Малхази Рашоев
Зеленый мир. Часть 1

Глава 1 : семья

Когда мне было 11 лет, мой отец решил рассказать мне немного больше о своей работе – той самой, которую он обычно не обсуждал. Он сказал, что это научные экспедиции в места, где почти никогда не ступала нога человека. Компания, в которой он работал главным научным сотрудником, занималась чем-то важным и загадочным, но подробности он открывал редко. В нашей семье, казалось, было негласное правило – не задавать вопросов о его деле.

В школе, когда нужно было написать сочинение о профессии родителей, я назвала его археологом. Так было проще и понятнее всем, и мне тоже. Археологы ведь изучают древности, путешествуют и открывают забытые тайны. Но даже тогда я чувствовала, что это объяснение слишком упрощённое. Его работа не ограничивалась поисками артефактов. Она была чем-то большим, чем-то сложным и, возможно, даже опасным. Мама никогда не говорила о его делах, а если я пыталась спросить, она быстро переводила разговор на что-то другое.

Отец, Ричард Эйзен, был не похож на других отцов. Он не приходил домой с улыбкой, готовый пойти с нами в парк или кино. Большую часть своего свободного времени он проводил за столом, погружённый в бумаги, схемы, карты и какие-то странные фотографии. Он выглядел задумчивым, словно его разум постоянно витал где-то далеко, в местах, которые мы с мамой не могли себе даже представить.

Ричард был сыном математика, моего дедушки Стивена Эйзена, и бабушки Мэри Эйзен. Они воспитали его как настоящего исследователя, человека, который никогда не останавливается перед неизвестным. Но даже дедушка, с его любовью к формулам и теоремам, казался обычным человеком рядом с моим отцом.

Я помню, как он однажды вечером открыл передо мной карту. Она была старой, потёртой, и на ней были обозначены какие-то странные знаки, которых я не видела ни в одном атласе. “Это карта территории, которую ещё не изучали,” – сказал он, глядя на меня с легкой улыбкой. Его голос был мягким, но глаза светились особым блеском, который я никогда не видела раньше.

В тот момент я поняла: его работа была не просто исследованием, это было что-то невероятное. Может, он искал не только древние артефакты, но и разгадку загадок, о которых мы с мамой могли только догадываться.

Моего папы часто не было дома. Его работа требовала постоянных отъездов, долгих экспедиций и вечной занятости. Иногда он исчезал на несколько недель, а то и месяцев. В такие моменты нам с мамой заменял его мой дедушка Стивен. Это был человек удивительной доброты и тепла. Он обладал редким умением делать будни ярче: рассказывал сказки, придумывал игры и мог оживить даже самые серые дни.

Когда мне было совсем мало лет, я порой называла дедушку папой. Это случалось непроизвольно, словно мой детский разум искал образ отца в том, кто был рядом. Дедушка никогда не обижался, напротив, он смеялся и с доброй улыбкой говорил: “Ну, Теа, я же всего лишь дедушка. Но если тебе так хочется, пусть будет так.” Его терпение и мягкость были неисчерпаемыми.

Я не могу сказать, что не чувствовала любви своего отца. Он всегда привозил подарки из своих поездок – маленькие сокровища, которые казались мне волшебными. Древние монеты, кусочки необычных минералов или фигурки животных, вырезанные из дерева. Каждый раз он говорил, что это часть мира, который я должна узнать, когда вырасту. Но всё же его редкое присутствие делало его любовь неуловимой, словно она существовала где-то на расстоянии, в другой реальности.

Мама, Оливия Эйзен, была полной противоположностью отца. Она не искала приключений или открытий – её миром был наш дом. Она была теплой, заботливой и очень терпеливой, но в её глазах часто отражалась тень неосуществлённой мечты. Она всегда хотела большую семью, дом, полный смеха и шума, но вместо этого была только я. Единственный ребёнок, Теа Эйзен.

Быть единственным ребёнком – это значит быть одновременно центром внимания и заложником ожиданий. Родные окружали меня заботой, порой чрезмерной. Дедушка учил меня решать головоломки и разгадывать тайны, мама посвящала меня в секреты кулинарии и рассказывала о своих мечтах. Но временами это давление ощущалось как невидимая ответственность – оправдать надежды, стать тем, кем они хотели меня видеть.

Однажды вечером мама зажгла свечи в гостиной. Свет был мягким, почти сказочным. Мы с ней пили горячий чай, а дедушка читал газету в своём любимом кресле. Я спросила:

– Мама, а почему у нас нет больше детей?

Она посмотрела на меня так, словно мой вопрос заставил её задуматься о чём-то давно забытом.

– Иногда, Теа, жизнь сама выбирает за нас. Но ты – мой подарок. Единственный, который мне нужен.

Эти слова застряли в моей памяти. Возможно, они были сказаны для того, чтобы мне не было грустно, что у меня нет брата или сестры. Но в тот момент я вдруг поняла: я была для мамы всем её миром, а она – моим.

С годами я всё больше ценила ту семейную теплоту, которую создавала мама, и ту мудрость, которую приносил в дом дедушка. И хотя папа оставался для меня фигурой загадочной, я знала, что где-то в далёких краях он делает что-то важное. Что-то, о чём я, возможно, узнаю, когда стану старше.

В моей жизни было две бабушки, и каждая из них – совершенно особенный мир. С одной, Мэри Эйзен, вы уже знакомы, а теперь настало время представить вам Элизабет Чейнстинг. Эти две женщины были настолько разными, что порой казалось, будто они принадлежат к разным вселенным.

Бабушка Мэри была олицетворением уюта, тепла и домашнего очага. Она была женщиной тихой, но невероятно мудрой. В детстве я любила смотреть, как она вяжет, её пальцы, казалось, летали над пряжей, а слова, которые она произносила, были такими же мягкими, как её шерстяные пледы. Мэри никогда не говорила громко и не требовала внимания. Её любовь была незаметной, но всегда ощутимой, словно солнечный свет, который пробивается сквозь занавески в раннее утро.

Её дом был наполнен ароматами корицы, свежей выпечки и старинных книг. Полки ломились от томиков, переплетённых в кожу, и каждая страница издавала слабый хруст, как будто сама книга оживала. Мэри часто рассказывала мне истории о дедушке Стивене, о том, как он однажды написал для неё стихотворение на клочке бумаги, и она сохранила его, спрятав в семейной Библии. Они прожили вместе долгую, наполненную тихим счастьем жизнь, и каждый уголок её дома хранил это воспоминание.

Элизабет Чейнстинг, вторая моя бабушка, была полной противоположностью Мэри. Если Мэри была тихим ручейком, то Элизабет напоминала бурную реку или даже горный поток. В её глазах всегда горел огонь, а осанка выдавала в ней женщину с железным стержнем. Она часто говорила, что рождена быть королевой, и утверждала, что в её жилах течёт голубая кровь. На самом деле, она даже составила генеалогическое древо, пытаясь доказать, что её отец имел королевские корни.

Бабушка Элизабет была сильной, строгой и невероятно харизматичной. Её голос всегда звучал уверенно, а взгляд был таким, что любой, от ребёнка до взрослого, мгновенно переставал спорить. Она одевалась с изысканным вкусом, её платья всегда были выглажены до идеальной складки, а волосы – уложены так, словно она только что вышла из королевского дворца.

Несмотря на её властный характер, в ней чувствовалась величественная доброта. Она верила в силу знаний и успеха, поэтому всегда говорила маме: “Не позволяй жизни пройти мимо. Борись, достигай, будь лучшей.” Эти слова часто звучали для меня слишком громко, особенно в сравнении с мягким шёпотом Мэри.

Мама часто смеялась, что она находится между двух полюсов. Мэри учит её радоваться простым вещам, быть терпеливой и мягкой, а Элизабет внушает ей, что только сила характера и уверенность приведут её к успеху. Эти две женщины сформировали не только мою маму, но и меня.

Я унаследовала нежность и любовь к дому от Мэри, но порой замечаю в себе и что-то от Элизабет: желание бороться за своё место в мире, не склоняться перед трудностями. Думаю, именно эта связь двух таких разных миров сделала нашу семью уникальной.