Александр Капков
На излом клинка. Книга третья

Глава первая. В переделке

      Февральское послеполуденное солнце светило настолько ярко, что искрящийся в его лучах, подобно алмазам, снег слепил глаза. К большому моему сожалению, теплее от этого не становилось. Морозы! Вот к чему я так и не смог привыкнуть за все годы жизни в России. И сейчас, на пустынной дороге среди оренбургской степи, мне было зябко, несмотря на застегнутый на все крючки ментик¹, обшитый мехом. Особенно доставалось ногам в коротких сапожках, именуемых ботиками, в которых то и дело приходилось шевелить пальцами, чтобы не замерзли. Я охотно сменил бы их на теплые русские валенки, но, увы, гусар в валенках смотрелся бы несколько странно, да и не по уставу. А вот моему спутнику мороз был нипочем, хотя и он родился гораздо южнее этих мест. Этот, крепкого сложения молчаливый малый, по имени Макар и по фамилии Курин, был моим денщиком. Так в русской армии называли солдат, поставленных прислуживать офицерам. Честно говоря, я почти не знал его, так как в денщики его определили недавно. И, к тому же, за эти пару месяцев он из десяти слов из себя не выдавил.

Кони наши шли неторопливой рысью, выпуская ноздрями теплый воздух, отчего морды их покрылись инеем. Мой – гнедой красавец-дончак с большой примесью арабской крови, проявившейся в маленькой аккуратной голове и тонких ногах, время от времени шевелил ушами, будто прислушивался. Я назвал его Алезаном² из-за красноватого оттенка его масти. Еще он обладал добродушным нравом и был очень ко мне привязан. Я купил его трехлеткой у заводчика за восемьдесят пять рублей. Это большие деньги за невыезженную лошадь. Хитрец хозяин никак не хотел уступать, утверждая, что в бою такой конь не раз может спасти жизнь, за него и торговаться совестно. Алезан был достаточно росл для службы в кавалерии, неприхотлив, как и вся их степная казачья порода, быстр, как ветер, и неутомим в беге. Старый вахмистр из черногорцев Певич отлично выездил его для меня. Уже второй год я с ним не разлучался. Он был со мной в Польше, и вот теперь, в заволжских степях, где наш корпус находился с середины января этого года, участвуя в подавлении пугачевского бунта.

Бунт этот, поднятый яицкими казаками, потребовал участия многих воинских команд. Среди них оказался и полк Ольшанских гусар, в котором я служил со времени своего приезда в Россию. Он входил в сводный корпус под началом моего первого полкового командира Петра Михайловича Голицына, ныне уже генерал-майора.

– Господин ротмистр, – обратился ко мне Макар.

– Что? – я отвлекся от своих мыслей, подняв голову.

– Дорога-то бугор огибает, может нам напрямки податься? Так-то быстрее выйдет.

Я огляделся, пристав на стременах. Действительно, нам, ехавшим верхом, не было необходимости делать широкий объездной круг вокруг пологого, но высокого холма.

– Хорошо, поедем прямо, – согласился я, старательно выговаривая русские слова. Увы, произношение некоторых звуков русского языка все еще трудно мне давалось, и я никак не мог полностью избавиться от легкого акцента, выдававшего во мне иностранца. Так мне тяжело было выговаривать звук «ч», его нет в моем языке. Славно, что в моем полку выходцев из Европы среди офицеров была едва ли не треть, и мой прононс не слишком бросался в глаза.

Мне пришлось пришпорить Алезана, упрямо не желавшего сходить с утоптанного наста в снег и шагать в гору. Обиженный конь несколько раз фыркнул, осуждая мою к нему грубость, и, все же подчинившись, потрусил вперед.

– Ничего, – подбодрил я вслух Алезана. – Тебе же лучше, дурачина, скоро получишь ты овса и отдых в теплом стойле.

Я потрепал коня по холке, и слегка надавил коленями на его бока, понуждая к более быстрому аллюру. Макар ехал чуть позади. Мы выбрались на холм и с его вершины увидели внизу слева сгоревшие останки какого-то жилья. Скорее всего это мог быть постоялый двор, ибо он находился совсем рядом с дорогой. Я поинтересовался у Макара, и тот согласился с моим выводом.

Вниз лошади пошли веселее и гораздо быстрее преодолели спуск. Мы проехали мимо развалин и снова приблизились к дороге. Невдалеке, слева от нас показался небольшой распадок. Когда мы почти поравнялись с ним, Алезан неожиданно заржал, и тут же из распадка донеслось ответное ржание. За месяц войны с бунтовщиками, я приобрел тяжкий опыт борьбы с небольшими отрядами казаков и башкир, нападающими из засад и легко рассеивающимися при оказанном сопротивлении, поэтому вряд ли мог надеяться на то, что это наш армейский разъезд. Я подал знак Макару приготовиться и взвести курки на пистолетах, находившихся в седельных кобурах, и сам поступил также.

Навстречу нам из распадка выезжали человек десять верховых в казачьей одежде и серых шапках. Они двигались нестройной толпой, негромко переговариваясь между собой. Самым первым ехал коренастый широкоплечий мужчина с небольшой черной бородой, в опрятном синем кафтане, с пистолетом за поясом и с властной осанкой. Черные же кудри выбивались из-под высокой шапки из волчьего меха с красным суконным верхом. Скорее всего, это был казачий офицер. Впрочем, дисциплину он не держал, остальные вели себя с ним вольно. Из оружия у них были только сабли, да у троих поперек седел лежали ружья. Мое внимание привлек еще один казак, белокурый, с короткой светлой бородкой, усами подковой и с узким вислым носом. Мне почему-то он показался знакомым своей повадкой. Однако разглядывать его мне было некогда. Я ни на секунду не усомнился в том, что передо мной пугачевцы. Войска использовали в этой войне донских казаков крайне редко, а яицкие почти все поголовно ушли к мятежникам. Нас заметили сразу, говор прекратился, всадники придерживали лошадей, выстраиваясь полукругом. Расстояние между нами насчитывало не больше полста шагов. Наша гусарская форма не оставляла сомнений в принадлежности к армии, а то обстоятельство, что нас было всего двое, позволяло им не бояться.

– Глядите-ка, никак сам господин офицер к нам в гости пожаловал. Добро пожаловать, ваше благородие! – воскликнул первый казак, улыбаясь мне во весь рот. Сзади за ним засмеялись. То обстоятельство, что он угадал во мне офицера, причем издалека, выдавало в нем человека бывалого. Мой мундир был почти таким же, как и у моего денщика. Надо послужить в армии не один год, чтобы вот так, мгновенно, разглядеть какого цвета сапоги³ и из меди или серебра пуговицы и галуны на ментике. Соответственно, мне эта неожиданная встреча грозила не только пленом, но и смертью, с офицерами бунтовщики не церемонились.

– А ну-ка, погодь! – продолжал чернобородый более строго. Эти слова подтверждали, что перед нами были бунтовщики, никто из «реестровых» не стал бы обращаться к гусарскому офицеру запанибрата.

– А вы кто такие? – спросил я в ответ, и, откинувшись назад, шепнул Макару:

– Готовься, как я выстрелю – стреляй сам и скачи прочь.

Я не был уверен в верности Макара воинской присяге, пугачевцы охотно переманивали рядовых солдат на свою сторону. Тем не менее, приходилось рисковать.

– Мы – люди государя Петра Федоровича! Сдавайся, ваше благородие, не твой сегодня фарт, – громко сказал атаман.

Он лениво махнул плетью, и двое казаков поехали в нашу сторону. Бунтовщики держались очень спокойно, по-видимому, не считая нас хоть сколько-нибудь опасными для такой ватаги, никто из них даже за оружие не взялся. Непростительная беспечность, за которую стоило их проучить. Я кивнул головой, словно соглашаясь сдаться, приподнялся в седле, быстро вытащил пистолеты из кобур и, подняв на уровень груди, выстрелил в приближающихся всадников почти в упор, не целясь, из обоих стволов одновременно. Сразу же моим вслед грохнули выстрелы Макара, который не подвел меня. Все, на какие-то мгновения, заволокло дымом, послышались крики и даже стоны. Так, по крайней мере, мне показалось. Не дожидаясь, пока пороховой дым рассеется, я круто повернул коня кругом и дал ему шпоры. Алезан резво взял с места в галоп, быстро унося меня от врагов. На скаку я обернулся и увидел, что позади, забирая в сторону, скачет Макар, один из всадников, лежит на земле, а другой скорчился в седле, видимо раненный. Казаки с ружьями изготовились к стрельбе, а остальные начали погоню.

Я рассчитывал на Бога, быстрые ноги своего скакуна и удачу. На последнюю надежда была особая: казаки стреляли метко. И точно, тут же началась стрельба. Я и Алезан остались невредимы, а Макару повезло меньше, я услышал его вскрик и повернул голову. Мой денщик, раскинув руки, падал с лошади. Я не мог понять, убит он или ранен, надо было спасать свою жизнь. Так как я скакал в обратную сторону, то впереди был холм, а справа пепелище. Мне нужно было снова подняться на вершину, и пока я бы поднимался, то представлял собой мишень для пуль врагов. И пусть проехать надо было всего ничего, сотню шагов, пуля могла догнать меня в любой момент.

Только мы поравнялись с развалинами, как Алезан споткнулся на полном скаку и, не удержавшись, упал левым боком на снег. Я едва успел выдернуть ноги из стремян и кубарем скатиться с седла. Радостные возгласы приближающихся врагов не позволили мне залеживаться в сугробе, куда я свалился, к счастью, ничего себе не повредив. Я увидел, что Алезан тщетно пытается подняться на ноги, кося на меня влажным черным глазом, словно безмолвно прося о помощи. Но в любом случае, казаки были слишком близко. Я не успевал ни помочь ему подняться, при условии, конечно, что он не сломал себе ногу, ни облегчить его страдания милосердным выстрелом. Прости, брат, сказал я коню про себя и побежал к развалинам, придерживая рукой саблю. Я не надеялся там спрятаться, но решил продать жизнь как можно дороже. Преодолеть оставшееся расстояние было делом двух минут. Утопая в снегу по колено, я добрался до горелых построек и юркнул в остов какого-то сооружения, крайнего с моей стороны. Понимая, что мои следы меня выдадут, я, уже осторожно и не торопясь, стал пробираться в глубь развалин, стараясь ставить ноги так, чтобы не оставлять явного следа. Наконец, я нашел укромный уголок и остановился, с трудом переводя дух. Вот теперь мне стало настолько жарко, что я весь вспотел.

Однако, я успел отдышаться и принять меры к обороне до того, как мои преследователи окружили развалины. Кроме сабли со мной были два карманных короткоствольных пистолета, с которыми я почти никогда не расставался. Они отличались надежностью и точным боем, разумеется, на близком расстоянии. Я проверил заряды и подсыпал свежего пороха на полку одного и другого из маленькой пороховницы. Пуль у меня было с собой всего шесть, но вряд ли мне доведется расстрелять их все. Я также вытащил саблю из ножен, которые отцепил и спрятал вместе с ташкой⁴ в самом углу, сейчас они мне только мешали. Раз эти развалины станут моим полем сражения, надо было хорошенько их изучить, пока оставалось время.

Все пепелище раньше, до пожара, представляло собой большой дом на полтора этажа, с примыкающими к нему с двух сторон под прямыми углами хозяйственными постройками, такими как амбар, конюшня и хлев. Задние стены построек выполняли роль ограды. Обширный двор, с торчащим посредине остовом обгорелого колодца, ранее имел ворота и частокол, выгоревшие почти полностью. Пламя пожара не пощадило также и крыши, зато сам дом, конюшня и амбар были сложены из таких крепких и толстых бревен, что огонь оказывается не смог с ними справиться. Они лишь обуглились, но не сгорели. Я же укрывался в темном углу бывшего амбара, где рухнувшие стропила образовали завал из полусгоревших досок, делавший меня пока невидимым для врагов.

Тем временем казаки окружили мое убежище, но в развалины пока не совались. Один из них, привстав на стременах, крикнул:

– Эй, ваше благородие! Выходи, поговорим! Сам выходи! Коли мы достанем, то враз живота лишишься.

Он засмеялся, довольный донельзя своим остроумием. Еще один так оглушающее свистнул, что одинокий ворон сорвался с дерева в вышину неба. Я стоял недвижимо, наблюдая за ними из своего укрытия, готовый спустить курок, если казаки начнут обыскивать развалины. Но они не торопились, совещаясь между собой. Задержка была связана с ранением их командира, кто-то из нас в него попал, жаль только, что мы его не убили. Он подъехал шагом, баюкая правую руку. Для меня же всякая задержка была желательна, потому что темнело зимой рано, и наступавшие сумерки затруднили бы поиски. На одной из лошадей лежало мертвое тело убитого казака. Бунтовщики привели с собой жеребца Макара, а также живого и здорового Алезана. Последнему обстоятельству я немало порадовался, несмотря на свое тяжелое положение.

– А ну-ка, ребята, поищем господина офицера, негоже ему прятаться, пора и ответ держать, – сказал их атаман, кривясь от полученной раны. Я слышал его слова, разносившиеся далеко в морозном воздухе, как будто он находился рядом. Казаки стали спешиваться, чтобы начать обыскивать пепелище. Они были злы и явно жаждали моей крови. Тот белокурый казак что-то шепнул командиру, и тот громким голосом приказал:

– Офицера брать живьем, слышали?

Один казак остался с лошадьми, а еще один стал разводить костер. По тому, как он двигался, я догадался, что тот тоже ранен. Оставшиеся четверо вошли в развалины.

Я взвел курки пистолетов. На моих карманных часах было две четверти пятого. Скоро должны были наступить сумерки, только я сомневался, сумею ли до них дожить. Казаки разбрелись по развалинам, осматривая дом и постройки, один из них прошел совсем рядом с моим убежищем, не замечая меня. Он стоял ко мне спиной, тыча острием сабли в нагромождения горелых досок. Полагал, наверное, что я буду прятаться от них, словно испуганная мышка в подполье. Напрасно. Я был в двух шагах от него, до меня доносился его запах, кисловатый от овчины, смешанный с запахом кожи и железа. Стоило казаку повернуться, и он бы меня увидел. Так что он не оставлял мне выбора. Я осторожно шагнул вправо, приставил другую ногу и изготовился к удару. Казак услышал-таки шорох и резко обернулся, рот его ощерился, рука с саблей вскинулась вверх, чтобы обрушиться мне на голову. Но он не успел, ни крикнуть, ни завершить свое движение. В том месте, где я находился, поперечная балка не давала возможности для удара сверху, поэтому мне оставалось лишь колоть, хотя саблей это делать не так удобно, как шпагой. Заранее отведя руку назад, я сделал выпад и с силой ткнул его острием в грудь, так что оно проткнуло шубу и вонзилось в тело, пусть и не глубоко. Казак отпрянул назад и пошатнулся. Шагнув к нему, вторым ударом я рубанул его наискось с плеча по голове. Казак, лицо которого залилось кровью, упал сначала на колени, сабля выпала у него из рук в снег и сам он, затем повалился навзничь. Скорее всего, он был уже мертв. Я не успел перевести дух, как слева от меня послышались шаги.

– Вот он! – крикнул вошедший в амбар другой казак, он взялся за саблю и потащил ее из ножен. Быстро вынув один из пистолетов из-за пояса, я поторопился выстрелить, и пуля впилась в бревно рядом с его головой. Раздосадованный, я взялся за другой, но казак выбежал из амбара.

– Здесь, здесь! – прокричал он своим. – Пистоли у него!

– Сейчас мы его сердешного, – отозвался другой голос, – давай-ка разом.

– Постой, – сказал третий, – никуда он не денется.

Больше я ничего не услышал, видно, казаки отошли подальше. Но я и так знал, что за этим последует. По неясным звукам, доносившимся откуда-то сбоку, шороху и скрипу я сообразил, что один из казаков лезет на стену, чтобы достать меня сверху, а остальные постараются отвлечь внимание. За те минуты, что они мне подарили, я успел заново зарядить пистолет, теперь у меня была возможность снова сделать два выстрела. Я был настроен решительно, раз уж мне будет суждено умереть, как говорят русские, у черта на куличках, от рук бунтовщиков, то, по крайней мере, я покажу им, что я умею. И так просто им меня не взять.

В дверном проеме показалась казачья шапка, старый солдатский трюк. Конечно же, держали ее на конце сабли. Я не собирался тратить заряды впустую и продолжал выжидать. С пистолетом в каждой руке, я лег подле самой стены на серый от копоти снег спиной, чтобы одновременно держать под прицелом и вход и крышу. В этот момент грянул выстрел из ружья, в том месте, где я находился до этого, на уровне груди, из бревна посыпалась труха, от попавшей в него пули. И тут же один из казаков прыгнул в проем головой вперед, кувыркнулся и вскочил на ноги, в зубах у него был зажат нож. Он не сразу понял, где я, и это обстоятельство меня спасло. Одновременно с ним, другой казак показался на верху стены. Я выстрелил с обеих рук, направив один вверх, а другой на противника внизу. Пока наш полк стоял в Польше, я стремился еще более отточить свое умение стрелять, тренируясь каждый день. И почти не делал промахов, попадая и в гораздо меньшую мишень, чем здоровенный казачина всего в нескольких шагах. Казак с ножом получил пулю в живот и упал, как подкошенный. Того же, кто был на стене, моя пуля, очевидно, только зацепила, и он спрыгнул вниз, приземлившись рядом со мной и выбив пистолет из моей правой руки. Я не успел подняться на ноги, как он навалился на меня, схватил за горло и стал сдавливать, по-звериному рыча. Я попытался оторвать его руки от себя, пока не вспомнил про зажатый в левой руке пистолет. Рукоятью я ударил казака по голове раз, другой, пока не почувствовал, что хватка на моем многострадальном горле ослабла, и можно было глотнуть воздуха. В третий раз я ударил неудачно, казак защитился плечом, и, оторвав от моего горла свою правую руку, стал отнимать пистолет, схватившись за дуло. Ему это удалось. Он так резко дернул пистолет, что, в результате, откинулся назад. Я воспользовался этим, чтобы ударить в подбородок и сбросить с себя. Вскочив на ноги быстрее, с силой пнул его ногой, не давая подняться. Пистолетом, подобранным в снегу, я заехал казаку по уху. Тот обмяк и вновь повалился на снег.

Итак, я вышел победителем из схватки, но очень недолго мог претендовать на этот титул. Я как раз нагнулся за саблей и, когда выпрямился, прямо передо мной вырос огромного роста казак. Его кулак мелькнул перед глазами, удар пришелся в лицо, и боль была такая, точно меня лягнули копытом. Я стукнулся о стену, едва не потеряв сознание, что даже не смог защититься саблей. Тут он схватил меня в столь крепкие объятия, что сравнение с медведем само запросилось на язык. Прижав к себе одной рукой так, что я ткнулся головой ему в грудь, обоняв грубую ткань кафтана, он избавил меня от сабли и легко, как ребенка вынес из амбара.

Глава вторая. На волосок от смерти

Едва не сломав нос о каменную грудь казака, я был брошен в снег рядом с костром, и очень споро и тщательно обыскан. У меня отобрали часы, кошелек с деньгами и сняли с пальца перстень с аметистом.

– Ну, вот, ваше благородие, зря только ерепенился, все одно наша взяла, – услышал я голос казачьего командира.

– Злой, сволочь! – сипло прогудел мой конвоир. – Прохору – карачун, Тишку в живот ранил, а сам-то мелковат, что твой комар, – восхитился он.

– Поднимайся, господин офицер, чего разлегся, дай на себя полюбоваться, не часто такие-то ерши в сеть попадают, – продолжил атаман. – Северьян, подсоби.

Меня взяли за шиворот, оторвали от бренной земли и, встряхнув, поставили на ноги.

У костра, в надвигающихся сумерках столпились уцелевшие казаки, число коих изрядно уменьшилось, и я имел к этому непосредственное отношение. Во время турецкой компании мне приходилось видеть их в деле. И скажу, что воевать казаки умели. Я не заблуждался на свой счет, не пожелай атаман взять меня живым, мой труп бы уже окоченел. А потери во время моей поимки, сделали их только злее. Пока атаман с усмешкой оглядывал меня, я лишь пожалел, что вид мой был весьма непрезентабельный. Шапку я потерял еще при падении с коня, ментик, изначально темно-серого цвета с коричневым оттенком, был весь в саже, красные чакчиры⁵ и ботики вымазаны не в меньшей степени, а под левым глазом набухал синяк. Я уже не говорю о своих волосах. По гусарскому обычаю, я не носил парика, а только пудрил волосы и заплетал косу. В драке же моя прическа превратилась в воронье гнездо. Тем временем казаки делили добычу: пистолеты, часы и деньги – пятьдесят рублей. Перстень атаман уже надел себе на мизинец.

– Кто ты таков? – спросил, он – И куда путь держал, отвечай, твое благородие.

На мгновенье я задумался, стоит ли говорить свое имя или умереть безымянным.

– Лучше скажи сам, голубь, – разомкнул свои уста носатый казак с офицерской выправкой. И как только он произнес первое слово, я понял, откуда он. Поляк. Наверняка ссыльный шляхтич, много их попало сюда из-за участия в конфедерации. Доигрались, ясновельможные! Два года назад их австрийские и прусские покровители сдали Речь Посполитую с потрохами, разделив ее земли между собой и Россией. Теперь паны, считавшие дома своих крепостных за говорящую скотину, готовы были лизать сапоги самозванцу, объявившего свободу от крепостной неволи, в хрупкой надежде восстановить Польшу «от моря до моря».

– Что молчишь, песья кровь?

Великан, стоявший позади меня, слегка, по его мнению, ткнул меня в спину.

– Какая тебе разница, кто я.

– И то верно, повесить можно и безымянного. А то, что ты гусарский офицер, и так видно. Смотрю, говоришь ты чудно, как не русский. Откуда родом?

– Издалека.

– Ты отвечай, коли спрашивают! – с угрозой приказал атаман.

– Из Франции, – мне показалось, что при этом слове поляк посмотрел на меня очень уж пристально, будто бы чего-то ждал.

– Далеко же тебя занесло, ваше благородие. Сам али по принуждению в Россию приехал?

– Сам.

– И не жалеешь?

– Нет.

– А я в Пруссии был, когда мы с Фридрихом ихним воевали, – мечтательно сказал атаман. – Хорошая там жизнь, сытая! Даже крестьяне в каменных домах живут! Кони у них, что твои буйволы.

– Пусть скажет, куда направлялся, – снова вмешался поляк, прерывая воспоминания казака.

– Зачем это вам? – спросил я вместо ответа. – Из отпуска еду в полк. И не встреться с вами, уже бы кашу ел в своем эскадроне.

– Смелый ты парень, офицер, а не хочешь ли на сторону императора нашего Петра Федоровича перейти? Нам в полку тоже такие молодцы нужны!

Ну, вот мы и дошли до главного вопроса, решающего мою участь.

– И как же называется ваш полк?

– Оренбургский, полковника Падурова⁶, – с гордостью сказал атаман. – Слыхал про такой?

– Слыхать-то слыхал, воевать с ним пока не приходилось.

– Так как, офицер, пойдешь к нам? Ты вот в каком чине?

– Ротмистр.

– У нас полковником станешь. Государь чины не жалеет тому, кто дело знает.

– Нет, господин казак…

– Я – есаул.

– Нет, господин есаул, я присягал государыне, на сторону самозванца становиться не буду.

– Воля твоя, примешь смерть от веревки.

– Не пугай, я – солдат!

– Василий, отдай его мне, – зло прошипел шляхтич, раздувая ноздри, – я его визжать заставлю!

– Заставь, – сказал я и сплюнул. – Ты, пан, случайно не из Волыни? Жил там, в одном застянке, род Игначевских, у повешенного главы семейства нос был выдающийся, вроде твоего. Пан случаем не родственник тому пану? Больно носы у вас похожи.

Мой польский не шел ни в какое сравнение с русским, но шляхтич меня понял, это было видно по его налившемуся кровью лицу. Очень мне захотелось уесть этого поляка. Так и вышло.

– Да я тебя, – начал он, приподнимаясь, но докончить ему не дал есаул. Он усадил его обратно.

– Погоди, баринок, есть у меня мысль. Пускай офицер покажет нам свое мастерство в рубке. Он Прохора свалил так, то из засады, а как в открытом бою бьется, не ведаю. Что, ротмистр, сразишься?

– Выбора у меня нет, сражусь.

– Ну, ребята, кто с офицером на саблях сойдется?

– Да хоть бы и я, – прогудел Северьян. – Лют я на него, он Прошку порубил.

– Быть по тому, верните их благородию его саблю, – распорядился есаул. – Но смотри, ротмистр, попробуешь сбежать – словишь пулю, уразумел?

Насколько силен был в сабельном бою великан казак, я не знал, но принял предложение помериться с ним силами спокойно. Смерть ждала меня в любом случае, и я ничего не терял в случае поражения.

       Я снял ментик, оставшись в одном доломане⁷, поднял брошенную к моим ногам саблю, посмотрел на взведенные ружья, нацеленные на меня, и встал в боевую стойку, опустив по венгерскому способу защиты кончик сабли вниз. В могучем кулаке Северьяна казачья сабля казалось детской. Он остался в кафтане и шапке, всерьез меня не принимая. Драться нам предстояло на небольшом пятачке более-менее утоптанного снега, освещаемого светом костра, куда казаки подбросили дров.

Северьян снял шапку, перекрестился, и вдруг, подняв саблю над головой, бросился на меня. Если бы я не был свидетелем его необычайной ловкости, то уже лежал бы мертвым. Но в тот самый миг я сделал кувырок ему навстречу и вскочил на ноги за его спиной. Не поворачиваясь, казак выбросил назад саблю, едва не зацепив мое плечо. Я отскочил, постаравшись держаться от него на расстоянии. Казак вновь бросился в атаку, пытаясь рубануть меня сбоку. Я присел, уйдя от удара, и проскочил под его рукой, снова оказавшись позади. Казаки подбадривали Северьяна криками, по их мнению, поединок слишком затянулся. Наши сабли с лязгом столкнулись и разошлись. Северьян по-настоящему рассвирепел, он позабыл о защите, маша саблей как дубиной во все стороны. Подгадав удобный момент, я подставил свою саблю под его рубящий удар и отразил его так, что клинок казака соскользнул вниз. И тогда, используя поворот кисти, я ударил по его руке сверху с потягом на себя. В таком ударе мало силы, но движение его почти неуловимо, и потому он часто достигал цели. Как произошло и сейчас. Я порезал руку казака пониже локтя и достаточно глубоко. Кровь из пореза потекла по рукаву и кисти, частые капли запятнали снег. Северьян выпучил глаза от удивления, словно не понимая, откуда взялась рана. Взревев, он взялся за рукоять обеими руками и, прыгнув ко мне, обрушил сверху страшный удар. Отражать его было бесполезно, я успел лишь отскочить вправо. И тут мне представилась возможность для «внутреннего удара», так мастера старых школ называли удары, идущие снизу вверх. Они направлялись обычно в подбородок или горло, и отразить их бывало очень сложно. Я зацепил Северьяна лишь самым кончиком клинка, срезав часть бороды вместе с кожей. Он схватился за подбородок, быстро окрасившийся в красный цвет, а я нанес сильнейший удар по его клинку сверху и выбил саблю из его руки. Помня, что ружья нацелены на меня, я сделал два шага назад, оставаясь в боевой стойке. Великан хотел было поднять саблю, но его остановил есаул.

– Хватит, Северьян, не то их благородие тебя без носа и ушей оставит. Пойди лучше кровь уйми. Хорош, ты, ротмистр, на саблях биться, нечего сказать, кабы не рука, сам бы с тобой силушкой померился. Даже и не знаю, что с тобой делать, жаль мне такого рубаку на дереве вешать.

– А ты и не вешай. Он – мой! Я его убью! – обронил шляхтич, легко вскакивая с бревна.

– Добро, испытаем, у кого из вас кровь голубее, – засмеялся есаул, тотчас поддержанный казаками.

      Поляк был опытный дуэлянт, это становилось ясным уже по его повадке. Он скинул кафтан, под которым была кожаная безрукавка мехом внутрь и шелковая палевая рубаха. Ноги в узких рейтузах кривые, как у настоящего кавалериста, казалось, что он едва не цепляет одной о другую при ходьбе. Но двигался он плавно, словно танцуя. В Речи Посполитой фехтовальное искусство ценилось испокон веку. Отменному рубаке многое прощалось. Шляхтич встал напротив меня, выставив саблю вперед клинком вверх. Гарда на его сабле была тяжелая, глухая, хорошо защищавшая кисть от ударов. Я смог немного передохнуть, но полностью силы мои еще не восстановились. Преимущество поляка было и в том, что он уже познакомился с моей манерой боя, а сам для меня оставался загадкой.

– Начнем, что ли? – шляхтич показал в ухмылке мелкие острые зубы.

– Начнем, пан, – согласился я.

Поляк атаковал первым, в отличие от моего первого противника его удары были изощренными, и следовали один за другим с такой быстротой, что я едва успевал их парировать. От некоторых единственным спасением оставался прыжок в сторону и отступление. Но мои маневры были ограниченны утоптанным пространством, за которым я бы просто увяз в глубоком снегу. Единственно, шляхтичу все же не хватало быстроты, чтобы разделаться со мной. Освоившись с его методой, я стал контратаковать, стараясь взломать его защиту. И слишком увлекся, когда, отбив мой удар, поляк изготовился к ответному нападению, нацелившись на мою левую ногу, я подставил свой клинок, закрывая им левую часть туловища. Но, то была лишь уловка, сабля шляхтича взвилась вверх, угрожая моей голове. Я попытался заслониться и не успел. Удар пришелся по касательной, выше левого уха, боли почти не было, зато сразу хлынула кровь. Шляхтич торжествовал, он сразу же кинулся в новую атаку, стремясь закрепить свой успех, и решил нанести колющий удар в грудь. На этот раз я был наготове. Держа саблю острием вверх, я отвел клинок поляка вправо, сам же отклонился в обратную сторону и тут же сделал шаг назад, держа саблю перед грудью. При таком парировании мой противник вынужден был выпрямиться, прежде чем снова атаковать или защищаться. Я рубанул его по плечу, не сомневаясь, что ему не отразить моего удара. Однако он смог, успев подставить клинок так, что развернул мой, и тот упал на его плечо плашмя. Наверное, я выдохся, мне все труднее было передвигаться с нужной быстротой, поляк настигал меня и не давал ни секунды передышки. Я не разглядел, кто из казаков поставил мне подножку, но споткнувшись о выставленную позади ногу, повалился в снег и едва успел откатиться, чтобы не попасть под рубящий удар. Второй я отбил клинком и смог сесть. На этом мои успехи закончились. При неудачном парировании, моя сабля была выбита, и я ощутил на шее холод острия. Я сидел на снегу без мыслей и чувств и обреченно ждал удара.

– Поднимайся, – сказал мне поляк, отводя клинок.

Человек – существо противоречивое. Минуту назад я задыхался, оставался без сил, и мне было наплевать на смерть, казалось, что мне уже все равно. Стоило же получить этот минутный отдых, как я страстно захотел жить и бороться за жизнь. Я поднялся на ноги и поймал на себе тяжелый взгляд поляка. Что же еще хочет от меня шляхтич, продолжения боя или мольбы о пощаде?

– Ты – хороший фехтовальщик, француз, но тебе не тягаться с лучшей саблей Львова.

Ну, с подобным утверждением можно еще поспорить, будь я посвежее перед поединком, неизвестно чья бы взяла. Такие мысли пронеслись у меня в голове, но вслух я ничего не сказал, только пожал плечами.

– Что молчишь? – спросил поляк, похоже, давать мне второй шанс он не собирался.

– Заканчивай, – сказал я как можно тверже и, все-таки, опустил голову.

Неожиданно вскинулись и заржали кони. Все повернули головы, тут же загремел выстрел, и поляк с занесенной саблей свалился к моим ногам, а со стороны дороги показались всадники, их было много. Казаки засуетились, кто-то побежал к развалинам, кто-то пытался сопротивляться. Я, как только раздался первый выстрел, бросился на снег рядом с мертвым поляком, не хотелось, чтобы меня зацепили свои.

Схватка завершилась быстро, карабинеры, а это оказались они, не церемонились с казаками, положив почти всех, кого пулей, кого саблей. Когда все завершилось, я попытался встать, но ноги меня не держали, в горячке я забыл про рану на голове, крови из меня вытекло предостаточно.

– Ваше благородие, как ты? – спросил кто-то из карабинеров, и заботливые руки помогли мне подняться. Меня усадили на бревно, рану промыли водкой и перевязали. Пожилой вахмистр подал мне фляжку, и я сделал несколько глотков, обжегших мне горло, зато я почувствовал себя лучше.

– Откуда вы, братцы? – спросил я солдат.

– Из Санкт-Петербургского полка, – отвечали мне.

Я вспомнил, что слышал об этом полке в штабе корпуса. Он был направлен охранять Ново-Московскую дорогу от нападений бунтовщиков на армейские обозы с военными припасами, амуницией и провиантом. Мне здорово повезло, что один из разъездов увидел казачий костер и вызволил меня из плена. Мимо меня протащили богатыря Северьяна с веревкой на шее! Молодцы! Помнили о «языке». Живым остался и есаул. Он лежал на снегу без сознания, и под ним расплывалось кровавое пятно. Я указал на него вахмистру и сказал:

– Это их командир. Надо бы его тоже взять с собой. Знать должен немало.

Меня послушались, и, замотав рану, забросили есаула кулем на седло. Я подошел к нему и снял с пальца свой перстень.

Один из карабинеров, обыскав казаков, вернул мне часы. Даже деньги нашлись. И я отвалил солдатам три рубля, выпить за мое здоровье.

Немного позже, когда почищенный, в полном обмундировании с саблей и ташкой, садился в седло своего Алезана, ко мне подъехал давешний вахмистр.

– Ваше благородие, господин полковник просит к нему на два слова.

Колонна карабинеров растянулась по дороге, всадники ехали по три в ряд, в неверном свете факелов на снегу отражались длинные уродливые тени. Командир полка находился на уже известном мне холме в окружении офицеров и ординарцев. Он сидел на чудесном вороном коне, несомненно, чистокровном и стоящим немалых денег. Даже в седле было видно, что всадник высок ростом, и составляет с конем одно целое. Хотя, голова моя немилосердно болела, я не мог позволить себе ударить лицом в грязь, и рысью поднялся на холм, следя за собственной посадкой. Полковник показался мне возрастом немного постарше. У него были суровые черты лица, твердо очерченный рот, карие с прищуром глаза. Остановив Алезана, я вытянулся и, отдав честь, отрапортовал:

– Господин полковник, разрешите представиться! Ротмистр Изломин. Ольшанский гусарский полк. Следовал по поручению подполковника Коробьева в штаб корпуса. Нарвался на казачий отряд и был взят в плен. Благодарю за спасение!

– Вольно, ротмистр, давай без чинов, – у полковника оказался низкий глуховатый голос. – Да ты никак ранен?

– Саблей зацепило немного. Но ехать смогу.

– Славно! Значит, задерживать нас не будешь. Спешу я. Сам видишь, до ночи идем, приказ. Поедешь с нами, корпус я не миную, командир ваш – давний мой знакомец. Да, донесение то не потерял?

– Нет, оно в сапоге. Казаки больше ценности искали.

– Ну, что же, тогда вперед. Держись рядом.

Я козырнул и занял место за ординарцами. Усталость и боль навалились на меня сразу, заставив стиснуть зубы. Вахмистр, ехавший слева, снова протянул фляжку:

– Выпейте, ваше благородие, авось, полегчает, в таком разе, как у вас – первое дело водочки хлебнуть.

Я задержал дыхание и влил в рот несколько капель водки, едва не поперхнувшись, но туман перед глазами рассеялся.

–Спасибо, друг, – поблагодарил я, передавая фляжку обратно. Прозвучала команда: «Рысью». Полк спешил.

Глава третья. Моя история

Я приехал в Россию в начале осени 1768 года. Тогда, помнится, меня поразили больше всего даже не огромные просторы, но буйство осенних красок и неожиданная теплая погода. Как я узнал, позже, такое время русские называют «бабьим летом». Да здесь ничем не хуже Франции, восхищался я. Тепло, солнечно, дороги хорошие. Право про Россию складывают небылицы. Даже крестьянские дома мало чем отличались от домов крестьян где-нибудь в Провансе. А надо сказать, что дорога в Петербург шла по землям Прибалтики. Именно мызы латышей и эстонцев я первоначально принял за русские, что было большой ошибкой. И гораздо позже я понял, что ничего общего с французской русская деревня не имеет.

Сам Санкт-Петербург показался мне огромным и красивым городом, хотя с Парижем я бы его сравнивать не стал. В лучшую сторону он отличался чистотой, мусор и нечистоты здесь вывозили по ночам. Меня приятно поразило то, что везде была слышна французская речь. В дворянском обществе знание моего родного языка, оказывается, было хорошим тоном.

Не буду описывать в подробностях перипетии моих похождений в русской столице, скажу только, чиновники везде одинаковы, мимо себя ничего не пропустят. Несмотря на ходатайство важных лиц по моему делу, военная коллегия решала мою судьбу столь неторопливо, что у меня уже заканчивалось терпение. А вот в обществе я имел успех. Принимали меня во многих достойных домах, приглашали на балы и приемы, расточали улыбки, за которыми, впрочем, скрывалось либо желание получить от меня какую-нибудь выгоду, либо вежливое равнодушие. Посланник Лозинский дал мне рекомендательные письма. Одно из них предназначалось вице-канцлеру князю Голицыну. Я испросил его аудиенции и получил ее в скорости. Но, как я потом узнал, князь не пользовался влиянием при дворе. Он лишь повторил то, что мне и раньше было известно. Дескать о моем деле доложено государыне, и следует подождать ее решения. А вот граф Никита Иванович Панин, который и вершил все дипломатические дела, да и при дворе был не последний человек, послал мне приглашение сам. Я имел с ним двухчасовую беседу, главным образом, касающуюся Франции. Уж не знаю, что написал ему посланник относительно моей особы. Вероятно, не поскупился на похвалы и приукрасил мои способности. Только вышло мне это боком. Мне пришлось лавировать и хитрить, чтобы не выдать случайно своего участия в слежке за русским посольством. На общие политические темы я говорил с большим желанием. Позадавав множество вопросов и буквально «выпытав» обстоятельные ответы, Панин ласково со мной простился. Даже сказал, что увидел во мне человека полезного его отечеству. А вскоре мне было передано предложение посетить коллегию иностранных дел на предмет определения на службу. Нет, служить в штатском ведомстве, да еще по иностранным делам я не хотел. Понимал, что рано или поздно столкнусь со своей бывшей службой. И шпионской работы с меня хватит. Я попусту не явился, и вот с этого-то времени застопорилось рассмотрение моего дела в военной коллегии. У меня в голове не укладывалось, как же можно так поступать. Почти силой тащить меня в свое ведомство. А мне идти в дипломатию, как жениться на нелюбимой, хуже смерти.

Готов я был дать взятку чиновникам, как тут говорили, «барашка в бумажке», да знающие люди отсоветовали. Объяснили, что без высочайшего соизволения все будет без толку. В общем, сидел я в Петербурге второй месяц, деньги текли как вода, а между тем продолжал оставаться соискателем офицерского чина. И погода показала свой настоящий грозный лик. Зарядили моросить дожди, задули холодющие ветры, стало холодно, сыро, грязно и неуютно.

Поразительно, как много оказалось в российской столице моих соотечественников. Одни являлись в гостиницу, где я нашел себе пристанище, засвидетельствовать свое почтение. Другие стремились занять денег, третьи желали организовать выгоднейшее предприятие за мой, естественно, счет. Ну, а были и такие, что устраивали за мной форменную слежку и пытались выведать кто я и почему здесь явно не с хорошей целью. Я хандрил, мои новые знакомые, знай, тянули с меня деньги, понуждая устраивать обеды и пирушки на всю компанию. Уж не знаю, чем могло все закончиться.

Выручил меня князь Петр Михайлович Голицын, командовавший тогда Ольшанским гусарским полком. Имея к нему письмо, я долго откладывал свой визит, не желая быть навязчивым, но судьба сама столкнула нас в коридорах коллегии. А произошло это так. Я ожидал в приемной своей очереди и прохаживался по проходу между стульями. Задумавшись, я поздно заметил князя и с ним столкнулся. Все произошло по русской пословице, что встречают по одежке. Я был одет в костюм серого бархата, пошитого по парижской моде, в модном же парике и благоухал духами, что не стыдно показаться на глаза самой императрице. Князь просто не мог не обратить внимание на столь изысканного кавалера. Я извинился на родном языке, князь – в свою очередь и после назвался. Вежливость требовала и мне ответить тем же. Я похвалил его произношение, мы разговорились, и он вспомнил, ему обо мне писал приватно Лозинский. Спросил, как продвигается мое дело. Я отвечал, что оно не двигается вовсе. Голицын предложил продолжить разговор у него дома и, взяв мое согласие, откланялся. Во время моего визита к нему князь Петр сказал, что дело мое может решаться долго, хотя бы и год. Государыня Лозинского ценит, и давно бы дала моей просьбе ход, да граф Панин отчего-то против. А ее величество не станет Никите Ивановичу перечить. Но и затем, получив производство, придется еще ждать назначения.

– Чем же вызвано подобное отношение? – удивился я.

Князь отвечал, что в последние годы из Франции в Россию приехало много народа, и не все приезжие были примерного поведения, многие в своей стране нарушали закон, были банкротами, дезертирами и развратниками. Государыня повелела проверять всех лиц, прибывающих из-за границы, в особенности, кто поступает на государственную службу. Посему, коли я желаю попасть в армию поскорее, то могу вступить в нее добровольцем. Хотя бы в его полк Ольшанских гусар. Сам он, как командир, вправе присвоить мне чин вахмистра. Соответственно, в заведенный на меня формуляр сразу запишут дату начала службы, что важно для всей последующей карьеры, так как по ней рассчитывается выслуга лет. Сейчас же, когда началась война с турками, смелому и предприимчивому человеку выдвинуться будет легко, и полгода не пройдет, как быть мне офицером. Я спросил, когда можно будет записаться в его полк. Он, смеясь, объяснил, что можно будет записать даже с того дня, как я прибыл в его отечество. Он же посоветовал мне изменить фамилию на русский лад, коли я решился делать военную картеру в России. Все равно, сказал, переиначат по-своему, да и в формулярах напутают. В пример, привел он хорошего знакомого его батюшки, немецкую фамилию которого Кос фон Дален переиначили в Козодавлева, пояснив, что по-русски она звучит не слишком благозвучно. Признаюсь, что я прожил под именем Антуана Деломи двадцать семь лет. До тех пор, пока обстоятельства не вынудили меня назваться Анри де Ла Рошем. Стоило ли мне держаться за старую фамилию в чужой стране? Я рассуждал так. Наверное тем, кто успел сделать свою фамилию известной или даже знаменитой, было бы естественным сохранять ее и в России. Передо мной такой проблемы не стояло. Да и позволить ее исковеркать мне не хотелось тоже, потому и согласился с князем. Мудрствовать я не стал, и просто перевел мою фамилию на русский язык. По-русски она звучала как «из Ломи». Оттого был я – Антуан Деломи, а стал Антон Петрович Изломин. Прошу любить и жаловать.

Так я и начал свою службу в России с чина вахмистра, о чем никогда в последствии не жалел, как и о том, что поступил именно в Ольшанский полк. И не только из-за его командира. Полк был сформирован в 1755 году, в правление императрицы Елизаветы. Первые его солдаты и офицеры были выходцами из стран Юго-Восточной Европы, сербами и хорватами, пошедшими на русскую службу. Позже в полк стали верстать украинских казаков, имеющих кавалерийскую выучку. Традиции полка были самые, что ни на есть, товарищеские. И я там пришелся ко двору. В январе следующего года начались военные действия в Приднестровье, туда отправился и наш полк. За первую же серьезную стычку с неприятелем получил я первый офицерский чин. Стал корнетом. Прав был князь, и полгода не прошло. Офицерское звание в одночасье переменило мое положение. По Табели о рангах, введенной еще основателем Российской империи Петром Первым, чин мой давал потомственное дворянство. Так, я получил то, о чем не мог и мечтать у себя на родине.

Гораздо позже я узнал случаем, что на прошении моем, в военную коллегию поданном, рукой самой императрицы было начертано одно, всего одно слово. «Обождать». Так удружил мне граф Панин!

Не скажу также, что я находился под особым покровительством князя Голицына, субординация заставляла меня держаться соответственно чину, и виделись мы не близко. К тому же, через год его отозвали в Петербург, а в 1771 году князь получил чин генерал-майора. Моя же военная карьера складывалась в зависимости от собственного старания и случая. В том же шестьдесят девятом году я участвовал в штурме Хотина и пожалован был чином поручика. Вместе с полком отправился затем в Польшу, воевать с конфедератами. По капризу злодейки-судьбы мне пришлось драться со сторонниками князя Михала, за которым я следил в Париже. Дрался я, надо сказать, неплохо, неоднократно отличался в боях. И в 1772 году, когда конфедераты сложили оружие, был произведен в ротмистры. Так, что мое продвижение по службе зависело от многих обстоятельств, но только не от покровительства вельмож, что меня вполне устраивало. Теперь я был командиром эскадрона, и обязанностей стало больше, а вот времени порой не хватало. У командиров я был на хорошем счету и водил дружбу со многими сослуживцами, ставшими мне близкими приятелями.

О себе и своей жизни во Франции я не распространялся, а тех, кто начинал задавать слишком много вопросов, вежливо и неуклонно ставил на место. В самом начале службы случались у меня и дуэли. Тут сослужили мне службу навыки фехтования и меткость в стрельбе. Поединки мои принесли противникам небольшие ранения, и слава удачливого дуэлянта, распространившаяся в полку, уберегла меня от новых вызовов. Со мной предпочитали не связываться.

В Польше, где мы долго квартировали в маленьком городке Плоцке, я пользовался большим успехом у представительниц прекрасного пола и даже завел одну длительную интрижку с женой местного помещика, но прежнего азарта во мне уже не было. Я с каждым годом все больше превращался в солдата, для которого служба была на первом месте, а на втором – все остальное. И все меньше беспокоили меня видения прошлой жизни, спокойнее становились сны. Все реже вскакивал я по ночам от посещавших меня кошмаров прошлого. Нет, я вспоминал Флоранс, Клодетту, Мадлен, но воспоминания эти уже не были острыми, покрывались дымкой ностальгии. Даже о своем брате думал без прежней злости. Я оставил Францию, когда он еще не до конца оправился от раны. И посещать его перед отъездом не стал.

Прощать мне было тогда тяжело, а сейчас в душе я его простил.

Финансовое положение мое могло считаться вполне устойчивым. Я держал свои деньги в том же частном банковском доме «Велден, Векстер и Фредерикс». Банковская система в России не очень развита. В основном русские банки дают кредиты под залог собственности, чаще всего земельной, а вклады давали мало прибыли. На протяжении трех с половиной лет я свои сбережения не трогал, даже проценты не снимал. В русской валюте было у меня около пятидесяти тысяч рублей, сумма весьма значительная. Могло ее хватить и на деревню с крестьянами, только я еще не имел к подобной покупке желания. Надо также отметить, что моего офицерского жалованья едва хватало. Лошади, мундир, а гусарский стоил особенно дорого, и оружие покупались за собственный счет. И я бы не стал обвинять себя в излишнем мотовстве. Просто жизнь гусарского офицера требует огромного количества денежных затрат. При годовом жалованье в двести рублей, почти все и даже больше уходят на обмундирование, экипировку и содержание лошадей. Кавалерийскому офицеру полагалось иметь двух лошадей и обеих приходилось обихаживать за собственный счет. Причем устанавливалась примерная цена коня, ниже которой нельзя было опускаться. Гусарская офицерская лошадь должна стоить не менее шестидесяти рублей. Дорогим был и мундир, особенно офицерский. Но и солдатский стоил недешево. Так что рядовой гусар выплачивал деньги за свой мундир из своего жалованья. В общем, служба обходилась мне не дешево, а жалованье росло медленнее, чем расходы. Но я не роптал, потому что занимался тем делом, которое мне нравилось больше всего. Тратился я и на хорошее вино, сказывалась привычка, и на табак. Бывало, что на свои деньги приходилось покупать продовольствие для своего эскадрона, казенных-то не всегда хватало. А еще ведь существовали и другие расходы. Полковые пирушки, карточная игра, куртизанки. Хоть я и не имел особых пристрастий к подобному времени препровождению, вкладывать деньги все равно приходилось, дабы не отставать от других. В полку все как на ладони, и как гласит русская поговорка: «С волками жить – по-волчьи выть». Да и не стану скрывать, мне мое существование было по нраву.

К тому времени, как наш полк отправился на подавление бунта, я числился командиром третьего эскадрона, и считал для себя необходимым заслужить производство в штаб-офицерский чин. Проще говоря, своей военной карьерой я был весьма и весьма озабочен. Однако не скажу, что был рад сражаться с бунтовщиками.

Находясь в России, я не мог не видеть положение крестьянского населения, вынужденное добывать себе хлеб тяжелым трудом в короткий период русского лета. Мало того, почти половина из них были крепостными и подвергались тяжкому гнету. Но и те, кто трудился на государственной земле, жили ничуть не лучше, терпя притеснения и насилия от власти имущих. Я всегда полагал, что коррупция присуща любому государству изначально, и учил когда-то в коллеже фразу нашего короля Людовика ХI, изрекшего, что законы – есть государи над государями. Насколько я постигал своим скудным разумом, государыня императрица пыталась создать хорошие, мудрые законы, однако на низшие классы они чудесным образом не распространялись.

Однажды мне с полуэскадроном пришлось принять участие в подавлении бунта крестьян против своего помещика в Польше. Переполненные гневом и отчаянием, люди ворвались в дом помещика и убили самого его вместе с семьей и слугами, из числа наиболее им ненавистных. Бунт был жестоко подавлен местной властью, и я порадовался тогда, что моим гусарам не пришлось мараться в крови этих несчастных. Тоже было и в самой России. Поэтому я особенно не удивился, что где-то на северо-востоке этой огромной страны появился претендент на императорский трон под именем Петра Федоровича, умершего или, как шептали, убитого мужа императрицы Екатерины. И его появление всколыхнуло страну. Удивляло больше другое. Емельян Пугачев, простой человек, смог увлечь за собой яицких казаков и стал захватывать крепость за крепостью. Посланные против него воинские отряды были разбиты или переходили на сторону Пугачева. Я понимал почему солдаты, выходцы из крестьян, легко сдавались в плен. Тому виной было их тяжелое положение, и еще худшее состояние их семей. Пугачев же обещал волю и землю. Укрепившись и собрав войско до тридцати тысяч человек, он осадил Оренбург, административную столицу края. Бесчинства и насилия, учиняемые приверженцами Пугачева, были нисколько не меньшими, чем ранее действия законных властей, а потому я не питал к ним сочувствия, жаль лишь, что расплачиваться за бунт придется простому народу, иного исхода не видел.

Наш полк вошел в сводный корпус генерал-майора князя Голицына, моего бывшего полкового командира. Сначала мы отправились в Казань, а оттуда по Ново-Московской дороге к Оренбургу, осажденному мятежниками. Князь выделил часть своих сил в отдельные воинские команды – деташаменты, которым поручил подавить очаги восстания в Закамье и Заволжье. Каждый из них должен был двигаться своим путем, громя отряды мятежников. В один из таких отрядов попал и я. Наш деташмент под начальством подполковника Коробьева состоящий из пехотного батальона и двух эскадронов гусар, шел слева от Ново-Московской дороги, от селения к селению, препятствуя мелким пугачевским отрядам собирать провиант и фураж. Кроме того, приходилось сражаться с расплодившимися отрядами разбойников, грабивших местное население. Главная колонна корпуса двигалась по самой дороге, и по мере надобности, Коробьев посылал кого-нибудь из офицеров в штаб к Голицыну с донесением. Я назначался выполнять подобные поручения чаще других, ибо подполковник ко мне почему-то благоволил. Само собой, быть на виду у начальства – не последний козырь в колоде успешного продвижения по службе, сразу же после родства и знатности, в чем русская армия не так уж и отличалась от армии французской. Однако особую роль, тем не менее, играл случай, порой счастливый, а обыкновенно – слепой. Я встречал подобные примеры в армейской среде. Знавал я девятнадцатилетнего желторотого прапорщика, за один год прыгнувшего в капитаны без всякой протекции, лишь по воле случая, и сорокалетнего поручика, храброго и дельного офицера, не повышаемого лет пятнадцать.

Глава четвертая. В штабе корпуса

Как завершилось очередное поручение подполковника Коробьева вам уже известно. И в штаб корпуса на этот раз я попал вместе с карабинерами полковника Шепилова, прибывшими в село, где располагался князь, едва до полуночи. К тому времени я был совсем разбит и вымотан дорогой, что не позаботься обо мне ординарцы полковника, упал бы прямо на улице. Меня отвели в избу, дали место на полу на овчинном тулупе подле печки, и я провалился в глубокий сон, проспав беспробудно до самого утра. Я бы продолжал спать и дальше, сборы карабинеров и громкие голоса ничуть не мешали мне, но меня буквально растолкал один из младших адъютантов князя, поручик Сокордин, молодой человек лет двадцати двух, знатный и, как говорили, с большим состоянием. Я знал его едва-едва, видел несколько раз в штабе. Он участливо поинтересовался моим здоровьем и сказал, что генерал упоминал обо мне и приказал к нему явиться.

– Прямо сейчас? – испугался я, вспомнив, в каком плачевном виде была вчера моя одежда.

– Нет, – обнадежил меня поручик, – прибыть надобно к одиннадцати, время еще есть.

С ним же я передал свое донесение, зная, что ничего срочного в нем нет.

Добрая хозяйка, вызвалась помочь моему горю, так что к назначенному времени моя форма выглядела сносно. Я умылся и припудрил скулу с пожелтевшим синяком. Больше всего неприятностей доставила мне рана на голове. Удар поляка, как я уже говорил, пришелся вскользь, срезав волосы и кожу. Крови тогда вытекло много. Сейчас, рана засохла, но вокруг нее пришлось выстричь волосы, что несколько испортило мою наружность. С болью в душе я согласился на повязку вокруг головы. Все лучше, чем ходить с проплешиной. Бриться мне было нечем, сумка с бритвенными принадлежностями находилась у денщика и пропала. Впрочем, проведя рукой по щекам и подбородку, я счел наличие едва заметной щетины не таким уж и страшным непорядком. Наконец, заглянув в таз с водой, я нашел свой вид удовлетворительным, крепко расцеловал миловидную крестьянку, покрасневшую как девушка, и отправился к генералу.

      Князь Петр Михайлович Голицын держал свой штаб на постоялом дворе. Еще только входя в распахнутые ворота, я увидел настоящее столпотворение: мимо спешили посыльные, сновали денщики, рядом поили лошадей, въезжали и выезжали всадники. Все это как раз и называлось армейцами бессмысленной штабной каруселью. Я вошел в большущий деревянный дом, перегороженный внутри на две половины: в одной было что-то вреде трактира, а в другой можно было переночевать проезжим путникам. Стены и пол заведения были покрыты некрашеными широкими досками, а в середине стояла пышущая жаром русская печь со сложенными рядом дровами. Понятное дело, что никаких путников сейчас тут не было. Единственными постояльцами были сам генерал и офицеры корпуса. Когда я вошел, князь как раз трапезничал. Он сидел за покрытым белой скатертью столом, без мундира, в белой шелковой рубахе и расстегнутом форменном зеленом жилете. Стол был уставлен серебряной посудой, потому что князь везде возил с собой походный сервиз. Прислуживали ему два денщика. Поодаль, но в пределах, обозначенных субординацией, собрались штабные разной степени важности и спесивости. Петр Михайлович ел курицу и как раз заканчивал грызть ножку, когда завидел меня у дверей в облаке пара. Он приветственно махнул рукой, подзывая к себе.

– Ну, здравствуй, Антон! Рад тебя видеть, если и не в добром здравии, то хотя бы живым, – сказал он, одновременно взявшись за крылышко и посасывая его.

– Ишь, вон и рана на голове! Не болит? И то ладно! Слышал я от Шепелева о твоих приключениях. Скажу, что ты не иначе как в рубашке родился! Один шанс из сотни, да что из сотни, из тысячи у тебя был живым из такой передряги выбраться. Любит тебя удача, любит! Счастливец ты, ротмистр! Донесение тобой доставленное я прочитал. Коробьев, на каждый свой чих реляцию шлет, его послушать, так у самозванца и войск столько нет, сколь он в боях истребил. Ну, да хватит ему разбойничать, повезешь мой приказ идти на соединение, нам нужны силы для снятия осады с Оренбурга, – генерал недовольно поморщился. – На словах же передай, что пусть остережется. Мансуров днями на Старо-Московской разбил отряд атамана Агапова, остатки его воинства ему навстречу побегут. Пусть примет их как положено, патронов не жалея.

Князь Петр облизал жирные губы и пригубил из серебряного же ковшика вина. Я стоял истуканом подле стола, давно уже отучившись удивляться манерам русских вельмож. Чувство превосходства перед другими они, верно, впитали вместе с молоком крепостных кормилиц, и генерал был еще одним из лучших из тех, кого я встречал. Наоборот, я не мог не полюбоваться своим командиром, настолько хорош он был с еще непричесанными после сна волнистыми каштановыми волосами, с изогнутыми орлиными бровями и глубоко сидящими крупными карими глазами. Голицын был старше меня двумя годами, но выглядел молодо и по праву считался редкостным красавцем.

– А садись-ка и ты со мной, ротмистр, – сказал вдруг князь Петр, – в ногах правды нет, да и подкрепиться тебе не мешает.

– Спасибо, ваше превосходительство. Я, право, уже ел сегодня, – из вежливости стал отнекиваться я.

Но Голицын настоял. Забегая вперед, скажу, что был у князя всего один серьезный недостаток – вспыльчивость сверх меры, во время которой выказывал он свой горячий и необузданный нрав. Однажды я был свидетелем подобной вспышки. И, поверьте, десять раз подумал бы, прежде чем противоречить князю. Но нападали на него и приступы доброты. Вот тогда не сыскать было лучшего благодетеля. Приглашение оказалось неожиданным не только для меня, но и для штабной свиты. Гнев генерала был редким явлением, но уж тогда доставалось всем, а своим еще и поболее. И все равно, я не жаловал тех лизоблюдов, кто старается быть поближе к важным особам. Наградами они были богаче строевых офицеров, но за редким исключением не стоили и одного доброго слова. И если мне представилась возможность утереть им нос, я упускать ее не стал.

Не чинясь, я медленно стащил замшевые перчатки, сбросил в услужливые руки денщика многострадальный ментик, уселся за стол напротив князя и под обстрелом завистливых глаз, попросил кусок мясного пирога. Мне налили стакан мозельского вина, князь предпочитал Германию Франции, и мы выпили за обоюдное здоровье. Я ел с удовольствием, а когда насытился, генерал, перейдя на французский язык, стал расспрашивать меня об отношении к русской зиме, и как нельзя к месту поведал о замерших в степи путниках во время бурана, ожидая моей реакции. Я невозмутимо выслушал его и в свою очередь рассказал о снежных лавинах в альпийских горах, хоронящих под собой целые селения. Князь понял мой намек и, смеясь, заметил, что меня трудно удивить. Насколько я знал Голицына, он посадил меня за свой стол не просто из-за каприза, и оказался прав в своем предположении. После десерта генерал отправил свиту и денщиков от стола, но меня не отпустил, а вместо этого попросил рассказать о пленении во всех подробностях. Слушал меня очень внимательно, задавал уточняющие вопросы. Когда я завершил свой рассказ вызволением из плена карабинерами, князь с минуту помолчал, катая по столу хлебный шарик, и, наконец, сказал:

– Есть любезный Антон Петрович, одно обстоятельство, коим я желал бы с тобой поделиться, но знай, то государственный секрет, и ты обязан будешь хранить его под страхом смерти. Уповаю на то, что ты и прежде оказывал тайные услуги государству нашему, да и сама судьба тебя к этому делу пристегнула. Впрочем, ежели не хочешь ты к нему касательство иметь, можешь отказаться, не обижусь. Что скажешь?

– Вы интригуете меня, господин генерал. Конечно, я обязуюсь сохранить все в тайне, и готов вас слушать, – отвечал я.

– Касается это твоего поляка. Карабинеры при обыске его тела нашли зашитое под подкладку кафтана письмо. Написано оно по-французски. Ты сказал давеча, что шляхтич будто чего ждал от тебя, так?

– Показалось, что так.

– Добро! Тогда пойдем, ротмистр, в мой кабинет, дальнейшее – не для лишних ушей.

Мы с генералом встали из-за стола и прошли в одну из комнат для именитых гостей, где устроился князь. Здесь к нам присоединился, вызванный Голицыным, высокий, молодой, лет двадцати пяти – двадцати восьми офицер в егерском зеленом мундире, при шпаге и в напудренном парике, точно с бала. Горжета⁸, по которому определялся в русской армии чин, на нем не было. К слову сказать, подобная небрежность встречалась сплошь и рядом, многие офицеры ограничивались в походе лишь офицерским шарфом, вешая горжеты только на парады и смотры. Впрочем, меня это мало касалось, так как гусары не носили горжетов вовсе.

– Знакомьтесь, господа!

– Ротмистр Изломин Антон Петрович, – представился я первым, так как был в меньшем чине.

– Премьер-майор Заблудов-Глинский Платон Афанасьевич, – назвался егерь.

– Платон ведает у меня разведкой, дела такие в его попечительстве, – объяснил приход майора князь. – Ну, хватит вам столбами стоять, усаживайтесь.

Мы сели сбоку от генеральского стола на табуреты, украдкой осматривая друг друга. Премьер-майор, а следует отметить, что в русской армии чин майора имел две ступени: низшая – секунд, и высшая – премьер, был хорошего роста, широкоплеч и молодцеват. Лицо его выглядело бы привлекательным, кабы не самый простецкий широкий курносый нос, придававший его чертам некоторую грубоватость. Серые глаза смотрели пристально и, уверен, могли быть жесткими при необходимости. Я отметил спокойную уверенность, с которой этот Заблудов вел себя при генерале, и мундир из тонкого дорогого сукна, и начищенные ботфорты, стачанные явно по заказу, и чин, для меня пока недосягаемый. И поначалу даже невзлюбил его, этакого баловня судьбы. А вот у князя майор явно был в фаворе. Видно, напоминал его самого в молодые годы.

Что же такого высмотрел Заблудов, не знаю. Лицо его сохраняло суровое выражение. Могу лишь предположить, что и я ему ко двору не пришелся.

– Вот, прочти, – с этими словами князь подал мне бумагу, сложенную в четверо. Я осторожно развернул ее и увидел там несколько строк, написанных по-французски, и стал читать:

«Милый друг мой,

радуюсь полученному от тебя известию о благополучии и добром здравии общего нашего благодетеля. То, что собирается он в который раз передать нам помощь, достойно его благородства. Нам же лишним не будет. Уповаю на Бога и преданность сирых и убогих, кои преданны мне бескорыстно.

Не упрекай меня в лености и корысти, право же виной всему моя бесталанность. Для брата же твоего пусть сие послание станет словом привета.

Петр»

– Что скажешь, ротмистр, об сим послании? – спросил меня князь.

– Обыкновенное, казалось бы, частное письмо. Написано обиняками. Так пишут, когда корреспонденты не уверены в сохранении конфиденциальности. Но если знать обстоятельства, при которых оно попало нам в руки, становится ясным иносказательный смысл. Понятно, что написано оно, как бы от имени самозванца. Это он благодарит за обещанную помощь и утверждает, что народ ему предан.

– А как ты думаешь, Антон Петрович? Кем писано оно, французом или же нет?

– Трудно сказать, наверное, ваше сиятельство, – я покрутил письмо в руках и пожал плечами. – Написано оно без грамматических ошибок, но ведь многие российские дворяне язык наш в совершенстве знают. Подпись сделана латинскими буквами, а имя звучит по-русски. И если учесть то обстоятельство, что оно перевозилось тайным образом, надо полагать – это еще и тайный знак к какой-то встрече.

Генерал переглянулся с Заблудовым:

– И мы с Платоном к тому же выводу пришли, – заметил князь. – По всему судя, эмиссар от тех, кто кашу с бунтом заварил, прибывает. Не верю я, что никто из недругов российских к нему руку не приложил. Генералу Бибикову доносят, что в отрядах Пугачева много ссыльных поляков, они к нему добровольно переходят, услуги свои предлагают. А от поляков ниточка и далее потянется. Представляешь, какую ценность сие известие имеет? То-то, брат. Приказал я давеча майору допросить пленных. Докладывай, Платон, что узнать удалось.

– Допрежь, ваше превосходительство, допрос был учинен только одному, Северьяну Гущину – бывшему уряднику яицкого казачьего войска, – встал во фрунт майор.

– Второй пленный, бывший сотник того же войска Василий Егорьев, потерял много крови и до сих пор в себя не пришел. Северьян же – сошка мелкая и известно ему мало, но показал он, что должна была их шайка встретить какого-то важного человека и сопроводить затем к самому самозванцу.

– Вот! – воскликнул генерал. – Все сходится. Узнал ли ты еще что-нибудь?

– Гущин указал и место, где надобно было им ждать гостя. Село Иваньковское Самарской губернии, отсюда в ста семидесяти верстах. По словам его, принадлежит какому-то помещику, который там не живет, а всем хозяйством ведает управитель из простых, он и есть верный им человек.

– А что про гостя говорит?

– Да ничего, клянется и божится, будто о нем знали лишь сотник с поляком и более никто. Казаков же взяли только для охраны. Вот разве, когда приказал дать ему плетей, поведал сказку, что как-то слышал разговор промеж Егорьева и поляка. Тот де спросил, как же мы гостя узнаем? А поляк ответил, что не его, мол, забота, на то верная примета имеется, а какая примета не сказал.

– Ну, господа офицеры, как мыслите поступить? – спросил князь, пытливо поглядывая на нас.

Первым решился майор:

– Ваше превосходительство, надобно допросить сотника, как только в себя придет. Гущину самому такого не придумать, но уточнить его слова нужно обязательно.

– Дельно, – одобрил князь. Он откинулся к стене и задумчиво потер переносицу.

– Очень уж занятная вырисовывается история с этим шпионом. Если его захватить, много интересного можно будет узнать. В общем так, други! Назначаю вас на следствие. Для начала произведите допрос по всей строгости и сразу ко мне. Я прикажу, чтобы вас сразу пускали, без проволочек.

– Ваше превосходительство, я и сам справлюсь, – с оттенком обиды заметил Заблудов, бросив на меня хмурый взгляд искоса.

– Справишься, в том не сомневаюсь, да есть у меня одна мыслишка. Потому нужно, чтобы ротмистр Изломин в курсе всего был. Он ведь, если ты не понял, у нас из французов. Ясно?

– Так точно! – ответствовал майор. – А то, что ротмистр родом из Франции сразу сообразил. Не большая загадка, его акцент выдает.

Вот вроде бы ничего плохого про меня не сказал, а все ж подковырнул.

– Ну и ступайте с Богом, господа офицеры, – отпустил нас князь.

Когда мы прошли сквозь строй штабных чинов и оказались во дворе, Заблудов, шедший впереди, остановился и подождал меня.

– Ладно, господин ротмистр, – сказал он, глядя на меня без прежней хмурости.

– Коли князь приказал нам действовать вместе, то давай не чиниться попусту, – он протянул мне руку, которую я с удовольствием пожал. Ничего хорошего не получилось бы из следствия, если бы мы смотрели друг на друга букой.

Глава пятая. Допрос

Итак, первейшей нашей заботой стали пленные казаки. Василий Егорьев, благодаря попечительству присланного князем военного врача, пришел в себя. Самочувствие его улучшилось, и, по мнению доктора, допросить его было возможно. Он сказал нам, что хотя положение раненого еще тяжелое, угрозы жизни нет, поскольку сабельный удар пришелся вкось и вошел в тело неглубоко. Пулю, выпущенную из пистолета и засевшую в правой руке, чуть выше локтя, он удалил, и рана эта тоже не опасна. Майор решил провести допрос не откладывая, и мы вместе с лекарем пошли в избу, где находился сотник. Егорьев лежал на широкой лавке, бледный и осунувшийся, в разрезе рубахи была видна белая повязка. Глаза его недвижно смотрели на низкий закопченный потолок. Заблудов сел на табурет рядом с лавкой, врач встал в ногах сотника, писарь расположился за столом, а я подсел к окошку. У двери, в темном углу примостился седой капрал, пришедший с холщовым мешком, глухо брякнувшим об пол чем-то железным внутри.

– Знаешь, где ты? – спросил премьер-майор.

– В плену, известное дело, – тихо проговорил казак, он попытался усмехнуться, но вышла лишь болезненная гримаса.

– Вот, что, дядя. Раны твои не смертельны, коли скажешь всю правду, как на духу, поживешь еще на белом свете. А станешь юлить – сразу повесим. Ясно тебе?

– Как не ясно, ваше благородие, спрашивай, – отвечал казак.

– Ваше высокоблагородие, – поправил его писарь, но Заблудов махнул на него рукой.

– Кто ты таков? Имя, лета и звание.

– Василий, сын Егорьев, от роду сорок второй год, из казаков, допрежь сотник яицкого войска.

– У самозванца в каком чине служил?

– Есаулом Оренбургского полка.

– Не сильно-то тебя повысили, – заметил Заблудов. – Скажи-ка мне, Василий, куда и зачем послал тебя Пугачев?

Казак не отвечал, видимо, собираясь с мыслями. Понятное дело, он не знал, остался ли кто в живых и что успел рассказать. Уверенности в смерти поляка у него тоже не было. Ну, упал, а вдруг не умер и говорить начал. Подловил его майор, теперь либо надо сказать правду, либо от всего открещиваться.

– Что замолчал, дядя? Если память отшибло, так я могу помочь. Направлялись вы в Саратовскую губернию, в сельцо Иваньковское. А у тебя я спрашиваю, зачем? Сам скажешь или мне палача позвать, он у нас рыбу и ту разговорит.

– Ты, ваше высокоблагородие, и без меня все знаешь, чего тогда спрашивать.

– Что же, по-хорошему говорить не желаешь, – с сожалением сказал Заблудов.

– Профоса⁹ сюда!

Профосом оказался тот самый мрачный капрал у двери, под стать своей должности.

Я знал, что последует за его выходом на сцену, и тихонько выбрался из избы на улицу. Бывали случаи, вроде этого, когда пытки считались необходимыми, являясь средством дознания. Но я живо помнил, хотя и прошло много лет, как меня самого подверг им капитан де Перелен, и не стремился к созерцанию подобного зрелища. Походив с полчаса во дворе, я изрядно замерз и, перестав слышать глухие крики, собирался уже возвращаться, как стукнула дверь, на крыльцо вышел капрал. Он глянул на меня, кивнул, словно приглашая в избу, а сам неспешно сошел вниз с видом человека, исполнившего свой долг, на ходу раскуривая трубку.

В доме, на первый взгляд было все также, только писарь сноровисто скреб пером по бумаге, да текла по бороде сотника кровь от прокушенной губы, а сам он громко и прерывисто дышал. Правая его ладонь была замотана тряпицей тоже в кровавых пятнах.

– При тебе было обнаружено двести рублей в серебре и ассигнациях. Для кого сии деньги предназначены? – спрашивал Заблудов.

– Для управляющего.

– Как зовут поляка, что с вами был?

– Казимир Доплецкий или Дуплецкий, точно не скажу, его у нас все по имени кликали.

– Теперь ответь, откуда знаешь управителя имения?

– Прежде он постоялый двор в наших местах содержал, отсюда и знакомство.

– Кто из твоего отряда с Мокишевым еще знаком?

– Северьян Гущин, хорунжий мой.

– Скажи, почему именно тебе поручение самозванец дал?

– Падуров, полковник мой, ему меня присоветовал. Как позвал государь меня к себе…

– Я тебе дам государь, – прикрикнул строго Заблудов.

– Виноват, самозванец. Спрашивает меня, хочешь, казак, мне службу сослужить.

Я отвечаю, что да, хочу. Он и говорит, что полковник твой сказывал, будто ты знакомство водил с верным моим слугой Богдашкой Мокишевым. Так и есть, отвечаю. Он мне и приказывает, поедешь, мол, туда с поляком Казимиром, встретишь человека, на кого поляк тебе укажет и ко мне свезешь. Ваше высокоблагородие, ослабел я сильно, нельзя ли воды подать.

– Терпи, казак, атаманом будешь. Ладно, на последний вопрос ответишь, и напоят тебя и накормят.

– Спрашивай, – прошелестел голос сотника.

– По каким приметам должны были вы опознать того человека?

– То Казимира была задача, не моя.

– Поляк с ним, что знаком был?

– Нет, Казимир мне сказывал, что тот человек его не знает, как и он его. Человек тот на французском языке говорить станет. А поляка он по письму определит, – последние слова сотника были едва слышны, глаза закатились, и он замер.

Уж, как хотите, а стало мне его жаль. Понимал я, что повернись по-другому, лежать мне зарубленным поляком в том поле. И все же мог сотник сразу меня повесить, его была власть. Да вот не стал. Дал мне время побарахтаться, за жизнь побороться. Благодаря чему я и выжил.

– Все, достаточно, больше его спрашивать нельзя, умрет, – вмешался лекарь.

– Сворачивайся, – приказал писарю майор, поднимаясь с табурета. – Пошли ротмистр к князю, есть что ему рассказать.

Мы спешно отправились на постоялый двор и беспрепятственно вошли к генерал-майору.

Глава шестая. План

– Затем, полагаю, послать туда команду, село окружить, дождаться приезда подозрительного лица, да и накрыть всех скопом, – сказал Заблудов, когда мы уселись за столом генерала и тот прочел опросные листы.

– И как же господин майор будет определять, кто подозрительный, а кто нет? – охладил я его пыл.

– Что станете каждого встречного поперечного хватать, каждого бродягу проверять на знание французского? Мы и понятия не имеем, кем эмиссар самозванца может оказаться.

– И что ты предлагаешь, ротмистр? – спросил желчно Заблудов.

– Думаю, что действовать надо более тонко. Раскинуть вокруг деревни широкий невод и начать тащить только, когда станет ясно, что эмиссар внутри.

– И каким образом это станет ясно?

– Может быть послать поддельный казачий отряд?

– Чепуха полная. Поддельных-то вмиг раскусят, – майор посмотрел на меня как на дурачка. – Но даже пусть и найдем верных казаков, а дальше что? Авантюра чистой воды!

– Не скажи, Платон, – вступил в разговор князь. – Мысль-то дельная. Я и сам о таком подумывал. Исходя из допросов плененных казаков, мы знаем, что с управителем этим знакомы только двое: сотник и Гущин этот, так? Так. Связным же был поляк. И он ничего не скажет, потому как мертв. А теперь ответьте мне, знакомы ли лично поляк и эмиссар?

– По словам Егорьева не знакомы, – твердо ответил Заблудов.

– Согласен с господином майором, – сказал я, когда взор князя обратился ко мне.

– Иначе зачем поляк вез письмо? Это знак для эмиссара.

– И смотрите, господа офицеры, кто бы ни был эмиссар, он должен появиться в том селе и связаться с управителем. А как иначе? Управитель должен был свести его с поляком. Так что для нас главное лицо – управитель и, находясь рядом с ним, надобно ждать гостя. И я считаю, что встреча произойдет очень скоро, на то у них и был расчет. Нельзя прятать казачий отряд в селе долгое время, любая воинская команда случайно может войти в село, и разоблачение неминуемо.

Я видел, что глаза у князя загорелись, по его лицу было ясно, что он что-то задумал.

– Времени у нас мало, – заметил майор.

– Предлагаю вот что, – сказал нам князь, – посылаем тайную экспедицию, сие решено твердо. Командование поручаю секунд-майору. Возьмешь, Платон, село в такое плотное кольцо, что и мышь не должна проскочить. Действовать будешь под видом армейских фуражиров, такие команды примелькались, не удивят. Людей сам отберешь. Это одно! Другое, надобно набрать верных казаков из донской сотни, что следует с моим корпусом. В бой их пускать не велят, так пусть хоть в таком тайном деле послужат. Главную же роль отведем тому, кто будет за поляка. Он должен войти в доверие к управителю. Жаль, что без сотника тяжелее будет.

– Что же делать? – спросил Заблудов. – Взять с собой Егорьева? Так слаб он. Боюсь умрет по пути. Если только труп его представим?

От слов майора меня покоробило. Егорьев пусть и враг, но человек, так поступать с ним нельзя.

– Гущина взять, – предложил я. – Он тоже знает управителя.

– А можно ли ему доверять? – усомнился Заблудов. Но князь прервал наш спор.

– Как казака приневолить, то ваша забота.

Наша? Я-то здесь причем, подумал я, и уже собрался удивиться, как князь повернулся ко мне, посмотрел со значением и сказал:

– А, знаешь, Антон Петрович, доверю-ка я тебе сыграть роль поляка.

– А как же приказ подполковнику Коробьеву? – только и смог спросить я.

– Нужды нет, найду, кого отправить. Продумай лучше, ты как никто другой для такого дела подходишь. По-польски говоришь, не отпирайся! В Польше долго находился, обычаи и нравы их знаешь. Вот и выдать себя за шляхтича сможешь. Да и кураж в тебе есть. Кому как не тебе такое по силам?

– Помилуйте, ваше превосходительство! Я перед русскими за поляка себя выдать могу, а если эмиссар тоже поляк?

– А ты что скажешь, Платон? – спросил князь.

– Не думаю, что поляк. Зачем тогда язык французский? Тень на плетень наводить серьезные люди не станут, – резонно заметил майор.

Я и сам сообразил, что сморозил глупость. А Голицын посмотрел на меня:

– Так что?

Первым моим побуждением было отказаться. Негоже боевому офицеру лицедействовать. Да вот, Заблудов странно так на меня посматривал, словно спрашивал, под силу ли мне? И что-то в глубине души толкало: возьмись.

– Неожиданное, ваше превосходительство, предложение, хотя и лестное. Ну, а как не получится? – услышал я себя, точно со стороны.

– А ты попробуй! Глаза боятся, а руки делают. Ну нет у меня другой подходящей кандидатуры, а рискнуть стоит! Коли поймаем ворога этого, важную услугу окажем государыне! Надо нам за каждую ниточку дергать, авось узелок быстрее распутается. Опасен, самозванец, ох опасен, чем скорее его скрутим, тем быстрее победим бунт.

Ну что, согласен?

Пусть даже на мой искушенный взгляд вся планируемая князем операция была сущим безумием и сумасбродством, я утвердительно кивнул головой.

– Вот и отлично! – обрадовался князь. – Остальное по дороге утрясете. Сколько у нас времени на подготовку? День, не более. И то припоздать можете.

– Отговоримся, что береглись солдат, не спешили, – предложил я.

– Верно! Начинайте собираться прямо с сего момента. Я дам распоряжение, чтобы тебе, Платон, все выдавали по первому требованию. Собирайтесь, и завтра в путь.

Ты, Антон, не бойся, я Коробьеву и командиру твоему полковому пропишу, что особое поручение мое исполняешь, чтобы не искали тебя и шум излишний не поднимали. Ну, а майор сам себе голова. Приступайте, господа!

– Так точно, ваше превосходительство! Мы вскочили с мест и вытянулись.

– Имейте в виду, – сказал нам князь, напоследок. – Тайна полнейшая! Людей подбирайте тщательно! Докладывать обо всем только мне и более никому.

Вот так, сам того не желая, я стал участником тайной экспедиции. И честно скажу, предложение князя пришлось мне по душе. Видать соскучился я по секретным делам. Весь остаток этого дня мы посвятили подготовке и снаряжению. Премьер-майор показал себя человеком деятельным и расторопным, ничего сказать не могу. Свою команду в двадцать человек Заблудов отобрал быстро, взял солдат из егерского батальона, где раньше служил. А вот с казаками было не так просто. Две донские сотни под командованием войскового старшины Дениса Бурыки, следовали со штабом корпуса, но в боях не участвовали. На то был приказ высшего командования, боялись, что перейдут на сторону пугачевцев. И можно ли на них надеяться в таком важном деле, как наше? Вопрос не праздный, сами донцы неохотно служили против самозванца. Заручившись приказом генерала, мы отправились к войсковому старшине. Бурыке было лет под сорок, в густых темно-русых кудрях проглядывала седина. Горбоносый, с острым взглядом прищуренных маленьких глаз, он встретил нас очень недружелюбно, почти враждебно. Прочитав приказ о содействии, хмыкнул в усы и равнодушно заявил, что мы можем брать любого из его казаков, о чем он отдаст распоряжение. Мы переглянулись. Такого вояку на козе не объедешь. Не входя в подробности, Заблудов объяснил, что дело серьезное и секретное. Потому люди нужны проверенные в бою, не болтливые, а главное преданные государыне. Если он посчитал, что сиими словами убедит бравого казака, то просчитался. Бурыка с угрюмым видом выслушал майора и повторил, что мы можем брать любого, кого захотим. Заблудов начал закипать, я увидел, как стала пульсировать жилка на его виске, и поспешил на помощь.

– Господин старшина, – сказал я, – связанные словом, мы не сможем объяснить тебе, зачем понадобились нам твои донцы. Но поверь, в сем деле мало смелости да верности, нужно быть сметливым, расторопным, и за словом в карман не лезть. Представь, что тебе нужно пробраться во вражескую крепость, кого бы ты взял с собой?

– В крепость? – переспросил казак.

– В крепость, – сказал я как можно убедительнее.

Не знаю уж, проняли ли его мои слова, или он просто решил, что достаточно показал свою власть, но Бурыка немного помолчал, раскуривая трубку, и затем сказал, что найдет с десяток из тех, с кем бывал в разных переделках и кому верит, как себе. Из пришедших казаков мы отобрали семерых. Каждому было под тридцать, все – хорошие стрелки и наездники. Им было приказано снарядиться для похода и взять нужные припасы. Старшина, выступив перед ними, наказал во всем слушаться новых командиров. Забрав казаков с собой, мы распрощались с Бурыкой и отправились восвояси. Майор лично проследил за сборами казаков, после чего отвел их в расположение егерского полка, наказав ожидать здесь и никуда не отлучаться. Да еще и часового поставил.

      Что касалось Северьяна Гущина, то у меня была одна задумка, о которой я рассказал Заблудову.

– Попробовать можно, – согласился тот нехотя. – Не верю я, что бунтаря и вора можно исправить. Коли присягу давал и после к самозванцу переметнулся, сиречь предатель. Как такому довериться? Раз предал, так и другой предаст.

– Не согласен с тобой, господин майор, – сказал я. – Гущин предался самозванцу оттого, что все так поступили. Личных мотивов у него не было. Надо его попробовать переманить на свою сторону, и он будет нам верен.

Уже поздним вечером мы с майором пришли за Гущиным, содержавшимся в погребе постоялого двора. Великан выглядел понурым, но далеко не сломленным. Рана на руке была перевязана, а на подбородке замотана платком, завязанным на затылке, отчего вид его был несколько комичный. Учитывая его силу, солдаты крепко связали его по рукам и ногам так, что казак напоминал огромного серого червяка. В погребе не было так холодно, как на улице, но и теплым это помещение я бы не назвал. Чтобы согреться, Гущин напрягал мышцы и пытался хоть как-то двигаться. Заблудова он уже видел во время допроса и не удивился его появлению, но мой голос заставил его вскинуть голову.

– Никак, господин офицер! – воскликнул он. – Видишь, ваше благородие, судьба – индейка. Теперь вот я на твоем месте.

– Ты, Северьян, еще дешево отделался, товарищи твои все мертвы.

– Да уж лучше и мне помереть с ними, чем беспомощным дитятей смерти ждать, – заметил он с грустью.

– Не горюй, казак, я твоему горю помогу.

– Это как? – насторожился он.

– А вот так. Развяжите его, – приказал я солдатам.

В сопровождении конвойных, мы поднялись наверх и вошли в просторный каретный сарай.

– Здесь будет хорошо, – сказал я, обращаясь к Заблудову. Тот кивнул, наблюдая с интересом за всем происходящим.

Я сказал Гущину:

– Ты горевал, что приходится смерти долго ожидать, так она тебя здесь найдет и сразу.

Северьян настороженно озирался, видимо, ожидая от меня какой-то подвох. По моему приказу двое солдат перекинули веревку через потолочную балку, мастеря импровизированную виселицу.

– Выбирай, казак, смерть на виселице или от сабли.

– От сабли-то завсегда лучше.

– Тогда бери и становись.

С опаской Северьян вышел на середину, потирая руки, взял оружие. Глаза его загорелись, он повел могучими плечами, проговорил, оскалившись:

– Ну, держись, ваше благородие, посмотрим, кто здесь ляжет.

Его огромное тело подобралось по-звериному и изготовилось к прыжку. Однако, долгое время, проведенное в связанном состоянии, сыграло с казаком злую шутку. Он тяжело прыгнул вперед, сокращая между нами расстояние, и взмахнул победно саблей. Но я был готов к отпору. Подставил свою так, что его клинок скользнул по моему, заставив казака шагнуть вперед, оставляя меня сбоку. Я же продолжил движение клинка вверх и обрушил его на непокрытую голову Северьяна, в последний момент повернув кисть так, что удар пришелся плашмя. Он зашатался и упал на землю. Его сил едва хватило перевернуться на спину и приподняться на локтях. Затуманенным взором смотрел бедный гигант на приближающееся острие, но я удержал клинок в вершке от его заросшего бородой горла.

– Видишь, я мог бы убить тебя, но не убил.

– Спасибо, ваше благородие!

– Поклянись Господом нашим, что будешь верой и правдой служить мне, и я оставлю тебе жизнь!

Не знаю, что творилось в душе казака, только слезы вдруг покатились из его глаз. Северьян, встал на колени и торжественно произнес слова клятвы, истово перекрестившись.

– Теперь ты будешь делать все, что прикажу.

– Буду, ваше благородие!

– Ужели веришь ты его слову? – тихо спросил меня майор, когда мы вышли из сарая.

– Верю! Я хорошо знаю подобный тип людей. Они бывают преданны тем, кто их победил и заставил признать свое превосходство.

И мне вдруг вспомнился бравый сержант Ксавье Поклен.

– Воля твоя, но допрежь дела, пусть посидит у меня под замком, – решил Заблудов. Он протянул мне руку, прощаясь, и я ощутил в его рукопожатии расположение, которого ранее не ощущал.

Глава седьмая. Богдан Мокишев

Село Иваньковское раскинулось в яру между двумя холмами на берегу небольшой речушки. В зимнюю пору она была покрыта толстым слоем льда, в котором то там, то тут темнели пробитые во льду дыры – проруби. Дворов в селе было с два десятка, они стояли по обе стороны дороги. Немного поодаль, на пригорке, притулилась небольшая деревянная церковь с колоколенкой, за которой виднелось занесенное снегом кладбище.

Ранее проживали в Иваньковском государственные крестьяне, переведенные на поселение в эти суровые края еще в тридцатые годы с началом строительства яицкой защитной черты. Земли у здешних земледельцев было столько, что один надел в десять раз превышал клочок французского сельского обывателя. Другое дело, что скудная почва и неблагоприятный климат сводили это преимущество к нулю. Лет двадцать назад всю окрестную землю и само село с его обитателями императрица Елизавета подарила одному отличившемуся дворянину. Подобные пожертвования во времена царствования дочери Петра Великого были частыми, да и в наши дни не редкость. Дворянин побывал в селе лишь дважды. Первый раз в тот год как получил имение. Он представил им управителя, назначил сумму оброка и, пригрозив расправой нерадивым, отбыл восвояси. Второй раз, когда поменял управляющего. В это лихое время бунт по соседству ширился и рос, и в селе было тихо как перед бурей. Бунтовщики пока сюда не добрались. Войска же проходили мимо, не останавливаясь даже на кратковременный отдых, потому что село располагалось далеко от тракта. Зимой русский крестьянин не занят постоянной работой, лишь готовится к весне, чинит инвентарь к будущей пахоте, да ходит на охоту, всякий прибыток семье на пользу. Потому большая часть мужчин подрядилась возить на своих санях припасы для армии, дома оставались в основном женщины, старики и дети.

       Наш маленький отряд появился в селе к вечеру, едва-едва засветились огоньки в окошках, притаившихся в снегу изб. Когда мы, спустившись в яр, въехали попарно на пустынную улицу, своим громким неугомонным лаем встречали нас одни собаки. Люди, несмотря на производимый нами шум, сидели по своим домам, не высовывая на улицу даже нос. Помещичий дом находился за селом и фасадом был обращен к дороге. Обнесенный высоким и крепким частоколом, он своим видом издали напоминал здешние крепости. Наш отряд гуськом пресек узкий деревянный мостик через ручей и приблизился к воротам. Я ехал впереди, как и подобает командиру, на своем Алезане, ходившим теперь под казачьим седлом. На мне был длинный синего цвета кафтан, носивший название чекменя, туго перетянутый в талии красным кушаком. В таком экзотическом виде, да еще с отросшей за дни пути щетиной, я выглядел настоящим казаком. Ради маскарада мне даже пришлось укоротить свои волосы и подстричь их на казачий манер. Северьян, всячески подчеркивающий готовность услужить мне, держался рядом, словно верный оруженосец. Полностью я ему пока не доверял, но делал вид, что уверен в его преданности. Тем не менее, заткнутые за мой пояс пистолеты были всегда заряжены, и я проверял их каждый день. Я прекрасно понимал, что стоит Гущину переметнуться на сторону мятежников, как вся наша операция пойдет коту под хвост. Однако риск есть риск. Без него в этом деле было никак. Я не мог не понимать, что вся наша операция была подготовлена, как говорят русские «на живую нитку», и достаточно малейшей оплошности, чтобы ее похоронить. И дело было не только в Северьяне, которому сказали, что от него зависит жизнь его командира Василия Егорьева. Наши казаки были с Дона, и раскусить их происхождение для Мокишева, жившего среди яицких казаков порядочное время, не составляло труда. И мы с Заблудовым решили этот факт не скрывать, а наоборот подчеркнуть, что взять их на дело было желанием самого Пугачева.

Путешествие в Самарскую губернию заняло у нас два дня пути, и, похоже, мы добрались до конечной его цели. Ехали мы долго, потому что Гущин, вел нас тем же путем, каким хотел сюда добраться Егорьев, обходя армейские гарнизоны и заставы. А вот Заблудов, наоборот, двигался прямо и раньше нас оказался в Сычовке, где решил обосноваться. Это была деревня в двенадцати верстах от Иваньковского.

Ворота усадьбы оказались на запоре, а во дворе глухо и зло залаяли псы, явно покрупнее деревенских «кабыздохов». Когда по мощным доскам ворот застучали рукояти плетей, из дома вышли люди.

– Кто там колобродит, на ночь глядя? – строго спросил чей-то низкий бас.

Я подтолкнул Гущина в спину, и тот крикнул:

– Свои, Богдан, свои, открывай!

– Свои по домам сидят, а не бродят ночами, да не пугают добрых людей, – бас на секунду замолчал и затем спросил. – Откуда меня знаешь?

– Аль по голосу не признал? – надсаживаясь, крикнул Гущин.

– Никак, Северьян?! – радостно изумился бас. – Вот так встреча! Ну, чего встали, отворяйте, ироды! – рыкнул он, обращаясь к своим спутникам, и ворота раздались в стороны, пропуская нас во двор. Там было темно, светились лишь несколько окон на первом из двух этажей дома. Они освещали небольшую часть двора и широкое крыльцо. Конюшня и другие постройки в глубине двора были скрыты в темноте.

С обоих сторон от ворот рвались с цепей огромные лохматые псы, захлебываясь в лае и давясь слюной. Перед крыльцом стоял кряжистый мужчина лет пятидесяти с длинными вислыми усами в накинутой на плечи шубе и с фонарем в руке. Он протяжно и зычно отдавал приказания четырем бородатым мужикам, суетливо и бестолково метавшимся по двору. Наконец, все успокоилось. Замолкли собаки, уведены были в конюшню кони, и мы были препровождены в дом. За двойными тяжелыми дубовыми дверями находился просторный вестибюль также слабо освещенный, Во мраке терялись очертания лестницы на второй этаж и сундуки по углам. На них мы положили шапки и оружие. Управитель, заметно припадающий на левую ногу при ходьбе, обнялся с Северьяном, по русскому обычаю трижды поцеловавшись с ним. И после спросил:

– Ну, рассказывай, что за люди с тобой? Куда путь держите?

Взгляд его был цепким и настороженным. Я стоял за спиной управителя и, как бы невзначай, дотронулся до лба рукой. То был знак остальным моим казакам быть наготове. Теперь многое зависело от Гущина.

– Люди, что со мной – все казаки добрые, служим вместе, – сказал Северьян. – Откуда и куда мы путь держим, про то опосля поговорим.

Тут он подмигнул хозяину. Но того что-то смутило.

– Так-то, оно так, да время ныне не простое, надобно знать, кого привечаешь, за кого ответ держать придется, коли что.

Северьян собрался было ответить, но я, сейчас же, перебил его:

– Не хорошо, сударь, гостей расспрашивать, даже не дав с дороги отдохнуть. По русскому обычаю надобно сначала накормить и обогреть.

– Это кто же такой поучать меня вздумал? – изумился управитель, так его поразили мои слова и акцент.

– Поляк это, зовут Казимир, с нами он, – ответил Северьян.

Не знаю, удовлетворил ли управителя такой ответ, или он просто сделал вид, но допрос закончился.

– И то, правда, негоже знакомца и его приятелей в сенцах держать. Айда в горницу.

Он открыл дверь в большую, чистую комнату с побеленными известью стенами, где стоял посередине широкий стол без скатерти.

– Усаживайтесь, гостюшки дорогие, отведайте, чего бог послал, – пригласил он нас радушным голосом. Пока мы усаживались вокруг стола на лавки, две женщины средних лет, одетые в русские сарафаны и теплые расшитые безрукавки, в доме было прохладно, стали ставить на него всякого рода пищу, на мой взгляд, довольно грубую. Здесь были куски отварной говядины в деревянных мисках, копченое сало, соленые грибы и огурцы. Сам управитель принес большую бутыль с водкой и стал разливать ее по оловянным стаканам. Я сел в начале стола, напротив Гущина, а хозяин устроился во главе, так, что мы оказались от него по правую и левую руку.

– Ну, други, выпьем за встречу, – провозгласил управитель тост, перекрестился и с маху опрокинул стакан в рот. Вот к этакой русской манере пить водку я так и не привык. Плохо, что от меня ждали подобной лихости, поэтому, когда все последовали примеру хозяина, мне не оставалось ничего другого, как выпить все содержимое до дна. Слезы выступили у меня на глазах, и я едва продохнул от перехватившей дыхание крепкой жидкости. Прислуживающая нам женщина по знаку хозяина вновь стала наполнять стаканы водкой, но пред тем, как налить мне, она быстро глянула на меня и, верно, взгляд мой был настолько умоляющим, что она сжалилась и долила его лишь до половины. Второй раз выпили за здоровье хозяина, и я вновь с трудом вернул содержимое своего желудка на место. Чтобы привести свои ощущения в норму, я взялся за пищу, помня о важности сохранения ясности своего рассудка и не забывая поглядывать по сторонам. Казаки налегали на питье и закуску, соскучившись по домашней еде. Они лениво переговаривались, за столом становилось шумно. Только хозяин пытливо посматривал на казаков, что-то прикидывая в уме. Пора было перехватывать инициативу.

Уличив момент, я наклонился к нему и сказал:

– Теперь, сударь, можно и потолковать.

Управитель согласно кивнул:

– Давай потолкуем, коли так, – он выжидательно посмотрел на меня.

– Поклон тебе от Василия Егорьева.

– А что же он сам не приехал?

– Когда ехали сюда, столкнулись с разъездом армейским, потеряли троих, а его ранило тяжело. Пришлось оставить у верных людей.

Я чувствовал, что наступает самый важный момент, дальнейшее зависело от того, поверит ли мне управитель. Он помедлил немного, затем спросил:

– Пусть так! Жаль Василия! А с чем же пожаловали сюда?

– Государь Петр Федорович шлет тебе свое благоволение. По его наказу мы к тебе приехали. Встретить одного человека надобно. Дело сие тайное и важное, о том ты должен ведать.

– Я-то ведаю, а знаете ли вы, что в соседней деревне солдаты на постое? А ну, как сюда нагрянут, тогда, что? За кого я вас выдам, за племянников? Ох, не нравится мне эта затея. Опасно тут, опасно!

Солдаты в соседней деревне появились по нашему плану, и командовал ими Заблудов, о чем, естественно, хозяину знать было не надо.

– Ты, дядя, тогда бы опасался, когда деньги государевы брал, – забросил я удочку

– Так и деньги-то не все отданы, – вскинулся управитель.

– На, бери, – я бросил на стол кожаный кошель, – здесь остаток – двести рублей. Сочти, если не веришь!

Со слов Егорьева, деньги предназначались для управляющего, я и решил рискнуть.

– Верю, верю, чего там, – подобревший на глазах хозяин спрятал кошель к себе за пазуху.

– Ладно, схороню я вас, только не в доме, у меня дворня тут, на каждый роток не накинешь платок. Есть у меня охотничья заимка недалече, там и переждете. А когда приедет нужный человек, я извещу.

Предложение хозяина мне не понравилось. Получалось, что самую важную роль в этой пьесе он отводил себе. И настолько довериться ему не входило в мои планы,

поэтому я взял на себя смелость не согласиться.

– Я и мои люди останемся у тебя в доме, скажешь дворне, что мы здесь для охраны. Тебе ведь и самому лишние люди не помешают. Казаки мои опытны в воинском деле, из донцов и преданы Петру Федоровичу до конца.

– Ну не знаю, боязно, однако, – протянул Мокишев.

– Хорошо, сам придумай, что хочешь, но мои люди и я расположимся в усадьбе. И помни, Богдан Иванович, мы с тобой одной веревкой связаны, так у вас говорят, верно?

Он принял мою поправку с большой неохотой и даже попробовал торговаться со мной, убеждая, что риск слишком большой. Пришлось его приструнить.

– Ты, что же, друг ситный, государю нашему перечить вздумал? Деньги взял? Взял. Значит, исполняй поручение!

– Будь, по-твоему! – хозяин стукнул ладонью по столу. – Но, чур, вести себя тихо!

Когда зашел разговор о том, где буду спать, я потребовал отдельную комнату с засовом на двери. Хозяин уступил не сразу, пространно пройдясь по поводу польского гонора.

– У тебя дом огромный, а ты горницу боишься государеву человеку дать? И в чем твоя преданность нашему делу заключается, песья кровь!?

Ругаться по-польски я научился отменно. Впечатлил и управляющего.

Следующие три дня прошли неспешно и однообразно. Казаки, включая Северьяна расположились в комнате рядом с людской. Меня же поселили в отдельной спаленке на втором этаже, и каждую ночь, ложась спать, я закрывал дверь на засов и клал рядом с подушкой заряженный пистолет.

      Богдан Иванович Мокишев, управляющий имением отставного подполковника гвардии Хворобьева, был человеком хитрым и изворотливым. Происходя из городского сословия, в молодости был забран в солдаты по рекрутской повинности.

В армии научился читать и писать, и со временем занял должность каптенармуса¹⁰.

Принимал участие в войне с Пруссией. В сражении под Кунерсдорфом осколок разорвавшегося ядра раздробил ему колено. Вышла в связи с увечьем ему полная отставка. Покончив с военной службой, бывший унтер-офицер занялся извозом, а позже сделался содержателем постоялого двора на Яике. Когда помещик Хворобьев, не поладив со старым управляющим, стал подыскивать себе нового из местных, Мокишев сумел войти к нему в доверие и занять хлебное место. Случилось это еще лет пять-семь тому назад. С тех самых пор Богдан жил припеваючи, вовремя отсылая оброк и не забывая себя. Он же выстроил помещичью усадьбу, превратив ее в крепость, в которой можно отсидеться в лихие времена. Сведения эти я получил не сразу, а постепенно, слушая и самого управителя, и дворовых людей.

Помещичий дом, был подвергнут мною тщательному осмотру, ввиду наличия большого количества свободного времени. Он был сложен из огромных бревен наподобие того, как делают избы, но находился на каменном фундаменте, и имел два этажа. Окна имелись лишь со стороны фасада, задняя же стена была глухой, если не считать нескольких небольших отверстий, очень напоминающих бойницы. Четырехскатная крыша, крытая черепицей, была редким явлением в этих местах. Подобный кровельный материал был распространен гораздо южнее, и, скорее всего, обошелся в копеечку. Во внутреннем убранстве дома не было особенной красоты, зато царила основательность и целесообразность. Внизу располагались кухня, две комнаты для всяких надобностей, жилье для прислуги или людская, некое подобие зала, использовавшегося как столовая и теплое отхожее место, именуемое нужником.

В одной из свободных комнат рядом с людской и расположились казаки.

Второй этаж предназначался для помещика и его гостей. Там было шесть комнат. Пять спален и один огромный зал с камином, именуемый гостиной. Перед камином полукругом стояли кресла, на полу лежала медвежья шкура. Диваны и кушетки были расставлены вдоль стен. Вся мебель, сработанная местными мастерами, производила гнетущее мрачное впечатление. Сейчас в одной спальне спал Мокишев, другую, у самой лестницы, он отдал мне. Остальные же пустовали.

Кроме самого управляющего в доме постоянно находилась дворня: конюх с кучером, истопник и дворник, а также две женщины лет под тридцать, одна – кухарка, жена конюха, другая – ключница, смазливая вдова, исполняющая ночами еще одну обязанность, согревать постель господина управляющего. Звали ее Авдотьей, и в лице Северьяна она сразу обрела преданного почитателя своих прелестей. Впрочем, хозяин смотрел на заигрывания казака сквозь пальцы, и вовсе не потому, что был не ревнив. В доме проживала еще одна особа женского пола без определенных занятий, от роду годков пятнадцати. Она приходилась младшей сестрой кухарке и со временем, как я догадывался, предназначалась для замены Авдотьи на ее ночном поприще.

      Все обличало в Богдане рачительного и бережливого хозяина, который и господскую копейку сохранит, и своей полушки не упустит. Давние связи с яицкими казаками дали ему еще одну возможность к личному обогащению. Он стал выполнять их поручения, получая за это деньги и индульгенцию на будущее, в случае победы бунтовщиков. Наблюдая за ним исподволь, я уверился, что Мокишевым управляет голый расчет, он был из тех хитрованов, кои не верят ни в бога, ни в черта, а только в собственную выгоду. Мне Богдан не доверял, я платил ему той же монетой. Между нами установилось шаткое перемирие, в любой момент могущее завершиться войной.

В один из минувших дней я, забыв какую-то безделицу, вынужден был возвратиться в дом перед намеченной поездкой и застал в своей комнате милейшую ключницу, без всякого стеснения рывшуюся в моих вещах. Увидев меня на пороге, она, сообразив, что отпирательства бесполезны, взгромоздилась на мою постель, шустро подобрала юбки и обнажила полные, но все еще стройные ноги. Она расставила их как можно шире, чтобы я мог обозревать во всех ракурсах то сладкое место, каковым располагал Богдан Иванович и коего вожделел Северьян. Догадаться о том, что у нее на уме, было несложно. Уверенная в своей неотразимости она замерла, водя язычком по полным губам. Не скажу, что не шевельнулось во мне желание притиснуть вдовушку покрепче, но я твердо помнил для чего прибыл сюда и чем рисковал. Улыбаясь как можно располагающе, я приблизился к кровати и, цепко ухватив прелестницу за плечо, сдернул ее с покрывала, чтобы быстро препроводить за дверь.

– Появишься у меня еще раз, прикажу казакам тебя выпороть, – сказал я ей по дороге. Угроза подействовала настолько, что Авдотья умудрялась почти никогда со мной не сталкиваться и в комнату мою больше не заходила.

Тем не менее, я выразил хозяину протест, в связи с обыском моих вещей.

– Да ты, мил человек, не выханаживайся, – ответил мне Мокишев. – Я приказа обыскивать комнату не давал, может ты сам авансы ключнице делал? Не заладилось у вас, а я и виноват?

Сдерживаясь, чтобы не дать ему оплеуху, я ответил так:

– Сударь, ты много меня старше, и уважая твои преклонные лета, я не буду делать то, что обыкновенно делаю в подобных случаях, как шляхтич и человек чести. То есть не обрежу тебе уши за дерзость. Уразумел? Или повторить?

Не привычный к отпору управляющий налился кровью и сжал свои пудовые кулаки, угрожающе нависая надо мной. Я же положил руку на рукоять сабли и спокойно встретил его взгляд, пышущий неприкрытой злобой. Впрочем, Богдан Иванович тут же овладел собой.

– Напрасно, пан, ты говоришь такие поносные слова, я тут не причем. А гонор свой шляхетский спрячь, здесь тебе не Польша, – сказал он, уже остывая.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ментик – короткая гусарская куртка, обложенная мехом, с пуговицами в несколько рядов, со шнурками и петлями.

Вернуться

2

Alezan (фр.) – лошадь рыжей масти.

Вернуться

3

С 1763 года офицерам всех гусарских полков полагалось носить желтые сафьяновые сапоги с медными, позолоченными шпорами.

Вернуться

4

Ташка – плоская кожаная сумка, часть гусарской амуниции.

Вернуться

5

Чакчиры – чикчиры, гусарские штаны: узкие, в обтяжку, расшитые шнурами и галунами по швам, с цифровкой в верхней части бедра, носившиеся в ботики.

Вернуться

6

Тимофей Падуров – казачий сотник, перешедший на сторону восставших. Занимал высокие посты в повстанческой армии.

Вернуться

7

Доломан – короткая (до талии) однобортная куртка с длинными рукавами со стоячим воротником и шнурами, часть гусарского мундира, поверх него надевался ментик.

Вернуться

8

Горжет – металлическая пластина в форме полумесяца, подвешиваемая горизонтально за концы на груди офицера возле горла.

Вернуться

9

Профос (уст.) – полковой палач

Вернуться

10

Каптена́рмус (уст.) – заведующий оружием и боеприпасами в полку, унтер-офицерский чин.

Вернуться