Алексей Филиппов
Гуляла свадьба

Жаркий летний день потихоньку отступал, выпуская из-под знойных оков, прохладу чудесного теплого вечера. И вечер этот ожидался в деревне праздничным. Возле крепкой избы, с ярко выкрашенными наличниками, толпился народ. Одеты все по-хорошему: мужчины при пиджаках, а женщины в нарядных платьях. Нечасто им одеться так доводилось, а потому в воздухе, наряду с праздничными запахами, то там, то тут витал дух нафталина, вырвавшийся из тесноты пыльных шкафов и комодов на волю вольную. Мужики то и дело закуривали, а женщины переговаривались в полголоса, гоняли первых комаров и иногда зевали, торопливо прикрыв ладошкой рот. Начало торжества немного попридержали, ждали какого-то важного гостя из города.

Евгений Тимошин стоял рядом со своей двоюродной сестрой Таисией недалеко от калитки, обильно украшенной яркими летними цветами. Тимошин всего лишь час назад приехал в гости и попал, как говорится, с корабля на бал. По чести сказать, идти на этот бал Евгению не хотелось, но сестра дала жесткий отпор первой же попытке отказаться от приглашения.

– Как это ты не пойдешь? – нахмурила она брови. – Людка же, племянница наша. Троюродная, но племянница. Нам с тобой никак нельзя не пойти. Что ж мы нехристи какие, чтоб родню обижать?

И вот стоял теперь Тимошин у палисадника, не успевая отвечать на уйму разнообразных вопросов сестры и, улыбаясь, то и дело здоровался с земляками. Некоторые из них, признав его, степенно подходили поздороваться за руку но, задав два-три обычных в таких случаях вопроса, отходили в сторону, словно экономя силы перед душевной беседой, которая непременно состоится после первого или второго стола. Вот тогда уж мужики наговорятся всласть! А пока…

Наконец-то раздался крик:

– Идут!

И все оживились: сперва подались вперед, навстречу праздничному шествию, а потом проворно расступились, образовав, от всей души улыбающийся, коридор.

Первыми через этот коридор к крыльцу подошли жених с невестой, за ними свидетели с алыми летами через плечо, а потом подруги невесты и всяческая родня. На первой ступеньке крыльца стояла плотная румяная женщина, в кофте вывернутой наизнанку, и как-то суетливо оглядывалась по сторонам, словно искала себе у кого-то помощи с поддержкой. В руках она держала поднос с румяным караваем. Не дождавшись подмоги, женщина громко заговорила, и кое-где стихами. Толпа плотно обхватила крыльцо и замерла в ожидании старинной церемонии. Тимошин никогда особо не жаловал никаких обрядов, а потому охотно пропустил всех жаждущих вперед себя, оставшись под развесистыми ветвями яблони в последнем ряду. Прямо перед ним стояли две бойкие старушки и комментировали события так, что любой комментатор на месте от зависти бы слюной изошел.

– Глянь, как смачно кусает, у нас одна, помню, так челюсть вывихнула, – толкала одна подругу локтем.

– Рот-то, гляди того, разорвет, – отвечала ей та, – как верховодить-то хочет. Ой, дура-то… Мужику поперву поддаться надо, а уж потом…

– А где отец жениха, чего это мачеха одна их караваем потчует?

– Он чего-то за двором с топором бегает, – сказала старушка и махнула куда-то рукой. – Да, Витька всю жизнь заполошным был. У сына свадьба, а его нет. Чудеса!

Евгений непроизвольно проследил за рукой старушонки и за кустами вишни, возле поленницы дров заметил торопящегося куда-то пожилого мужчину. В руке у него был топор. Однако взрыв хохота мигом смешал все мысли о мужике с топором и прогнал их куда-то в дальние закоулки памяти.

Посмеявшись немного, гости двинули к праздничным столам. Тимошин вовсе туда не торопился, но Таисия, крепко ухватив его за рукав, увлекла в самую гущу толпы. Место им досталось хорошее – у окна. Народ еще рассаживался, когда из-за стола поднялся средних лет мужчина в клетчатом пиджаке и цветастом галстуке.

– Вадик, – быстро просветила Тимошина Таисия, – старший брат жениха, Кольки, стало быть. От первого брака он у Витьки. Витька-то теперь в третий раз женат.

– Ну, что вы тянетесь?! – громко и весело крикнул Вадик. – Закуска стынет! Давай веселей! Еще минуту жду! Кто через минуту за стол не сядет, тому не наливать! Время пошло!

Брат жениха, по всем приметам, был человеком торопливым, а потому, помолчав секунд десять, начал свою застольную речь.

– Вот, стало быть, собрались мы тут, – крепко потер он ладонью шею, – и чего я хочу сказать… Тут дело такое, что никак по-другому нельзя. И захочешь, а не получится. Как голубь без голубки гнезда не вьет, так и у нас… Колька, стало быть, и Людка вот рядом, и куда уж тут дальше? И чего я хочу еще сказать: хорошо, что наш председатель Иван Семенович не позволил колхозу развалиться вдрызг. У нас теперь товарищество, а потому мы теперь при зарплате и живем хорошо, стало быть… Где бы мы сейчас были? И Колька, и Людка. А так у нас и заработок имеется, и деревня живет. А не жила б деревня, и мы б тогда, как в лесу тетери… Ага. И какая уж тут свадьба. Вот я и говорю…

Тут оратор немного примолк, пропуская поближе к молодым того самого старика, что бегал по задворкам с топором.

– Отец жениха – Витька, – шепотом выдала справку Тимошину сестра.

Брат жениха опять шумно набрал воздух в грудь, чтобы продолжить своё выступление, но его тут сильно дернула за полу пиджака жена. Оратор строго глянул на супругу сверху вниз и неожиданно заорал во всё своё луженое горло:

– За молодых!

Все радостно и с удовольствием поддержали призыв, выпили, потом в наступившей тишине часто застучали вилки по тарелкам да ложки по мискам. Евгений только и успел попробовать стоящего поближе салата, а уж Вадик, утирая кулаком губы, кричит:

– Между первой и второй перерывчик небольшой!

Выпили по второй. Стали повеселее. Начали тосты говорить. Два-три из них слушали внимательно, а дальше пошло-поехало. Скоро Вадик выбрался из-за стола: на улицу – покурить и тут же у гостей началось движение. Мужики двинули на улицу, а бабы в сени – плясать.

У Тимошина сразу выбраться из-за стола не получилось. Пришлось ждать, пока все выйдут, а потом пару раз поговорить со старинными знакомыми. Здесь уж никуда не денешься. Когда, наконец, Евгений вышел в сени, там веселились вовсю. Плясали так, что переводы тряслись. Седой гармонист с большим красным носом, притоптывая себе в такт ногой, играл задорную плясовую. Три женщины бойко наплясывали и пели частушки, конечно же, о любви. Одна плясунья, лихо окинув зрителей вызывающим взглядом, пропела:

На столе стоит стакан,

На стакане лилия,

Ох, зачем же я люблю,

Морду крокодилию!!!

И тут же, выдав ловкую дробь каблуками, напарница по плясовому кругу ей ответила:

Меня милый провожал,

Всю дорогу руку жал,

А у самых, ум дверей

Надавал мне звездюлей!!!

Возле крыльца мужики обсуждали реалии политической ситуации в мире, чаще всего нецензурными словами, они пытались найти ответ на извечный вопрос: «кто виноват?». Попробовали втянуть в дебаты и Тимошина, но, то не поддался. Он прошел калитку, потом повернул за угол и пошагал вдоль огорода к зарослям черемухи у реки. Там, именно в тех зарослях когда-то было излюбленное место их детских игр. Евгению эти заросли даже снились. И вот они. Рядышком. В глазах у Тимшина потеплело, и он быстро, почти что рысью, припустил по тропинке к черемухе. Но добраться до желанного места, ему сегодня было не суждено. Резкий женский крик из-за забора остановил его. Этот крик мигом выбил у Тимошина всю ностальгию о счастливом детстве и заставил побежать к задней калитке огорода, благо она оказалась на виду. Калитка была не заперта. Около дверей сенного сарая Тимошин увидел молодую рыдающую женщину и брата жениха – Вадика, который вовсю старался унять частые вскрики плачущей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.