Екатерина Шитова
Жабья царевна

Глава 1

Лес у Зеленого озера тревожно шумел. Беспокойный ветер трепал кусты, обрывая с них зеленую листву, кружа ее между высокими, шероховатыми стволами высоченных елей и сосен. Бескрайние топи, тянущиеся вдаль до самого горизонта, укрылись плотным туманом, который не смог бы рассеять даже самый сильный ветер. Вода у берегов, поросших рогозом, потемнела до черноты, пошла крупной рябью. Птицы притихли, звери попрятались в норы, прижались к земле, и только озерные жабы громко и пронзительно квакали.

Небо заволокло темными, тяжелыми тучами, наполненными дождем. Вот-вот потоки воды хлынут на землю, наполнят воздух прохладой и тяжелой влагой. Ветер завывал все сильнее. Вековые деревья с натужными скрипами раскачивались из стороны в сторону, молодая поросль клонилась к самой земле. Яркая молния рассекла небо огненной вспышкой, и тут же землю сотряс мощный раскат грома. Ураган набирал силу, будто хотел сравнять все кругом с землей.

Лес шумел… Он всегда шумел, когда что-то случалось. Жуткое предательство сегодня произошло здесь. Мать с надвинутым на лоб платком принесла на руках свое новорожденное дитя и положила маленький кулек в густые кусты у самого берега. Она не плакала, ее щеки были сухими, а в темных глазах не было ни капли жалости или сожаления. Торопливо оглянувшись по сторонам, она бросилась бежать прочь и бежала так быстро, как только могла, не оглядываясь, зажав уши, чтобы не слышать громкого, пронзительного плача оставленного на берегу младенца. А когда шаги ее стихли, ветер взревел, и началась гроза. Непогода была поистине страшной, но еще страшнее была материнская нелюбовь, которая, словно ядовитый дым, отравила воздух вокруг…

Брошенное дитя надрывалось от плача: маленькое круглое личико посинело, сморщилось, тельце затряслось в судорогах, тонкий голосок превратился в хрип. Когда ураган стал совсем яростным, кусты рядом с ребенком зашевелились, листья рогоза раздвинулись. На кричащее дитя уставились круглые желтые глаза. И вскоре две худые, длинные руки схватили маленький кулек, подняли с влажной земли и крепко прижали к впалой, обвислой груди. У озера буйствовала гроза, а странное существо с несоразмерно большой головой, вытянутыми конечностями и зеленой пупырчатой кожей, сгорбившись, прыгало по высокой траве, издавая громкие пронзительные звуки, похожие на кваканье.

Младенец притих в крепких объятиях, успокоился, сунул в рот кулачок. Существо замерло на миг, остановившись на самом краю высокого обрыва. А потом прыгнуло в воду, прижав к груди свою маленькую ношу, и тут же ушло на дно. Круги на воде поползли в разные стороны, слились с крупной рябью волн, гонимых ветром к берегу…

Ураган еще долго буйствовал над лесом и озером, ломая и вырывая с корнями кусты и деревья, кружа в воздухе листья и гнилые коряги. А потом все стихло так же внезапно, как и началось. В синих сумерках, медленно опускающихся на землю, заквакали на разные лады лягушки, и где-то в вышине запела свою вечернюю грустную песнь озерная камышовка. Лес затих, погрузился в сон, укутавшись густыми сумерками. Все у Зеленого озера стало так, как прежде, будто ничего тут и не случилось.

***

Пять лет спустя

В окне дома на самом краю деревни виднелся тусклый свет. Осенняя ночь уже давно заволокла узкие, извилистые улочки густым, холодным туманом, в темноте виднелись лишь иссиня-черные силуэты деревянных домов. Деревня спала, укрытая тихим безмолвием. Даже собаки, и те не лаяли – прятались в деревянных будках или под крылечками, спали, прикрыв носы всклокоченными хвостами. Ночь плыла над деревней, посылая всему живому крепкий сон, но в домике у самого леса все же не спали: около дрожащего огонька свечи сновала туда-сюда темная тень. Седовласая старуха ходила по избе, скрипя половицами, шептала что-то неразборчивое себе под нос, шумно, со свистом вздыхала.

Старуха была не одна, из темного угла кухни доносились глухие стоны. Молодая обнаженная женщина сидела на полу, ее пропитавшаяся кровью сорочка лежала рядом. Тяжелая грудь, прикрытая длинными черными волосами, свисала до круглого беременного живота.

– Воды… Дай воды… – прохрипела женщина, глядя умоляющими глазами на старуху.

Та зачерпнула деревянным ковшом воды из ведра, стоящего у дверей, и поднесла ковш к сухим, потрескавшимся губам женщины. Сделав несколько жадных глотков, роженица снова застонала. Старуха вытерла пот с измученного лица, похлопала женщину по спине, а потом, согнувшись, заглянула туда, откуда должен был выйти ребенок.

– Терпи, Иринушка, недолго мучиться осталось… – тихо проговорила она.

– Да как такое вытерпеть, бабушка Пелагея? Хуже смерти эта мука! – закричала женщина.

Старуха строго взглянула на нее, покачала головой.

– Ой, дура-дура! Не для себя ведь терпишь! Для дитятки! – проворчала она. – Ради дитятки родимого любая мать вытерпит в сто крат больше мук, чем ради себя самой.

– Не могу больше, не могу! – рычала женщина, упираясь горячим лбом в край лавки.

Лицо старой повитухи Пелагеи сморщилось, она тихонько рассмеялась.

– Вот увидишь личико своего дитятка, и все муки разом позабудешь. Все сможешь, милая ты моя, все сможешь. Недолго осталось мучиться.

Лицо молодой роженицы напряглось, покраснело от напряжения. Одна за другой мощные потуги выталкивали из ее чрева ребенка, и вот, он, наконец, появился на свет. Тяжело дыша, Иринушка с облегчением ждала первый детский крик, но в избушке вдруг повисла странная тишина. Молодая мамаша испуганно посмотрела на старуху. Та склонилась к младенцу, лежащему на полу, и что-то делала с ним.

– Бабушка Пелагея? – позвала Иринушка.

Голос ее, охрипший от крика, задрожал, на душе стало нехорошо.

– Погодь! Пуповину распутываю. Вот ведь горюшко – завязалась узлом прямо на шейке! – ответила старуха.

Освободив младенца от толстой пуповины, она перерезала ее ножом, а потом взяла неподвижное тельце и принялась трясти его, растирать и похлопывать. Склонившись к крошечной, слегка вытянутой головке, покрытой светлыми волосами, повитуха прочитала несколько молитв, но все было без толку – ребенок не шевелился, не кричал, личико его было синим и безжизненным. Положив маленькое тельце на стол, старуха обернулась к бледной, как снег, Иринушке.

– Ох, бедняжка! Как и сказать тебе такое? – она замолчала, но потом продолжила, – Помер твой младенчик. Зря только мучилась…

Иринушка вскочила на ноги, почувствовав, как вниз по голым ногам потекла теплая кровь.

– Да куда ж ты? Стой! – голос повитухи стал строгим. – Послед еще не вышел! Навредишь себе, и сама следом издохнешь!

Но Иринушка будто не слышала слов старухи. Она уставилась на тельце младенца, неподвижно лежащее на столе, и глаза ее наполнились слезами. Откинув за спину длинные волосы, она подошла к ребенку, взяла его на руки и поднесла к полной груди. Когда приоткрытые губки младенца коснулись пухлого коричневого соска, по телу Иринушки побежали мурашки. Она затряслась всем телом, по щекам потекли слезы, а из груди капнула капля желтого молозива. Эта маленькая капелька смочила маленькие посиневшие губки ребенка, и он вдруг встрепенулся, втянул в себя воздух и закричал – громко и пронзительно. А потом, почуяв на губах материнское молоко, жадно присосался к груди.

От сердца у Иринушки отлегло, она улыбнулась и посмотрела на повитуху победным взглядом.

– Не зря я мучилась, бабушка Пелагея! Жива моя доченька! – прошептала она.

Старуха всплеснула руками и заохала, запричитала от радости.

– Ох и девку ты народила! Ох и пронырлива будет! Едва родилась, а уже обманула старую бабку! Ну хитра!

Она подошла к Иринушке и погладила шершавой ладонью светлые волосики новорожденной девочки, похожие на легкий пух.

– А я уж решила, что тебя Бог за прошлый грех наказал, – прошептала старуха.

От этих слов щеки Иринушки вспыхнули огнем, она отвернулась в сторону и резко проговорила:

– Типун тебе на язык, бабушка Пелагея!

Повитуха помолчала, потому вздохнула тяжело.

– Эту-то девку себе оставишь, али как?

Иринушка резко повернула голову, обиженно поджала подбородок и воскликнула:

– Да что ты такое говоришь, бабушка Пелагея? Конечно, себе! Я ведь теперь замужняя жена! Васенька мой ребеночка пуще меня ждал! Пузо мое каждый вечер гладил. Вот вернется с ярмарки, порадуется дочери!

Старуха снова горестно вздохнула и покачала головой. Пошептав заговор на вышедший послед, она бросила его в печь. Потом обмыла руки, накинула на голову темный платок и направилась к двери. Остановившись у порога, она обернулась и тоскливо произнесла:

– Ту-то девчонку жалко. Крепкая, здоровенькая, чернявая такая была. А эта еле выползла из тебя, бледная, как поганка, еще и полудохлой оказалась.

– Забудь уже об этом, бабушка Пелагея. Я давно позабыла, и ты забудь, – строго проговорила Иринушка.

– Да как же забыть-то? Не забыть мне об том никогда! Я ее своими руками свету божьему показала. Вот помру, она мне там встретится и поколотит за все свои мучения!

Старуха указала пальцем вверх, насупилась сердито.

– Ох, бабушка, я тебе так скажу – не смей больше говорить про нее. Васенька коли узнает – прибьет меня, не пожалеет! Он у меня знаешь какой ревнивый!

Повитуха еще сильнее надулась.

– Больно мне нужно в ваши дела лезть! – пробубнила она. – Только вот не знаю, какой ты будешь матерью, если так легко свои чувства из груди выдираешь.

– Не переживай, бабушка Пелагея, я буду хорошей матерью. Честь по чести свою доченьку воспитаю, выращу, все для нее сделаю.

Махнув рукой, старуха сгорбилась и торопливо вышла из дома.

Иринушка недовольно скорчила пухлые губы.

– Вот ведь дура старая! Зачем только снова припомнила все?

Но взглянув на светленькую девочку, уснувшую на ее груди, она изменилась в лице. Глаза ее прояснились, наполнились нежностью. Склонившись к маленькой головке, она легонько дотронулась губами до гладкого детского лобика, прошептала еле слышно:

– Спи, моя доченька, спи, ничего не бойся… То, что было – это все в прошлом. Я уж об том позабыла. Скоро папка наш вернется, люльку тебе смастерит, заживешь при нас, как царевна!

Покачивая дитя на руках, Иринушка затянула пронзительно грустную колыбельную песню. Но на душе у нее было светло и радостно. Наконец-то тяжкий груз, который она носила на себе три года, упал с ее плеч. Она стала матерью.

Когда Иринушка с Василием поженились, она долго не могла забеременеть. От молодых ждали внуков, но время шло, а молодая жена так и не понесла от мужа.

– Не шибко, видать, Васька ваш старается! Поди по ночам сбегает из избы да с друзьями пьянствует? – смеялся отец Иринушки.

Но свекры сразу махали на него руками.

– Наш Васенька и капли самогона в рот не берет! – нахмурившись ворчала свекровь. – А вот ваша-то Иринушка, поди-ка, пустопорожняя ему досталась!

– Ну-ну! Не каркай! – тут же грозно вскрикивал Тимофей Никитич. – Народит еще тебе внуков. Успеешь, наводишься.

В конце-концов, Иринушка так устала от подобных разговоров и подшучиваний, что начала злиться и огрызаться и на родню мужа, и на своего отца. Она решила, что после совершенного еще до свадьбы греха, над ней, и вправду, повисло проклятие. Эта мысль не давала ей покоя, давила на нее тяжестью, но раскаиваться было поздно. Ничего уже не исправить. Да и что она могла исправить?

Тогда, пять лет назад, она совершила самый страшный материнский грех – избавилась от своего новорожденного дитя, отнесла его в лесные дебри, к проклятому озеру, и оставила там на верную гибель. Она сделала это от отчаяния и безысходности, поэтому даже не считала себя виноватой.

***

Иринушке было семнадцать лет, когда на нее обратил внимание молодой черноглазый цыган Санко. Девичье сердце дрогнуло, затрепетало, расцвело пышным цветом первой любви. Цыганский табор стоял близ деревни несколько месяцев, и все это время Иринушка тайно бегала на встречи с Санко. Его дерзость, стать и пылкие речи вскружили голову молодой, глупой девчонке, и она, не задумываясь, отдала ему девичью честь. Да что там, Иринушка всю себя готова была отдать тогда возлюбленному. Только ему это было не нужно. Однажды на рассвете табор ушел, и Санко ушел вместе с ним, даже не попрощавшись с Иринушкой. Она горько плакала много дней, а потом, к своему горю, поняла, что беременна.

Девушка испугалась, она представила во всей красе свою дальнейшую участь: отец, наверняка, прогонит ее с позором из дома. С грудным ребенком на руках, голодная и холодная, она будет скитаться по деревне, точно бродяжка, отовсюду ее будут гнать палками и обзывать потаскухой. В конце концов, она умрет от нищеты со своим нагулянным ребенком на руках… Представив все это, Иринушка решила беременность свою скрывать от всех до последнего, а когда родится ребенок – избавиться от него. План казался ей довольно простым, и ей и вправду удавалось прятать растущий живот под свободными платьями, но когда начались роды, она прокляла все, корчась от боли в маленькой, темной избушке повитухи Пелагеи.

Вообще-то старуха последние годы уже не помогала роженицам, глаза ее плохо видели, а в руках почти не осталось силы. Но Иринушка пришла к ней со схватками, вся в слезах бросилась в ноги, и она не смогла отказать в помощи. Пелагея по старой памяти приняла роды, перерезала пуповину, обмыла и запеленала дитя. Но когда она узнала, что задумала сделать с ребенком молодая мамаша, то в сердцах сплюнула на пол и прогнала Иринушку прочь. Тогда-то она и сказала ей, что такой страшный грех так просто с рук не сойдет.

– Эта вина станет проклятием, оно навсегда повиснет над твоей неразумной головой! – так сказала старуха перед тем, как Иринушка покинула ее избу с новорожденным ребенком на руках.

У Иринушки не было сил с ней спорить, она только фыркнула в ответ и поплелась в сторону Зеленого озера…

И вот, спустя три года после свадьбы с Василием Иринушка уже была готова поверить в слова повитухи Пелагеи о проклятье. Ей, молодой и здоровой, все никак не удавалось понести от мужа. Косые взгляды свекрови ее смущали, а предположения родни о том, что она пустая, расстраивали до слез. Она боялась, что ее ненаглядный Васенька устанет ждать, бросит ее и слюбится с другой. Одиноких девок в деревне полно!

Но долгожданная беременность все изменила. В первый месяц Иринушка никак не могла поверить в то, что это, наконец, случилось – она то и дело задирала юбку и проверяла, нет ли промеж ног крови. А на второй месяц она, наконец, осмелела, рассказала о своем положении мужу и родне. С тех пор Иринушку оградили от тяжелой работы, берегли, сдували с нее пылинки. Всю беременность Иринушка высоко задирала голову от гордости, а когда пришла пора рожать, она позвала на помощь уже знакомую повитуху Пелагею.

– Зачем тебе эта старуха? Она уж руками не владеет! Ведра с водой от колодца едва носит, сил-то у нее совсем нет! Уронит еще младенчика нашего! Позовем Аглаю, она молодая еще, шустрая, – заругалась свекровь, когда Иринушка попросила ее сбегать за Пелагеей.

– Нет уж, маменька! – упрямо ответила Иринушка, – Я только с бабушкой Пелагеей рожать буду. Больше ни с кем!

Свекровь спорить не стала, привела в дом старуху Пелагею, а сама встала на пороге в растрепанных чувствах.

– Чего тут толпиться? Чай не на базаре! – проворчала Пелагея, выпроваживая за порог взволнованную женщину.

– Видишь, бабушка Пелагея, – улыбнувшись, сказала Иринушка, тяжело дыша между частыми схватками, – Никакого проклятия на мне нет. Зря ты меня только стращала.

Повитуха на это ничего не ответила, лишь взгляд ее стал темен и суров…

***

Иринушка назвала дочку Василисой, в честь мужа. Василий, узнав, что жена в его отсутствие родила, поспешно вернулся с ярмарки и, войдя в дом, первым делом взглянул на дитя, запелёнанное и спящее на лавке.

– Девочка у нас. Дочка, – ласково проговорила Иринушка.

Василий непристойно выругался и сплюнул в сторону.

– Эх, и вправду девка народилась! Я до последнего думал, что брешут люди! Сына ждал! Так ждал!

Иринушка, не ожидав от мужа таких чувств, замерла на месте, открыв рот от изумления.

– Так и девочка – хорошо, Васенька! Помощницей мне будет! – наконец, проговорила она.

Взяв проснувшуюся дочку на руки, Иринушка оголила грудь и прижала к ней маленькую головку, покрытую еле заметным светлым пушком. Василий махнул на них рукой, скорчил недовольное лицо и вышел из избы, хлопнув дверью.

– Васенька, стой! Куда же ты? – крикнула ему вслед расстроенная Иринушка, но это его не остановило.

Спустя несколько дней Василий вернулся домой: грязный, хмельной, он едва стоял на ногах. Иринушка испуганно ахнула, увидев мужа в таком состоянии, подбежала,взяла под руку и помогла переступить порог. Василий рухнул на пол у двери и пробормотал:

– Ладно, женка. Дочь, так дочь. Обратно ведь не запихнешь ее!

Мужчина пьяно захихикал, потом уронил голову на пол и тут же захрапел. Иринушка сморщилась, кое-как стянула с пьяного мужа грязную, рваную одежду, прикрыла его, спящего, одеялом, и всю ночь проплакала от облегчения и счастья. Утром Василий проснулся, взял крошечную дочку на руки и принялся качать ее. Больше он ни разу ничем не попрекнул Иринушку.

***

Жизнь молодой семьи наладилась, неспешно потекла вперед, как текут в туманные дали реки. И все бы ничего, да только маленькая Василиса была уж больно слабой и болезненной. Стоило сквозняку дунуть, она принималась кашлять и чихать. Иринушка старалась уберечь дочку от всего, осенью и зимой она почти не выпускала ее на улицу, кутала в теплые платки да сажала на теплую печь. Других детей у них с Василием не народилось, поэтому вся материнская забота досталась одной-единственной дочке.

Василиса почти все время сидела на печи, точно воробушек, смотрела на мать большими голубыми глазами. Личико ее было бледным и печальным.

– Ничего, Василиска, не вечно тебе на печи сидеть! Подрастешь, окрепнешь, и будешь с деревенскими пострелятами по лугам да пригоркам бегать, в лапту, в салки играть.

Когда девочке исполнилось пять лет, Василий не выдержал и строго сказал жене:

– А ну, Иринушка, хватит уже девку нашу на печи мурыжить! Она у тебя дома скоро зачахнет – людей-то только из окошка видает! Ей гулять, бегать надо, а не под твоими шалями да одеялами сидеть!

Василиса, услышав слова отца, вся встрепенулась, ожила, глаза ее загорелись яркими огоньками. Но взглянув на мать, она снова поникла. Иринушка покачала головой, нахмурилась.

– А поди как заболеет? Нет уж! Пусть дома сидит! Здоровее будет! – строго ответила она.

– Да что ты над ней, как курица над яйцом кудахчешь? Отпусти девку погулять! – не унимался Василий.

Но Иринушка была непреклонна. Уперев руки в боки, она топнула ногой и погрозила дочери пальцем.

– Не слушай отца, Василиска, – наказала она. – Сам бы хоть раз у твоей постели посидел во время болезни, не хорохорился бы так!

Девочка ничего не ответила, отвернулась, опустила светловолосую голову низко-низко. Из больших голубых глаз капнули на шерстяную шаль две прозрачные слезинки.

Через несколько дней, когда Иринушка с утра ушла на сенокос, Василий подошел к печи и шепнул дочери:

– А ну, Василиска, слазь-ка давай на пол!

Девочка удивленно взглянула на него и покачала головой.

– Маменька не велела с печи слезать, вот и обед у меня тут, в узелке завязан.

Василий взглянул на кувшин сливок, обмотанный старым тряпьем и поморщился.

– Там, на лугу, сурепка наросла, ребята, наверное, уж до отвала наелись, а ты ее в жизни не пробовала! Знаешь, какая вкусная?

Василий подмигнул дочери, протянул ей руку.

Василиса раздумывала несколько мгновений, тревожно поглядывая то на отца, то на дверь, будто боялась, что сейчас войдет мать и снова расстроит их планы. Но никто не пришел, тогда девочка скинула с себя шаль и несмело протянула руку отцу. Тот помог ей спуститься с печи, пригладил рукой растрепавшиеся волосы и распахнул дверь. Василисе в нос ударил ароматный летний воздух, пахнущий цветами и свежим навозом, – он был теплый, сладостный, манящий. Девочка замерла на пороге, не смея шагнуть на крыльцо.

– Ну, чего встала, как вкопанная? Чего глазищи вытаращила? Иди гуляй, пока матери нет! Бегай, дочь, с ребятами досыта, а к вечеру домой возвращайся.

Девочка широко улыбнулась отцу и выбежала на улицу. Голые пятки колола сухая земля, высокая трава щекотала колени, и эти ощущения были такими удивительными и приятными, что Василиса округлила глаза от удивления, рассмеялась от переполняющего все нутро счастья. Косы ее растрепались от ветра, бледное лицо согрелось от солнечных лучей. Маленькая, худая девочка прыгала по высокой траве, и не было никого счастливее ее в ту минуту.

Деревенские ребята, увидев Василису, насторожились и неохотно приняли ее в свой круг. Они знали, что мать ее гулять не отпускает и звали ее между собой “запечницей”. Василиса не знала ни ребячьих игр, ни их правил, удивлялась всему. Дружить с ней было неинтересно, поэтому до самого вечера девочка бегала за ребятами, точно хвостик, пытаясь хоть чем-то им угодить. Мальчишки вскоре принялись дразнить ее, а девочки, сбившись в кучку, хихикали над ее странными повадками, даже придумали потешку:

– Запечница, запечница,

Ищи к печи лестницу

Полезай повыше,

Только не на крышу!

Василиса терпеливо сносила насмешки, не зная, чем угодить своим новым друзьям. Когда над краем деревни повисло оранжевое солнце, и закатные лучи окрасили облака в нежно-розовый цвет, детвора притихла. Парни и девчонки разожгли костер, расселись полукругом вокруг него и заговорили тише, будто боялись, что кто-нибудь подслушает их разговоры.

– Эх, сейчас бы печеной картошки! – вздохнул рыжий вихрастый паренёк, – Так жрать хочется, аж живот сводит!

– А я бы лучше ржаных сухарей поела! – пискнула черноволосая, чумазая девчонка с ободранными коленями.

Ребята вдруг дружно повернули головы к Василисе.

– Запечница, может принесешь нам пожрать? Тогда мы больше не будем над тобой смеяться. И во все игры тебя будем брать! – лукаво прищурясь, сказал самый старший парень.

Василиса покраснела от пристальных взглядов, встала и, вжав голову в плечи, тихо проговорила:

– Мне уже домой пора. Побегу я, пока маменька с покоса не вернулась!

Она развернулась и уже хотела бежать к дому, но тут та же самая черноволосая девчонка громко окликнула ее.

– Эй, Василиска! Стой! Не надо нам никакой еды! Мы сейчас в лес пойдем. Хочешь с нами? Там в сумерках красноцвет распускается. Если сорвать цветок, он исполнит любое желание.

Ребята захихикали, а Василиса,поверив, округлила от удивления глаза и открыла рот.

– Вечереет уже! Вдруг заблудимся? – несмело сказала она.

– Не боись, запечница, мы все леса наизусть знаем!

Черноволосая девчонка окинула озорным взглядом странно притихших ребят и подмигнула им.

– Ну что, пойдешь? Или, может, у тебя заветного желания нету? Смотри, посадит тебя мамка снова на печь, жалеть будешь!

Она протянула Василисе руку, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Василиса закусила губу. Предложение было заманчивое. Заветное желание у нее было. Она каждый день мечтала о том, чтобы маменька перестала так трястись над ней и выпустила с печи.

«А вдруг и вправду сбудется?» – подумала Василиса про себя и тут же протянула свою тощую костлявую ручонку новой подруге.

Большой, шумной толпой ребята бросились бежать к темнеющему лесу, от которого по траве во все стороны полз туман.

– Знаешь, что в этом лесу есть проклятое Зеленое озеро? Это от него туман по земле ползет, – сказал один из мальчишек жутким голосом.

Василиса не знала, она вообще не помнила, что когда-либо бывала в лесу. Поэтому ей все вокруг было интересно.

– А знаешь, почему то озеро проклятым называют? – не унимался мальчишка, так ему хотелось напугать девчонок.

– Почему? – с интересом спросила Василиса.

– Говорят, в стародавние времена там девушка утопилась от того, что ее жених бросил. С тех пор она там мертвая бродит и всех за собою в воду тащит. Если встретишься в лесу с этой нежитью, то домой уж точно не воротишься!

Мальчишка выпучил глаза и с криком побежал на девочек, те завизжали и бросились наутек. Василиса, хоть и испугалась, побежала следом. Все это ей казалось очень веселым. Сердце девочки трепетало от свободы и от того восторга, который она дарила.

Когда они добежали до леса, было совсем темно, Василиса не представляла, как в такой темени можно отыскать алый красноцвет. Но ребята ходили между деревьями и всерьез высматривали на земле заветный цветок. Вскоре Василиса так увлеклась поисками, что не заметила, как ребята разошлись кто куда, и она осталась в одна в темном, туманном лесу. Она бросалась из стороны в сторону, кричала, аукала, но в ответ слышала лишь тишину да редкое уханье совы.

Ночная прохлада окутала Василису, тьма проникла внутрь, смешалась со страхом. Не зная, что делать и куда бежать, девочка опустилась на землю и заплакала.

– Ох, мамочка, где же ты? – горько всхлипнула она.

И тут рядом с ней громко хрустнула сухая ветка. Василиса вздрогнула, попятилась назад. Но после нескольких шагов земля ушла у нее из-под ног, и она упала в глубокий овраг…

Глава 2

Иринушка лила горькие слезы, оплакивая дочь. Материнское горе было так огромно и безутешно, что затмило собой все. Оно вмиг перечеркнуло всю Иринушкину жизнь, стерло ее, будто ничего не было. Уже несколько недель прошло с тех пор, как Василиса заблудилась в лесу. У Иринушки уже не осталось никакой надежды на то, что девочка может быть жива.

Ребята, которые увели Василису в лес, признались во всем лишь утром, плакали и оправдывались, говорили, что кликали ее, искали, но ее и след простыл. Они и вправду хотели лишь подшутить над наивной и доверчивой запечницей, а получилось вон как…

– Это вы во всем виноваты! Вы ее в лесу оставили!

Голос Иринушки звенел на всю деревню, будил тех, кто еще не проснулся и не узнал новости о пропаже девочки.

– Нет, не мы! Испарилась ваша Василиска, будто кто нарочно увел ее от нас! Может, леший ее выкрал! – сквозь слезы проговорила черноволосая девчонка.

– Ага, леший! Тебя не выкрал, а Василисушку мою выкрал! – снова закричала Иринушка, страшно выпучив глаза.

Остальные ребята стояли рядом молча, понурив нечесаные головы. Чумазые лица были мокрыми от слез. Рядом стояли их родители с хмурыми лицами. Многие уже успели хорошенько оттаскать нерадивых чад за уши, отчего уши у тех оттопырились и покраснели.

– Пойдем, Иринушка. Не мучь ребятню! Мужики уже ищут Василиску. Будут искать, пока не найдут. Я тебя домой отведу и тоже пойду в лес.

Василий взял жену за плечи и повел к дому. Она поначалу послушно шла за ним, а потом резко остановилась и взглянула на мужа ненавидящим взглядом.

– Это ты во всем виноват, Вася! Ты! – задыхаясь, прошептала она, – Ты пренебрег моим запретом! Отпустил ее гулять! Получается, это ты виновен в том, что наша девочка заблудилась!

Лицо Василия исказила гримаса страдания, из глаз потекли слезы.

– Да, это я виноват. Поэтому я сейчас же пойду искать ее и не вернусь, пока не отыщу, – хрипло проговорил он. – А ты, Иринушка, оставайся дома и жди нас. Я верну тебе дочь.

Василий, понурившись и ссутулив плечи, ушел в сторону леса, а Иринушка, придя домой, села у окна, да так и сидела, не шевелясь, несколько дней. Только губы ее все время двигались – она молила Бога о том, чтобы ее дитя вернулось домой целым и невредимым.

Но молитвы не помогли, и муж обещания своего не выполнил, вернулся домой один, без дочери – исхудавший, с черным от горя лицом.

– Где же Василиса? Где же моя доченька? – спросила Иринушка.

Голос ее прозвучал так звонко, так пронзительно в тишине темной избы, что Василий не выдержал, повалился на пол и, обхватив колени жены, зарыдал.

– Нет ее нигде, даже следов не нашли! Как сквозь землю провалилась наша Василиска. Мужики порешили, что ее звери дикие съели.

– Нет! – резко вскрикнула Иринушка, а потом добавила тише, – Нет, живая она. Материнское сердце лучше всех вас чует. Глазами того не увидишь, что сердце матери видит. Живая моя доченька… Живая…

Всю ночь Иринушка молилась и плакала, а утром, едва на небе появились первые солнечные лучи, Иринушка вышла из дома и пошла в сторону леса. Она не смотрела по сторонам, пытаясь отыскать следы пропавшей дочери, просто шла вперед стремительным шагом, легко преодолевая препятствия из колючих кустарников и бурелома.

Когда перед Иринушкой раскинулось Зеленое озеро, она остановилась, затаив дыхание. А потом встала на самый край высокого берега, вскинула руки и закричала:

– Неужто это и есть мое проклятие?

Голос Иринушки отозвался эхом с другого берега. Она опустилась на землю и зарыдала, закрыв лицо руками.

– Так ведь это и есть оно… Проклятие за содеянный грех. Права была бабушка Пелагея. Ничего не проходит бесследно. За хорошие дела непременно будет благословение, а за плохие – наказание. Таковы, видать, законы жизни.

Озерные лягушки громко квакали, водная гладь была гладкой, словно зеркало, и отражала белые облака, неспешно плывущие по небу. Иринушка просидела на берегу совсем недолго, как вдруг где-то рядом послышался детский смех.

– Василиса! – закричала Иринушка, – Василиса, доченька, отзовись!

Но на ее зов никто не откликнулся, только кусты шуршали то тут, то там. Иринушке стало страшно.

– Места тут проклятые, нечистые, надо уходить подобру-поздорову, – прошептала она.

Она поднялась с земли и торопливо побрела назад, в деревню, где Василий уже, наверняка, обыскался ее.

Дойдя до дома, Иринушка остановилась. Ей не хотелось заходить внутрь, так там было пусто, тихо и тоскливо без Василисы. На печь она и вовсе не могла смотреть. Но деваться-то все равно было некуда. С тяжелым сердцем женщина вошла в избу, повалилась на лавку, закрыла глаза и тут же уснула от сильнейшей усталости.

***

А потом случилось чудо. Василиса вернулась домой – пришла сама, живая и невредимая. Она забежала в избу и в нерешительности остановилась на пороге, растерянно поглядывая на отца и мать.

Иринушка, увидев дочь, не поверила своим глазам, зажмурилась и стала тереть их, что есть силы. Но поняв, что это ей не мерещится, что девочка, и вправду, стоит на пороге живая, женщина сделала шаг ей навстречу и рухнула на пол без чувств. Василий стоял, как истукан, глядя то на дочь, стоящую у порога, то на жену, лежащую на полу, и не знал, к кому бежать. И пока он соображал, Василиса уже сама прыгнула, точно лягуша, растопырила руки и повисла на его шее.

– Ну-ну, Василиска, доченька моя милая! – прошептал Василий, уткнувшись носом в лохматую, пахнущую тиной, макушку дочери, – Ты ли это? Дай-ка посмотрю! И вправду, ты! Живая-невредимая! Да как же такое возможно? Сама домой пришла! Чудо-то какое! Чудо!

Обезумевший от счастья отец обнял тонкое тельце дочери крепко-крепко, но она вдруг укусила его в шею, да так сильно, что из-под зубов брызнула кровь. Василий вскрикнул от неожиданности, расслабил руки, и девочка тут же выскользнула из его объятий и принялась прыгать по избе туда-сюда.

– Да что ты, Василиска? Что ты? Уймись! – причитал Василий.

Он подбежал к Иринушке и, приподняв ее голову, принялся растирать побелевшие щеки жены. Иринушка застонала и приоткрыла глаза.

– Вставай, жена! – взволнованно произнес Василий, – Дочка наша, кажись, ополоумела!

Иринушка открыла глаза, первые мгновения взгляд ее был затуманен, а потом она встрепенулась и повернула голову на шум. Василиса продолжала прыгать по избе, размахивая руками. Это выглядело нелепо и жутко. Иринушка сморщилась, прижала руки к груди.

– Чего это с ней? – испуганно спросила она.

– Не знаю! Скачет, как полоумная, шею мне прокусила.

Василий провел рукой по свежей ране, и его пальцы испачкались в крови. Иринушка глухо охнула, встала и попыталась поймать дочь, которая ловко уворачивалась от нее. Лицо девочки исказила улыбка – не то озорная, не то злобная. Василий какое-то время наблюдал за этой кутерьмой, а потом стукнул кулаком по столу и проговорил зычным басом:

– А ну успокоились обе! Марш на печь, Василиска! А ты, жена, сядь на лавку, не мельтеши!

Это и вправду помогло. Василиса испуганно замерла на месте, глядя на отца большими голубыми глазами, Иринушка тут же подхватила ее на руки и посадила на печь. Девочка повозилась там немного, а потом спряталась под одеяло с головой.

Иринушка обернулась к мужу, лицо ее озарила счастливая улыбка.

– Вернулась наша девочка! Счастье-то какое, правда, Васенька? Теперь заживем, как раньше!

Она вытерла слезы, выкатившиеся из глаз и пошла накрывать на стол. А Василий с мрачным лицом смотрел на печь, где сидела девочка, которая совсем не была похожа на их умную и спокойную дочку.

– Хотелось бы, зажить, как раньше, да уж вряд ли получится… – пробормотал он.

***

Время в деревне бежит быстро – так, что не угнаться за ним. Дни сменяются, уносят с собой прошлое и приносят новое – дела, хлопоты и заботы. Даже сплетни и пересуды, и те не вечны и вскоре сменяются новыми. Прознав про загадочное возвращение домой Иринушкиной дочки, люди какое-то время шушукались между собой, провожали Иринушку и Василия любопытными взглядами, а потом успокоились, стали мусолить новые сплетни и коситься на других.

До происшествия с Василисой семейная жизнь Иринушки и Василия вовсе не была похожа на сказку, но у них в доме всегда было хорошо. А туда, где лад да порядок, всегда хочется возвращаться, ведь там ждут теплые объятия, добрые улыбки и горячая еда.

Вот только теперь Василию вовсе не хотелось возвращаться домой. С тех пор, как дочь вернулась из леса, в их избе вечно царил бедлам. Некогда спокойная и послушная девочка теперь только шалила и озорничала, а когда ее бранили, так и вовсе принималась вредничать. Пока Василий ездил по ярмаркам, а Иринушка хлопотала по хозяйству – кормила скотину, ходила на колодец за водой или стирала белье на реке, – Василиса прыгала по избе и с жутким хохотом бросала на пол все, что попадало ей под руку. Несколько раз она сбегала из дому, ее ловили на улице соседские бабы и за руку приводили к Иринушке. Тогда женщина начала запирать дочь на замок, но скоро Василиса научилась распахивать оконные створки и выпрыгивала на улицу из окна.

Однажды соседка вновь привела Василису за руку к Иринушке, которая полоскала белье на речке. Взглянув на чумазое лицо дочери, на платье, порванное и перепачканное в грязи, Иринушка не выдержала, разрыдалась у всех на глазах. Бабы тут же подняли головы и стали переглядываться с любопытством. Потом побросали белье на деревянный помост и тревожно зашептались. Некоторые из них подошли к плачущей Иринушке, обступили ее тесным кружком и заговорили по очереди.

– Девку-то твою будто подменили, Иринушка! Была нормальная, стала бесноватая!

– Смотрим на нее, будто она, а будто и не она.

– Ох, как жаль дитятко твое! Испортили ее!

– Поди, порчу кто навел?

– Не выдумывай, Анна, кто порчу в лесу наводит?

– Дак ведьма, поди, какая…

– Не выдумывай, нет там ведьм!

– А что тогда с девкой приключилось? Она сама не своя стала! Глянь, и глазищи одичалые!

– Нечисть в нее в лесу вселилась, вот что.

– Какая-такая нечисть?

– А вот такая! Мало что ли нечистой силы по нашим лесам бродит?

– Ох, ох… Типун тебе на язык!

– А мне-то за что? Что вижу, то говорю!

– Жалко дитятку, такая смирная, хорошая девочка была…

– И вправду, нечистая сила в ней сидит!

Иринушка, держа Василису за руку, смотрела то на одну бабу, то на другую, и рот ее кривился, открываясь все шире. Они стояли перед ней с закатанными по локоть рукавами, с заправленными за пояс юбками, лица у всех были румяными и потными, а глаза – сочувствующими и любопытными.

– Нечисть говорите? – прошептала Иринушка, и глаза ее яростно сверкнули.

Бабы в ответ еще пуще заохали, закивали головами.

– Вот я вам покажу нечисть, сплетницы проклятые! – закричала Иринушка и замахнулась кулаком, будто хотела ударить кого-то из них. – Испуг у нее! Обычный испуг! Молитвы на нее пошепчу и пройдет все, вот увидите!

Бабы замолчали, обиженно переглянулись а потом разошлись по разным сторонам, склонились вновь с бельем к воде, подняв кверху широкие, округлые зады. Иринушка бросила недостиранное белье в корзину и, схватив дочь за руку, пошла прочь. Она злилась на баб, на Василису и на саму себя. Щеки ее пылали от гнева, и она так крепко сжимала тонкую ладошку дочери, что та пищала от боли, но Иринушка не ослабляла хватку, тащила девочку за собой. Дома она бросила корзину с бельем в угол, схватила с кухни полотенце и принялась изо всех сил хлестать им увертывающуюся от ударов Василису.

– Ах ты, поганка! Ах ты, вредная, непослушная девчонка! Ах ты, гадина этакая!Мать-то тебе совсем не жаль? – сквозь слезы выкрикивала Иринушка при каждом ударе.

В это время в дом вошел Василий. Увидев, что творится дома, он решил, что жена сошла с ума. Подбежав к ней, он обхватил ее крепко руками, прижал к стене. Василиса взглянула на отца диким взглядом,взвизгнула и запрыгнула на печь. Василий вырвал из рук жены полотенце и резким движением развернул ее к себе.

– Ты чего это, Иринушка? Ты же едва не убила Василиску нашу! Что за черт в тебя вселился, женка? – спросил он, сурово сдвинув густые брови.

– Это не в меня, это в нее… – выговорила Иринушка.

Она посмотрела на мужа затуманенным взглядом, оттолкнула его руки и осела на пол. Дыхание ее было тяжелым, грудь часто вздымалась и опускалась. Она провела рукой по взъерошенным волосам, прижала ладонь к груди.

– Устала я с ней, Васенька… – выдохнула она.

– Это дочь наша! Не какая-нибудь девчонка-приблудыш! Ты ее в муках смогла выродить, значит, и воспитать сможешь, – строго ответил Василий.

– Не могу я больше… – снова прошептала Иринушка.

– Можешь. Ты сильная. Ты мать.

– Да… – горько усмехнулась Иринушка, – Сильнее матери никого в мире нет.

Василий поднялся, разжег огонь и поставил на печь чайник.

– Успокойся жена, все наладится. Вот сейчас как выпьем таволги, так и на душе спокойнее станет, и переживания все тут же уйдут. Давай-ка, Иринушка, садись за стол.

Василий помог жене подняться с пола, заварил ей травяной настой и смотрел, как она дует на прозрачный дымок, отпивая понемногу из чашки терпкую, ароматную жидкость. Мужчина улыбнулся, но в глазах его застыла грусть. Как же ему хотелось, чтобы все в их доме наладилось, стало так, как было раньше. Но иногда что-то меняется безвозвратно.

***

Последующие несколько недель прошли довольно спокойно. Иринушке и Василию даже стало казаться, что Василиса успокоилась, пришла в себя. Но радоваться было рано. Взгляд у девочки, по-прежнему был холодный и отстраненный, она передвигалась по дому странными прыжками, а еще по вечерам все время подходила к окну. Иринушка сначала думала, что она снова хочет сбежать и ждет подходящего момента, но нет. Девочка просто подолгу смотрела сквозь стекло, вертела головой из стороны в сторону, будто высматривала кого-то в потемках. Однажды Иринушка подошла к дочери и положила руки на ее узкие плечики.

– Кого ты там все высматриваешь, Василисушка? Расскажи мне, – ласково спросила она.

Василиса дернулась, сбросила руки матери и пробубнила в ответ:

– Сестрицу жду!

Иринушка опешила, ноги и руки ее похолодели, налились тяжестью.

– Так ведь нет у тебя сестрицы, доченька! – тихо прошептала она.

– Как это нет? Есть она!

Василиса повернула голову к Иринушке. Бледное, худое личико растянулось в широкой улыбке. У Иринушки от этой улыбки по спине пошли мурашки, а сама она затряслась, хотя дома было тепло.

– Как же звать твою сестрицу? – дрожащим голосом спросила она.

Василиса сначала молчала, а потом выкрикнула громко и звонко:

– Лягушачья царевна!

Засмеявшись, она допрыгала до печи и ловко забралась на нее. А Иринушка все смотрела и смотрела в темноту за окном. Василий крепко спал, его спокойное дыхание было ровным. И хорошо, что он ничего не слышал! А вот Иринушке стало теперь не до сна. И вот, когда она уже хотела отойти от окошка и лечь в постель, в темноте за окном сверкнули два глаза. Иринушка вскрикнула от неожиданности, отпрянула в сторону и резким движением задернула занавески.

– Померещилось? – шепотом спросила себя она, – Да точно померещилось.

Она снова подошла к окну и, чтобы уж точно убедиться, что увиденное в темноте – лишь обман зрения, отогнула край занавески и прищурилась. И тут рядом с окном мелькнула тень – маленькая и худенькая, будто детская. Иринушка зажала ладонями рот, чтобы заглушить рвущийся наружу крик.

– Это она! – задыхаясь, выговорила она.

– Кто она? Что случилось, женка? – сонным голосом спросил проснувшийся Василий.

Иринушка испуганно взглянула на мужа. За окном было темно. Что она могла там увидеть? Под окном – кусты смородины, может, их ветер растрепал, а ей и привиделось уж бог знает что! Нет там никого. Так она успокоила себя мысленно, а Василию ответила:

– Да ничего, Вася. Спи. Просто я скоро с нашей Василиской сама с ума сойду…

Василий вздохнул, перевернулся на другой бок и вскоре снова захрапел. Иринушка перекрестилась перед иконой и тоже легла. Вот только сна не было ни в одном глазу, на душе было тяжело и тревожно.

***

– Молитвы-то над ней читала?

– Читала.

– Отваром полыни с утреца брызгала?

– Брызгала.

– И чего?

– Ничего.

Старая повитуха Пелагея плеснула в чашку мутный травяной отвар и выпила его залпом.

– Мучаюсь с животом с самой зимы. Ох, скорей бы уж помереть! – пожаловалась она.

Иринушка смотрела на старуху с мольбой в глазах. Она пришла к ней за советом, но, судя по всему, у Пелагеи не было для нее совета.

– Чего ты от меня еще хочешь, бабонька? Я ведь повитуха, а не ведьма! Чем я тебе помогу? Кабы дите надо было принять, я бы приняла. Уж тебе-то бы не отказала…

– Ох, бабушка Пелагея. Сил моих больше нет! Подскажи хоть что-нибудь! – воскликнула Иринушка, уронила голову на стол и разрыдалась.

Старуха подошла к ней и стала гладить по спине.

– Знаешь что, бабонька? За рекой деревня есть. Ступай-ка ты туда.

Иринушка замолчала, подняла голову от стола и с надеждой заглянула в морщинистое лицо старухи.

– А что там? – нетерпеливо спросила она.

– Там женщина живет, Матреной звать. Я про нее слыхала, что она у лесной ведьмы Упырихи жила, может, обучилась у нее кой-чему. Потому как теперь сама людям помогает. Вот у нее сынок один больно хилый да немощный был, так она его травами заговоренными на ноги поставила. Теперь парень, как парень – разумный да работящий растет.

– Что-то я про такую не слыхала. Боязно как-то вот так к ней идти…

– А ты подарок ей возьми. Все не с пустыми руками являться! Все бабы подарки-то любят, даже ведьмы! Глядишь, и поможет тебе Матрена.

Иринушка задумалась, потом поблагодарила за совет старую повитуху и отправилась домой.

Дома было подозрительно тихо. Иринушка уже было перепугалась, решив, что дочь опять выпрыгнула в окно и сбежала, но все створки были заперты, а занавески задернуты. Иринушка обыскала весь дом, заглядывая во все углы и клича дочь, но так и не нашла ее. Присев на лавку, женщина вытерла со лба испарину и устало закрыла глаза.

– Да что ж такое! – в сердцах воскликнула она и стукнула кулаком по столу.

И тут до ее ушей донесся странный звук – сначала кваканье, а потом будто кто-то заговорил громким шепотом. Звук шел откуда-то снизу. Иринушка медленно поднялась с лавки и на цыпочках подошла к неприколоченной половице, сдвинув которую можно попасть в подпол. Резким движением она откинула половицу в сторону, нагнулась и глянула вниз. В ноздри ей ударил сырой, затхлый запах. Она поморщилась и позвала, всматриваясь в темноту:

– Василиса! А ну вылазь! Я знаю, что ты там прячешься!

– Я не прячусь! – тут же откликнулась девочка. – Я с сестрицами сижу.

– С какими еще сестрицами? У тебя сестриц отродясь не бывало – ни родных, ни двоюродных!

– Мам, ты не кричи! Сестриц моих напугаешь! – огрызнулась Василиса.

У Иринушки перехватило дыхание от злости. Она не видела Василису, слишком далеко та уползла, а спускаться в темень ей не хотелось, поэтому она строго прикрикнула:

– А ну, вылезай, несносная девчонка! Иначе как отдеру за уши!

Василиса закопошилась под полом и вскоре из темноты показалось ее бледное, худое личико. Девочка смотрела на мать испуганными глазами.

– Мам, тут сестрицы мои. Не ругайся, прошу!

Иринушка сощурила глаза и увидела в руках дочери огромную жабу. Громко квакнув, жаба выпрыгнула из рук девочки прямо на Иринушку. Женщина взвизгнула, повалилась от неожиданности на пол, а потом заголосила на весь дом. И тут из щели в полу одна за другой в дом стали прыгать новые и новые жабы. Они прыгали по самой Иринушке, по лавкам и даже по столу. Их было бессчетное множество, влажные бородавчатые тела то и дело касались рук Иринушки, которые она в страхе прижала к лицу.

– Помогите! Спасите! Уберите с меня этих тварей! – завизжала женщина.

Она кричала, металась по полу, чувствуя, как жабьи лапы проникают под ее одежду, касаются холодными перепонками живота и груди. В ушах Иринушки шумело, от этого и от своего пронзительного крика она ничего не слышала. Опомнилась она только тогда, когда кто-то затряс ее за плечи.

– Иринушка! Что с тобой? Что стряслось?

Голос Василия был сильно встревоженный. Это отрезвило ее. Она замолчала, убрала руки от лица и открыла глаза.

– Жабы… Она принесла сюда добрую сотню жаб!

Губы Иринушки дрожали, из глаз текли крупные, прозрачные слезы. Она оглянулась кругом – в доме никого не было, кроме нее и мужа. Василиса сидела в углу и испуганно смотрела на родителей.

– Ну, чего глаза вылупила? – закричала на нее Иринушка, – Где твои жабы? Куда спрятала?

Девочка смотрела на нее, не моргая, и ничего не отвечала.

– Да какие еще жабы, жена? Ты что совсем умом тронулась?

Василий поднялся на ноги и махнул на нее рукой.

– Отстань уже от девки! – строго сказал он, – Я не знаю, кто из вас кого больше мучает: она тебя или ты ее. Не знаю, кто из вас больше дурной: она или ты!

Иринушка всхлипнула и укоризненно покачала головой. А позже вечером она, еще раз обдумав совет повитухи Пелагеи, решилась идти к ведьме Матрене в деревню за рекой.

– Уж я из тебя нечисть-то вытрясу! – прошептала она, укрывая одеялом спящую Василису.

Помолившись, Иринушка легла в постель и прижалась к спине спящего мужа. Ей, как всегда в последнее время, не спалось. Теперь еще и жуткие, противные жабы мерещились в темноте по углам…

***

Следующим утром Иринушка собрала и отправила Василия на ярмарку, а сама открыла сундук, в котором когда-то хранилось ее приданое, и принялась рыться в нем. Выбрав яркий, цветастый платок, подаренный не так давно мужем и ни разу еще не надеванный, Иринушка поцеловала спящую дочку, закрыла дом на замок и отправилась в путь.

Глава 3

Женщина, вышедшая на крыльцо добротного двухэтажного дома, вовсе не была похожа на ведьму. Так подумала Иринушка. Она была молода, красива и румяна, и в ее густых черных волосах не было ни единого седого волоска. От такой красоты и стати Иринушка даже растерялась.

– Здравствуй, девица! А я к ведьме Матрене пришла. Как мне найти-то ее? Не подскажешь? – неуверенно спросила она.

В сенях появились два парнишки, один был повыше, другой – пониже. Оба с любопытством рассматривали Иринушку, выглядывая из-за спины черноволосой женщины.

– А кто это, маменька? – спросил тот, что был повыше ростом.

– Иван, Степушка, а ну, брысь домой! Нечего тут зенки свои пялить, да уши развешивать! – обернувшись к мальчишкам, строго крикнула женщина.

Голос ее был хоть и высокий, но сильный и властный, что сразу добавило ей возраста. Повернувшись, она обожгла Иринушку не то строгим, не то злым взглядом. Теперь у Иринушки язык бы не повернулся назвать ее «девицей». И как можно было так сглупить? Ведь это и есть ведьма Матрена! Та, будто прочитав ее мысли, возмущенно проговорила:

– Давным-давно я не девица! И не ведьма! Пару раз травами чужую хворь вылечила, так уж сразу ведьмой нарекли! Что за люди? Зло делаешь – судачат об тебе, добро делаешь – еще больше судачат!

Иринушка покраснела от смущения. А Матрена продолжала сверлить ее суровым взглядом темных глаз.

– Ну извиняй, коли обидела! Просто я слыхала, что ты в лесу с ведьмой жила, училась, наверное, у нее…

Женщина фыркнула, махнула рукой, давая понять, что не хочет говорить об этом. Потом недовольно покосилась на узелок в руках Иринушки и сказала:

– Ты не ходи вокруг да около, бабонька, лучше сразу скажи – чего пришла? Чего тебе от меня надобно?

Иринушка тяжело вздохнула и проговорила:

– Дочка у меня умом тронулась. Вылечить ее хочу.

Матрена нахмурилась, сложила руки на груди.

– Такая родилась или случилось что?

Иринушка снова вздохнула, смахнула с глаз подступившие слезы.

– В лесу заблудилась, несколько недель где-то бродила. Мы думали, ее звери задрали. А потом она взяла и вернулась. Только пришла странная, будто сама не своя.

– А чья же, если не своя?

Матрена хитро прищурилась, красивые губы тронула лукавая улыбка.

– Не знаю… – растерянно проговорила Иринушка, – Будто в болоте сидела и из него выпрыгнула. Жаб откуда-то притаскивает – страшных, скользких! И сама по избе скачет, будто жаба. Думаю вот, поди, нечисть в нее вселилась в лесу?

Матрена усмехнулась, достала из кармана сухарик и без стеснения бросила его в рот. А прожевав, спросила:

– Мертвячиной пахнет?

Иринушка задрожала всем телом.

– Нет. Другим пахнет. Болотом…

Матрена хмыкнула, сложила руки на груди.

– Не знаю я, что с твоей девкой приключилось, но если бы в нее и вправду нечисть вселилась, она бы уже вас всех со свету сжила или сама бы издохла.

Иринушка потупилась, не зная, что ответить. Ей было неуютно стоять под пристальным взглядом Матрены, которая будто смотрела прямо в ее душу и видела все, что таится в ее глубинах. Дрожа, она запахнула плотнее шаль на груди и протянула женщине сверток с платком.

– Возьми, Матрена. Это дар тебе от меня. Может, поможешь чем моей доченьке. Я уж вся извелась с ней! – жалобно проговорила она.

Матрена развернула платок, расправила и повертела его в руках, и лицо ее просветлело. Было понятно, что дар пришелся ведьме по душе. Накинув платок на голову, она улыбнулась гораздо приветливее и сказала:

– Ладно, так и быть, бабонька. Веди ко мне свою дочку, посмотрю, что можно с ней сделать! Но чуда не жди. Я не ведьма, а обычная женщина! Заложных покойников к жизни не возвращаю! Это уж точно.

– Спасибо тебе! – пылко воскликнула Иринушка.

– Как хоть звать-то тебя? – с улыбкой спросила Матрена.

– Иринушка я!

Схватив Матренину руку, она несколько раз поцеловала ее от счастья, а потом побежала восвояси. Только по пути домой до Иринушки вдруг дошел смысл последних Матрениных слов. Она остановилась, всплеснула руками и глухо застонала.

– Да как же так? Вдруг Василиса наша и вправду стала заложной покойницей?

Испуганная женщина ничего не сказала мужу ни про ведьму, ни про ее страшные догадки, но сама не спала эту ночь, все подходила к печи и слушала ровное, спокойное дыхание дочери, нюхала ее светлые волосы.

– Дышит? Дышит! Мертвячиной не пахнет. Значит, никакая она не покойница. Живая она. Живая…

***

Утром обезумевшая от волнения Иринушка привела Василису к Матрене. Девочка под пристальным взглядом незнакомой женщины присмирела и испуганно прижалась к матери. Матрена походила вокруг девочки, посмотрела на нее, потом сняла со стены пучок, вынула из него сухую травинку и подожгла. Кухня наполнилась горьким, белесым дымом, Василиса закашлялась и стала хватать ртом воздух. Иринушке тоже стало трудно дышать, грудь словно охватило пламенем – так все внутри зажгло от едкой травы.

– Что ж ты делаешь? Зауморить нас решила? – задыхаясь, прохрипела Иринушка, но Матрена в ответ лишь махнула рукой.

Она несколько раз обошла кухню по кругу, а потом, бросив тлеющую травинку в таз с водой, подошла к Василисе и обхватила ее личико ладонями.

– Успокойся, мамаша. Жива дочка твоя, вон как ей воздухом-то дышать хочется! И нечисти в ней нету, глазоньки светлые, прозрачные, нисколько не помутились.

– Что же тогда с ней творится? Чего она скачет, как жаба озерная? – прокашлявшись, спросила Иринушка.

Пока дым от травы рассеивался, ведьма внимательно всматривалась в лицо девочки, а потом ответила:

– Она у тебя будто околдованная. Будто что-то тянет ее обратно в лес – туда, откуда она пришла.

Матрена помолчала, а потом резко повернулась к Иринушке, глаза ее дико сверкнули.

– А может, она и вовсе не хотела из лесу-то возвращаться?

Иринушка побледнела, схватилась за край кофты и сжала ее, что есть сил. Ей хотелось разрыдаться, но при ведьме было стыдно распускать свои чувства. Помолчав, она тихо сказала, будто не Матрене, а самой себе:

– Всяк человек хочет домой вернуться. Дома ей всяко лучше, чем в лесу!

– Вот уж не знаю! – ответила ведьма и снова хитро взглянула на Иринушку.

Обе женщины замолчали, перевели взгляды на девочку. А той уже не сиделось на месте, она так и норовила вскочить с лавки, но Матрена крепко держала ее за руку.

– А ты, бабонька, от меня ничего не утаиваешь? – спросила Матрена Иринушку. – Слишком уж сильно ты вперед клонишься. Как будто тайну какую тяжелую на сердце носишь.

Иринушка распрямила плечи. Ей и вправду тяжело жилось в последнее время. Тайна, которую она усердно закапывала поглубже в памяти, так и рвалась наружу. Да и мерещилось всякое… Но зачем об этом знать Матрене? Нет уж, она свой секрет не выдаст, а то как еще дойдут слухи до Василия! Что тогда будет? Так подумала Иринушка, а вслух сказала:

– Нечего мне от тебя скрывать!

Она крепче прижала к себе дочь, удерживая ее на месте. Василиса выгибалась, пытаясь вывернуться из материнских рук, пыхтела от натуги.

– Да отпусти ты ее! Все руки уже у девки в синяках! Ты ее своей материнской любовью скоро задушишь! – спокойным голосом произнесла Матрена.

Иринушка замерла в нерешительности, а потом разжала пальцы. Василиса дернулась и, оказавшись на свободе, запрыгала по кухне, заквакала, широко разевая рот. Иринушка покраснела от стыда, опустила голову, а Матрена встала и спокойно подошла к печи. Плеснув в чугунок воды, она бросила туда несколько сухих травинок и, поставив чугунок на огонь, принялась помешивать содержимое, шепча на него заклинание.

По избушке поплыл приятный травяной аромат. Иринушка явственно различила мяту и валериану, но еще было в нем что-то терпкое, горьковатое. Такой травы она не знала. Как завороженная, она наблюдала за уверенными и спокойными движениями Матрены. Недаром люди прозвали женщину ведьмой – было в ней в ту минуту что-то жуткое, нечистое: в темных глазах плясали языки пламени, щеки раскраснелись от жара печи, а черные волоски у лица растрепались и взмокли.

Плеснув в глиняную чашку темную травяную жидкость, Матрена подула на нее, перелила в стеклянный сосуд и закупорила его деревянной пробкой.

– На, возьми, бабонька, – Матрена протянула сосуд Иринушке. – Давай дочке перед сном по капле на язык.

– Всего по капле? – удивилась Иринушка, – Разве капля поможет?

Ведьма усмехнулась и ответила:

– Две капли капнешь, она у тебя несколько дней проспит. А если три или четыре капнешь, то не проснется больше никогда.

Иринушке вдруг стало зябко, она поежилась и засобиралась домой. Схватив Василису за шиворот, она подняла ее на руки и вынесла из из избы. Благодарить ведьму нельзя, помощь не сработает – это Иринушка помнила, поэтому просто кивнула Матрене на прощание и скорей побежала домой.

***

Василий, узнав о том, что жена водила дочь к ведьме в соседнюю деревню, не на шутку рассердился.

– Да ты хоть знаешь, что эта нечестивая Матрена сначала с мужем жила, а потом на его отца переметнулась?

От злости он стукнул кулаком по столу. Иринушка вздрогнула, пожала плечами.

– Не кричи, Вася, Василиска спит! Разбудишь! – громко прошептала она, а потом добавила тише, – Бабы болтали, что муж-то у Матрены ни рыба ни мясо был. Неудивительно, что она от него ушла. Женщине нужен кормилец и защитник. А Яков Афанасьич – мужик хоть и в годах, а выглядит моложаво и статно. Серьезный, работящий мужчина. За что ни возьмется, все у него ладно да складно выходит.

– Тьфу на вас, баб! Мозгов, что у кур! Да разве можно так? Ведь это совсем не по-человечьи! А вам бы лишь «ладно да складно»!

Василий сплюнул на пол и брезгливо вытер рот ладонью. Иринушка снова пожала плечами, лицо у нее сделалось обиженным.

– Не знаю, Вася. По-разному в жизни бывает, всего нам не выведать, как и что там у них было. А со стороны судить всегда просто!

Василий подошел к жене, схватил ее за плечо и крепко сжал. Иринушка ахнула от боли.

– То есть, если к тебе мой отец сейчас пришел бы с таким же предложением, ты бы тоже меня на него променяла? У него ведь и дом покрепче нашего, и добра всякого побольше!

– Да что ты, Васенька! Я ведь люблю тебя! Ни на кого бы тебя не променяла, родненький ты мой! Не переворачивай все с ног на голову!

Иринушка прильнула к мужу и принялась целовать его горячие щеки. Он обнял ее крепко, уткнулся в волосы и проговорил еле слышно:

– Уж больно переменчива ваша бабская любовь. Сегодня она есть, а завтра – ветром сдуло.

Иринушка ничего не ответила. Она бросила взгляд на дочь и убедившись, что та крепко спит, задула лучину, скинула с себя сорочку и повела мужа за собой в постель.

***

Ведьмино зелье подействовало. Василиса успокоилась. Она больше не квакала, не прыгала по дому, точно жаба. Иринушка не могла нарадоваться перемене в дочери, поначалу ей даже не верилось в это чудо, и она то и дело заглядывала на печь – проверяла, там ли дочь, не сбежала ли снова.

Василиса вновь стала тихой и смирной. Она, как раньше, сидела целыми днями на печи и лишь изредка спускалась с нее – попить воды да справить нужду. Василий по вечерам удивленно смотрел на жену.

– Чудеса, да и только! А я ведь думал, что наша дочка навсегда бесноватой дурочкой останется!

– Вот видишь, помогло зелье, которое мне Матрена дала! А ты не верил, ругался! Мало ли чего у этой Матрены в жизни было. Это не наше с тобой дело. Главное, что она нашей доченьке помогла. Я ей за это век должна буду…

Иринушка покрутила в руках маленький пузырек и аккуратно поставила его на подоконник.

– Что и вправду всего одна капля помогает?

– Да, Васенька! Одна капля лечит, две – сон беспробудный нагоняют, а три капли и вовсе погибель несут, – тихо проговорила Иринушка.

– Да, чудеса… – протянул Василий, подойдя к печи.

Он протянул руку и погладил Василису по голове. Девочка крепко спала и даже не пошевелилась от его прикосновения.

***

Следующим вечером Василий зашел в дом и громко позвал:

– Василиска! А ну, поди сюда!

Девочка испуганно высунулась с печи.

– Давай-давай, спускайся, не боись!

Неуверенно спустив худые ножки с печи, Василиса встала на лавку, неуклюже сползла на пол и подошла к отцу. Василий широко улыбнулся, распахнул полы фуфайки и достал из-под нее маленький пушистый комочек рыжего цвета. Иринушка подошла к мужу и удивленно ахнула.

– Ой, кто это? – спросила девочка, и лицо ее оживилось, расплылось в счастливой улыбке.

– Котенок! – смеясь, воскликнул Василий.

Василиса смотрела то на отца, то на мать, глаза ее стали влажными от слез. Котенок испуганно озирался по сторонам и жалобно мяукал.

– Неужто живой? – прошептала Василиса, прижав ладони к груди.

– Живой, конечно! – ответил отец. – Корми, заботься. Он еще очень мал, ему уход нужен.

Василиса взяла в руки котенка, погладила его и прижала пушистое тельце к груди.

– Какой же он мягкий, папа! – радостно проговорила она.

– Да, мягкий, пушистый, получше твоих жаб будет!

Иринушка плеснула в чашку молока, добавила в него хлебного мякиша и поставила чашку на пол.

– Ох, Вася! Только котенка нам еще не хватало! – вздохнула она.

– Не хватало, жена! Не хватало! – воскликнул Василий, – Пусть Василиска пока с ним, маленьким, возится. Вырастет он, мышей будет ловить. Каждую зиму мыши под полом скребут. Спасу от них нет! А так – и Василиска рада, и нам хорошо.

Иринушка не стала возражать мужу. Она смотрела, как дочь ласково гладит котенка по мохнатой мордочке и что-то шепчет ему на ухо, личико ее при этом светилось от счастья.

– А знаешь, ты прав, Вася, вон она какая счастливая сидит! – тихо сказала она, повернувшись к мужу, – А еще, говорят, кошки нечистую силу из дома прогоняют. Не знаю только, правда то или нет.

Василий усмехнулся и махнул на Иринушку рукой.

***

Через несколько дней котенок пропал – выскочил утром на улицу и больше не вернулся. Днем его искал Василий, но его поиски не увенчались успехом.

– Не плачь, дочка, нагуляется и придет. Кому нужен твой котенок? Тут у всех своих котят полно!

Но Василиса не могла успокоиться – сидела на печи, прижав ладони к лицу и тихонько всхлипывала. Вечером Иринушка попыталась утешить ее, положила руку ей на голову, но девочка вздрогнула от прикосновения, отстранилась от матери и посмотрела на нее таким пронзительным и тоскливым взглядом, что у Иринушки сжалось сердце.

– Не переживай, доченька! Я вот сейчас пойду и отыщу твоего котенка. Наверняка, он в хлеву на свежем сене спит.

– Не отыщешь… – безнадежно прошептала Василиса.

– А вот возьму и отыщу! – возразила Иринушка.

– Не отыщешь, – повторила девочка, а потом добавила тише, – Это она убила его…

Иринушке вдруг стало не по себе. Печь была теплая, но она задрожала всем телом. Нехорошее, тяжелое чувство осело на душе.

– Кто – она, Василиса? О ком ты говоришь? – с беспокойством спросила она.

– Сестрица моя. Жабья царевна… – ответила девочка.

Иринушка ахнула, всплеснула руками, отошла от печи. Накинув на себя теплую фуфайку, она вышла из дома, скрипнув тяжелой дверью. Исходив весь двор вдоль и поперек, она остановилась позади хлева и стала звать:

– Кс-кс-кс! Да куда ж ты задевался?

Иринушка прислушалась, надеясь услышать тоненькое мяуканье, но темный двор был тих, лишь в хлеву похрюкивали поросята. Она стояла, вдыхая полной грудью прохладный осенний воздух, а когда собралась вернуться в дом, то увидела на земле какое-то светлое пятно. Присмотревшись, Иринушка с ужасом поняла, что это пропавший котенок. Шерстка его была вываляна в грязи, он лежал неподвижно с задранной кверху головой, и поза его была до того неестественна и безобразна, что было понятно – котенок мертв.

Женщина тяжело вздохнула и покачала головой. И тут за ее спиной послышался странный шорох – как будто кто-то сидел, притаившись, неподалеку, а теперь решил выползти из своего укрытия. Иринушка резко развернулась и закричала от страха – у хлева и вправду кто-то был. Чья-то темная тень шевелилась и подрагивала, то сливаясь с темной бревенчатой стеной, то отделяясь от нее.

– Кто там? – визгливо прокричала Иринушка, всматриваясь в темноту.

В ответ раздался звонкий и ехидный смех. Тень присела к земле, а потом резко переметнулась через высокий забор, перескочила его махом. Иринушка подбежала к забору, который был почти с нее ростом и посмотрела в щель между досками. Но густая тьма словно проглотила незваного гостя. Прижавшись спиной к забору, Иринушка, дрожа, обхватила голову руками.

– Это была она… – прошептала она.

Развернувшись, она бросилась бежать к дому.

***

Василисе про котенка решили не говорить. Василий утром закопал мертвое тельце за хлевом, а дочери пообещал принести другого котенка.

– У Егора-мясника кошек много! Вот только какая окотится, так я тебе сразу котенка и принесу. А хочешь – сразу двоих возьму!

– Не хочу.

Девочка тоскливо взглянула на отца и отвернулась к стене.

Иринушка подошла к печи и положила рядом с дочерью тряпичную куклу. Ночью ей не спалось, вот и решила хоть чем-то порадовать тоскующую Василису. Взяла мешковину, отрезала кусок красного ситца, который лежал в сундуке, сшила куклу, набила ее соломой, приделала волосы из пакли. Вышло красиво.

– Вот, доченька, подарок тебе от меня! Имя куколке сама придумай, какое захочешь, – сказала она.

Василиса обернулась, увидела куклу, обрадовалась.

– Назову ее Жабьей Царевной! – воскликнула она повеселевшим голосом.

Улыбка тут же сошла с Иринушкиных губ. Она быстро оделась и выбежала из дома. На улице Иринушку со всех сторон окутал осенний туманный день, холодные капли дождя смешивались с горячими слезами. Она плакала навзрыд, не обращая внимания на удивленные взгляды прохожих. Добежав до знакомой покосившейся от старости избы, она встала на завалинку и постучала в окно. Вскоре занавеска колыхнулась и в окне появилось сонное лицо старухи.

– Бабушка Пелагея, открой дверь! Это я, Иринушка!

Занавеска снова колыхнулась и вскоре в сенях послышались медленные, шаркающие шаги. Лязгнула щеколда, и дверь,скрипя ржавыми петлями, отворилась.

– Я уж подумала, смертушка за мной пришла. Хотела порадоваться, а это всего лишь ты, Иринушка, приперлась!

Старуха сощурилась, глядя на Иринушку. Та стояла перед ней, вытирая слезы.

– Ты чего это, бабонька, такая бледная да зареванная стоишь? Чего у тебя страшного опять приключилось?

– Ох, бабушка Пелагея! – всхлипнула Иринушка.

Старая повитуха взволнованно всплеснула руками.

– Да говори же скорее, не молчи! С дитем, поди, что стряслось?

– С дитем! – взвыла Иринушка.

– Чего твоя Василиска опять напортачила? Неуж опять одичала да из дому сбегла?

– Не про Василису речь, бабушка Пелагея!

Старуха замерла, удивленно открыв рот, потом глянула по сторонам и потянула Иринушку за руку в дом.

– А ну зайди в избу, сядь, да успокойся!

Иринушка села на лавку в темной, пропахшей дымом, избе старухи и обхватила голову руками.

– Та девочка, которую я десять лет назад родила да в лес унесла… – хрипло выговорила она и замялась.

– Ну, чего? – неуверенно спросила Пелагея.

– Это она мою Василиску в лесу держала, это она ее с ума свела! А теперь она мне является… Ходит и ходит! Смеется надо мной, пугает!

Уголки губ старухи опустились вниз, лицо, сплошь покрытое морщинами, побледнело.

– С чего ты решила, что это та самая девочка? Поди просто нечисть какая лесная балуется? – шепотом спросила она.

Иринушка пожала плечами.

– Нутром чую. Все во мне переворачивается, когда она рядом!

Старуха достала из шкафчика бутылку с мутной жидкостью, плеснула в два стакана, содержимое одного тут же опрокинула себе в рот, а второй стакан протянула Иринушке. Та выпила самогон, сморщилась и закашлялась от его крепости. Сев на лавку, старуха оперлась руками о колени и проговорила:

– Так ведь не может тот ребенок живым быть! Как ей, едва родившейся, в лесу-то выжить? Невозможно, ты сама это знаешь!

Тихий голос прозвучал зловеще. По спине у Иринушки поползли мурашки. Она кивнула.

– В том-то и дело, бабушка Пелагея, – прошептала Иринушка, – Мертвая она… Мертвая ко мне приходит…

Женщины замолчали, опустив головы, лица обеих побледнели до синевы.

– Ты ее возьми и похорони, – наконец, произнесла старуха после долгого молчания…

Глава 4

– Ты ее возьми и похорони, – наконец, произнесла старуха после долгого молчания.

Иринушка непонимающе уставилась на нее, глаза ее наполнились ужасом. Пелагея взяла испуганную женщину за руку, чтобы хоть как-то поддержать.

– Сходи на то место, где десять лет назад ее оставила, выкопай там могилку, положи в нее цветы да веточки пихты, закопай все земелькой, да раскайся, выплачь свою вину, слезами могилку омой. Если дите покойное и вправду на тебя зло затаило, упокоиться на том месте не смогло, то раскаяние поможет, простит тебя загубленная душа…

Старуха помолчала, слушая частые всхлипывания Иринушки, а потом снова заговорила:

– У моей сестры дочка умерла через день после рождения. Уснула и не проснулась. Сестрица днями и ночами горевала, а потом та являться ей начала. Сестра сказывала, будто повиснет мертвая девочка в воздухе над ней и ручки свои все тянет, плачет так жалобно… Худо, когда покойники к тебе руки тянут – значит, за собою на тот свет зовут. А с другой стороны – ведь родное дитя зовет. Как к нему не пойти? Тяжко сестрице было – места себе от горя не находила! Мать не вынесла ее стенаний, пошла к соседнее село к престарелому батюшке за советом. Так вот он наказал на могилке поплакать и слезами ее омыть. Молиться нельзя – дитятко некрещеное было, а плакать – можно. Материнские слезы сами по себе святы. Сестра так сделала, и ведь и вправду дочка перестала ей являться. Ей помогло, значит, и тебе поможет!

Иринушка вытерла лицо, поднялась с лавки и медленно побрела к двери.

– Попробую, бабушка Пелагея. Может и впрямь поможет! – вздохнула она. – Ох, как же я хотела все это позабыть!

– Да что ты, бабонька! Об таком разве позабудешь? – вослкикнула старуха, – Ты свое дите родное бросила, обрекла на смерть. Ты себе этим поступком на сердце дыру выжгла! Не срастется она, как ни ушивай.

Из глаз Иринушки брызнули слезы. Она ничего не ответила старой повитухе, вышла из темной избы и побежала к лесу. Соленая влага застилала глаза, но Иринушка хорошо знала дорогу к Зеленому озеру, и если бы ее глаза сейчас совсем ослепли, она все равно нашла бы то самое проклятое место…

***

Лицо покраснело от промозглого осеннего ветра, пальцы озябли от холодной, влажной земли, но Иринушка все копала и копала, скребла ногтями земляную твердь, устланную пожухлой озерной травой. Она копала могилку девочке, которую оставила здесь, на берегу Зеленого озера, десять лет назад. Это дитя могло навлечь на нее позор, оно могло обречь ее на муки, нищету и скитания. Иринушка выбрала тогда собственное спокойное будущее, отказалась от рожденного ребенка, отдала девочку природе.

«Как пришло, так и уйдет. Дитя неразумное даже не поймет, что родилось и умерло. А у меня вся жизнь впереди! Я все забуду, будто ничего и не было! А не забуду, так вырву из сердца!» – так успокаивала себя Иринушка, когда бежала из леса, зажав уши, чтобы не слышать плача брошенного младенца.

Вот только ничего не забылось. Сколько бы она не запрятывала свои воспоминания поглубже, они все равно были с ней, давили тяжестью. Память человеческая справедлива – не даст забыть то, что забыть невозможно.

Зеленое озеро, казалось, совсем не изменилось за все это время – его воды были таким же темными и глубокими, заросшими тиной у берегов. Здесь было, как и в тот раз, тихо и жутко.

– Прости меня, доченька! Прости меня, милая! Как же я виновата перед тобой! – плакала Иринушка, и горячие слезы капали на холодную землю.

Она устлала дно вырытой могилки мхом и бережно положила туда куколку, которую скрутила только что из сухой травы. Таких куколок они в детстве мастерили с подружками. Свое дитя она лишила и детства, и всей жизни. Иринушка сморщилась, завыла и принялась закапывать могилку. Упав на свежий холмик, она прильнула к земле лицом и еще долго лежала так, плакала, а потом, вконец обессиленная, уснула.

Проснулась Иринушка от того, что кто-то тронул ее за плечо. Она вздрогнула, подняла голову и уперлась сонным взглядом в круглые, желтые глаза с продольными зрачками – прямо перед ней сидела огромная жаба. Ее влажная, серо-зеленая кожа была покрыта буграми и бородавками, мощное тело то вздувалось, точно огромный шар, то оседало к земле. Иринушка, обуреваемая диким страхом, закричала, вскочила на ноги, бросилась бежать прочь.

Но пока она спала, над лесом поднялся, завыл ветер, он раскачивал осины, обрывая с них последнюю серую листву, переплетал между собой еловые ветви. Бежать было тяжело, Иринушка то и дело падала, запинаясь о кочки и коряги, путаясь в своем длинном платье. Огромная жаба прыгала за ней, громко квакая. А потом появились другие жабы – они будто выскакивали из-под земли, их становилось все больше и больше. Громкое, нестройное кваканье слышалось повсюду, оно окружало Иринушку со всех сторон, оглушало ее.

– Аааа! Сгиньте, проклятые! – закричала она.

Но жабы прыгали ей на подол платья, взбирались выше – на плечи и голову, касались холодными, бородавчатыми телами лица. Иринушка крутилась во все стороны, пытаясь скинуть их с себя, высвободиться, но их становилось все больше и больше, они опутывали ее длинными лапами.

– Господи, помоги! Да что же это за наваждение? – взмолилась Иринушка.

Запутавшись в подоле, она упала на землю и с ужасом поняла, что не может больше подняться – жабы придавили ее к земле. Побарахтавшись еще немного, Иринушка уткнулась лицом в землю и лежала так, едва дыша. Она открыла рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и тут же в него заползла жаба. Женщина пыталась вытолкнуть ее языком, но не могла, жаба намертво застряла во рту. Сердце бешено колотилось в груди Иринушки. В голове мелькнула мысль, что это ее конец. Этот тот конец, который она заслужила! От удушья в глазах потемнело, тело стало слабеть. Иринушка закрыла глаза, перестав бороться.

И тут в лесу раздался пронзительный крик:

– Мама! Маменька! Где ты?

Услышав тонкий, детский, до боли знакомый, голосок, Иринушка встрепенулась, задергалась всем телом из последних сил. Василиса! Но как она здесь оказалась?

– Мама! Мама! – голосок звучал все ближе и ближе.

Когда Василиса подбежала совсем близко, Иринушка услышала, как она взмолилась:

– Сестрицы, что же вы наделали? Жабья царевна, молю, не губи мою маму! Она добрая, она хорошая! Она никому зла не желает! Не губи, прошу! На, возьми возьми мою куколку, только отпусти мою маменьку!

Иринушка слышала, как дочка плачет от страха, и сердце ее разрывалось на части. Она лежала на земле в жабьем плену и не могла помочь ни себе, ни ей. А потом вдруг жабы стали спрыгивать с нее. Та, которая сидела во рту, тоже выползла. Иринушка сплюнула противную слизь, пахнущую тиной, откашлялась, поднимаясь с земли, и Василиса тут же бросилась матери на шею. Женщина ахнула, увидев, что дочь прибежала в лес босая, в одной тонкой ночнушке. Ветер трепал светлые распущенные волосы Василисы, лицо побледнело до синевы, она была больше похожа не на ребенка, а на лесную мавку, которыми пугают непослушных детей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.