Могу я пригласить вас в кино? – выпалил Антон, пока не выветрилась решимость. – Экранизация Толкина, вам вроде нравятся эльфы…

Смех Сони пронесся по школе, сманил зевак, пригласил лицезреть странную пару: красивую девушку с пшеничными локонами до пояса и нелепого пацана с залысинами на висках, который к тому же младше всех в классе. Перемена окончилась, и к классу стекалась публика: одноклассники, Сонины подружки из параллели, их высокие кавалеры из волейбольной команды. Антон от смущения готов был с позором рвануть в класс и залезть под парту, всё равно терять уже нечего.

– Я пойду с тобой на свидание, – громко, чтобы все слышали, ответила девушка и добавила: – Если ты выпьешь залпом всю бутылку.

Она кивнула на «Фанту» с липкими потеками на боках. Антон принял вызов, бездумно провернул крышку. Соня и остальные с визгом отпрыгнули от взорвавшихся рыжих брызг. Газировка шипела змеей. По стенам и брюкам Антона заструились оранжевые потеки, рубашка прилипла к телу, пузыри покалывали, будто тело его распадалось и пенилось, как сода в лимонном соке.

Громче всех хохотала Соня.

Рядом возник Яр, прикрикнул на зевак и потянул Антона в мужской туалет. Они вдвоем плюхали на рубашку воду, но пятна не уходили. С брюк стекала вода. Из окна под потолком веяло насмешливым холодом. Антон продрог в мокром костюме.

Он мог бы наступить на горло гордыне и снести обычный отказ, но только не эту подачку, приправленную порцией унижения, не миг ликующей радости, когда Соня сказала «да», брошенный как наживка и тут же отнятый на глазах у тех, кого он в последнюю очередь хотел видеть рядом.

– Уроды, блин, – ворчал Яр. – Может, лучше домой пойдешь?

Антон покачал головой. В зеркале он выглядел жалко – как игрушка из детского стишка, которую забыли под дождем. Но если уйти сейчас, завтра превратится в кромешный ад.

«Они все меня ненавидят. Все, кроме Яра».

В класс зашли в гробовой тишине. Подошвы Антона оставляли на облезлом линолеуме мокрые отпечатки.

Антон чувствовал, как Соня и остальные сверлят его глазами. Почему не ушел? Не настучал? Почему молчит, не пытается мстить? Как бы то ни было, проверку на прочность он выдержал.

День выдался на редкость отстойным. Дома в прихожей Антон сбросил ранец, поставил на газету у батареи промокшие насквозь ботинки. Ладони после работы на заправке пахли бензином, он трижды тер руки цветочным мылом, но запах так и не вывелся.

Минут через десять Ма с Кирой шумно заняли прихожую. Зеленоглазая шестилетка с вороньим гнездом вместо утренних косичек бросилась к брату и чуть не сшибла с ног.

– Отстань, Кирка!

Мимоходом Антон оглядел ее одежду: в малиновых потеках борща, но всё цело, – и вздохнул с облегчением. К мелкой он не испытывал нежных чувств, только раздражение, – по крайней мере, ему так казалось, – но, когда пару недель назад она снова вернулась с оборванным рукавом, в синяках и слезах, он не выдержал: во время прогулки подкараулил у ворот приставучего пацана и поставил на место. Тот, конечно, нажаловался взрослым, но Антона к тому моменту и след простыл. Больше пацан к Кире не лез. Семье Антон ничего не сказал, догадываясь, что такие методы семья не одобрит.

– Ты поел? – Ма стянула с себя пальто и без сил упала на табурет. Кира ускакала мыть руки.

– Не успел.

– Опять допоздна работал?

Антон показал ей белые, в сети морщин пальцы – будто только что вышел из ванной. Ледяные. Ма понимающе кивнула.

– Еще и окна мыл?

– За чаевые.

– Ты молодец.

– Есть в кого.

Она расцвела, на мгновение став не такой уставшей.

– А что у тебя с рубашкой? – нахмурилась она.

– Да газировку пролил.

– Даже не знаю, как ее отстираю…

– Я сам отстираю. И брюки тоже, не беспокойся.

– Это твои одноклассники сделали? – осторожно спросила Ма, а сама смотрела с нажимом, ждала правды или хотя бы кивка. Ей только дай повод устроить скандал – за это ее недолюбливали учителя и другие родители, а за компанию и Антона. У мамы трудный характер. Когда Антон только родился, она играла в драматическом театре, но с ней не смогли совладать ни режиссеры, ни партнеры по сцене. Мама всегда объясняла уход тем, что выбрала сына, а не работу, но по ее разговорам с подругой, по сияющему лицу юной красавицы за кулисами на старых фотографиях Антон сердцем чувствовал, что Ма с радостью бы вернулась на сцену, но обида и гордость ей не позволят.

– У меня всё в порядке, Ма.

Она поджала губы, а глаза улыбнулись.

Антон невольно залюбовался: тонкая, как тростинка, но с несгибаемой волей. Даже когда отец заболел, до самого конца не опускала руки: боролась, занимала деньги, договорилась с лучшим в Москве онкологом, хотя тогда это казалось невозможным; один прием у него стоил немалых денег. До сих пор возвращает долги с зарплаты кассира в местной торговой сети. И его таким же растила. Не следует ее впутывать в глупые школьные распри, он сам разберется.

– Ты, главное, не прогибайся, не подстраивайся под них, Тошка.

– Да знаю, Ма, знаю.

– Не забывай про свои сильные стороны, используй их! Ты намного умнее каждого в этой школе, – маму, кажется, понесло. В такие моменты лучше помалкивать и кивать, как болванчик. – И всё у тебя будет, абсолютно всё! Ведь это не их, а тебя позвали учиться в Москву…

– Ну-ка повтори, Ма, – округлил глаза Антон.

– Да я же совсем забыла тебе сказать: пришел ответ, пришел! – Она вынула из сумочки бумажный конверт и помахала перед носом у сына. – Как же я горжусь тобой, Тошка!

Ма заключила Антона в объятия, и щеки его вспыхнули. Держала она так крепко, будто Антон вот-вот рассыплется, а с ним исчезнет весь мир, и лишь так можно остановить неизбежное.

– А теперь спать.

Ма вновь сама строгость.

– Не сиди допоздна.

– Постараюсь, но не могу ничего обещать, – улыбнулся Антон.

Всё-таки классная у него Ма. У других вот сидеть за компом запрещали – боялись, что их чад одолеет зависимость и ничего, кроме развлечений, их не будет интересовать. Вырубали компьютеры из сети, прятали кабели от монитора, устанавливали пароли. Батя Сереги Летова вообще сделал ключ на электрощиток, обесточивал комнату, когда уходил на работу, а ключ всюду носил с собой. Но запретное-то всегда слаще, особенно когда достается с трудом. Серега, пока батя спал, ключ слямзил и сделал копию. Кабели ребята брали от блока питания или занимали, а пароли предки ставили зачастую нехитрые: пацаны использовали простой подбор, в сложных случаях обходили через BIOS и учетку администратора. Если компа не было, ходили к друзьям вместо школы, ведь когда предки дома, слишком опасно: взрослые не верили, что друзья приходят делать вместе уроки, тут же занимали телефонную линию и заглядывали каждые пять минут проверять. Парочка его одноклассников так месяц прогуливала, пока не всплыла правда. От родителей им сильно влетело: к мышке не прикасались до самого лета.

Так пацаны, сами того не ведая, прокачивали изобретательность и смекалку, без которой и во взрослой жизни несладко. Из самых упертых вырастут талантливые программисты и хакеры, внушающие трепет всему миру, но родительские ограничения – не обязательное к тому условие. Иногда достаточно полной свободы действий.

Антону не к кому было ходить в гости. Тем более, никто бы не позволил использовать технику так, как ему хотелось, да и прогуливать школу он не собирался. Одна проблема: денег на компьютер не было, хоть убей.

Чтобы собрать крутое железо, пришлось залезть в скудные отцовские сбережения, но с уговором: половину Антон заработает сам. Почти год он драил стекла машин, заправлял баки, грузил по ночам товар, расклеивал объявления контор, чтобы потом содрать по заказу соперников, – всё перепробовал, куда брали, а брали без особой охоты и с недоверием – в силу возраста. Вдобавок Ма помогла: дарила деньги на праздники. В итоге не зря. Теперь он копил на удобное кресло, а Ма не ставила сыну ограничений, ведь компьютер – его безраздельная собственность.

Комнатенка у Антона крохотная: дотянуться до подоконника, двери или письменного стола можно не вставая с кровати. Зато свой угол, где никто не мешает. Когда Ма притворила дверь, он включил новенький компьютер с начинкой последней модели – Пентиум-4. Его верный конь. Тот приветливо зажужжал и отозвался: «Проснись, Нео. Ты избранный». Антон усмехнулся: заставка всегда радовала, как и постер с Киану Ривзом над столом. «Матрицу» он обожал – пересматривал, наверное, раз двадцать. Даже придумал себе тайное имя – Noname – почти как Нео, и звучит при этом зловеще. Такой ник – как надежный скафандр.

Антон выдвинул ящик стола с припрятанной аккуратной стопкой журнала «Хакер». Взял свежий номер, вдохнул запах типографской краски и глянца. Запах свежей печати. Он не пропустил ни одного выпуска, кроме самого первого за январь девяносто девятого с придурками «Бивисом и Баттхедом» на обложке – его было уже не достать на бумаге, да и посвящен номер был не взлому, а компьютерным играм. Женщина из газетного киоска настолько привыкла к ежемесячному паломничеству Антона, что при виде него улыбалась и протягивала свежий номер, едва он успевал раскрыть рот и выдать дежурное «здрасьте».

Дверь бесшумно открылась, и в комнату заглянула Кира в зеленой пижаме с единорогами.

– Чего делаешь? – протянула она.

– Не твое дело. Спать иди.

– Ну мне интересно, – ныла сестра.

– Кирка – от бублика дырка!

– Мама!

– Тихо ты! Дай маме отдохнуть.

Антон издал наигранный вздох, изображая ворчливого братца.

– Я работаю. Пытаюсь разобраться, как всё устроено. Ну и поиграю немного.

Кира скорчила недовольную рожицу.

– Такой большой, а еще играешь. Когда ты уже вырастешь?

– Ничего ты, Кирка, не понимаешь. Я всему научусь, и мы сможем купить что угодно, даже тот велик, розовый, с корзиной и твоими дурацкими единорогами.

– Правда? – У Киры засияли глаза. Вот бы все на него так смотрели.

– Когда-нибудь у нас всё будет, обещаю.

Кира, довольная, пошла спать и видеть во сне, как рассекает окрестности на новехоньком розовом велосипеде с передней корзиной и трезвонит в серебристый звонок. Не отпугивать пешеходов, а просто так – для удовольствия.

Антон уложил ладонь на округлую спинку мышки и сказал тишине:

– Обещаю.

И начнет выполнять обещание прямо с утра, когда подслушает в столовой разговор Сереги Летова и его товарища, увлеченно галдящих о модной игрушке. Антон по секрету расскажет, что нашел баг и умеет незаметно для других игроков клонировать персонажа, а вдобавок знает доступ к бесконечному источнику игровой валюты. Используй сильные стороны, говоришь? Блестящие большие глаза Летова и товарищей ясно дали понять: они на крючке. Теперь Антон обретет вес в среде геймеров и немало заработает на продаже багов, только самые вкусные припасет для себя, чтобы продать покупателям посерьезнее, а еще узнает, что игровой стафф можно обменять на реальные деньги. «Ultima Online», GTA, «Diablo», «Heroes of Might and Magic» – он мог взломать что угодно и заработать на уязвимостях нулевого дня – пока не известных разработчикам. Он первым станет поставлять игры, которые и в пиратских отделах еще не вышли, а его комната будет ежедневно полна гостей. В один прекрасный момент Соня Маркова, раскрыв рот, будет глядеть вслед очередному воздыхателю, идущему бок о бок с Антоном к нему домой, и это, пожалуй, один из самых сладких моментов его отрочества.

Путь от неудачника до воплощения божества займет у Антона три месяца, а осенью он, полный надежд, улетит в Москву.

Money

,

money

Антон.

– А что случилось в Москве?

– А в Москве, моя милая, – ответил Антон, проводя пальцами по щеке едва знакомой девушки, – выживает сильнейший. Я расскажу тебе как-нибудь при следующей встрече.

Вечер увлек Антона в просторный выставочный центр – известный бренд презентовал линейку спорткаров. Изворотливыми зверьками меж гостей сновали журналисты и операторы с камерами наперевес: кадры красивой жизни отвлекут обывателей от известий об очередном столкновении у границ Халифата.

Изрядно захмелевшие мужчины в костюмах сально поглядывали на молоденьких девиц – те позировали у автомобилей в коротких юбках и маняще выгибали спину. Впрочем, жены у толстосумов не хуже: трофейные, в дизайнерских платьях в пол, сияющие, как новогодние елки. Там, где пахнет деньгами, обязательно вьются шикарные девочки, но Антон тут не только за этим. На кутежах новой аристократии он, вспоминая праздник у Войновичей, заводит знакомства с депутатами, бизнесменами, главами ведомств. Связи с крупными шишками решают почти любую проблему, с которой неприятно возиться самому: отвести глаза налоговой, замять штрафы за превышение – достаточно потянуть за нужные ниточки, подвязанные к бокалам «Дом Периньон».

– Милая, извини, я скоро вернусь, – поглядел на часы Антон.

Фискал явился ровно в восемь, как и условились. То, что это именно сотрудник налоговой, изводивший его всю неделю, Антон не сомневался – такого точно ни с кем не спутаешь: высокий и тощий, молоденький, еще и тридцати нет, хотя и по голосу ясно, что бояться тут нечего. Щетина вдоль скул – суррогат бороды. Дешевый пиджак, мятые брюки, бледная офисная физиономия и в панике большие глаза.

– Неудобно как-то, Владимир Сергеевич. Зря я сюда пришел, столько знаменитостей, а я…

– Да не волнуйся ты, я тебя пригласил – я за тебя и в ответе, – уверял Антон, но для него, конечно, Владимир Сергеевич. – К слову, и твой начальник здесь.

– То есть как это «здесь»? Вы не предупредили. И давайте всё же на «вы», Владимир Сергеевич, мы с вами на брудершафт не пили.

Фискал явно взволнован: хотел подловить Антона, но не устоял перед приглашением на бал. Ох уж эти канцелярские крысы… Они будто твердят: объясни-ка, откуда, как заработал, ведь не заслужил. Ведь врешь, самозванец! Но честность для большинства слуг закона тут ни при чем.

У Антона даже сердце забилось сильнее: так хотелось отвести душу, доказать раз и навсегда свое право. Это он заработал, он заслужил, и не этому бюрократу решать, что кому принадлежит! Знает ли он, что значит жить в крохотной квартирке с одинокой матерью, которая тащила на себе двоих детей и которой непременно нужно было помочь? Пускать слюни на хорошеньких девушек, которые и взглядом тебя не удостоят, если ни гроша за душой? Жрать что дают, трястись на остановке в мороз, ожидая громыхающий гроб на колесах, годами не покидать опостылевший, промерзший насквозь город с чадящими трубами, блочными многоэтажками и закладками на каждом квадратном метре, потому что каждый квадратный метр его черен и пуст? Ты, паскуда, не знаешь. Ничего ты не знаешь.

Антон обнял гостя за плечи, словно родного, и потянул за собой – туда, где свет из всех щелей, дорогие машины с призывно распахнутыми дверцами, живой оркестр в черных смокингах надрывался, рвал легкие и утирал пот со лба ради минутного удовольствия небожителей.

– Проходи, не стесняйся.

У Антона от выпитого язык запаздывал за мыслями и тянуло на приключения. Бедный парень под тяжестью руки и нахрапистого гостеприимства едва за ним поспевал.

– Владимир Сергеевич, давайте мы всё-таки…

– Да что ты заладил? Сергеич-Сергеич… Вон, видел? Ксюша Собчак прошла! Хочешь, познакомлю? Хотя не советую – сожрет тебя с потрохами!

Антон затрясся от беззвучного смеха, отчего фискал чуть не потерял равновесие.

– А этого господина ты наверняка знаешь.

Антон подтолкнул парня к статному мужчине шевелюрой пронзительно белоснежной, хотя в лице его и фигуре не было ни намека на старость. Фискал неуверенно протянул руку главе налоговой службы по Санкт-Петербургу.

– Вадим Львович, – Антон мигом оказался возле сановника, и несчастный фискал без поддержки тут же почувствовал себя голым, – обратите внимание: этот молодой человек – образец профессионализма и усердия. Он названивал мне сотню раз, чтобы напомнить о том, что высшей обязанностью гражданина является послушание перед законом, и не следует скрывать от налоговой службы – опоры и столпа государственной машины! – своих кровных, хоть и не скромных сбережений.

Антон ставил драматические ударения на самые пафосные эпитеты, но язык упорно не слушался, и с губ слетал комичный стендап. Вадим Львович улыбался и пил коньяк.

– В чем суть вопроса? – обратился он к растерянному подчиненному.

– Их даже несколько, – воодушевился вниманием фискал. – На одном из счетов господина Деникина была замечена подозрительная транзакция, я попросил его пояснить. Неучтенный доход, отсутствие обоснования… Он оставил мои сообщения без внимания, я пригрозил судом…

– Вот как, – пробормотал Вадим Львович и выпил еще.

– Видите, он меня просто поразил, – не унимался Антон. – Образец для подражания. Предлагаю наградить его орденом или почетной грамотой. Давайте я вам продемонстрирую эту удивительную силу воли…

Он вынул из нагрудного кармана толстую пачку банкнот. Пошарив в брюках, нашел купюр еще тысяч на пятьдесят и протянул растерянному трудяге.

– Здесь твоя годовая зарплата. Возьмешь отсюда налоги, штрафы, остальное на чай оставь. Если не хватит, дам сверху. Только чтобы эта ситуация растворилась, как дрон-разведчик в тумане боя, понял?

Фискал густо покраснел, перевел взгляд на Вадим-Львовича, будто просил совета. Тот лишь наблюдал за ним с нескрываемым интересом.

– И отчетность за меня сдай, – добавил Антон и похлопал Вадим-Львовича по плечу. – Еще коньячку?

– Простите, я, пожалуй, пойду, – сказал инспектор и направился к выходу, так и не взяв денег.

– Ну что ты в самом деле, – покачал головой Вадим Львович. – Мелкими траншами на разные счета… А ты бахнул сразу всю сумму.

– Моя вина, недоглядел, – покаялся Антон.

– Смотри у меня.

Антон не боялся притворной угрозы: он нужен Вадим-Львовичу. Налоговая любезно предоставляла Антону список интересующих компаний и бизнесменов, чтобы проводить свои невидимые и не очень законные камеральные проверки, ну а хакер делал что умел. Главному по налогам Антона сосватали знакомые: те, кому он уже помогал с обменниками, наличкой и прочей ерундой, с которой тем было лень или не хватало мозгов разобраться. Отрекомендовали как человека хваткого, смышленого и надежного. Вадим Львович услугу ценил и терпел Антоновское циркачество, полагая его забавным. Для Антона же мелкие поручения сильных мира сего были не работа «на дядю», а легким заработком как бы походя, пока он занимался любимым делом.

Любой успех, что кажется достигнутым без особых усилий, скрывает годы труда, литры пота и километры взяток. Зато сейчас никому до него нет дела, все отцепились – но хотелось, чтобы не забывали. Чтобы гонялись за ним по всему свету, как в детективных сериалах, чертили схемы на досках, ломали головы, кто будет следующей жертвой. Значит, он умен и неуязвим, и никакое препятствие его не остановит, а для кого-то он – идея фикс и смысл существования. Потому Антон не мог отказать себе в шалости: ломал сайты, домены, серверы родной державы и компаний, выполнявших ее поручения. Дразнил цепных псов, давал им взять след – и тут же перцовым баллончиком в морду.

И всё же под ребрами никак не утихал страх – старая добрая паранойя, что любит напоминать о себе внезапным уколом в легкое. Иногда она замолкает на несколько беспечных месяцев, но неизменно и всегда неожиданно просыпается. Не из-за фискала же так надрывалась внутренняя сирена. Тут что-то неладно…

Предчувствие не обмануло: среди плывших по залу выставочного центра флотилий черных пиджаков мелькнул знакомый профиль Бориса Шиканова. Полгода назад Антон взломал главные серверы его холдинга «B.B. Intercorp»: слив коммерческих тайн стоил немало на черном рынке. В итоге толстосум чуть не обанкротился на исках клиентов.

Люди вроде Шиканова должны понять, что, вопреки их уверенности, они вовсе не хозяева мира.

Поруганный бизнесмен не знал виновника в лицо, но по спине Антона скользнул холодок: нечасто приходилось встречать своих жертв воочию.

– Говорят, он совсем не пьет и не курит сигар. Редкость в наше время, – завидев Шиканова, сказала светловолосая львица с глубоким декольте и опрокинула в себя бокал шампанского. На стекле остался кроваво-алый отпечаток губ.

– Он же буддист. У них это не приветствуется, – ответила темноволосая, чья-то «золотая» дочь в зеленом бархатном платье – та, что спрашивала про Москву. На ключицах у нее притаилась тройка жуков-бронзовок – колье с крупными изумрудами; по рукам от локтя до кисти вились цветные изысканные татуировки, придававшие ей излюбленную Антоном перчинку.

– Говорят, он знаком с самим Далай-ламой, – шепнула она подруге.

Заметив Шиканова, девушки подтянули животы, расправили грудь, как бойцы на смотре, и сверкнули фарфоровыми зубами.

– Здравствуйте, Борис Борисович!

– Добрый вечер, дамы, рад вас видеть.

Вблизи он был неплох для своих с небольшим полвека: густые каштановые волосы, глаза с искрой харизмы, а не последнее место в списке «Forbes» делало его неотразимым для каждой женщины в возрасте от шестнадцати до девяносто восьми. «Девчонки так и вертятся вокруг него», – немного завидуя, усмехнулся Антон. Даже эксцентричность Шиканова воспринималась как дань высокому статусу. Бизнесмен не был женат, не имел наследников, и единственное, что пятнало его репутацию, – сомнительная связь с первой леди страны, но на такую мелочь светским хищницам наплевать, и при виде Шиканова те принимались неистово наматывать локоны на тонкие пальцы, одаривая его манящими взглядами. Мужчины же Шиканова сторонились. Человек он обходительный, но со странностями: ни в сауну не позвать, ни рюмашку пропустить – неудобно как-то.

Антон взял в себя в руки: на кой черт жаться к стенке? Ну нет, моя параноидальная подруга, сегодня ты не победишь, не заставишь сбежать. Давай-ка лучше мы с тобой поиграем.

Он выпрямил спину и первым заговорил с Шикановым. Тот даже не удивился, будто всегда был готов к знакомству.

– Рад вас встретить, Борис Борисович.

– И я искренне рад. Однако не имею чести знать…

– Владимир Деникин – вольный инвестор, – улыбнулся Антон. – Уверен, вы обо мне слышали, – он едва сдержал смех. – Хотел выразить свое почтение: вы совершаете благородное дело. Как продвигаются ваши исследования в борьбе с онкологией?

Антон знал, что Шиканов гордится своими царственными жестами: благотворительностью, спонсорством мединститутов, реконструкцией буддийского храма. В эту игру можно играть бесконечно: предстать то наивным глупцом, то пресыщенным яппи, соглашаться с каждым словом или, наоборот, пробивать чужие аргументы насквозь, как мишени в тире. Социальная мимикрия – вся его жизнь и, пожалуй, вторая вещь после взломов, в которой он достиг совершенства. С такими влиятельными толстосумами, как Шиканов, был уверен Антон, лучше всего работает лесть.

– На самом деле исследования не мои, я лишь скромный спонсор. Но могу сказать, на данном этапе уже есть кое-какой результат.

– Чудесная новость! Так отрадно, что есть такие люди, как вы, Борис Борисович. К слову, и ваша компания вызвала у меня большой профессиональный интерес. Даже после серьезной хакерской атаки вы на удивление быстро покрыли убытки.

Взгляд Бориса на мгновение затуманился.

– От такого никто не застрахован.

– Абсолютной защиты не существует, особенно когда хакер – профессионал. – Антон прервал себя: пора менять тему, пока не наговорил лишнего. – Вот вам идея для бизнеса: страхование от киберугроз. Лично готов вложиться.

Шиканов рассмеялся и вручил Антону визитку. Две тисненные золотом буквы «Б» на серебряном фоне.

– Буду рад видеть в своем офисе.

Напоследок он обернулся к оставшимся без внимания девушкам.

– Дамы, вы очаровательны.

Однако тем не суждено было заарканить жеребца: отклонив попытки соблазнить его выпивкой, Шиканов покинул зал трезвым и в гордом одиночестве.

– Бедняжка: ни жены, ни детей, – с притворной печалью сказала блондинка, глядя Борису в спину.

– Уж не думаешь ли ты стать его благоверной? – улыбнулась брюнетка. – Может, его вообще не интересуют женщины? Кто знает, как затворничество меняет людей…

Беглецы и томатный суп

Ева.

Из каждого угла ресторана был виден статный немолодой мужчина с серебряными волосами и в безупречном костюме. Его губы двигались беззвучно, играла музыка из колонок, телевизор трудился для тех, кто ни минуты не мог прожить без новостей. Но Еве не нужно разбирать слов, она и без того знает, что изо рта Бориса Шиканова вылетает только бесстыдная ложь.

– Ты хоть представляешь, сколько она стоит?

По шелковой белой блузе дамочки стекал красный слизень томатного супа.

– Тебе и не снились такие вещи! Из Милана!

«Врешь, – отстраненно подумала Ева. – В Халифате война и голод, спроси любого из беженцев».

– Так и знала, что зря зашла в вашу тошниловку! Ты мне химчистку оплатишь, поняла? Чего стоишь? Неси соль и салфетки!

Пока Ева глазела на Шиканова, туфля зацепилась за складку ковра, поднос выскользнул из рук, и дамочка получила заказ совсем не так, как планировала. Та замахнулась на официантку ослепительно-красной сумочкой «Прада» – в тон помидоркам черри, сползающим на лаковые ботильоны.

– Язык проглотила? Менеджера зови! Я на вас в суд подам!

Ева прикрыла глаза, сделала глубокий вдох. Она шагает по мягкой траве босыми ногами, оставляя позади крыльцо уютного домика с дубовыми резными перилами. Пристань. Кричат чайки. Солнце, ослепительно яркое, рикошетит от густых крон каштанов; лучи, что прорвались сквозь зеленый кордон, ложатся ей под ноги брызгами золота. Она подныривает под косматую, почти до земли ветку и устраивается на краю обрыва. Горизонт заливает блестящая синева морской глади, а под ногами – мраморно-белые стены безымянного портового городка.

– Что тут произошло? – Ева вздрогнула и вернулась в промозглую питерскую осень и ресторанчик средней руки «Без границ». Оксана, менеджер зала, нахмурив брови, толкала Еву под дых.

– Прошу прощения за мою неловкость, – выдавила из себя Ева. – Скажите только, как мне загладить вину.

– Обед за наш счет! – тут же подала голос Оксана. – И десерт на выбор в подарок. А насчет сотрудницы не беспокойтесь: мы примем меры. – Ее взгляд точно не сулил повышения.

Никогда не знаешь, из-за чего вылетишь с работы – сегодня виноват томатный суп. В прошлый раз Ева плеснула водки в лицо облапавшей её пьяной роже. В позапрошлый, умирая от голода, съела за посетителем кусок торта, а он, заранее оплатив заказ, просто вышел в туалет. Но особенно феерично Еву вышвырнули, когда она отдавила начальнику ногу колесом легковушки.

Уходя, Ева стянула с кухни кусок пиццы, а ещё, пользуясь суматохой, развинтила солонку и опрокинула в местный фирменный соус.

После сегодняшнего испытания больше никто не посмеет вытирать о нее ноги. Осталось одно, последнее, и она наконец получит работу мечты. Отец бы гордился ей. Думать о чем-то другом решительно невозможно. Отвлечь Еву сейчас может лишь звонок от Марго.

– Евочка, сегодня еще двое девчат, Анечка и Катюшка. К ним еще Степка прибился. Они ждут на Московском вокзале.

– Выезжаю.

Ева вдавила педаль в пол и уже через пять минут была на месте. К фонарному столбу жались три тощих фигурки. Она ударила по гудку – дети влетели в машину, прижавшись друг к другу, как озябшие воробьи.

В зеркало заднего вида Ева наблюдала за их бледными лицами и большими испуганными глазами. Немудрено, что они в ужасе: пережить такое, потом сбежать в неизвестность без документов, пищи, сменной одежды, а им всего по двенадцать-четырнадцать лет. Этих ребят уже предали однажды, оставив в детдоме, теперь им придется научиться ей доверять.

– Куда нас везут? – спросила Катя, самая старшая, с обрезанными до плеч каштановыми волосами. Карие глаза её были серьёзны.

– В хорошее место. Пиццу хотите?

Угощение тут же разделили на три куска. Спустя полчаса Ева остановилась у небольшого кирпичного храма на обочине Дороги Жизни.

– Найдите батюшку, скажите, что вы от Евы Ланге, – напутствовала она.

– И что, мы будем жить в церкви? – подал голос Степа, младший брат Кати, пугливый смуглолицый паренек в заношенной тонкой куртке, и облизнул грязные пальцы.

– Недолго. Потом вас отправят во временную семью, а когда всё закончится, вы вернетесь.

– Не хочу возвращаться, – Анютка едва сдерживала слезы, пряча веснушчатое лицо за длинными рыжими прядями. Всю дорогу она беспрестанно ерзала и прижималась щекой к стеклу, жадно хватая взглядом мирные улицы и чужие жизни. Словно искала кого-то.

Ева старалась держаться уверенно.

– Может, и не вернетесь. Сейчас главное, чтобы плохие люди получили по заслугам. – Она дотянулась до ладоней Анюты, сложенных на тонких коленях. – Скажите, кто это сделал? Только так я могу помочь.

Анюта покачала головой и отвернулась к окну.

– Нам нельзя говорить, – ответила Катя. – Они нас везде найдут.

– Я сделаю всё, чтобы этого не случилось. И всё-таки… Вы думаете, я не замечаю, как вы смотрите на Савелия, но это не так. Он с этим связан, я права? – допытывалась Ева.

Катя едва заметно кивнула.

– Не только.

– Кто-то еще? – В горле Евы застрял липкий комок. – Из сотрудников?

Катя покачала головой.

– Какие-то люди в костюмах.

– Что ты имеешь в виду?

Девочка отвернулась, не желая продолжать разговор. Что ж, Ева больше не станет резать по больному.

– Бегите.

Когда дети скрылись в воротах храма, Ева тяжело вздохнула и набрала Марго. От телефона, всё это время пролежавшего в сумке, пахло тестом и сыром.

– Всё в порядке, они в безопасности.

– Спасибо тебе, Евочка… – На том конце Марго плакала. – Господи, когда ж это кончится-то? Им учиться нужно, жить по-человечески… А вместо этого их полиция гоняет с овчарками.

– К счастью, без особого рвения, – пробормотала Ева.

– Такие беззащитные, и никого-то у них нет, кроме нас… Нельзя, это так оставлять.

– Нельзя.

Марго верно говорит: сбежавшие подростки без документов живут, мягко говоря, на птичьих правах. Но это полдела. Главное – вырвать их из этого филиала Ада на земле.

– Помню, какой ты была в их возрасте: такая серьезная и глаза умные. Он их сразу заметил, отец твой. Вздрогнул, когда увидел тебя впервые, и сказал, что на него будто жена глядит.

– Помню.

– Как хорошо, что тогда не было этих бед…

Маргарита забила тревогу два месяца назад, когда воспитанники стали замыкаться в себе. Кто-то из них не выдержал и намекнул о тайной жизни, показал отметины от уколов. Большинство ничего не помнило, а кто помнил, не хотел говорить. Марго расспрашивала коллег, но те не принимали ее всерьез («Ну что вы в самом деле? Фантазируют они, привлекают к себе внимание») и лишь один, Савелий, отреагировал агрессивно: пригрозил сдать в психушку, если еще хоть раз услышит подобное в стенах учреждения. А уколы… уколы были в ходу как особое средство борьбы с неповиновением и никого не удивляли. Вскоре после разговора с Савелием воспитанники будто воды в рот набрали. Марго бегала по инстанциям, приходили следователь, опека, но безрезультатно. Просили больше не беспокоить. После таких инициатив заведующая приперла Марго к стенке и пригрозила уволить при первом же писке.

Маргарита была в отчаянии, и они с волонтером Евой, самым верным ее союзником, придумали план. Каждому нашлась роль: Марго расчищала путь и заметала следы, Ева искала убежище. Обив пороги сотни храмов, она нашла подмогу в лице батюшки Алексия и его паствы. В пригородных хозяйствах нужны были руки, и нашлись те, кто согласился приютить детей, кормить и одевать, пока Ева не разберется со всем остальным. Второй вариант – лагеря беженцев: во всеобщей суматохе легко пропустить одного-двух детей, и неприкаянные души часто соглашались помочь другим, таким же ненужным.

Побеги воспитанников должны были привлечь внимание к интернату. Так и случилось: нагрянула проверка – администрация открестилась дурным нравом подростков, которых и в райских кущах тянет на волю.

Конечно же, их искали. Еве оставалось надеяться, что детей не найдут раньше, чем всё закончится.

– Есть надежда на прессу?

– Я обзвонила буквально все издания, но журналистам это не интересно. Вот если бы кого-то убили, другое дело. А тут тема слишком… щекотливая, – вдруг Еву осенило. – Вот если бы ты смогла уговорить вашего сторожа дать нам записи с камер наблюдения. Он давно на тебя поглядывает, включишь женские чары – он точно не устоит.

– Ох, Евочка! Старик наш на пенсию вышел, а вместо него молодого поставили, но я смогла его уговорить: придумала историю, что завелся воришка и нужно просмотреть записи, но, оказалось, они только двадцать дней хранятся, а потом затираются. Ничего такого мы не нашли.

– Надо наблюдать круглосуточно, когда-нибудь Савелий выдаст себя.

– Кто ж это сделает-то? Может, другой способ есть?

Позади «форда» Евы припарковался серый внедорожник, и она на всякий случай вывела машину на трассу.

– Просто дай мне время.

Дома Ева открыла ноутбук и нашла в соцсети его страничку. Савелий Петров, сорок один год. Семьсот пятнадцать друзей, из них только трое несовершеннолетних на вид. Быть может, дети знакомых, племянники? Написать им она не решилась. Как вообще такое спросить? «Привет, тот чувак случайно не снимал тебя голым на камеру?»

Ни одной совместной фотографии с девушкой либо партнером – насчет его ориентации она не уверена; всегда либо в толпе, либо делает селфи, скалясь на камеру ровным рядом зубов. Еву воротило от его улыбки, этих неестественно длинных вампирских клыков и, конечно, одуряющего травяного амбре его одеколона.

На поверхности всё чисто, но что если копнуть глубже? Нужно зарыться в Даркнет – гигантский невольничий рынок и безграничную базу порнографии на любой вкус.

Будто ныряешь в бочку с дерьмом. Слава VPN с прокси, никто не должен узнать, по каким она бродит сайтам, хотя и те давно уже не панацея. К сожалению, не одна она осторожничает. Тот, кто ищет запретное видео или заказывает доставку живого товара на дом, больше всего на свете ценит в Сети анонимность.

Ева потратила часа полтора, надеясь среди липовых адресов, протоколов и горы псевдонимов на латинице обнаружить хоть что-нибудь, хоть малейший намек. Самая интересная из находок – карта, на которой отмечено местоположение полицейских в реальном времени. Обессилев, она уронила голову на клавиатуру, вдохнув запах пыли и пластика. Ничего. Пусто. Ей нечего предъявить Савелию так же, как и Шиканову – судя по упоминаниям в прессе, тот вообще чуть ли не новый Иоанн Кронштадтский. Хреновый из нее выйдет опер.

Будь у нее возможности безопасников…

Кажется, она заснула. Заверещал будильник. Ева вскочила и умылась холодной водой. Пора собираться и взять наконец судьбу за горло.

Брахман и Псы

Антон.

Нагишом Антон прошел в ванную, тщательно почистил зубы, глядя на трехминутные песочные часы.

Ночь удалась. Потребовалась лишь капля усилий, чтобы разочарованные неудачей девицы поддались его обаянию. С красоткой в татуировках он полночи носился по улицам, взрывая тишину музыкой и смехом из окон автомобиля. Про Москву рассказал с три короба; легенда с каждым разом обрастала подробностями, удивлявшими его самого, – ему бы с таким воображением книги писать. Впрочем, наутро он и сам не помнил, что ей наплел; память захлопнулась, милостиво оставив обрывок воспоминания с Брахманом и его фирменным зельем.

Черт бы побрал эту отраву… Есть у зелья гадкое свойство – неизбежная утренняя тошнота.

Антон тяжело вздохнул. Вечер, ночь, любое время суток без дела казались менее реальными, чем часы, проведенные за монитором. Вот и сейчас он проснулся, а будто спит. Вспомнилось вчерашнее утро, это была симфония: каждый удар по клавише – новый звук, свежий мотив, словно не экран перед ним, а чудесный «Стейнвей» Билла Эванса.

За ночь волнение улеглось, настоялось, словно дорогой алкоголь, и наконец нахлынула эйфория: счет пополнился на двадцать монет с токийской криптовалютной биржи, и пусть это стоило большой крови – тем слаще победа. Одно беспокоило: не всё прошло гладко, нейрозащитник, обученный на таких же, как Антон, желающих поживиться в чужой кормушке, успел его зацепить. Но, похоже, обошлось, и япошкам никогда не узнать, кто покопался в их тайнике, кто на самом деле человек, назвавшийся Ноунеймом, кто уверен в себе настолько, что оставил визитку на рабочем столе биржевого администратора: «Noname has you».

При мысли о несметном богатстве, таящимся в призрачных стенах хранилища, где каждая цифровая монета могла бы принадлежать ему, Антон испытывал приятное возбуждение, от которого кожа покрывалась мурашками. Был бы наивнее, перевел бы на свои счета всё до копейки, не оставив камня на камне, но чем крупнее куш, тем больнее расплата – ему ли не знать.

У края ванны что-то блеснуло. Антон двумя пальцами извлек из-под эмалированного брюха полоску мятого черного кружева: чьи-то трусики с бликами страз. Не успела улика исчезнуть в урне, ночная подруга без церемоний распахнула дверь в ванную. Девушка туго закуталась в одеяло, прикрывая грудь, будто в невинном семейном кино.

– Привет, – улыбнулась она распухшими от укусов губами. Разводы туши под глазами придавали ей болезненный вид.

– Доброе утро, – ответил Антон, растирая по щекам пену для бритья.

– Знаешь, на кого ты похож? – спросила девица, расчесывая пальцами спутанную копну волос. – На того актера из «Матрицы».

– М. Ну да.

Знала бы она, сколько пришлось вложить в витрину, но всей правды об операциях он не открыл бы даже под страхом смерти. Каждый надрез на столе хирурга, каждый болезненный шаг и долгая, мучительная реабилитация приближали его к идеалу – безупречной внешности, цеплявшей взгляды прохожих: юных дев, зрелых женщин и даже мужчин. Волосы, ногти, одежда – каждая деталь имела значение. Ему не нужно было стараться показать себя в лучшем свете, изощряться, придумывать новые способы знакомств и ухаживаний – внешность работала за него и была, пожалуй, лучшим вложением в его жизни. Только глаза он мог в себе выносить, их пока не коснулся скальпель.

– Я смотрю, ты не слишком общительный. Классные тату, кстати. Единицы и нули… Ночью не разглядела как следует.

– Спасибо.

– Что они означают?

– Просто цифры. Обязательно нужен смысл?

Бритва скользнула вниз, как лезвие самурайского меча. Проверенный алгоритм: два взмаха от висков к челюсти, три – по подбородку, пара – для щетины под носом, еще пять – в районе кадыка. Тоник с алоэ для чувствительной кожи, увлажняющий лосьон.

– Конечно. Моя, например, означает вечность, ведь у осьминога восемь щупалец, а восьмерка – знак бесконечности. Здоровье – потому что он может отращивать новые. Бессмертие – так как у моллюска три сердца. Тебе нравится?

Одеяло упало к ее ногам. Четыре карминно-красных щупальца тянулись к пупку с шариком жемчуга, обхватывали талию, терялись основаниями между узкими, почти мальчишескими бедрами. Остальные четыре выныривали с тыла, расходясь в стороны лепестками диковинного цветка. На мгновение Антону почудилось, что лапы моллюска слегка шевелятся.

Он обнял девицу за талию, нагнул над раковиной, и спрут жадно принял его в объятия. Щупальца ритмично подергивались, увлекая на глубину. Антон пытался нащупать их, но вместо скользкого пучка мышц находил нежную женскую кожу. Он глянул в зеркало: не сбавляя темпа, провел рукой по щекам, смахивая ошметки пены и проверяя, остались ли не сбритые волоски; отметил, что у девчонки лицо длинное, как у ослицы, и оспины на щеках. И так каждый раз: вечером обнажается девушка, утром – правда о ее красоте.

Он сгреб темную гриву её волос и набросил ей на лицо. Теперь прекрасно со всех сторон.

– Весело было, – после девушка-спрут, лежа в постели, глотнула из стакана воды и закашлялась. – Тошнит только.

– Добро пожаловать в наши ряды, – хмуро ответил Антон.

Пятна туши на простыне выводили его из себя: не отстираешь потом.

Девчонка заметила телефон на прикроватной тумбочке.

– Ого! У моей прапрабабки был такой же!

Антон заступился за «нокию» образца две тысячи третьего.

– Зря ты так, отличный телефон.

– Даже ютуб не посмотришь.

– Мне он нужен для других целей, – пожал плечами Антон и скинул телефон в ящик к вороху проводов.

Девушка тут же потеряла к мобильнику интерес.

– Кстати, а что мы пробовали? Безумие какое-то! Никогда не испытывала подобного. Как ты сказал, называется?

– Зелье. Просто зелье, неужели не слышала? – ответил Антон. После того как некий ботаник вывел на подоконнике новый вид пьянящей травы, та в мгновение ока расползлась по торговым точкам. – Брахман меня еще никогда не подводил.

– Можешь достать еще? – в глазах девушки подрагивал нездоровый блеск.

«Подсела с первого раза – нехорошо, – подумал Антон. – Но мне-то какое дело? Схожу хоть мозги проветрю».

– Жди здесь, – он достал из гардероба черные джинсы без единой складки, снял с вешалки черную ситцевую футболку. – Только не советую слишком увлекаться.

– Постараюсь, папочка. А пока тебя нет, я приготовлю завтрак.

– Не надо! – поспешно ответил Антон. Пожалуй, слишком поспешно… Стоит позволить девушке похозяйничать в доме, как прощание превращается в пытку. Вдобавок она станет трогать его вещи, создавать хаос. Этого он стерпеть не мог. – Я сам что-нибудь принесу. Если голодна, разогрей пиццу.

Гостья кивнула и скрылась в белоснежном облаке подушек.

Мобильная кофейня в расписной буханке «фольксвагена» припарковалась на привычном месте, в трех улицах позади, вблизи оживленного перекрестка. Бирюзовый корпус с белыми пальмами, откидной крышей и боковиной под барную стойку, внутри пластиковый суррогат, бутыли сладких сиропов, подносы с заветренной выпечкой и главный экспонат – кофемашина величиной с мини-бар. Антон догадывался, почему Брахман выбрал легендарный минивэн для работы: достаточно вспомнить его клиентуру, с тупым обожанием поминающую Вудсток, где их никогда не было и быть не могло.

Однако «хиппи-мобиль» манил не только бодрящим напитком с пышными булочками. Со всего города к машине стекались любители побродить по неизведанным мирам под действием какой-нибудь новомодной дури. Были в кофейне и вещества экзотические: коренья, грибы и листья, от которых, как утверждал Брахман, непременно услышишь голос богов. Но большим спросом пользовалось, конечно, зелье.

Антона нельзя было назвать постоянным клиентом Брахмана, но пару раз в месяц он здесь появлялся. Зелье не заполняло пустоту, но хотя бы на время могло заглушить мрачные мысли – ради такого можно и потерпеть утреннюю тошноту.

Брахман в кожаном фартуке, шляпе городского стиляги и густой щетиной на лице пританцовывал под регги из колонок «фольксвагена». Внутренним взором он любовался карибским солнцем, а не белесой хмарью северного неба, неделями не пропускающей солнечные лучи.

– Какие люди! Здорово, Володь, – Брахман сбавил громкость и через заднюю дверь минивэна тяжело спрыгнул на асфальт, чтобы пожать гостю руку. Варщик отлично усвоил правила игры и на людях звал Антона, как указано в паспорте. – Быстро ты соскучился по моему магическому кофе.

– Это не для меня. Мне нужна ясная голова.

Брахман понимающе кивнул и протянул ему закрытый бумажный стакан. Зелье плескалось чуть выше середины – приятель щедростью не отличался.

– Твоя голова на вес золота… Кстати, – Славик поправил шляпу и уставился на вывеску суши-бара напротив, – хорошо, что зашел. Хозяин тобой интересовался.

– Нет, мы уже закрыли тему, не буду я с ним работать…

– Да нет, тут другое, – перебил Брахман. – Помнишь, ты хотел крутое дело – бронебойное, чтоб челюсть свело? Тогда Ноунейму не будет равных. Хозяин сейчас как раз в тупике: не знает, кому поручить. Говорят, адский квест – все погорели. О награде не беспокойся: заплатит, сколько скажешь.

Антон покачал головой.

– Не отказывайся так сразу. Давай позже обсудим. Это ж Хозяин, а не хрен с горы – его нельзя просто так опрокинуть. Такая вакансия раз в жизни бывает!

Щелк зажигалкой.

– Не-а. Мне лишний криминал ни к чему.

– Ну надо же, какие мы в белом пальто! – Брахман даже обиделся. – Тебе миллионы перепадут за одно гребаное дело!

Антон выпустил изо рта струйку дыма.

– Без обид, ничего личного. Я не ввязываюсь в чужие игры, тем более ваши. Деньги тут ни при чем, сам знаешь, я всегда на плаву. Вопрос принципа.

Брахман скривился, будто лимон откусил, и как-то быстро потух.

– Я тебя услышал. Мы деловые люди, а деловые люди понимают друг друга.

Брахман бросил фартук в недра «фольксвагена».

– На сегодня всё. Ночка выдалась – врагу не пожелаешь, пора покемарить. Не представляешь, сколько развелось желающих обчистить мои карманы… – Он, кряхтя, опустил откидную крышу, поднял стойку, проверил пазы на крепость. – И все кругом озверевшие, шуганные с войной этой, с беженцами: полки пустые, денег нет, большинство надеется на халяву. Поляки, те совсем без тормозов… «Курва, курва» кричат, а я им на чистом польском: «Пан дорогой, не изволите платить, пройдите отсюда в сторону Гданьска». Я даже волыну купил, веришь? Шоп с закладками работает исправно, продаем через бота, но Хозяин старой закалки: считает, такие точки, как моя, придают уникальности, ламповости – вип-клуб на колесах. Индивидуальный подход, – постучал Брахман себе по лбу. – Ну а то, что я шкурой рискую, всем плевать… Ладно, друг, давай подброшу. Показывай, куда рулить.

– Давай до стадиона, дальше пройдусь пешком.

Антон сел в обитое кожей кресло «хиппи-мобиля», пристроил стаканчик между колен. Не сдержался и отхлебнул: волна тепла пронеслась по вмиг обмякшему телу.

– Сколько бензина ест? – крикнул Антон в открытое окно.

– Тебе и не снилось, – донесся ответ.

Антон прикинул цифры в уме: содержать минивэн накладно. Но говорить хочется совсем о другом: не о банальных земных вещах, вроде цен на топливо и количестве лошадей под капотом, а выплеснуть сияющее безмятежное счастье, которое, как сжатая пружина, расправлялась сейчас под ребрами.

– Знаешь, Брахман, ты сволочь та еще – людей травишь без всякой совести, – улыбнулся Антон самой искренней и самой нетрезвой из своих улыбок, – но человек хороший.

– Хотелось бы верить, – скупо ответил Брахман и хлопнул дверью.

Впервые Антон встретил его на какой-то мажорной тусовке. Брахман везде был желанным гостем, благодаря отменному качеству товара. С Брахманом легко: он не лезет в душу, не раздает никчемных советов – нормальный мужик, разве что ходит шестеркой под местным наркобароном. Откровенность Брахмана подкупала, и в одну из бессонных ночей Антон выдал всё как на духу: кто он и чем промышляет. Какой черт его дернул, и сам не понял; алкоголь – враг здравому смыслу. Вообразил, что Брахман мог стать его другом. Теперь неловко: взвалил на приятеля лишний груз.

По крайней мере, приятель, сам небезгрешный, умел держать язык за зубами.

Мелькание однотонных фасадов и тихое ворчание мотора убаюкивали. Забывшись, Антон прикладывался к зелью всё чаще; девчонке останется пара глотков, да и плевать. Сквозь приятную негу надоедливой мухой снова зудит беспокойство: вдруг подставная? Выкурила из дома, копошится в вещах, вызывает наряд, и ему завернут руки за спину, едва он объявится на пороге. Нужно скорей от нее избавиться.

Тем временем остался позади центр, минивэн мчался по проспекту в сторону кольцевой.

– Куда ты меня везешь? – Антон взглянул на Брахмана и не узнал: поджав губы, тот не сводил с дороги глаз. Воротник потемнел от пота.

– Нужно уладить одно дельце, – задумчиво ответил приятель.

– Мог бы сказать, что требуется помощь.

Брахман вздохнул.

– Володь, то есть Антон… Ты не понимаешь… Я старался, чтобы до этого не дошло, спрашивал раз, спрашивал два, но ты бараном прикинулся… Как таких убеждать вообще? Зачем только подписался…

– Какой-то ты нервный сегодня, не суетись, – Антон отвернулся к окну и прикрыл глаза. Не хотелось впускать в себя раздражение, пусть оно пройдет сквозь него, не задев жизненно важного. Как бы то ни было, вскоре всё прояснится.

Они продолжали нестись к окраине города, избегая редких светофоров.

– А помнишь, как мы сидели в «Ломоносове»? – вдруг заговорил Брахман. – Там еще девчонки красивые танцевали на стойке.

Антон хмыкнул, поддавшись приятным воспоминаниям.

– Ты меня тащил на себе, адреса моего не знал и пристроил в машине. Пледом накрыл, водой отпаивал. До утра со мной просидел, пока я не проспался.

– Помню.

– Или вот, когда минивэн отжать у меня хотели. Ты вступился, пригнал на тачке и давай гудеть на всю улицу. Цыплята хвосты поджали, помнишь?

– Да помню-помню. Ты чего вдруг?

– Да ничего, накатило что-то, – разом потух Брахман. – Просто думаю, почему так? Ты знал-то меня от силы недели две.

– Так было правильно, – ответил Антон, и Брахман до конца пути не проронил ни слова.

Впереди, чуть правее трассы маячили голубые тенты – палаточный лагерь беженцев. В районе Черной реки таких было три. На деревянных кольях, врытых в мокрую после ливней землю, трепыхалась полосатая лента: красный и белый. На веревках сохло белье, под ним бегала малышня, старики грелись на быстро тающем солнце. У людей оттенки кожи от сливочно-белого до шоколадно-медного. Народу много и все при деле – лишь бы не оставаться в тесных палатках, где братья по несчастью и чужаки, с которыми приходится делить кров.

В сторонке, как на продажу, неровным рядком выставлены автомобили. Забиты барахлом по самую крышу – всем, что удалось перевезти через границу.

Поток беженцев хлынул чуть больше года назад – сначала на юг: в Ростов, Краснодар, Астрахань. Непривычные к холоду греки, испанцы, французы испугались морозов. Но земля не резиновая, пришлось двинуть севернее, а финнами и шведам, потомкам викингов, сам Бог велел ехать в Питер. Разбрелись, потихоньку осели, но мало кто обрадовался такому соседству: оппозиция обвиняла власть в бесхребетности и грозила повторением европейского сценария, прочие, наоборот, возмущались тому, что людей загнали в резервации, словно скот. Вдобавок в лагерях плодилась зараза – город теперь сканировали тепловизорами, а полиция любого могла выдернуть из толпы и шлепнуть в смартфон метку: «На изоляции».

Приезжие молча терпели и, пока росли столбики малобюджетных многоэтажек, ютились в палатках, искали работу, иногда поворовывали, а маленькие разноцветные европейцы бегали по дальним окраинам и набухавшим мусорным кучам, перемазанные в грязи. Таковы дети: им всё – игра.

Брахман свернул с трассы на проселочную дорогу. Машина буксовала, проваливаясь в размытую ливнями мягкую глину, скакала по ямам, как ретивый теленок, отчего глаза всё-таки пришлось открыть и вцепиться в ручку двери.

Наконец Брахман притормозил у облезлого ангара – полузарытой консервной банки: «Вот мы и дома». Из дверей донеслась крепкая ругань.

Антон неохотно зашагал по щебню вслед за приятелем. Голоса в ангаре тут же стихли, оттуда с опаской выглянул мужик неприятного вида: тощий, половина уха то ли отрезана, то ли откушена, то ли вообще отстрелена. Антон врос в землю.

– Это кто? – спросил мужик.

– Он самый, – ответил Брахман.

– Зачем сюда его притащил?

Безобидной мошкаре и то досталось бы больше внимания, чем мужик уделил Антону.

– Доберман, я не знал, что делать, – голос Брахмана взял фальшивую ноту. – Он отказался.

– Отказался?

Антон съежился от свинцового взгляда того, кого зовут Доберман. Худое лицо с торчащими скулами и правда напоминало морду породистого бойцового пса. Запоздало до Антона дошло, что он и есть некое «дельце» Брахмана. Вот ведь влип. И бежать некуда: впереди ветхие лачуги, подступы к ним завалены покрышками и прочим гаражным хламом, позади ровное поле и трасса. Слева ангар с мутными типами – знать бы, сколько их там. Справа, метрах в ста – глухая бетонная стена, за ней – крыша невысокого здания и верхушки деревьев. В ожидании падали над головой кружились вороны.

– Теперь он не твоя забота, – сказал Доберман, – отгоняй тачку и проваливай. Я замолвлю за тебя словечко перед Хозяином, если память не подведет. – Он издал хрип, отдаленно похожий на смех.

Брахман раскис и побрел к машине не оборачиваясь.

– Потолкуем? – спросил Доберман с наигранным дружелюбием и протянул Антону сигарету. Пару минут покурили молча. Антон отходил от вероломства друга, вдруг забыв, где он и с кем находится; его, как пустую комнату, заполнял горький дым.

– Под крышей будет удобнее, – Доберман кивнул на дверь ангара.

Антон взглянул исподлобья.

– Как хочешь, – Доберман только пожал плечами. – Так чего отказался? Дело выгодное.

– Что делать-то надо?

– Не в курсе. Узнаешь у главного. – Доберман многозначительно поглядел в небо. Дым парными струйками бил из его носа, как из сопла ракеты. – Три миллиона за пару деньков работы. Мне бы так.

– Три миллиона… Рублей, что ли? Да я за вчера получил больше, чем твой Хозяин за всю жизнь.

Зелье и злоба завладели Антоном, требуя показать зубы.

– За языком следи. По мне, так и трех за глаза, но как договоритесь. Ты сколько хочешь?

– Хочу, чтобы от меня навсегда отстали, – ответил Антон и втоптал в грязь окурок.

Доберман прикрыл глаза и вновь выпустил дым через нос – на этот раз как взбешенный дракон.

– Хозяин пойдет навстречу, если не будешь наглеть.

– Мудак твой Хозяин, – выдало бурлящее внутри зелье. – А что за имя такое – Доберман? Ты его шавка, что ли? Или, вернее сказать, сучка?

Боли не было. Боль нахлынет потом, когда выветрится дурман, а сейчас в носу жар, во рту привкус металла. Кость и хрящи, к счастью, остались целы. Снизу из-под пиджака Добермана выглядывала кобура.

Плохо дело.

Доберман свистнул в темноту ангара. Из логова вывалились двое богатырей: один обрит налысо, с косым шрамом от виска до челюсти, другой бородат, волосы убраны в хвост. Антон припустил на четвереньках, но Доберман пресек побег жестким ударом под дых.

– Бульдог, Мастиф, пообщайтесь с новым другом.

Только бы вырваться – Антон заметил спасение перед тем, как его уволокли в ангар и с треском швырнули головой о бетонный пол. Бородач деловито вытянул из-за пояса цепь, металл со звоном рассек воздух. Антон отполз в угол, но стальная гадюка успела ужалить в спину. Мир вспыхнул и порвался по швам…

– Кричи-кричи, всё равно тебя никто не услышит.

Защищаться бесполезно: невозможно предугадать, куда цепь опустится в следующее мгновение – ее движениями не управляет случай. Антон свернулся в клубок, отдав спину на растерзание. Его не убьют, но покалечат. Брахман рассказывал о методах группировки и смеялся до колик, но истерический смех выдавал боязнь провиниться и самому стать героем баек.

– Хватит! – властный окрик Добермана придержал палачей. – Сюда тащи!

Обмякшего гостя усадили на стул. Грязно-бурые пятна под сиденьем смахивали на кровь. Антон с трудом разлепил веки: тусклая лампочка осветила автомобиль на домкрате, осколки чипсов на промятом диване, журнальный стол с распотрошенными коробками спичек и зип-пакетами с порошком, гроздь винтовок на стене. В воздухе витала смесь сигаретного дыма, солярки и жареного бекона.

Доберман сцепил руки за спиной и встал напротив пленника.

– Зря ты сюда приехал. Теперь мы не можем тебя отпустить.

Антон медленно, сквозь боль показал средний палец.

Богатыри схватили Антона за плечи, но Доберман не повел бровью, только на лбу его проступили змеистые вены.

– Какой смелый мальчик. Но ты мне уже надоел, пацан.

Он погладил рукоять пистолета. Не выстрелит, думал Антон, какой прок им от мертвеца? С другой стороны, вместо него могут найти кого-нибудь посговорчивее, а со свидетелями не церемонятся.

– Уточню вопрос, если не понял: согласен на сделку или нет? Но условия изменились: вместо денег на кону твоя жизнь. Ну же? От ответа зависит, насколько целым ты вернешься домой.

В его руках перфоратор. Тонкая спираль сверла поставила колкую точку между костяшек.

– Сначала левая рука, затем правая. Снова упрешься – нечем будет на жизнь зарабатывать. Но для нас ты все сделаешь, лбом будешь на клавиши жать, но сделаешь. От меня ждут результат, и я его получу. Любой ценой.

Он положил палец на кнопку, инструмент на секунду ожил. Сверло до крови царапнуло кожу.

– Идет, – вскрикнул Антон. – Я согласен, только убери эту дрянь.

Доберман опустил инструмент, похлопал Антона по плечу и вдруг с размаху впечатал кулак ему в скулу.

– За что, мать твою?! Я же согласился!

– На будущее.

Псы потащили бывшего пленника к заднему сиденью черного внедорожника.

– К вашему Хозяину тащите? – спросил Антон сквозь жгучую боль в спине.

– Теперь и твоему тоже. Обивку по дороге не обгадь.

Доберман устроился в пассажирском кресле.

«Сейчас», – решил Антон, как только бородатый Мастиф двинулся к рулю. Сердце отбивало бешеный ритм, зато боль покорилась адреналину.

Бульдог толкнул его к задней двери. Антон набрал воздуха в легкие, ударил коленом. Пока Бульдог оседал на землю, придерживая ширинку, Антон помчался направо, к бетонной стене. В ней лаз для трубы теплотрассы, достаточно широкий, чтобы протиснуться. Если повезет, нора задержит неповоротливых псов.

Из Антона плохой боец. Начистить морды трехмерным злодеям – не вопрос, но в жизни навыки ветерана онлайн-битв бесполезны. Еще со школы единственное, что спасало Раневского при встрече с борзой шпаной, – его длинные ноги.

Антон бежал, как спринтер к золотой медали, без оглядки, пропуская мимо ушей топот, ругань и хлопки выстрелов. Из-за спины кричал Доберман: «Прекратить! Брать живьем!» Суета скользила по краю сознания, как дождевые капли по куполу зонта. С непривычки переполненные легкие скрутило колючей проволокой. Через пару сотен метров их разорвет к чертям, но вот наконец финиш. Антон, тонкий и юркий хорь, нырнул в лаз. Псы-богатыри совсем близко. Стальные прутья с треском рванули тонкую ткань. Антон с силой дернул, оставив на откуп кусок рукава.

Три этажа кирпичного здания казались необитаемыми, но за рядами теплиц, должно быть, присматривают: за стеклом топорщились джунгли, вспыхивали огоньки бутонов. Ботанический сад? Крыши оранжерей уходили за горизонт. Можно было рискнуть и забраться внутрь, но, кто знает, чем там ответят на просьбу о помощи. Антон помчался к кованым воротам, запертым на цепь и амбарный замок, – единственному выходу из западни.

Псов у лаза не видно: нужно успеть выбраться до того, как они окажутся у ворот.

Его шаги нарушили тишину. Молчащее здание разом ожило: послышались топот и голоса, крики, возгласы, лязг – внутри забили тревогу. Испуганные глаза мелькнули в густой листве, ветви вздрогнули и сомкнулись вновь.

С ловкостью обезьяны Антон вскарабкался на ворота и спрыгнул к спасительным зарослям. Ветви хлестнули плетьми, корни норовили остановить беглеца, но, спотыкаясь и падая, он углубился в чащу. Вконец обессиленный, перевел дух и прислушался: тихо, лишь завидев человека, испуганно заверещала пара сорок. Когда птицы смолкли, до ушей его донесся рев мотора – далекий голос цивилизации.

Из последних сил Антон побежал на звук. Чаща окончилась травяным полем. Когда на глазах выросла рогатая морда фуры, отчаянно размахивая руками, Антон бросился грузовику наперерез.

– Жить надоело? – из окна кабины выглядывала хмурая физиономия водителя, плотного мужчины с загорелой до черноты левой рукой – меткой профессии.

– Подвезите до города, прошу вас, – взмолился Антон. Сердце барабанило в ребра, и хотелось, что безумие скорее закончилось. Этот хмурый человек за рулем – его ангел-спаситель. Или палач…

Водитель скептически окинул взглядом разорванный рукав и грязные джинсы. О вооруженной погоне ему лучше не знать. Только сейчас Антон заметил, как горело лицо от оставленных ветками ссадин, а скула стремительно набухала – то еще зрелище.

– Две штуки, только до окраины, – пробубнил водитель в сторону. – И не высовывайся.

Антон ощупал карманы: заначка на месте, и вот она исчезла в чужой ладони. Беглец проскользнул за водительским креслом, на тонкий продавленный матрас дальнобойщика, задвинул шторку, прикрыл глаза и наконец выдохнул, прислушиваясь к реву двигателя и неразборчиво бормотавшему радио.

Водитель не обманул: минут через двадцать они заехали в город, еще столько же ушло на поездку в метро. Нетрудно догадаться, какое впечатление он производил на окружающих: грязный, в рваной одежде и опухшей физиономией. Мамаши прятали выводок за спину, старушки ворчали проклятия, а мужчины косились, готовые в любой момент наехать или дать отпор, уж как пойдет. Спасибо и на том, что полиция на входе не прицепилась.

На пороге Антона ждала раздраженная барышня. Он вдруг понял, что напрочь забыл, как ее зовут. Еще и рубашку его любимую нацепила.

– Заблудился? – спросила, но тут же сменила ярость на милость. – Кто тебя так?

– Проваливай.

Девушка отступила, будто от пощечины.

– Выметайся!

– У тебя будут неприятности, – злобно прошипела она, скинула рубашку и швырнула в лицо Антону. Под одеждой она совершенно голая, но Антон лишь равнодушно скользнул взглядом по белой коже с искусной тату.

Сколько их было после того, как он сменил внешность? Поначалу как божий дар: девчонки, вчера звавшие уродом, спешили отдаться. Потом приелось. Больше не было удовольствия ни в чем, что когда-то казалось пределом мечтаний, ради чего он пожертвовал каждым мгновением прошлой жизни. Своей семьей.

Оставшись один, Антон без сил упал на кровать, и оставленные цепью раны вновь закровоточили.

***

Ладан настраивает на медитацию. Корица очищает помыслы. Лаванда дарит успокоение. Выбирая аромат благовоний, Борис прислушался к себе: чего требовала душа или то, что ею принять называть? Выбор сделан: невесомые струйки ладана заструились в воздухе, исчезая под потолком.

За прозрачной стеной раскинулся мегаполис с округлыми куполами, иглами шпилей, арками мостов. Блестящим отрезом шелка лежал залив. Борис Шиканов повесил пиджак на спинку кресла, скинул безупречно черные оксфорды, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Со скрещенными ногами брюки из тонкого кашемира сложились гармошкой и нещадно измялись. Борис витал в полукилометре от земли, оставляя каменных ангелов далеко под ногами. Он представлял, как вдалеке вспыхивают и гаснут зарницы.

Слишком близко, думал Борис, не в силах сдержать растревоженный поток мыслей. Всё ближе к рубежам подкрадывалась война. Западный Халифат разрывали противоречия. Старая добрая Европа, такая ласковая снаружи и такая злобная карга внутри… Слишком поздно она опомнилась, а теперь занялась великим переселением. Ей всегда мало, как и Америке… Кажется, весь мир сошел с ума, и лишь на Востоке еще тлел огонек разума.

Борис чуял войну. Если встретил ее однажды, не забудешь уже никогда и без ошибки определишь новый ее приход. Война пахнет кровью и уксусным ангидридом.

Заслышав шаги, Борис неспешно встал, обулся, накинул пиджак и вернулся в кресло. Пусть подождет, пусть проникнется паузой.

– Правильно ли я тебя понял, Доберман? Вы избили его, а затем упустили. Избили человека, который должен стать частью нашей команды.

Доберман прятал глаза. Наедине с Хозяином он всегда держался вполоборота, чтобы не показывать изуродованное ухо.

– Он отказался. Ублюдку плевать и на деньги, и на авторитет, слишком много о себе мнит. Что еще остается?

Борис подался вперед и поймал взгляд своего человека.

– Страх – ненадежный союзник. Что сделал бы наш напуганный друг, едва вернувшись домой? Правильно: в тот же день бы исчез, и, скорее всего, разболтал наш секрет. Мы можем связать его и бросить в подвал, но даже если ты приставишь пушку к его голове, он найдет, как меня обмануть. Потому что я для него враг, а хакер умен. Подчиняться заставляет либо выгода, либо слепая вера. Ты не предаешь меня, потому что боишься? – внезапно задал вопрос Борис.

Пес поднял глаза.

– Нет.

– Ты знаешь, почему руководителям платят больше? Его оклад – это компенсация за будущие ошибки подчиненного. Чем серьезнее проступок, тем выше по статусу руководитель будет отвечать, и тем суровее наказание. Как в коммерции, так и в политике давно осознали эффективность подобных мер.

– Я найду вам другого. – Доберман понял, к чему клонит Хозяин.

– Мне нужен Раневский.

Борис махнул рукой, словно отгонял докучное насекомое, и Доберман скрылся. Впервые Борис видел его таким беспомощным, с глазами пассажира мчащего к земле боинга.

Жалость – всего лишь чувство, Борис, как гнев или радость, как отчаяние и надежда. И не переживания управляют тобой, а ты должен управлять ими. Если выстоял перед смертью лицом к лицу, то и жалости не останется. Смерть, она всё внутри выжигает, зато дает право судить, что ценно, а что не имеет значения. Он это право давно получил, в Афгане. А потом шесть лет в монастыре отмывал себя от увиденного, жаждал забыть, пока не понял, что не потерял, а, наоборот, приобрел.

Теперь Борис благодарен судьбе за свободу от эмоциональной шелухи, но до полного очищения от влияния Мары ему чего-то недостает. Ужас перед чернейшим ничто, в которое он провалился в одном из глубоких сосредоточений, мешает продвинуться дальше. Вместо целительного покоя его поглощает страх. В открывшейся первозданной пустоте всё теряет смысл: устремления, достижения и победы, даже его самость на деле оказываются чучелом, пустышкой, как олений череп на стене его кабинета, а больше всего пугает то, что в этой бездонной каверне и заключается истина.

Борис любовно оглядел алтарь за распахнутыми дверцами офисного секретера. Статуя Будды из древесины сандала, медный колокол и ваджра, фото Учителя. Перед ними, на нижнем ярусе семь чаш с подношением. Он не отрекся от веры, даже покинув Сангху. Благодаря ей он добивается всего, чего хочет, – потому что не Бога просит, а сам берет.

В тишине кабинета трижды пропищал мобильный для «особых» дел. От неожиданности Борис задел чашу сухого риса – зерна пролились на пол белым дождем.

«Ты ведь помнишь про сроки?»

«Аванс оплачен, а товара нет»

Даже читая, Борис воображал голос Хатира, единственный раз услышанный по телефону: хриплый, будто воронье карканье.

Борис опустился на колени и принялся, не торопясь, наводить порядок. Когда рис по зернышку вернулся в медную чашу, он наконец отослал ответ.

«Возникли проблемы с поставкой прекурсоров. Частью пришлось пожертвовать».

«Ты на ментов нарвался?»

Борис сделал долгий, в десять секунд, выдох, чтобы не написать лишнего.

«Сейчас проблема решена. Обнови страницу, увидишь, что почти все заказы уже сменили статус на «выполнен». Кстати, Слепой в курсе причины просрочки, а вот в курсе ли он, как ты разговариваешь с партнерами?»

Приходилось давить на больное – иначе зарвавшийся куратор маркетплейса забывал о субординации.

Хатир замолк, и в верхней строке минуты две моргала надпись: «Набирает сообщение…»

Набирает и тут же стирает.

Хатир, Хатир… Ты бы всё отдал, чтобы оказаться на моем месте. Потому и забываешь о всякой субординации, пытаешься показать зубы, а сам поджимаешь хвост.

Телефон нагрелся, будто ярость собеседника сквозь километры способна прожечь Борису ладонь, но Хатира сдерживал страх перед Слепым, владельцем крупнейшей теневой площадки и чеченским «вором в законе», чья власть опиралась на железную дисциплину и нерушимые криминальные понятия. Со Слепым Борис познакомился – хоть и не видел его в лицо – еще на заре рынка, когда небольшая торговая площадка только вставала на ноги, подпираемая конкурентами посильнее, а Борис искал канал сбыта. Слепой его уважал, особенно за Афган. Борис рассказал честно: бывал, а не воевал, но и этого оказалось достаточно. Слепой даже прислал подарок: златоустовский кинжал «кама» позапрошлого века в стальных ножнах, с золоченым орнаментом и гравировкой на длинном клинке с асимметричным долом: сценой конной охоты на оленя. Подобных кинжалов в мире по пальцам пересчитать, а этот и вовсе – уникальная работа.

Бессильная злоба Хатира в реальности может отравить лишь его самого.

«Проверил, нормально всё. Работаем», – наконец ответил Хатир.

Борис откинулся в кресле.

«Готовь место под склад, хочу предложить кое-что новое. Потребитель будет в восторге».

Если поднять глаза, взгляд наткнется на череп крупного марала с изящно изогнутыми рогами. Молчаливого советника.

– Что еще остается… –  пробормотал Борис.

Череп не ответил, но в темных провалах глазниц он уловил тень воспоминания о том, как перед смертью зверь отчаянно боролся за жизнь.

Трип на юг

Бор.

Шел восемьдесят пятый год, похожий на прежние и отличный от остальных. Падали самолеты, на Ближнем Востоке велась резня, США вводили и отменяли санкции, а прогресс двигался семимильными шагами навстречу цифровой диктатуре. Воевали в Афганистане. Всерьез мечтали о межзвездных полетах в обозримые десятилетия. Конечно, если хохмач Рейган всего лишь шутил¹.

Московская Олимпиада, а затем и видеосалоны с заграничными фильмами напрокат размотали уютный советский кокон, развеяли дымом образ капиталистических бездушных чудовищ и ослепили заморским благополучием. Уже разрешили смотреть на Запад, но нельзя было трогать. Можно думать, но нельзя говорить. Оттого начинали петь.

Борис, в годы юности просто Бор, учился в Ленинграде на четвертом курсе экономического факультета. Политэкономию он не любил, сюда его запихнул отец, да и мать твердила, что так будет правильно. Будущее расписано: окончит с красным дипломом, а дальше бухгалтером в партийную организацию, к уважению и благополучию. Но зима восемьдесят пятого разрушила эти нехитрые планы.

Бор завидовал жадности, с которой Максим уплетал посиневший картофельный труп и целлюлозную котлету – аппетит отбила вонь грязной тряпки, которой протерли столешницу.

– Есть будешь? – с полным ртом спросил приятель.

Бор покачал головой, и друг, просияв, забрал у него тарелку.

– Да это… мне еще столько пахать, что кусок в горло не лезет. Рассчитать оптимальное расходование ресурсов… Я в этих математических моделях с трудом соображаю. У вас на юрфаке практики меньше, языком только мелете.

– Мне бы твои проблемы, Шиканов! Лето кончилось, теперь не подзаработать нормально. Рвануть бы сейчас в стройотряд…

Максим, как обычно, драматизировал. Стипендии хватало, чтобы относительно безбедно существовать, но Макс любил пожить на широкую ногу: раз в месяц после получки шикануть по полной программе. Деньги уходили от него в тот же миг, что и приходили – Макс служил им идеальным посредником.

– У меня в шкафу третий год одни и те же брюки, – жаловался он. – Даже ем за твой счет. Тебя хоть мамка денег подкидывает. Если бы не ваш уговор с отцом, ты бы жил как король. Не надоело играть в автономию?

– Ты это… прекращай. Не хочу я от него ничего, – ответил Бор. – Мы так решили: я живу самостоятельно, он не вмешивается. Как по мне, надо позволять детям набивать шишки.

– При этом от помощи мамочки не отказываешься, – усмехнулся Максим.

– Вот поэтому юристов никто не любит: всё переврете так, что кругом виноват останешься.

– Ладно треплешься. Куда уж нам, простым смертным?

– Иди ты.

В университетскую столовую ворвался звонкий смех.

– Шик и блеск… – пробормотал Бор, не сводя глаз с девчонок.

– А, эти? Ничего такие. Первокурочки, – Максим расплылся в плутоватой улыбке.

– Та, что слева, не встречал ее раньше.

– Лена? Она с геологического. Живет, кстати, с нами, во втором корпусе. Странно, что ты ее не видел. Приехала с Камчатки. Знаешь, как я ее называю? Дикарка.

Бор фыркнул.

– Сам приглядись.

Прозвище и впрямь подходящее. Студентка словно несла в себе обещание волшебства. В глазах девушки плескались волны океана, а от взгляда дрожала земля под ногами. Далекий полуостров пел через нее свою дикую песню.

Девчонка-геолог отличалась и от самоуверенных москвичек, и от жеманных питерских девиц, и уж точно от прибывших из других провинциальных закоулков первокурсниц. С мужским полом Дикарка общалась на равных. Причём на такие острые темы, от которых у иной девушки вспыхнут уши. При этом не забывала о женственности: каблуки, помада, туго затянутые платья, в которых ее осиная талия сводила с ума всех от мала до велика. Говорили, у нее был краткосрочный роман с седовласым доцентом кафедры истории и права. Правда ли это, так и осталось тайной, но их точно видели вместе на выпускном балу у историков в облике Наташи Ростовой.

Характер девушка имела взрывоопасный, но тем заманчивей казалось ее завоевание.

После появления Дикарки всё пошло наперекосяк.

Нравилась она обоим приятелям – и тесная дружба дала трещину. А ведь полтора года назад, убедившись в нерушимости союза, они полоснули ладони осколком стекла и скрепили братство рукопожатием – изрядно выпили накануне, но потом ни о чем не жалели. Тогда это казалось посвящением в таинство, сокровенным обрядом инициации. Обмен кровью – высшая форма доверия. На ладони Бориса остался тонкий, почти незаметный шрам, чуть ниже линии ума.

Максим оказался проворнее, и Бор стискивал зубы, когда видел приятеля с сумкой Лены в руках или с копеечными цветами из перехода. Дикарка, казалось ему, достойна большего. Макс не отличался оригинальностью, зато брал напором. Было в нем то, что народ прозвал животным магнетизмом: крепкий, поджарый брюнет с глубоким звонким голосом, чувством юмора и харизмой оратора – Бор так и представлял его народным судьей. Даже двигался он упруго, с грацией льва, и возвышался над Борисом, как кипарис над плакучей ивой. Максим любил с размахом потратиться, не жалел последней рубахи ради приятелей, даже малознакомых – Бор же считал его щедрость бессмысленным расточительством. Конечно, из них двоих девчонки предпочитали Макса. Сам же Бор испытывал непонятную робость перед женским полом и потому проигрывал по всем фронтам: духу не хватало пригласить девушку прогуляться или проводить до двери.

С Дикаркой было и того хуже: Бор терялся, нес чушь, заикался и чувствовал себя полнейшим кретином. Проще было вообще не показываться ей на глаза.

Однажды ему все-таки довелось остаться с Леной наедине, и тот момент он бережно сохранил в памяти.

Бор встретил ее случайно на окраине Летнего сада. Лена сидела на корточках у скамейки в мокрой прошлогодней листве и разглядывала булыжник размером с маленькую девичью ладонь. Бор не ожидал встретить ее и, смутившись, ускорил шаг.

– Борис? – позвала Дикарка.

Уходить было невежливо, и Бор изобразил удивление.

– Ты это… Привет. Что делаешь? – спросил он, кивнув на булыжник.

– Правда, похоже на кусок торта?

На взгляд Бора, камень не имел с тортом ничего общего, но из вежливости он кивнул.

– Вот эта светлая часть – песчаник. Осадочным породам Ладоги и Финского залива примерно полмиллиарда лет. Темная – гранит, осколок Балтийского щита, здесь порода залегает близко к поверхности.

– А это что за красноватые бляшки? – спросил Бор.

«Словно кровь запеклась», – подумал.

Лена поскребла одну из них ногтем.

– Хм. Похоже на альмандин. Интересно, как этот кусок сюда попал? – задумчиво проговорила она и повернулась к Бору. – Тебе правда интересно?

– Да, отчего нет.

– Мало с кем можно о таком поговорить. Максим, например, сразу меняет тему, стоит мне коснуться геологии. – она улыбнулась, как показалось Бору, с мечтательным блеском в глазах. Интересно, сколько времени они проводят наедине? – Представляешь, нас на курсе одни парни.

– А ты почему пошла на геолога? – задал Бор давно назревший вопрос.

Дикарка немного подумала.

– Ищу себя у себя под ногами.

Большего она не сказала: понимай как хочешь.

– В детстве с отцом я изучила весь полуостров. – видимо, речь шла о Камчатке. – Камни хранят историю мира, у них много секретов, о которых мы даже не догадываемся. А здесь, в окрестностях Ленинграда, весьма любопытное место – с геологической точки зрения.

– Странно, я думал, интереснее Сахалина с Камчаткой ничего нет. Вулканы и это… Прочее… Как на другой планете.

– Да, пожалуй, – ответила Лена и замолкла.

Бор растерялся и в панике искал, что сказать. Но Лена сама его выручила.

– Знаешь, о чем я мечтаю? – спросила она. – Побывать в Греции, на Пелопоннесе. Там есть река Мавронери – говорят, это тот самый Стикс: у его истока вход в Преисподнюю. Если испить воды из реки, то непременно умрешь.

Бор удивился: странно, геолог, а верит в древние мифы.

– Надеюсь, ты не собираешься…?

Лена рассмеялась.

– Конечно, нет. Просто хочу узнать, что там.

– Что, если ничего?

Она покачала головой.

– Такого не может быть. В любом случае поездка будет иметь смысл: истина дороже незнания, так ведь?

Бор осторожно кивнул и размял спину. Сидеть на корточках стало утомительно.

Проходившая мимо старушка, подумав невесть что, разразилась воспитательной тирадой. Наверняка со стороны ситуация выходила за рамки приличия. Они сели по-человечески, и Лена спрятала осколок породы в черную тряпичную сумку с ремешком через плечо и надписью «Москва-80».

– Жаль, я не смогу поехать. Разве что удастся попасть в экспедицию, но я всего лишь первокурсница, кому я нужна? Да и выехать из страны – целое приключение. А ты был за границей?

– Да, с родителями. В Болгарии, Италии, на Кубе…

Бору вдруг стало стыдно за то, что ему повезло больше, в чем не было его личной заслуги.

– Но после Сеульского Боинга наших за границей не очень-то жалуют², – поспешил добавить он, – так что лучше переждать, пока всё уляжется.

– Да, – пробормотала Лена. – Наверное, твои мечты должны быть поинтереснее моих.

– Ну это… Как-то даже не задумывался.

– Ничего, скоро ты поймешь чего хочешь.

С Дикаркой было так тепло и просто, Бор наслаждался каждой секундой, проведенной в беседе с ней.

– Что ж, тогда меня не удержишь, – он хохотнул, но Лена отчего-то помрачнела.

Разговор мало что изменил – разве что, Бор стал смелее в присутствии Лены, а она ловила его взгляд в толпе и салютовала ладошкой. Но та маленькая беседа зародила в душе Бора настойчивую, не дающую покоя надежду. Тем более, Дикарка явно не отдавала никому предпочтения.

Определенность ударила под дых неожиданно и жестоко.

Однажды Бор увидел, как она скрылась в комнате Максима, и этот гаденыш повесил на дверь красный галстук. Тот самый галстук, служивший предметом домыслов и пересудов: Макс надевал его, когда хотел произвести впечатление на девчонок, с которыми наверняка что-то будет, но Бор знал, что эта тряпка скрывает – насквозь фальшивую натуру Максима. Бор долго не мог сдвинуться с места, всё глядел на проклятый кусок ткани и сжимал кулаки.

Поначалу он решил не думать о девушке, но в тесном студенческом мирке это было непросто. Толкотня возле аудиторий, узкие коридоры общаги – и вот взгляд снова упирается во влюбленную парочку. Они уже не скрывали чувств: держались за руки, ускользали вдвоем в темные закоулки, чтобы до беспамятства целоваться, а Бор прижимался лбом к ледяному стеклу, оставляя сальный отпечаток в форме булыжника с альмандинами.

Дикарка приветливо здоровалась, даже не подозревая, насколько сильно сдвинула пласты его души. Внутри Бора бушевал древний тоскливый докембрий: сталкивались литосферные глыбы, извергались потоки магмы, взмывали ввысь облака серного газа – и ничего живого.

Однажды вечером в дверь комнаты постучали.

Красные глаза, влажные щеки. От Дикарки не осталось и следа – девочку Лену хотелось затащить внутрь и укрыть от невзгод под своим одеялом.

– Что случилось?

У нее отобрали сумку с деньгами и зачеткой отличницы. Могло быть и хуже. Чудом вырвавшись из крепкой мужской хватки, она стремглав бросилась в людное место. Макса с ней не было, не было его и в общежитии. Вечер пятницы, Максим с остальными зависли на чьей-то квартире, а ей к зачету готовиться.

В чашку плеснул кипяток, и Дикарка одернула пальцы. Бор принялся дуть – от усердия чайная лава потекла по рукам, но кожа не ощущала ни боли, ни жара.

Дикарка не знала, к кому пойти, одной было страшно. Тогда подумала о Боре. Да уж, он всегда в зоне доступа: с головой погрузился в учебу и покидает комнату только ради лекций и походов в гастроном за углом.

Всхлипывая, девушка говорила, а Бор заворожено смотрел на свою мечту. Совсем рядом, протяни руку и дотронься. Но он не смел, будто Максим огородил подругу колючей проволокой и пустил ток.

– Спасибо, что не оставил меня одну. – Лена подняла заплаканные глаза с черными лунами зрачков.

– Как же иначе? – ответил Бор. – Я для тебя все сделаю. Убью, если хочешь того урода, что напал на тебя. И неважно, что вы с Максимом… – чертов язык выдал его с головой. – Прости, зря я это сказал. Будьте счастливы вместе.

Дикарка слушала не дыша.

И тут в общежитии вырубило пробки. Февральский вечер ворвался в комнату. Свет фонарей отражался от снега – желтый, больной. Стены и потолок цвета сепии, словно на старом снимке.

Она сама обняла его, прижалась к груди, ладони скользнули под майку. Прикосновение окатило упругими волнами. Что вдруг на них нашло, – быть может, прорвалась наружу долго сдерживаемая потаенная тяга либо от пережитого страха девушке захотелось тепла – так и осталось загадкой. Бор притянул Лену к себе и осыпал жадными поцелуями соленые щеки и губы с ускользающим вкусом дешевого вина. Она не противилась и прикрыла глаза. Вулканы взрывались жаром, под кожей текла раскаленная магма. В прорези блузки мелькнул сосок – выстрелил, убил наповал, тогда Бор совсем поплыл и потерял равновесие…

Когда Максим объявился, Бор не промолвил ни слова: что ни скажи, прозвучит оправданием. Девушку Макс отправил за дверь, а Бор получил от бывшего друга по челюсти. Они помахали кулаками неуклюже, как школьники: для обоих драка стала крещением. В полном молчании вцепились друг в друга, катались по полу клубком ревности, раздавали пинки, царапали костяшки об зубы, хватали за горло и душили, пока не разняли примчавшиеся на шум соседи.

Бор долго терпел насмешки. Теперь он предатель, а Дикарка растеряла достоинство, ошибочно приписываемое девушкам без богатого послужного списка. Нажила обидчиков из бывших завистниц, стала пропускать занятия, избегать с ним встреч. Но самым невыносимым было лицо Максима, когда сшибались их с Бором взгляды, – его сочащаяся ядом ненависть.

Бор почти решился забрать документы. Отец бы, конечно, не простил. Суровый тучный мужчина, заведующий текстильной фабрикой и подпольным цехом, где шили американскую «монтану» из контрабандной дерьмовой ткани, любил повторять, склоняясь к лицу сына так близко, что тот чувствовал мятный запах его рта: «НЕ НАДЕЙСЯ, ЧТО БУДЕШЬ СИДЕТЬ У МЕНЯ НА ШЕЕ».

К счастью, благоразумие его не оставило. Бор решил подзаработать, подарить Дикарке ее мечту и вообще стать уважаемым человеком. Но к отцу на поклон не пошел бы, даже если бы от этого зависела его жизнь.

«Надежда» и черная дыра

Антон.

Пока отекший глаз не пришел в норму, Антон носил темные очки. Спина, превращенная Псами в разноцветное саднящее месиво, заживала медленно. Раны затянулись, но не прошли бесследно. Иной раз глядя в зеркало, Антон выл с досады: ровные ряды единиц и нулей испорчены, часть воспоминаний погублена.

Ничего, это можно подправить, успокаивал он себя. Кожу выровнять, а рисунок нанести заново. Главное, от него отстали – даже Брахман снялся с привычного места, а Антон твердо решил завязать с зельем. Не так уж сильно он пристрастился. А вот таким впечатлительным, как та девка с тату, везет меньше: от организма зависит и бог знает чего еще.

Затишье выглядело подозрительно: он не выдал Брахману адреса, но при желании найти человека не проблема. Если знаешь, кого искать.

Он проверил замки, наблюдал за охраной на въезде во двор. На работе стража не спала, хотя часто отлучалась подымить. Машины с незнакомыми номерами пропускали, если сильно просили. Снаружи и на этажах камеры. Каждая дверь, каждая зона отдыха и даже пруд с утками под прицелом. Сбежать же от разговора с консьержем – задача практически невыполнимая.

Но еще слишком много неизвестных. Надумает ли Рваное ухо отомстить? Что Хозяину от него надо? И главное: насколько упертый этот тип?

Лето оборвалось внезапно. В начале сентября Антона проснулся в одиночестве от звонка телефона. Номер незнакомый.

– Владимир Деникин, – не спрашивал, а утверждал уверенный женский голос. – Поликлиника беспокоит.

Антон покосился на часы. Восемь утра, а он проворочался полночи без сна.

– У нас есть информация конфиденциального характера. Необходимо, чтобы вы получили ее лично.

– А сейчас нельзя?

– К сожалению, передавать такие сведения по телефону мы не имеем права.

Антон тут же прокрутил в сонном мозгу, когда мог себя чем-то выдать, – разве что сдуру оставил номер кому не следует, и теперь его замучат коллекторы, банки и прочая чепуха, вроде этой клиники. По крайней мере, им известно лишь его официальное имя.

– Что, если я не приду?

– Убедительно вас прошу не отказываться от встречи с доктором Корсаковым. – женщина диктует адрес и прерывает связь.

Антон растерянно послушал гудки. Нехорошее предчувствие кольнуло его.

Поликлиника – главный корпус в три этажа, позади белые блоки отделений. У входа висела табличка, золотая, как купол ютившейся рядом часовни: «Медицинская клиника «Надежда». В фойе толкучка, регистратура за стеклом, горшки с пальмами и фикусами, жалюзи на окнах. Голубая плитка на стенах гасила летнюю теплоту света, превращая здоровый румянец лиц в мертвенную бледность.

Антон проскользнул к пустому окошку.

– Мне к Корсакову.

– Вы кто?

Он назвался.

– Проходите, вас уже ждут.

«Корсаков Александр Николаевич, д.м.н., доцент кафедры онкологии и прочая и прочая…» Маститый тип. Антон уселся в кресло напротив врача и разглядывал десятки похвальных грамот за его спиной. В своем здоровье Антон был уверен.

Корсаков, с круглым лицом и наметившейся на макушке лысиной, наконец оторвался от бумаг.

– Я хочу вас похвалить, – улыбнулся он. – Раз в год вы проводите у рас полную диспансеризацию, в частности, сдаете тесты на онкомаркеры. Кстати, правильно делаете, редко кто следит за здоровьем столь тщательно.

– Вы за этим меня позвали?

– К сожалению, нет. Результаты ваших анализов вызывают у меня опасения. У вас рак, Владимир.

Доктор глядел в упор, ожидая ответа, но как на такое реагировать, Антон не знал.

– Этого не может быть, – осторожно ответил он.

– Вы Владимир Сергеевич Деникин?

Антон неохотно кивнул.

– Тогда ошибки нет. Но чтобы быть уверенными до конца, мы с вами сделаем снимки, и если что-то не так, заодно определим локализацию опухоли и дальнейший прогноз.

Антон не ответил. Чувство было такое, словно перебрал зелья: от бледных стен, халата Корсакова, выбеленного до рези в глазах и его толстых пальцев, без конца отбивающим дробь по столешнице, его выворачивает наизнанку.

Но ведь есть еще надежда? «Надежда»… Наверное, здесь у всех одно на уме.

Несколько часов Антон провел под аппаратами, изучавшими тело вдоль и поперек. Опасения подтвердились: грецкий орех в правом полушарии, слепой незримый убийца. Пятно на снимке казалось уродливым лицом палача.

– Вот она, родимая… Довольно внушительная глиобластома. Для скрининга распространения завтра натощак сдайте на фетопротеин, ПСА и общий анализ крови.

– Но как такое возможно? – перебил Антон. – Я же отлично себя чувствую.

Корсаков оторвался от снимка.

– Вас мучат головные боли?

– Скажите лучше, у кого их нет.

– Бывало ли у вас, что в голове вертится слово, а вы не помните, что оно означает? Когда слышите музыку, возникают ли в голове связанные с ней образы? Быстро ли разгадываете авторский замысел? Метафоры? Быть может, сами писали книги, картины, но бросили, посчитав, что воображение мертво? Давно ли вы мечтали?

Антон не знал, как отбиться от словесной бомбардировки Корсакова. Он давно не открывал книгу, не слушал музыку и ничего не создавал, не считая программ, подчиненных беспощадной логике. Но разве это нельзя назвать творчеством?

– Возможно, у вас проблемы с эмпатией, – продолжал доктор, – и вы предпочитаете держаться в стороне, ни с кем не сближаясь. Плохо распознаете эмоциональные сигналы, не понимаете скрытых мотивов, не чувствуете обман…

– Это какой-то бред! – взорвался Антон. – При чем тут вообще эмпатия? Всё у меня с ней в порядке. А насчет остального я всегда был таким, сколько себя помню.

– Порой опухоль развивается бессимптомно в течение многих лет и внезапно начинает стремительно прогрессировать. Лишь от везения зависит, обнаружат ли ее на ранней стадии.

Корсаков прав. Отец умер, встретившись с тем же врагом: поселившаяся внутри тварь сожрала его слишком быстро. Анализы, лекарства, больницы – тогда семья бросила целое состояние в топку бесполезных попыток уничтожить врага. Жить приходилось в долг. Месяцы кошмара – всё без толку. Хорошо, сестра Кира не помнит: крохотная была, а Антону уже не забыть, как ни пытайся. Отец, великого ума человек, профессор и чародей-математик, затухал сперва незаметно, и вдруг прямо на глазах истончился, угас и, в конце концов, сдался. И вот прошлое дотянулось костлявой лапой до сегодняшнего дня.

– Наш мозг – механизм очень тонкой настройки. Правое полушарие, а конкретно пораженная опухолью островковая доля, lobus insularis, тесно связана с лимбической системой, а значит, влияет на социальные проявления: сочувствие, отождествление, мораль. Все наши эмоции рождаются здесь, и даже более того – самосознание. Наше «Я». Иными словами, этот участок мозга – и есть вы. Может, теперь начнете воспринимать мои слова всерьез?

Доктор сейчас напоминал учителя, выговаривающего неразумному ученику. Брови сдвинуты, очки сползли на кончик носа. Антон, удивленный такой переменой, кивнул в ответ, и Корсаков вновь стал мягким и немного печальным, словно скинул один белый халат и надел другой.

– Метастазы проникли в спинной мозг, легкие, печень. – Корсаков листал снимки, будто рекламный буклет. – С таким обширным поражением операция не имеет смысла. Кроме того, есть риск повреждения мозолистого тела, что скажется на ваших когнитивных способностях. Химиотерапия ударит по жизненно важным органам. Мы можем рискнуть, но… Хотите ли вы превратить оставшееся время в мучение?

Антон знал, что такое химия: рвота, потеря волос, постоянная усталость, будто весь день таскаешь рояли, и не поднять рук и ног, не обслужишь себя – по крайней мере, первое время. Дальше легче: реку нужно просто переплыть, а химию пережить. Только вот привкус тлена во рту никуда не денется.

Корсаков молчал, с профессиональным терпением расставлял паузы, чтобы обреченный герой мог привыкнуть к жернову на шее. На самом деле, понял Антон, врач не обременен состраданием – такое с ним случалось по молодости, но теперь всё давно отгремело, усохло, съежилось.

– Понимаю, вы сейчас в прострации. Отложите мысли по поводу диагноза на потом – сейчас вам нужно успокоиться. Всё, что я могу сделать, это предложить комфортное пребывание в лучшей палате и, конечно же, паллиативное лечение.

– Паллиативное, значит… – пробормотал Антон. – А вы знали, что слово «паллиативный» происходит от «паллий» – названия греческого плаща? Эту тряпку накидывали на плечи, чтобы придать благородный вид, и старцы-философы прикрывали им свои уродливые немощные тела.

Доктор поглядел исподлобья.

– Каков ваш ответ?

– Скажите прямо, сколько мне осталось?

Корсаков пару секунд молчал и забарабанил пальцами по столу с удвоенной силой.

– Нужно понаблюдать скорость распространения метастаз, но по моему опыту, в таких случаях времени мало… При самом плохом прогнозе – месяц-полтора.

Месяц? Кровь отхлынула вниз и остыла.

– Специальный уход может продлить жизнь. Не так надолго, как хотелось бы, но в таких случаях каждая минута на счету, согласны?

– Ничего не нужно, – сказал Антон и с неуместным смешком добавил: – Зато не придется ломать голову над стариковскими проблемами. Всё нормально, Алексей… как вас. Забыл. Я справлюсь.

Улыбка так и липла к лицу. Смех, бывало, нападал на него в детстве, караулил момент, как бандит за углом, и когда над Антоном угрожающе нависал взрослый, отчитывающий за провинность, щеки горели, но проклятый рот растягивался сам собой.

– В таком случае я мало чем могу помочь… – растерянно ответил Корсаков и вдруг заговорщицки понизил голос. – Впрочем, есть один препарат, но он пока не прошел клинических испытаний. Ко мне приходили люди, просили найти добровольцев из пациентов. Возможно, вы бы им подошли.

Антон вскинул глаза, пожалуй, слишком поспешно.

– Правда, мест уже нет, желающих было много, сами понимаете… Но я попробую что-нибудь для вас сделать, пообщаюсь с Борисом Шикановым.

– С Шикановым? Он дал мне свою визитку.

– Прекрасно! Вот вы и позвоните, он очень отзывчивый человек.

На пороге Антон задал последний вопрос.

– Есть вероятность того, что вы ошибаетесь?

– Я бы на это не рассчитывал.

Антон вышел из клиники ходячим мертвецом, кем, впрочем, и являлся. Присел на ближайшую скамейку и наблюдал за воробьями, затеявшими потасовку из-за высохшей корки хлеба: вот птаха отгоняет другую ударом клюва, отщипывает невидимую кроху, отпрыгивает, примеривается и снова клюет. Тот, кто борется остервенело, получит больше, а значит, выживет.

Всплывали в памяти его победы: покалывающий страх перед каждым взломом и ни с чем не сравнимое удовольствие, когда ключ подходил к замку, а тайна открывала завесу. Он вдруг увидел себя со стороны: дни и ночи за монитором, согнув спину, забыв о голоде и сне, – и это была его жизнь?

Антон скользнул взглядом по корпусам клиники. За кованой оградой у одного из них сидел человек в инвалидном кресле: волос нет, медицинскую маску сдвинул под подбородок.

Ноги сами вынесли его за ворота. Человек обернулся, заслышав шаги. Мальчишка еще, лет пятнадцати.

Детское онкологическое отделение.

В пятнадцать демоны Антона были намного мельче: школьные задиры да бурлящий тестостерон. Потом его нашел Тайлер, и всё это перестало иметь значение… Паренек же бился насмерть, и, даст бог, когда-нибудь победит. Лицо его было не бледным даже – бесцветным. Волосы всё же имелись: едва заметный пушок задорно топорщился на макушке, голова-киви. Антон молча дивился: улыбка у мальчишки счастливая. Сквозь облачную завесу пробивалось солнце и окрашивало мир в золото. Мальчик поднял лицо к небу и щурился, будто кот у теплой печи, и сказал:

– Хороший день.

– Кому как. Ты почему здесь один? – спросил Антон.

Пацаненок наконец повернул голову к собеседнику.

– Мама забирает вещи из палаты. Еду домой.

Антон готов поклясться, что луч света, пройдясь по ступеням крыльца, будто нарочно задержался на мальчике.

– Лечение помогло?

– Ну как сказать, – помрачнел тот. – Не хотелось бы еще раз сюда не загреметь. Говорят, бывают рецидивы.

Он глубоко вдохнул пряный сентябрьский воздух.

– Полгода не выходил. Когда сюда привезли, еще снег не весь стаял.

Шесть месяцев на больничной койке – тяжело, наверное, но Антону не дано знать. У него не было столько времени.

– Я Игорь, кстати. Игорь Грачев, острый лимфобластный лейкоз, – представился пацаненок.

– Антон, – он протянул руку и поразился, насколько мальчишеская ладонь тощая и хрупкая, будто птичья лапка. – Как там вообще? – он кивнул на темные окна корпуса.

– Дома лучше, – улыбнулся Игорь. – Кормят невкусно, в палате всё чужое. Обычная больница, иногда клоуны приходят, артисты, но мне на них… сами понимаете. Пусть младшие смотрят. Там ты ничем не отличаешься от других – просто пациент: ни лучше, ни хуже остальных. Но это правильно: привязываться вообще вредно. Если твой друг не справится, и ты его потеряешь, что будешь делать?

Антон достал сигарету.

– В жизни ведь тоже так, – продолжил Игорь, – но, знаете, я бы рискнул. Теперь-то есть шанс. Найду кого-нибудь, кого не захочу потерять, в этом, наверное, и смысл… У меня пока даже девчонки не было. Вам-то повезло: наверное, жена, дети.

Антон покачал головой: что еще тут ответишь?

– Ну девушка хотя бы?

– Постоянной нет. Я не влюбляюсь.

– Отчего так?

– Женщины тянут на дно, а не к звездам, уж поверь. Они как ящерицы: греют об тебя шкуру, а сами холодные. В итоге остаешься с дохлым обрубком и испорченной психикой.

– Не понял метафоры…

– Дохлый обрубок? Это твое самоуважение.

– Ну вы даете, дядь, – Игорь фыркнул и залился таким заразительным смехом, что Антон шутливо развел руками и засмеялся в ответ. Благодаря светлому пацану, он на несколько счастливых секунд перестал оплакивать свою участь.

– Игорь?

На вершине лестницы возникла растрепанная женщина с туго набитыми пакетами под мышками.

– За мной пришли. – Игорь ловким движением рук повернул кресло к матери. Та, бросив на Антона тревожный взгляд, свалила пакеты на сыновьи колени и толкнула коляску к выходу.

Небоскреб и блондинка

Антон.

Ночь снова прошла без сна. Дым коптил легкие; когда телу не хватит кислорода, станет легче. Тогда этот кошмар закончится.

Антон скучал по зелью. Хотелось либо напиться, либо забыться чем-нибудь до беспамятства, но слишком глупо так тратить отпущенные крохи времени.

Он пробил Корсакова – лучший онколог в городе, один из лучших в стране, целый консилиум собирался и подтвердил, что дело дрянь. Но идти на поклон к тому, кого кинул на деньги? Так себе перспектива.

Мелькали перед глазами ноги в начищенных ботинках и туфлях на каблуках. Антон курил на ступенях, и соседи обходили его по широкой дуге. Он выпал из их стерильного лакшери-поля: из мерсов с открытым верхом, лабутенов и атриумов с подогревом. Он теперь меченный смертью, а костлявой нет места в доме класса люкс.

Сквозь перегар пробивалась вонь стоячей воды – пах сопревший от сырости Петербург. Из утреннего тумана, словно грибы черной плесени, тянулись ввысь небоскребы. Вслед за Москвой город поразила эпидемия роста, и центр покрылся шипами, как доисторический зверь. В свите высоток выделялась одна выше всех.

«Тахти Центр» – «Звездная башня»³.

Перст, нацеленный в небо. В темноте, когда желтый свет бьет изнутри, в стеклянном небоскребе, прозрачном, как крыло бабочки, видны квадратные соты офисов и игрушечные фигурки снующих по этажам людей.

Антон достал ополовиненную пачку сигарет – из кармана выпал прямоугольник бумаги: две тисненные золотом буквы «Б» на серебряном фоне.

Шиканов должен знать, как помочь.

– Борис Борисович? Возможно, вы меня помните. Да, тот самый инвестор…

Договорились о встрече. Антон не успевает обдумать, что скажет Шиканову, а ноги уже несли его к «Звездной башне».

Голову словно набили ватой: в последние дни он много пил и глотал таблетки. Корсаков выписал успокоительные и обезболивающие, но боли не было. Совсем. И почему-то хотелось, чтобы было иначе. Без боли приговор казался дурацкой шуткой. Неправдой. Фантазией. Седативное он принимал, отчего постоянно хотелось спать.

На деревьях первые мазки осени. В воздухе веяло медленным, но неотвратимым умиранием. Пласты атмосферы сдвинулись, предрекая небесный потоп – Антон ощутил смену давления: щелчок в голове, легкое головокружение, покалывание в ладонях. Мелкие капли дождя противными мошками кусали щеки.

Он прятался от прохожих, избегал широких людных проспектов. Его место теперь по ту сторону водораздела – там, где темно и густая тишина, а в воздухе пахнет землей и сыростью. Спектакль окончен – пора возвращаться в уютное одиночество, где ему самое место.

Антон заплутал среди узких улиц, уводивших в пустые дворы, куда едва пробивался свет, и зарычал от досады: «Тахти Центр» теперь виднелся правее и гораздо дальше, чем полчаса назад.

Дождь зачастил, усиливая звуки шагов и шелест далеких покрышек. Стук каблуков: женщина шла быстро, уверенно. Невидимая, но близкая. Антон мог по звуку понять, куда и как она двигалась: вот шлепок по воде – на пути встретилась лужа, тут постояла и вновь пошла, но медленно, осторожничая. И снова тук-тук каблуками, но слишком рвано и часто, и наконец глухой вскрик.

Антон бросился следом. Полукруглая арка разделяла два безлюдных двора, под сводом плясали тени. Странно, что девушка не звала на помощь – дела у нее обстояли неважно: один мужчина держал ее сзади, второй схватил за плечи, ударил в живот. Девушка тут же обмякла и перестала сопротивляться.

Не выдержав вида столь откровенного насилия, Антон бросился на грабителя, повалил на землю и не слишком уверенно впечатал кулак ему в скулу. За что получил ногой под ребра и, корчась от боли, успел заметить, как второй оттолкнул девушку, схватил какой-то черный портфель и исчез.

Приходили в себя по очереди.

Антон, опираясь о стену, сел. Болело в боку, там, где печень встретилась с носком чужого ботинка, губа разбита, одежда в грязи, но в целом легко отделался. И всё же две драки за месяц – уже перебор. Девушке тоже досталось: только сейчас она подняла голову, откинула назад длинные светлые пряди, и Антон смог как следует ее разглядеть.

Ноги незнакомки могли обогнуть землю и цокнуть каблуками где-то в районе Гудзона, и вообще она с виду диснеевская принцесса, но из тех, кто в одиночку рубит драконов и выбирается из высоких башен – слишком суровый у нее вид. Белая как ангел, а внутри мрак. Она вздрогнула, заметив Антона; наверное, приняла за одного из тех типов. Затем он услышал то, чего меньше всего ожидал.

– Кто просил тебя вмешиваться?

Девушка пребывала в ярости и явно намеревалась превратить спасителя в горстку пепла. Антон сбросил оцепенение: нужно поставить наглую девчонку на место.

– Полегче, солнце. Ты всегда так с теми, кто пытается помочь?

Девушка в гневе прикусила губу. Над губой у нее тонкий шрамик наискосок, будто кошачья отметина. Со вздохом она опустилась рядом с Антоном.

– Я бы сама справилась.

– Как я мог пройти мимо, когда избивают девушку? Я вроде как нормальный мужик, – пробурчал Антон.

– Ты прав. Извини, что накричала.

Девушка заметила грязную прядь, плюнула на ладонь и со вздохом принялась оттирать волосы.

– Ладно, замнем, – ответил Антон. – Как вас зовут, отважная героиня?

– Ева.

Она смотрела в упор серыми, строгими глазами. Оценивала, проникая в самую душу, чтобы вынести одной ей понятный вердикт. К девушке с таким взглядом просто так не подкатишь, ничего от нее не скрыть. Правильные, хотя и не идеальные черты поначалу сбивали с толку. Антон представил, как случайный прохожий спрашивает у Евы дорогу, доверившись приятному личику, а потом торопиться скрыться, не выдержав тяжелого взгляда. Странно, но такие глаза он уже встречал. Давно, слишком давно, чтобы помнить, кому те принадлежали.

Он отвернулся, лишь бы не чувствовать неуютного любопытства, с которым Ева изучала его лицо, будто встать под прицел было платой за имя. Бездумно пялился в стену напротив, позволив вниманию ухватиться за надпись: «Ты продал нас, Максимка». Вероятно, имелся в виду президент Максим Заболотный. Дальше следовало довольно небрежное изображение эрегированного полового члена. Антон слышал, что в королевстве Бутан фаллосами на стенах жилищ отгоняли злых духов. Здесь за такое могли дать по шее, но добрые намерения анонимных художников перевешивали страх наказания. Ниже был изображен ушастый зверь придурковатого вида в шапке-ушанке, с бутылкой водки в одной лапе и пачкой банкнот в другой. Его имя, «Che-Bu Rashka», подошло бы вождю далекого африканского племени.

Дальше случилось странное.

Мир сузился до ровной кирпичной кладки, которая вскоре затянулась туманом. В сером абсолюте возникли сполохи света. В полном ничто зарождалось первое шевеление – отголосок земного ветра из тугого потока битов и байтов, развернувшего в пустоте рукава. Раздавался из ниоткуда бой барабанов – звук древний, как сама вселенная. Чернота обрела форму ушастого зверя, качавшего бедрами в непристойном танце. Бурые пушистые уши прыгали в такт. Существо обернулось и сверкнуло ослепительными клыками. У него трехглазая бычья морда в венце человеческих черепов. Могучее синекожее создание пританцовывало множеством ног – сколько их, мельтешащих, не сосчитать – раскинуло пучки рук и вспыхнуло пламенем. Ужасное видение горело, но не ощущало боли, лишь вращалось вокруг оси, как на вертеле. Из пасти вылетали треск рвущейся ткани, хлопанье крыльев, рев горных ветров – такой странный был у него смех. В этой вертящейся вакханалии Антон заметил еще шесть голов, по три с каждой стороны от бычьей – человеческих, разноцветных, неприветливых, они скалились, желали убить. Но не Антона – кого-то другого. Поднявшийся было из глубин страх упал в ноги: нет, не Антону уготованы копья, кинжалы, мечи в десятках лап, пики с отрубленными головами – а самой смерти. Бычемордый наконец замер и взглянул на нечаянного свидетеля с интересом, как на дворовую кошку, занес над ним когтистую лапу и…

– Да очнись же!

От оплеухи Антон пришел в себя и жадно глотал воздух, будто вынырнул из воды. Ева трясла его за плечи.

– Испугал меня до чертиков, я уже собиралась звонить в скорую. Закатил глаза, начал что-то мычать под нос, а потом и вовсе завалился набок.

Окинув Антона презрительным взглядом, она заключила:

– Ты под кайфом.

Она склонилась к его губам, словно для поцелуя, отчего у Антона замкнуло в цепи:

– Либо пьян.

– Ты не подумай чего плохого. – Антон слегка отодвинулся, неловко улыбаясь и силясь вспомнить, сколько таблеток принял. – Просто у меня рак.

Впервые это сказано вслух. Ощущение странное: будто о ком-то знакомом поверху, на чьих похоронах не можешь выдавить ни одной искренней фразы, кроме пошлой банальности: «Он был хорошим человеком, заботливым сыном, надежным братом. Настоящим мужчиной».

На лице Евы гнев сменился сочувствием, и как обычно бывает на исповеди умирающего, она не знала, что ответить. Антон продолжил, решив, что лучшего слушателя не найти. Они знакомы-то минут десять, а девчонка и правда переживала. Сказать честно, на него тысячу лет не смотрели с таким участием. Даже если ее неравнодушие окажется иллюзорным, сейчас Антону нужно просто быть рядом с кем-то.

– Говорят, всего месяц протяну, в голове не укладывается…

– Ничего нельзя сделать?

– Кое-что можно. Я пойду до конца. Без надежды и месяц покажется пыткой.

Задумчивый взгляд Евы остановился на блестящих осколках бурого стекла с обрывками пивной этикетки.

– В моей жизни было много того, чего вспоминать не хочется. Не таких проблем, как у тебя, даже не буду сравнивать – в конце концов, мы не соревнуемся, у кого ночь темнее. В общем, я осталась наедине со своими демонами, и когда хуже быть уже не могло, спасение пришло с неожиданной стороны. – она встала и подала руку. – Я покажу тебе, но придется немного пройтись.

– А твой портфель? – внезапно вспомнил Антон. – Прости, что не смог их остановить.

– Нет смысла спешить, когда уже опоздал. Идем. Я не спросила, как тебя зовут.

– Антон, – настоящее имя машинально слетело с языка. Вот идиот, теперь всем разболтает. Можно ли ей доверять?

– Тебе мои слова не понравятся, – продолжала Ева на ходу, – но я сама прошла через подобное. Ты слишком зациклен на плохом. Тратишь энергию на жалость к себе. Если найти ей другое применение, может выйти удивительный результат.

Ее ладная попка покачивалась, как поплавок на воде.

Чем ближе к морю, тем больше новостроек – будто совсем другой город. На фоне этих громадин напоминавшее школу невзрачное здание выглядело особенно скромно.

Интернат для детей-сирот. Интернат – недоброе слово, хоть и вполне безобидное.

– Я волонтер, – пояснила Ева.

Она взялась за ручку двери, но Антон остался на первой ступени.

– Что с тобой? Заходи. – девушка манила его, как ребенка.

– Не люблю детей. Даже не знаю, как с ними общаться.

– Глупости! Заходи скорее.

Он со вздохом зашел. Охранник покосился на спутника Евы, но ей доверял, приветливо поздоровался. В ноздри бил запах кислой капусты и манной каши. Сначала тошно, потом привыкаешь. Духота, окна закрыты, видимо, чтобы не сквозило. Антона поразила оглушительная тишина, будто и не было тут никаких детей. В этом спокойствии чувствовалось неладное.

– Где все? – спросил он.

– Здесь часто так тихо. День расписан по минутам, игры тоже по расписанию. Сейчас у них занятия.

Они заглянули в просторную комнату. Игрушки разложены по полкам и миниатюрными столиками, будто для лилипутов. Сами маленькие человечки рисовали с натуры корзину с фруктами, но, по мнению Антона, лишь изводили бумагу. Дети заметили гостей и поглядывали в приотворенную дверь любопытными жадными глазками. Воспитатель, немолодая полная женщина, напоминающая рыхлую грушу, засияла при виде Евы.

– Зовите меня Маргарита, – кивнула она Антону. – Подождите минутку, урок сейчас закончится.

– Что будем делать? – шепнул Антон.

– Помогать, – улыбнулась Ева.

И они помогали. После занятий детей выпустили поиграть в зал с красным затертым ковром во весь пол. Ева затеяла с малышами возню, в которую пыталась вовлечь и Антона, но он казался себе жутко неловким. Дети, маленькие звереныши, словно чуяли тревогу и близко не подходили. От побега Антона удерживал только интерес к Еве. Как же восхитительно ловко она управлялась: успевала придумывать игры, подхватывать падающих на лету и обнимать жадных до ласк мальцов. Антон невольно залюбовался. Бывают такие девушки – прирожденные матери, хотя известно: материнского инстинкта не существует. И всё-таки с детьми они преображаются, расцветают. Давно таких не встречал. Да что там давно – в прошлой жизни. Ему вдруг захотелось почувствовать и на себе ее ласку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

11 августа 1984 года во время проверки микрофона перед радиообращением президент США Рональд Рейган в шутку произнес: «Дорогие американцы, я рад сообщить вам сегодня, что подписал указ об объявлении России вне закона на вечные времена. Бомбардировка начнется через пять минут».

Вернуться

2

Инцидент с Boeing 747 над Сахалином – авиакатастрофа, произошедшая в ночь на 1 сентября 1983 года, когда пассажирский авиалайнер Boeing 747-230B авиакомпании Korean Air Lines вошел в закрытое воздушное пространство СССР и был сбит советским истребителем. Погибли все находившиеся на его борту 269 человек.

Вернуться

3

Tähti (фин.) – звезда. В буквальной транскрибации – «тяхти», что по-русски звучит не слишком благозвучно (прим. автора).

Вернуться