Анастасия Градцева
Ты мне не брат

Глава 1. День рождения

«Мы в ответе за тех, кого напоили», – тоскливо думаю я, оглядывая вечеринку в честь своего совершеннолетия.

Строго говоря, восемнадцать исполняется мне только завтра, но какой дурак будет устраивать праздник в понедельник? А если дотянуть до следующих выходных, то все уже и забудут про мой день рождения, тем более, что учебный год у всех начнется. Так что было решено позвать гостей сегодня.

Жаль только, что пришло раза в два больше людей, чем я звала: не только ребята со двора, но и почти весь мой бывший класс, хотя я была уверена, что после выпускного мы уже не будем общаться. Но кажется, все решили, что вечеринка в конце лета – это круто, даже если тебя на нее не звали, поэтому теперь у меня полная квартира гостей, бутылки на каждой свободной поверхности, пьяные крики и настроение ниже нуля.

– Ленка, с днюхой! – сзади меня крепко обхватывают чьи-то руки, и я уже напрягаюсь, готовясь врезать локтем, но потом по голосу понимаю, что это Кастет, и выдыхаю.

– Ты это в десятый раз за сегодня говоришь. И вообще, грабли убери, – ворчу я, и он тут же слушается.

Хоть Кастет и выглядит как гроза района, но со мной он ведет себя тише воды ниже травы. Наше знакомство, правда, нельзя было назвать приятным: классе в седьмом Кастет вместе со своими приятелями отжал у меня карманные деньги и сказал никому не говорить, а то будет плохо. Но я, конечно же, рассказала Диме (я раньше ему всегда все рассказывала!), он вправил Кастету и его друзьям мозги, тот походил неделю разукрашенный и с опухшим носом, а потом извинился, и как-то так вышло, что мы сдружились. Остальные парни со двора, с которыми я общаюсь, тоже неплохие: и Вит, и Леший, но Кастет из них самый добрый, хотя выглядит очень сурово со своим бритым черепом, переломанным носом и татуировками на пальцах.

– Слышь, Лен, а я вот че подумал. А брат твой не припрется и не попортит нам малину? – глубокомысленно интересуется Кастет.

Я раньше пыталась объяснить окружающим, что Дима мне не брат, но тогда у них возникал закономерный вопрос «А кто?». И вот на него я ответить не могла, поэтому проще было называть его братом. Хотя он им не был.

Брат у меня был один, Олег, и он погиб, когда мне было восемь. А Дима, его друг, почему-то решил, что обязан его заменить. Решил, что должен позаботиться обо мне и бабушке. Да, мы бы без него не справились, и я ему безумно благодарна, но последние годы Димина забота больше похожа на контроль, и это бесит. Я ведь уже не ребенок! За мной не надо так следить!

Хорошо, что на расстоянии это делать сложнее, а открытие нового автосалона, который был бы официальным дилером KIA, связано для Димы с большим количеством разъездов. Его последняя стажировка-командировка длится уже полгода, и я за это время хоть немного себя свободнее почувствовала.

– Нет, Дима не в городе, – отвечаю я Кастету. – Он только на следующей неделе вернется.

Мои слова почему-то звучат так, будто я немного обижена на то, что он не приехал к моему дню рождения, но это неправда! С чего бы мне обижаться? Да, раньше Дима не пропускал ни одного моего дня рождения, дарил мне всегда что-нибудь такое, что я давно хотела: огромные наборы Лего, дорогих кукол, приставку, крутые ролики… Но это было раньше. Сейчас у нас совсем не такие отношения.

– А где он?

– В Южной Корее.

– Уф, реально далеко, – выдыхает Кастет с облегчением. – Я и думаю, что давно его как-то не видел. Ну это заебись. Значит, гуляем спокойно.

– Эй, а хули дверь не открывается? – вдруг раздается чей-то пьяный голос из коридора. – Я дергаю, дергаю…

– А ты с ноги, – советует ему кто-то.

– Эй, придурки! – кричу я. – Дверь в спальню закрыта! Туда нельзя! Я же сказала сто раз!

Но тут раздается оглушительный треск, я выскакиваю в коридор и вижу, как два моих быдловатых одноклассника неловко топчутся около бабушкиной комнаты. Ручка вырвана с мясом, просто выломана, и у меня на глазах моментально вскипают злые слезы.

– Уроды! Сказала же!

– Лен, да мы починим, – еле ворочает языком один из них. – Сейчас за инструментами домой метнемся и починим. Ну че ты.

– Пошли вон, – я со всей силы толкаю сначала одного, потом второго. – Вон отсюда!

Сдерживать слезы ужасно трудно. Бабушкина комната – это святое! Я там после ее смерти даже не трогала ничего, только пыль вытирала, а эти…

Отличный получился праздник, просто прекрасный! И зачем я поддалась на уговоры Кастета, который говорил, что восемнадцать лет бывает только раз в жизни и надо обязательно отметить?

Но едва я подталкиваю этих пьяных дебилов к входной двери, как за ней вдруг раздается шум, и в скважине начинает поворачиваться ключ. У меня замирает сердце.

Хоть бы это была Мария, у нее ведь тоже есть ключи! Правда, она без предупреждения не приходит, а про сегодняшнюю вечеринку я ей говорила. Но, пожалуйста, пусть это будет она! Только не…

Дверь распахивается. На пороге стоит Дима. Его черные волосы еще сильнее отросли и падают ему на лоб, футболка плотно обтягивает широкую грудь и рельефные руки, а жесткие губы недовольно поджаты. Красивый. Как всегда такой ослепительно красивый, что рядом с ним все кажутся бледными копиями.

Его темно-серые глаза медленно оглядывают коридор, и я с ужасом понимаю, что он замечает все: и кучу обуви у входа, и пьяную толпу, и оторванную ручку от двери бабушкиной спальни. Мне хочется съежиться и превратиться в очень-очень маленькую Лену, которая может спрятаться под тумбочкой и ее никто не заметит, но я стискиваю зубы и наоборот расправляю плечи.

Я совершеннолетняя. У меня день рождения. Я имею право его отметить, что бы об этом ни думал Дмитрий Гринев, вообразивший себя царем и богом.

– Привет, – с вызовом говорю я. – Ты вроде как на следующей неделе должен был прилететь.

– А прилетел сегодня, – цедит он. – Походу, вовремя. Что это, блядь, такое, Лен?

– У нее день рождения, – громко провозглашает кто-то, слишком пьяный для того, чтобы прислушаться к инстинкту самосохранения. – Мы… ик… отмечаем! А ты бы, дядя, шел отсюда и не мешал нам весели…

Дима переводит на него тяжелый взгляд, и тот мгновенно затыкается и даже как будто трезвеет.

– День рождения у этой девушки завтра, – медленно говорит Дима, оглядывая всех, чтобы проконтролировать, что его слова дошли до каждого. – А пока она несовершеннолетняя. А я владелец этой квартиры. И я сейчас в очень плохом настроении. Поэтому свалили все отсюда нахер. Считаю до десяти.

– Дима! – вскрикиваю я.

– Раз…

За десять счетов все, конечно, не успевают, но через минуту квартира пустеет. В ней остаюсь только я и Дима.

Меня трясет от злости, обиды и унижения. Как он мог так сделать? Да, может, это был не лучший на свете праздник, но это был мой праздник! Да, на этой вечеринке было много тех, кого я не собиралась звать, но там были и мои друзья!

– Знаешь что… – дрожащим от ненависти голосом говорю я.

– Розовые волосы? – перебивает меня Дима. – Что за детский сад?

Черт, точно, он же не видел. Я покрасилась почти сразу после его отъезда. Мария не раз говорила, что со светлыми волосами и светлой кожей я выгляжу слишком бледно, вот я и решила вопрос кардинально.

– Тебе не нравится? – я машинально приглаживаю растрепанные волосы.

– Нет, – отрезает он. – Но похер. Есть вопросы важнее. Почему ты не сказала, что никуда не поступила?

– Я поступила, – возражаю я.

– Куда?

– Все профессии хороши. А высшее образование вообще переоценивают, – бормочу я, отступая назад.

– Лена! Куда ты, блядь, поступила?!

– В училище, – тихо признаюсь я, глядя себе под ноги. – На швею.

В лицо Диме мне страшно смотреть.

Я знаю, что он зачем-то вбил себе в голову, что должен обеспечить мне высшее образование, но что делать, если я для этого слишком глупая? Даже репетиторы, которых нашла мне Мария, не спасли ситуацию. И я решила, что лучше уж буду шить, это у меня всегда неплохо получалось.

– Какого хрена я узнаю об этом только сейчас?! – он наступает на меня, в темно-серых глазах горит самая настоящая ярость, и на мгновение мне становится страшно, но только на мгновение.

– Потому что это не твое дело! – с вызовом говорю я.

– Я за тебя отвечаю, – рявкает Дима. – Конечно, это мое дело!

– Я уже не ребенок, и сама разберусь!

– С чем? С тем, чтобы бухать и водить мужиков в свободную хату? – зло спрашивает он. – Я вижу, блядь, что в этом ты охеренно разобралась.

Эти слова хлещут по лицу, как пощечина, и я застываю, глядя на него. Он сейчас серьезно? Дима вот так обо мне думает?! Что я тут…

Это больно. Так больно, что хочется свернуться в клубочек и заплакать, как маленькой. Но я не маленькая.

– Да пошел ты! – выкрикиваю я, сжимая в кармане ключи, и выбегаю из квартиры прямо так – в носках, без обуви. Хлопаю дверью и успеваю вставить в замочную скважину ключ с внешней стороны. Теперь ее так просто не откроешь.

– Лена! – даже через дверь я слышу Димин грозный рык. Слышу, как он молотит кулаком и дергает ручку. – Пожалеешь!

Может, и пожалею.

Но не сегодня!

Бегу по лестнице. В тонких носках кажется, что ступеньки очень холодные и твердые. Кастет мне шепнул, когда сваливал с вечеринки, что они будут меня ждать. Надеюсь, что так и есть! Вылетаю из подъезда и вижу то, на что даже не смела рассчитывать: парни на машине! Кастет сидит за рулем старой «девятки», которую ему подогнал отец, Леший рядом с ним на переднем сиденье, а Вит, увидев меня, уже распахивает дверцу тачки.

Я заскакиваю в машину и выдыхаю. Сердце колотится как бешеное.

– Погнали, ребят. Пожалуйста! Пока он не вышел.

– Твой брат нас убьет, – со вздохом сообщает мне Кастет, но послушно заводит машину.

И только когда мы выезжаем из двора, проносимся по району и выруливаем на почти пустую объездную дорогу, до меня вдруг доходит.

– Кастет!

– Че?

– Ты же бухал. И сел за руль!

– Да что я там бухал? Одно пиво, Лен.

– Останавливайся! Быстро! Нельзя садиться пьяным за руль!

– С ума сошла? Где я тебе тут встану?

Отвлекающийся Кастет плохо держит руль, машина виляет, половиной корпуса выезжая на встречку, мы все дружно орем, и Кастет резко выворачивает руль. Нас выносит на обочину, а с нее вниз на какое-то поле. Машину встряхивает так, что удивительно, как это ржавое ведро не переворачивается.

На заднем сиденье у «девятки» нет ремней, поэтому меня нормально так припечатывает грудью к переднему сиденью, аж дыхание перехватывает от удара. Резкая такая боль.

– Бля, все живы?

– Да.

– Норм.

– Ну вроде. Лен, а ты как?

Я хочу сказать, что нормально, но почему-то продолжаю держаться руками за грудь. Дышать тяжело, с правой стороны болит невыносимо, воздуха как будто все меньше и меньше.

– Ленка!

– Кажется… – я говорю с трудом, а изо рта вырывается странный хрип. – Надо… в больницу.

– Блядь, я отсюда не выеду! Надо толкать!

– Давай твоему брательнику позвоним?

– Нет! Лучше скорую. Пожалуйста…

Больница здесь в нескольких километрах, так что машина приезжает за мной быстро. Я слышу от врачей какое-то незнакомое слово «пневмоторакс», меня укладывают на носилки, а я вяло думаю о том, что Димка меня точно убьет, когда узнает.

Глава 2. Больница

В палате интенсивной терапии очень скучно. Как минимум потому, что я тут лежу без телефона – мой мобильник так и остался в квартире, когда я оттуда сбегала. Оказывается, у меня лопнуло легкое, такое иногда бывает – резкий удар, плюс какие-то врожденные предрасположенности, и готово. Операцию делали под общим наркозом, я ее не помню, зато теперь можно более-менее нормально дышать, хоть и бесят очень все эти трубочки, подключенные ко мне.

Очень жду, когда всю эту ерунду уберут, а меня переведут в общую палату, потому что там хотя бы ребята смогут меня навестить. А то в реанимацию и вот сюда пускают только родственников, а родственников у меня нет. Родителей я не знаю и понятия не имею, где они: мама родила меня с братом с разницей в десять лет от каких-то неизвестных мужиков, но дети ей были ни к чему, так что она отдала и меня, и его своей маме. Баба Маша нас воспитывала, как могла, и она точно была самым близким мне человеком, но последние годы у нее было очень плохо со здоровьем. Она все время лежала, узнавала меня через раз… В общем, кажется, я ее потеряла еще до того, как она умерла.

Есть еще Дима, но… Дима мне по документам никто, его врачи сюда не пропустят. И, если честно, меня это даже радует. Не представляю, как он будет на меня орать, просто не представляю.

А, может, не будет? Я ведь все-таки после операции как никак. Могу еще специально тяжело вздыхать, как будто мне сильно-сильно больно, и смотреть на него грустными глазами. Интересно, сработает такое? В детстве срабатывало…

Дверь палаты приоткрывается, но вместо медсестры, которую я ожидаю увидеть, внезапно заходит Мария. В белом халате и с мягкой озабоченностью на красивом лице.

– Как ты, Леночка?

– Хорошо, – я пытаюсь сесть, но понимаю, что не получится, и поэтому остаюсь лежать. – А как тебя пропустили?

– Бумага об опекунстве помогла, – объясняет она. – Тебе, конечно, по факту уже восемнадцать, но врачей это убедило, что я тебе, как минимум, не чужой человек.

Киваю. Бабушка умерла в том году, когда мне было семнадцать, и у всяких социальных служб возникли ко мне вопросы. Чтобы меня не отправили в детский дом, нужен был любой формально назначенный опекун, который будет за мной приглядывать. Дима им быть не захотел, а вот Мария согласилась. За что я ей ужасно благодарна.

Она вообще очень хорошая. В отличие от Димы никогда не пытается мне указывать, как жить, но при этом у нее всегда можно спросить совета. Я бы хотела когда-нибудь стать такой как она: взрослой уверенной женщиной, хорошо зарабатывающей, умной, с шикарной фигурой…

– Тебя тут кормят хоть? Ты еще сильнее похудела, совсем кости торчат, – озабоченно говорит она, проходясь по мне пытливым взглядом. – И щеки ввалились. Я, кстати, тебе телефон принесла. Брат твой передал.

Несмотря на то, что Мария в курсе, что Дима мне не брат, она всегда называет его именно так. Говорит, что просто привыкла и что сама меня воспринимает как свою младшую сестру.

– Как… что он сказал, когда узнал? – виновато пряча глаза, спрашиваю я.

– Если опустить неприличные слова, то ничего, – усмехается она, поднимая руку и заправляя за ухо прядь идеально гладких темных волос. Мария всегда выглядит как с обложки, и не скажешь, что ей уже тридцать два. – Но настроение у него такое, что я предусмотрительно держусь подальше. Утром кофе ему предложила, так думала, он в меня чашкой кинет.

– Понимаю, – бормочу я.

Утром… Ага, значит, Дима снова у нее живет. Впрочем, а где ему еще жить? Он же практически все время в Москве теперь тусуется из-за работы, поэтому квартиру тоже там снимает, а когда сюда прилетает, всегда у Марии останавливается. Раньше я думала, что они поженятся: Дима ведь с ней даже на свадьбу к Лексу и Ясе пришел, но как-то никаких движений в эту сторону у них не происходит. Может, им так просто удобнее? Или, может, Марии не нравится, что Дима живет не тут, а в Москву переезжать она не хочет? Или у Димы в Москве есть кто-то еще?

Я бы не удивилась. У него всегда было много девушек. Некоторые из них даже пытались со мной подружиться, чтобы через меня подкатить к моему «брату». Вот эти меня особенно бесили! Я одной даже в сумочку череп голубя подкинула, который Кастет нашел у нас за домом. Вот она орала…

– А если без шуток, Леночка, – Мария смотрит на меня своими глубокими, невозможно красивыми зелеными глазами. – Тебе стоит серьезно подумать над тем, что делать дальше. Ты же знаешь, твой брат помешан на контроле, он не даст тебе нормально жить. Чего стоит только то, что он разогнал всех гостей на твоем дне рождении. С другой стороны, ты и сама могла догадаться, что звать всех подряд домой перед его приездом – не лучшая идея.

– Ты же сказала, что он в начале сентября вернется.

– Я? – ее идеальная бровь взмывает вверх. – Нет. Я такого не могла сказать.

– Тогда это я, наверное, опять что-то перепутала, – соглашаюсь я, пытаясь устроиться поудобнее, и морщусь, потому что грудь пронизывает тупой болью. – Да, с гостями это было ужасно, конечно. Ненавижу его за это!

– И это только начало, – вздыхает она. – Дальше будет еще хуже! Я бы на твоем месте, Леночка, попросила брата отправить тебя учиться за границу. И он будет считать тебя пристроенной, и ты не будешь постоянно чувствовать, что тебя контролируют. Помнишь, я тебе показывала французский колледж?

– Где я, а где французский язык, – машу я рукой. – Я его в жизни не выучу, у меня и английский-то в голове не задерживается. И к тому же это какой-то экономический колледж, а я бы лучше на что-то дизайнерское пошла.

– Для этого нужны способности, – мягко замечает Мария. – Мы же показывали твои рисунки специалисту, помнишь, что он сказал?

– Помню, – угрюмо отвечаю я. Настроение сразу портится.

Не то чтобы я считала себя гением, но мне всегда казалось, что я придумываю красивую одежду. Во всяком случае, моя Барби выглядела круче, чем на показе мод, и на школьный спектакль в девятом классе я сама все костюмы придумала и практически сшила. В общем, мне казалось, что это мое будущее. Но когда профессор с кафедры дизайна, которого Мария нашла по знакомству, посмотрел на мои эскизы и сказал, что все это полная ерунда, у меня как будто руки опустились.

Что ж, буду хотя бы швеей. Тоже не самая плохая в мире профессия.

– Я тебе принесла твое любимое птичье молоко, – Мария достает из сумки коробку. – А еще крем, пенку для умывания и тоник. У тебя проблемная кожа, надо за ней ухаживать даже если в больнице лежишь.

– У меня, походу, все проблемное, – бурчу я. – И кожа, и легкие, и мозги. Но спасибо. А Дима… ничего не передавал?

– Нет, – качает она головой.

– Ясно.

Мы еще какое-то время болтаем, потом заходит медсестра и напоминает, что долго в палате интенсивной терапии находиться нельзя, и Мария уходит, обещая еще завтра зайти. Я думаю о том, что она сказала. Ну про колледж, про то, что мне надо уехать. Конечно, никакая Франция мне, тупенькой, не светит, но, может быть, имеет смысл попросить общежитие в училище и жить там? Может, так Дима начнет считать меня самостоятельной и перестанет относиться ко мне, как к неразумному ребенку?

Я тяжело вздыхаю и закрываю глаза. На следующий день меня переводят в обычную палату, а еще через день меня навещает делегация в лице Кастета, Лешего и Вита. Лица у всех троих такие, будто они несколько раз упали. На чей-то кулак.

– Это Дима вас так? – ахаю я.

– Нее, что ты, – уверяют меня они. – Мы просто… ну…споткнулись!

– Придурок он все-таки, – мрачно говорю я. – Вы-то здесь при чем?

Парни синхронно пожимают плечами, а я очень жду появления Димы в палате, чтобы высказать ему все, что я о нем думаю. Но за всю ту неделю, что я тут лежу, он ко мне так и не приходит.

***

Выписать меня обещают в среду, то есть завтра. Это рабочий день, но я все же звоню Марии.

– Привет, ты сможешь меня забрать? – смущенно спрашиваю я.

Я ненавижу кого-то о чем-то просить, но врачи сказали мне поберечь себя, а поездка из больницы на трясущемся автобусе да еще со всеми вещами не очень укладывается в заботу о себе. Кастета просить неловко, он и так из-за меня огреб, а Дима… А Диме я звонить не хочу. Он ведь так и не появился в больнице ни разу со дня аварии. Может, решил поставить на мне крест и больше не общаться со мной?

Ничего. Переживу. Заберу все свои вещи из квартиры, которая по факту его, ведь это он ее нам купил с бабушкой, и попрошу общагу в училище. Или временно у Марии останусь. А нет, стоп, к Марии нельзя: у нее ведь уже Дима живет. Черт, какой-то замкнутый круг!

– Тебя выписывают? – озабоченно спрашивает она, и я слышу на фоне шум и громкие голоса. – Подожди, тут неудобно говорить, я сейчас в кабинет зайду.

Теперь мне вдвойне неловко, потому что я вдруг понимаю, что оторвала ее от работы. Мария – директор автосалона, который Дима открыл в нашем городе. Это по сути филиал, потому что основной салон у него в Москве, так же как и сеть автомастерских, но дела, кажется, здесь идут неплохо.

– Да, меня завтра выписывают, – бормочу я. – Я хотела попросить, чтобы ты меня забрала в одиннадцать. Но только если можешь! Если нет, я сама!

– У меня в это время встреча, – задумчиво тянет она. – Но я что-нибудь придумаю, Леночка. Не переживай: заберу тебя.

– Спасибо, – благодарно выдыхаю я. – Что бы я без тебя делала!

А ведь когда-то я терпеть ее не могла. Ну что с меня взять: я была глупым ребенком. К тому же, без памяти была влюблена в Диму. Понятно, что его девушка да еще и такая красивая, никаких хороших чувств у меня вызвать не могла. На свадьбе Лекса и Яси я даже специально ее вишневым соком облила. Сейчас стыдно об этом вспоминать, но тогда я чувствовала себя победительницей, хотя Мария даже в перепачканном платье все равно выглядела в сотни раз красивее, чем я.

Потом, когда Дима стал все больше времени проводить в Москве, мы постепенно подружились. Мария заходила к нам в гости и общалась с бабушкой, она нашла для нее сиделку, без которой я бы не справилась, она помогала мне с уроками, и именно она однажды мягко поговорила со мной, объяснив, что смешно такой юной девочке быть влюбленной во взрослого мужчину, который ей по сути заменил брата.

– Ему очень неловко из-за этого с тобой общаться, Леночка, – сказала тогда она. – И нам всем неловко, потому что мы это видим. Думаешь, почему Дима теперь так редко приезжает в город?

Я тогда думала, что умру от унижения. Мне-то казалось, у него в Москве важные дела, поэтому он там так много времени проводит, а он просто не хочет меня видеть, а еще мои тайные чувства, оказывается, всем заметны! Господи, я тогда готова была сквозь землю провалиться. Но Мария утешила меня, предложила обращать больше внимания на сверстников, и я, поплакав пару дней, согласилась пойти гулять с Максом из параллельного класса, который давно меня звал куда-нибудь. С ним я первый раз и поцеловалась, но потом об этом непонятным образом узнал вернувшийся из командировки Дима, наорал на меня, потом пошел разбираться с Максом, и это все было так ужасно, так мерзко…

Кажется, с тех пор мы и начали друг друга потихоньку ненавидеть. Уверена, если бы Дима не чувствовал себя обязанным помогать мне и бабушке, он бы вообще больше у нас не появлялся. Но он слишком ответственный, чтобы так сделать.

В среду я стою с вещами в приемном покое и выглядываю через стеклянные двери Марию. Уже двадцать минут двенадцатого, а ее все нет. Уже думаю позвонить ей, чтобы узнать, приедет ли она вообще, как вдруг дверь резко распахивается и в больницу, широко шагая, заходит Дима.

Дима!

Сердце пускается вскачь и дышать становится так трудно, как будто у меня все еще работает только одно легкое вместо двух. Я с силой сжимаю ручку пакета с вещами, чувствуя, как ладонь от волнения становится мокрой.

– Привет, – он хмурится, оглядывая меня так, будто выискивает на мне какие-то повреждения. – Что сказали врачи?

– Что я буду жить, – угрюмо говорю я. – Иначе бы меня, наверное, не выписали, правда? Где Мария? Она обещала меня забрать?

– Мара работает, – отрезает Дима и забирает у меня пакет с вещами. – И хватит уже ее постоянно дергать, она вообще-то не обязана к тебе бегать по каждому чиху. Почему ты мне не позвонила?

Я закусываю губу, стараясь не заплакать. Не хочу выглядеть еще более жалкой.

– А почему я должна была тебе звонить? – резко отвечаю я, маскируя за грубостью свою растерянность. – Ты даже ни разу не пришел меня навестить, ясно, что тебе на меня пофиг.

– Пофиг?! – у Димы зло вспыхивают глаза, и его красивое лицо внезапно становится жестким и опасным. – Пофиг, блядь? Я, сука, ночевал вот на этих креслах, потому что меня не пускали к тебе в реанимацию. И в пит палату тоже не пускали. Я, блядь, чуть не поседел. У меня твой брат умер на руках, и я хрен знал, что с тобой, вдруг ты тоже…

– Молодой человек, – опасливо окликает его медсестра. – Тут вообще-то больница, не могли бы вы…

Дима бросает на нее разъяренный взгляд, но быстро берет себя в руки и кивает.

– На выход, – бросает он мне таким повелительным тоном, что я сразу же послушно выметаюсь на улицу.

Надо же, я даже не думала, что он так сильно будет переживать. Угрозы жизни ведь фактически не было, скорая успела вовремя. Но, может, ему об этом не сказали?

Так, стоп, что-то не сходится. Если он так волновался, почему не пришел потом? Почему даже не позвонил и не написал?

– Я вообще-то неделю лежала в обычной палате, – с вызовом говорю я. – Туда мог прийти кто угодно, но тебя я там что-то не видела!

– Точно, – цедит Дима и подходит ко мне ближе. Так близко, что я чувствую его запах – он всегда пахнет железом, теплым металлом, как раскаленные на солнце рельсы. Железом, немного сигаретным дымом и совсем чуть-чуть арбузной жвачкой, которую предпочитает всем остальным.

Его близость странно волнует и пугает.

– Отойди, – прошу я, но Дима не слушается.

– Знаешь, почему я не приходил? – опасным низким голосом спрашивает он.

– П-почему? – еле слышно спрашиваю я.

– Потому что ты даже не представляешь, насколько я был злой. Если бы пришел, придушил бы тебя, идиотку, голыми руками. Прямо в этой палате, – цедит Дима. – Я и сейчас, сука, еле держусь.

– Смешно!

– Нихера.

И что-то в его тоне заставляет меня умолкнуть и испуганно вжаться спиной в стену больницы. Дима смотрит на меня… нехорошо.

Я знаю, что он бизнесмен, что он уже очень давно не имеет никаких проблем с законом, что в бардачке его машины уже не валяется пистолет, но достаточно одного этого волчьего взгляда, безжалостного и холодного, чтобы мгновенно напомнить мне о том, что его прошлое, уличное, бандитское, никуда не ушло. Дима вырос на улице, был частью банды, как и мой брат, и, в общем, не случайно я в тринадцать лет умела отстирывать с одежды кровь и оружейную смазку и могла отличить травмат от «макарова».

– Э, ну, – я машинально облизываю пересохшие губы. – Вообще-то я не виновата.

– В смысле не виновата?! – рычит Дима.

– Врачи сказали, что дело не в аварии, легкое могло лопнуть от чего угодно, – защищаюсь я. – Хоть в бассейне, хоть на улице, если бы я упала.

– Да мне похуй на врачей, – бросает он. – Ты была в тачке с тремя бухими мужиками, вы перевернулись на трассе…

– Не перевернулись, – встреваю я. – Просто съехали на обочину.

– Лена! – рявкает он.

– Все, молчу-молчу, я просто уточнила.

– Сука! – Дима впечатывает кулак в стену в полуметре от меня, а потом молча смотрит на ссаженные костяшки, на которых выступает кровь. Смотрит, тяжело дышит и явно пытается взять себя в руки. – Так. В машину. Быстро.

Он подбирает мой пакет с вещами и идет к синему бмв. Новая машина, ей не больше года. Раньше, когда Дима только начинал свой бизнес и наши отношения еще не так сильно испортились, я часто над ним подшучивала, что продает он в основном корейские машины, а ездит на немецких. Почему такая нестыковка? А Дима ржал и говорил, что может себе позволить.

Блин, кажется, это было лет сто назад, в какой-то прошлой жизни. Мы давно вместе не смеялись, ужасно давно. И я бы соврала, если бы сказала, что мне от этого не грустно.

Я сажусь на переднее сиденье и пристегиваюсь ремнем.

– Что? – раздраженно спрашиваю я, заметив на себе пристальный взгляд Димы.

– Не больно?

– Что не больно?

– Ремень не больно давит? Тебе же там резали.

– А, – я растерянно касаюсь того места на груди, где были трубки. – Нет, вообще не давит.

– Ладно, – Дима заводит машину, но с парковки не выезжает. Молчит, тарабанит пальцами по рулю, а потом вдруг сообщает мне жестким равнодушным голосом: – Теперь у тебя будут новые правила, Лена.

– Чего? Какие еще правила? – вспыхиваю я. – Мне восемнадцать, Дим. Все правила кончились, я взрослая.

– Нихера. Пока я за тебя отвечаю и обеспечиваю тебя, ты не взрослая.

– А не надо меня обеспечивать! – выпаливаю я. – Я буду жить в общаге, у меня будет стипендия и еще я буду подрабатывать, так что справлюсь и без тебя, понятно?

– Думаешь, тебе кто-то это разрешит? – с ядовитой ухмылкой интересуется Дима.

– Думаешь, я буду тебя спрашивать?

– Будешь, – без тени сомнения кивает он. – Теперь ты меня обо всем будешь спрашивать. Я проебался, когда решил, что у тебя достаточно мозгов, чтобы не делать глупостей. И проебался второй раз, когда решил, что ты будешь слушаться Мару. У нее слишком мягкий характер, она с тобой нихрена не справляется, да и не должна. Теперь у тебя будут правила, Лен, и контролировать их выполнение буду лично я.

У меня по спине пробегает неприятный холодок.

– И что это за правила?

– Каждый день занятия с репетиторами, чтобы ты сдала экзамены и поступила в следующем году. А еще никаких пьянок и никаких блядок. Выпивка и сигареты тоже идут лесом.

– Я вообще-то не курю! – повышаю я голос. – И не пью! И ни с кем…

– Ну да, ну да, – язвительно перебивает меня Дима. – Ты белая и пушистая, вышиваешь крестиком, а в свободное время учишь английский. А бутылки и мужиков тебе подбросили.

– Неправда, – бормочу я и вдруг до меня доходят сказанные им слова. – Стой! Какие репетиторы? Я уже поступила! Я зачислена в училище, у меня там уже занятия идут вообще-то. Я там буду учиться.

– Не будешь. Завтра заберешь документы.

– Нет!

– Да, Лена. Это одно из новых правил.

С моих губ срывается нервный смешок.

– Что смешного? – холодно интересуется он.

– И как, интересно, ты собрался следить за выполнением своих тупых правил? – фыркаю я пренебрежительно. – Удаленно? Из Москвы? Или из Кореи? У тебя же в середине сентября опять командировка.

– Кто тебе сказал, что туда поеду именно я? – прищуривается Дима.

– А кто еще?

– В этот раз поедет Мара, тем более дела касаются ее салона. Я останусь.

– Останешься…тут? – с ужасом переспрашиваю я. – В городе?

– В городе, – кивает Дима. – И в квартире.

– В какой квартире?

– В своей. Будем там жить вместе, Лена. Других вариантов, как тебя круглосуточно контролировать, я не вижу.

Глава 3. Предложение

– Ты с ума сошел? – я с ужасом смотрю на Диму, выискивая в выражении его лица хоть какой-то знак указывающий на то, что он шутит.

Но в искривленных жестких губах нет и на намека на улыбку.

– Не сошел.

– Но ты не можешь жить вместе со мной! – с отчаянием говорю я.

– Могу, – хмыкает он.

У меня внутри такой дикий протест против этой идиотской идеи, что хочется орать. От одной только мысли, что Дима будет жить со мной на одной территории, я начинаю сходить с ума от стыда. У нас маленькая квартира, там всего две комнаты: зал и бабушкина спальня, причем я сплю в зале, потому что комната бабушки закрыта и трогать ее я не планирую.

Где он собирается спать? На полу в зале? В коридоре? Оба варианта ужасны.

А нам ведь еще придется пользоваться одной ванной. И туалетом. И я буду видеть его утром. Сонного, может, даже без футболки. И завтракать придется за одним столом, и обедать, и вообще все время быть рядом.

Меня накрывает жуткой паникой от этой перспективы.

– Слушай, Дим, – говорю я торопливо, – ну давай я дам тебе честное слово, что буду заниматься с репетиторами. И в училище не пойду, заберу оттуда документы. А пьянок у меня и так нет, не знаю, откуда ты это вообще взял. Если так боишься, то можешь, не знаю, приходить дважды в день меня проверять или звонки делать контрольные.

Дима качает головой.

– Хорошая попытка, но нет. Я тебе больше не верю.

– В смысле не веришь?

– В прямом. Ты отбилась от рук, с тобой никто не может справиться. Посмотри на Мару: она пыталась быть с тобой мягкой, и что из этого вышло? Пиздец полный. Так что пора заняться твоим воспитанием.

– Мне вообще-то восемнадцать, – огрызаюсь я. – Я уже не ребенок, чтобы меня воспитывать.

– Лучше бы была ребенком, – с отчетливым сожалением в голосе произносит Дима. – Было бы легче. В то время ты была милой и послушной. Кто бы знал, что из хорошей девочки вырастет вот… вот это…

Он брезгливо смотрит на меня, а я вся вспыхиваю, точно спичка, машинально одергивая длинную толстовку оверсайз, которую ношу вместо платья.

Почему его взгляд до сих пор на меня так действует? Я уже не влюбленная школьница, а он не тот заботливый Димка, к которому я когда-то могла прийти с любой своей бедой.

Надо забыть про Димку Грина, который раньше был самым важным для меня человеком. Его давно уже нет. Есть Дмитрий Викторович Гринев, хозяин сети автомастерских и автосалонов. Этот мужчина мне чужой. Этот мужчина меня терпеть не может. И я вроде как с этим уже смирилась.

– Какая тебе разница? Что выросло, то выросло, – говорю я и упрямо вздергиваю подбородок.

– Если выросла херня, то надо это нахрен убирать и сажать новое, – жестко говорит он. – Исправить можно все, и ты тоже исправишься, Лен, никуда не денешься. И гулянки свои забросишь, и компании левые, и в вуз поступишь. Теперь ты будешь под моим контролем. И ты, и твоя жизнь. Я тебе не позволю ее просрать, как минимум в память о твоем брате. Он бы мне этого не простил.

Скотина. Это подлый прием – вспоминать про брата!

И если Дима решил, что это на меня подействует, то он сильно ошибается. Если раньше я еще готова была пойти на уступки, то теперь фиг!

– При чем тут Олег? Его давно нет! А ты мне не брат, Грин! – шиплю я, испытывая отчетливое желание расцарапать до крови его красивую морду. – И ты не имеешь права вмешиваться в мою жизнь! Пошел нахрен!

Я дергаю ручку машины, но она не поддается.

– Открой! Открой, а то я окно разобью!

– Прекрати психовать, – жестко говорит он и хватает меня за руку, сильно ее сжимая. – Да, я тебе не брат. И прав на тебя у меня пока нет, но они будут, поверь мне. Право и в жизнь твою вмешиваться, и в больницу к тебе заходить, случись что, и вообще держать тебя под контролем. Думал, получится без этого, но, походу нет. Пристегивайся и поехали.

– Куда?

– В ЗАГС.

Меня это оглушает так, что я даже сказать ничего не могу, просто молча таращусь на него, думая, что мне послышалось.

– Н-не поняла, – непослушными губами выговариваю я, когда пауза затягивается, а объяснений я не получаю.

– А что тут непонятного? – вскидывает Дима бровь. – Знаешь еще какой-то способ сделать нас официально родственниками?

Я все еще ничего не понимаю. Он хочет на мне жениться? Дима? На мне?

Нет, это глупости какие-то.

Он вздыхает.

– Лен, – говорит он неожиданно мягко, – блин, ну че ты так. Это же никакая не свадьба и ничего не значит. Я тебя и пальцем не трону. Это просто гарантия того, что у меня будет на тебя влияние и что я по бумагам не буду для тебя никем. Распишемся тихо, никто об этом даже не узнает, а потом как поступишь в следующем году, так же тихо разведемся.

С моих губ срывается нервный смешок.

– И как ты собираешься объяснять это Марии?

– А с какого хрена я ей должен что-то объяснять? – удивляется Дима.

Э-э-э…

Я даже не знаю, что сказать. Ну вообще-то он живет у нее во время своих приездов сюда, они наверняка спят вместе (кровать у Марии одна, я заходила как-то к ней в гости), и что-то мне подсказывает, что будь я на месте Марии, меня бы не обрадовала новость про Димин фиктивный брак.

Впрочем, на моем месте тут тоже нечему радоваться.

Смешно, а ведь было время, когда я горячо мечтала о том, что выйду замуж за Диму. Это была моя самая тайная и самая стыдная мечта. Я знала, что так никогда не будет, но много раз представляла себя в белом платье и его рядом с собой. А сейчас он тащит меня в ЗАГС… чтобы с полным правом жить со мной в квартире и контролировать мою учебу.

Какой бред!

– Это полный бред, – озвучиваю я свои мысли. – Кажется, ты головой долбанулся. Иди сходи в больницу, проверься. И ни в какой ЗАГС я не поеду. Даже если ты меня силой туда затащишь, я буду орать, что меня заставили, и никто нас не распишет. Ясно? А теперь открывай дверь, я на автобусе домой поеду.

– По-хорошему никак, да? – задумчиво говорит Дима, кажется, не впечатленный моей речью. – Окей, Лен. Давай по-плохому.

– По-плохому? – я напрягаюсь. – Типа свяжешь меня и будешь угрожать?

– Угрожать? – Дима ослепительно улыбается. – Нахрена? Я считаю, что всегда можно договориться.

Я недоверчиво хмыкаю.

Договориться! Да-да, заливай. Почему же ты с моими ухажерами в школе не договаривался, а разукрашивал им лица? А пистолет для чего с собой носил, когда вы с Лексом обналом занимались? Для того, чтобы аргументы в споре были поубедительнее?

– Смешно! Ну давай, попробуй меня уговорить.

– Тебе, кажется, нравится этот придурок Кастет, да? – с интересом спрашивает Дима, никак не реагируя на мой ядовитый тон.

– Не поняла, – я чувствую какой-то подвох в этом вопросе, но не могу понять, в чем именно дело. – Нет, не особо нравится.

– Ну вот и хорошо, – Дима снова улыбается, но взгляд темно-серых глаз остается жестким. – Значит, ты не расстроишься, если он сядет года на три.

– Чего?! В смысле сядет? – я подскакиваю на сиденье. – Ты что несешь?

– Вождение в пьяном виде, авария с причинением телесных повреждений, – задумчиво перечисляет Грин. – Это статья, Лен.

– Ты… ты… ты охренел?!

– Пока у него только права на полтора года забирают, но если приложить твои справки из больницы и еще надавить на кого надо… – Дима опасно прищуривается. – Ты же знаешь, что я и Лекса напрягу, если мне надо будет. А мне надо.

Я вытираю взмокшие ладони об толстовку. Бедный Кастет вообще не при чем, он мне просто помочь хотел! И если бы не мое дурацкое легкое, которое решило вдруг, что ему надо лопнуть, то на нашу аварию бы даже менты не приезжали. Мы бы просто вытащили машину общими усилиями и поехали бы домой, и Кастет не остался бы без прав. Но права это фигня, а вот тюрьма… Кастету нельзя в тюрьму, он же только с виду грозный, а на самом деле добрый и бестолковый, как какой-нибудь большой пес.

– То есть… – голос у меня прерывается, и мне приходится сделать вдох, чтобы продолжить. – То есть если я не иду с тобой в ЗАГС, то Кастет сядет. Это шантаж, я же правильно тебя поняла?

– Я это называю «договориться», – с усмешкой сообщает Дима.

– Я не ожидала от тебя такого, – бормочу я, и почему-то хочется плакать. – Я всегда думала, что ты другой.

– Какой?

– Не подлый.

Дима усмехается и ничего не говорит, но его безжалостный взгляд и не требует слов. Надо же, когда-то я была уверена, что самый жуткий в их банде – Лекс. У него всегда были абсолютно пустые ледяные глаза, каменная морда киборга-убийцы и презрительный тон. Потом, правда, когда он встретил Ясю, немножко отморозился, а после того, как Яся родила ему дочку, вообще стал похож на нормального человека, но я его все равно немного побаиваюсь.

А Диму я никогда не боялась: он всегда был веселым, простым, заботливым… По крайней мере со мной. А теперь я вижу эту его хладнокровную усмешку, и у меня мороз идет по коже. Я хотела его спросить, правда ли он готов засадить за решетку невиновного человека только для того, чтобы меня контролировать, но слова застревают у меня в горле. В них нет смысла, я и так вижу, что он на это способен.

– Поехали, – тускло говорю я, отворачиваясь к окну. – Я согласна.

Серые глаза торжествующе вспыхивают, Дима заводит машину, и мы выезжаем с парковки. Все время, пока мы едем к ближайшему ЗАГСУ, я молчу. А о чем мне говорить? О том, что меня практически заставляют выйти замуж? О том, что моя жизнь теперь ничем не будет отличаться от тюремной? О том, что Дима все еще считает меня неразумным ребенком и думает, что лучше знает, как мне надо жить?

Машина тормозит около ЗАГСа, Дима выходит, открывает дверцу и подает мне руку, но я ее игнорирую и выползаю сама. Ребра отдают неприятным тянущим ощущением – еще не полностью все зажило.

– Паспорт возьми, – Дима кивает на мой пакет с вещами.

Я покорно киваю и достаю паспорт. Его вместе с полисом мне привезла Мария. Зачем-то раскрываю его на страничке с фото – мне там четырнадцать, у меня лицо, состоящее как будто из одних углов, неудачно подстриженное каре, а еще ужасные прыщи. Я их замазывала тональным, но все равно видно.

И вот в этом паспорте, с этой детской ужасной фоткой, у меня сейчас появится штамп о браке?! Бред какой. Может, я еще лежу в больнице и у меня такие глюки от препаратов? Потому что на реальность это все совсем не похоже.

– Давай мне, – Дима забирает у меня паспорт, а потом зачем-то берет меня за руку. Может, чтобы не убежала?

Его ладонь жесткая и теплая, моя рука в ней тонет, и это такое приятное, давно забытое ощущение, что я вдруг до слез тоскую о тех днях, когда мы с Димой дружили. Когда он трепал меня по волосам, шутил надо мной, ел еду, которую я готовила, хвалил меня…

А сейчас он хочет посадить меня в домашнюю тюрьму и стать там надзирателем.

– Дим, я не хочу, – тихо прошу я. – Пожалуйста, давай не будем!

– Успокойся. Это ничего не изменит, – говорит он, крепко сжимая мою руку. – Просто штамп, и все.

Я не верю, но послушно иду за ним к зданию, на которым висит вывеска «Отдел ЗАГС Ленинского района».

Глава 4. Замужем

– Мы не можем вас зарегистрировать прямо сейчас, – хорошо поставленным голосом говорит женщина с пышной шапкой обесцвеченных кудряшек.

– Почему? Я тут что-то не вижу очереди из желающих, – Дима говорит вроде вежливо, но как-то так, что от его тона хочется втянуть голову в плечи. Но эта женщина и ухом не ведет.

– Надо за месяц подавать заявление! Сразу регистрируем только по очень серьезным причинам.

– Например?

– Если невеста в положении, если есть угроза жизни, если жениха на военную службу призывают или командировка длительная скоро будет, – заученно перечисляет женщина.

На слове «командировка» Дима ухмыляется с видом победителя и спрашивает, где найти начальника всей этой богадельни. Мою руку он при этом не отпускает.

В кабинете начальника (вернее, начальницы) Дима показывает билеты в Корею, куда он на самом деле не летит, – но кто об этом знает? – и подкрепляет свои слова вложенными в наши паспорта несколькими крупными купюрами. Начальница, чем-то неуловимо похожая на первую тетку, но с медными кудряшками, приторно улыбается и обещает пойти навстречу «настоящей любви».

У меня от этих слов едва не случается истерика, но Дима вовремя сжимает мою руку и предостерегающе на меня смотрит.

– Про согласие не спрашиваю, – угодливо смеется начальница, пододвигая к нам бланки. – И так понятно, что согласны. Фамилию меняем девочке?

– Да, – почему-то говорю я одновременно с тем, как Дима произносит «Нет».

Секунду мы удивленно друг на друга смотрим.

– Нахрена? – негромко спрашивает он.

– Просто, – бормочу я и краснею так ужасно, что у меня даже шее становится жарко. Господи, ну зачем я это ляпнула? Да, когда-то я мечтала быть Гриневой и даже подпись себе новую придумывала: все последние странички школьных тетрадок были в этих завитушках, – но это ведь все давно прошло. И брак у нас ненастоящий. Наверное, я просто устала, поэтому так плохо соображаю.

– Фамилию не меняем, – обрубает Дима, и тщательно прорисованные брови начальницы ЗАГСа взлетают к линии волос.

– Вы не хотите, чтобы жена брала вашу фамилию? – удивленно спрашивает она, глядя на Диму с подозрением. – Я всегда думала, что мужчинам это важно.

– А я думаю, что это не ваше дело, – грубовато обрывает ее он.

– Как скажете, – она поджимает губы, забирает наше заявление, паспорта и просит подождать в коридоре.

Мы выходим. Я сажусь на стул, Дима раздраженно ходит туда-сюда, потом смотрит на меня и хмурится:

– Болит что-то?

– Нет. Просто устала.

– Потерпи. Сейчас уже поедем домой.

– Надо же, какой ты заботливый, – ядовито тяну я. – Как мне, оказывается, повезло с мужем!

– Не смешно, Лен, – цедит он.

– А похоже, что я смеюсь?

Я откидываюсь на спинку стула и прикрываю глаза. Мне не хочется смотреть на него, он меня сейчас жутко бесит. Не знаю, сколько проходит времени, но наконец хлопает дверь кабинета и оттуда выходит начальница. В руках она держит свидетельство о браке и наши паспорта.

– Поздравляю, – говорит она и протягивает это все Диме .

– Спасибо, – паспорта он сразу убирает в сумку, а свидетельство долго рассматривает с каким-то странным выражением лица. Но потом убирает и его тоже, и бросает мне: – Идем.

Я из какой-то детской вредности не двигаюсь с места.

– Лена?

– Не хочу никуда идти.

– На руках тебя отнести в машину? – спокойно интересуется Дима, и не похоже, что он шутит.

Какая-то часть меня находит это предложение очень интересным, но я заталкиваю эту мысль куда подальше и с тяжелым вздохом встаю.

– Поехали, – равнодушно говорю я.

В машине мы едем молча, а когда уже подъезжаем к дому, Дима вдруг спрашивает:

– Ты думала, что я заставлю тебя менять фамилию?

– Разве не так делают, когда женятся? – с вызовом отвечаю я. – И вообще я бы поменяла, что такого?

– Тебе пришлось бы менять все документы, – замечает Дима.

– У меня из документов только паспорт.

– А после развода? Снова бы меняла?

– Оставила бы твою, – фыркаю я. – Кому какая разница? К тому же мне моя фамилия никогда не нравилась. Чеботаева! Ужасно звучит! Лучше уж Гринева, это не так мерзко.

Машина тормозит около нашего подъезда, но Дима почему-то не торопится выходить.

– Я думал, что ты будешь против, – задумчиво говорит он, скользя нечитаемым взглядом по моему лицу. – А то я бы… Блин, знаешь, в этом что-то есть, когда у кого-то еще такая же фамилия, как у тебя.

У Димы, как и у меня, никого нет из близких. Был отец, но тот давно спился и умер. Так что я, с одной стороны, понимаю, про что он, а с другой… Меня это почему-то бесит.

– Хочешь кого-то с такой же фамилией – роди себе детей, – грубо отвечаю я. – У них еще и отчество твое будет! Прикинь, как прикольно?

Дима неожиданно смеется.

– Мужики не рожают, Лен. Ты разве не в курсе?

– Ну пусть Мария тебе родит.

– У Мары других дел хватает.

– Это вы уже сами разберитесь между собой, я тут не при чем, – бурчу я и открываю дверцу машины.

Почему-то от упоминания Марии настроение мое портится окончательно. Никогда не думала, что день моей свадьбы будет настолько отвратительным!

Но, оказывается, это было еще не все.

Мы выходим из машины, и Дима останавливается у подъезда, обшаривая карманы куртки в поисках сигарет. Раньше я очень любила стоять с ним рядом, когда он курил, и смотреть, как его красивые губы обхватывают сигарету, а потом выдыхают сизый дым. Он меня всегда гонял, говорил, что детям вредно этой херней дышать, а я возражала, что я не ребенок, а подросток, и все равно стояла рядом.

Но сейчас мне не хочется находиться с ним рядом. Мне хочется поскорее домой. Налить себе чаю в кружку с Эльзой из мультика «Холодное сердце», закутаться в любимый плед и спрятаться в нем от этого ужасного дня.

– Я пойду, – бросаю я Диме.

– Подожди, я быстро покурю.

– Не хочу ждать. Устала, – буркаю я. – И ключи у меня есть вообще-то.

– Ну иди, – пожимает плечами он.

Я на мгновение залипаю на то, как его длинные пальцы сжимают сигарету, а потом отворачиваюсь, открываю дверь подъезда и медленно поднимаюсь на наш этаж.

Еще с лестницы я замечаю, что вся площадка завалена каким-то мусором. Обломки старой мебели, свернутый ковер, пакеты с одеждой… Неужели трудно было донести это все до мусорных баков?

Я разглядываю разломанную на куски мебель и вдруг замечаю на дверце, прислоненной к стене, наклейку с утенком. Надо же, какое совпадение, прямо как у нас до…

Осознание ударяет обухом по голове. Это и есть вещи из нашего дома. Из комнаты бабушки, где я специально после ее смерти ничего не трогала.

Я беспомощно смотрю на обломки бабушкиной жизни: на край ее потрепанной шубы, торчащей из пакета, на дверцу от вечно поломанного шкафа, который никогда не закрывался, на металлическую сетку кровати… Я не замечаю текущих по лицу слез до тех пор, пока щекам не становится холодно и мокро, но даже после этого я их не вытираю. Просто смотрю, просто плачу, просто…

– Лен, – окликает меня Дима откуда-то со спины. – Не парься, я сегодня все уберу. Просто думал, что тебя позже выпишут. Не успел.

Бессилие и растерянность в одно мгновение оборачиваются такой яростью, что я подскакиваю и изо всей силы толкаю его в грудь.

– Урод! Сволочь! Скотина! Да как ты мог вообще… как ты мог все бабушкины вещи…Она тебя любила! А ты… ненавижу тебя. Ненавижу!

Я захлебываюсь рыданиями, ничего не видя от слез, но продолжаю бить его. По плечам, по груди, по лицу…Пока не чувствую, что мои запястья перехватывают и сжимают в крепкой хватке, а меня саму мягко подталкивают куда-то вперед.

– Тихо, тихо. Давай, в квартиру заходи.

Я не успеваю опомниться, как оказываюсь в знакомом до каждой черточки на обоях коридоре.

Дима смотрит на меня со стальным прищуром.

– Лен, а теперь объясни нормально, какого хрена ты так психанула?

Но я не слушаю его и прямо в обуви бегу по коридору к бабушкиной спальне. Замираю у дверного проема и неверяще оглядываю пустую комнату, пустые выгоревшие стены с ярким пятном на том месте, где стоял шкаф. Ничего не осталось. Ничего…

У меня подкашиваются ноги, и я опускаюсь прямо на пол. Смотрю бессмысленно перед собой и отчаянно желаю, чтобы этого дня не было. Чтобы Грина – не было! Чтобы он провалился куда-нибудь под землю! В ад!

– Я жду объяснений, – раздается совсем близко его раздраженный голос. – Что это, блядь, за детская истерика?

– Детская?! Ты выкинул все бабушкины вещи, и даже ничего не сказал мне. Ты все выкинул из ее комнаты!

– Ну да. Давно пора было. Там же надо ремонт сделать.

– Не надо!

– А где я, по-твоему, должен буду спать? – еще более раздраженно интересуется Дима. – На коврике, блядь, у двери?

– Да мне плевать где! – опять взрываюсь я. – Я тебя вообще сюда не звала. А это – бабушкина комната!

– Начнем с того, что это моя квартира, – спокойно говорит Дима. – И да, комната была бабушкина, но она ей больше не нужна, Я думал, у тебя просто времени не было весь этот хлам оттуда выкинуть. А ты специально что ли все там оставила? Музей там хотела сделать или заповедник для тараканов?

– Это же ее вещи, это память, это… Ты не имел права все взять и выкинуть! Ты должен был спросить меня!

– О чем, блядь, я должен был тебя спросить? – цедит Дима. – О том, не хочешь ли ты оставить на память баб Машин шкаф с мышиным гнездом и старые тряпки?

Я снова на него бросаюсь. Молочу его кулаками, задыхаясь от слез, но вместо того, чтобы меня оттолкнуть, Дима наоборот вдруг хватает меня и прижимает к себе. Так крепко, что я не могу шелохнуться. Сначала трепыхаюсь, пытаясь вырваться, а потом обмякаю всем телом в его руках, утыкаюсь носом в футболку, пахнущую теплым металлом и немножко дымом, и плачу с таким невыносимым облегчением, какого я не испытывала очень давно.

– Это просто вещи, Лен, – грубовато, но как-то очень искренне говорит он. – Старые ненужные вещи. Баб Маша бы сама тебя отругала за то, что ты все это тут держишь.

– Я скучаю по ней, – шепчу я.

– Не ты одна.

– Ты даже на похоронах у нее не был, – вырывается у меня давно скрываемая обида.

Да, Дима приехал через неделю, положил на могилу огромный букет, решил все вопросы с памятником, но это не то. Мне он был нужен в тот момент, а его не было. Он, конечно, не должен был, но…

Но после этого между нами окончательно все поломалось.

– Мне жаль, Лен, – хрипло говорит он, и теплое дыхание касается моего затылка. – Я правда не мог сорваться и приехать, там это ебаное подписание договора было… Мара же была. Я ей денег перевел. Она все должна была организовать.

– Она организовала, – бормочу я глухо, все еще вжимаясь лицом в его теплую твердую грудь, обтянутую изрядно промокшей от моих слез футболкой. – Но я ждала тебя.

Я никогда бы в этом не призналась, если бы не была в таком состоянии, как сейчас. Если бы Дима не обнимал меня. Если бы его рука не скользнула по моей спине до самой поясницы, рождая какое-то приятное томление внутри.

Я инстинктивно прижимаюсь к нему еще сильнее, но внезапно он отстраняется. Резко.

– Успокоилась? – спрашивает Дима хмуро. – Я выбросил только хлам. Фотоальбомы, книги и прочую мелочевку я в коробку сложил, она в зале стоит. Сама потом разберешь.

– Л-ладно, – растерянно говорю я.

– Мусор с площадки сегодня вынесу, а рабочие завтра придут. Там надо стены покрасить и потолок, потом я уже мебель куплю, – Дима перечисляет все это равнодушным, абсолютно деловым тоном, а потом вдруг бросает на меня странный взгляд. – Осталось разобраться с тем, где мне сегодня спать.

Глава 5. Первый день

– Не знаешь, где спать, переночуй у Марии, – предлагаю я и почему-то снова раздражаюсь от того, что вспоминаю про нее. – Ты же всегда у нее спишь.

– Хорошая попытка, Лен, – хмыкает Дима. – Но нет, одна ты здесь ночевать не будешь. Откуда я, блядь, знаю: вдруг ты решишь сбежать или к тебе кто-нибудь припрется. Так что нравится тебе это или нет, но спать я буду здесь. И сегодня, и ближайшие несколько месяцев как минимум.

– Да пожалуйста, – фыркаю я. – Коврик у двери в твоем распоряжении! Нравится тебе это или нет, но другого места для сна здесь не имеется. Ну или в комнате бабушки можешь лечь. Постелешь там себе какой-нибудь плед.

– Не, – морщится он. – Там пиздец как пыльно.

– Ну так убери, – нагло предлагаю я.

А что? Не мне же там с тряпкой ползать, я вообще-то только из больницы сегодня выписалась.

– А смысл, блядь? – Дима рассеянно взъерошивает темные волосы, а я внезапно залипаю на то, как напрягаются мышцы на его руке. И почему он вечно ходит в футболках с коротким рукавом, а не во всяких там костюмах? Он же начальник вообще-то!

– Смысл в том, чтобы было чисто, – я усилием воли отвожу от него взгляд, искренне надеясь, что Дима не заметил, как я на него пялилась.

– Так это будет тупо трата времени. Завтра же придут рабочие и снова там все засрут. Ладно, на полу лягу.

– В коридоре?

– В зале.

– Эй, вообще-то в зале сплю я! – протестую я.

– Ну и спи, – Дима пожимает плечами. – Я на твой диван не претендую. Просто лягу на полу и все.

Я открываю рот, чтобы возмутиться, но тут же закрываю его, потому что не могу найти аргументы против. Ну что такого страшного в том, чтобы спать в одной комнате? Когда мы праздновали день рождения Кастета у него дома (его родители уехали на дачу), я вообще спала между Лешим и Витом, укрываясь своей же курткой. И ничего, нормально было, никто никого не стеснялся. А сейчас мне почему-то до жути неловко при мысли о том, что Дима будет спать в нескольких метрах от меня.

«Это же Дима, – мысленно убеждаю я себя. – Да, он сейчас немножко самоуверенный говнюк, да, он творит какую-то фигню, но по большому счету это все тот же Дима, который делал со мной уроки, учил меня свистеть и называл хвостиком, потому что я все время за ним таскалась. Тогда же я его не стеснялась? Ну вот, значит и сейчас в этом нет смысла».

– Так ладно, – Дима бросает взгляд на часы. – Мне надо по работе кое с кем созвониться. Пойду на кухню. Я с видео буду разговаривать, так что не шляйся туда пока, окей? Если что-то надо с кухни, бери сразу.

– Ничего не надо, – буркаю я, а мысленно добавляю: «ни с кухни ничего не надо, ни от тебя».

Ну правда, вот делать мне больше нечего, как болтаться возле Димы, пока он работает. Нахрен он мне сдался? Это раньше я постоянно искала повода, чтобы прийти лишний раз на базу – место, где собирались Дима, Лекс и Соник, еще один парень из их банды. А сейчас мне вообще плевать, чем он там занимается, у меня своих дел достаточно.

Вообще, конечно, неплохо бы поесть, но я прекрасно знаю, что еду на кухне искать бессмысленно: холодильник у меня пустой. А если там даже что-то и осталось, то за время, пока я была в больнице, оно все точно испортилось. Может, в магазин за продуктами сходить? Ну или Диму отправить. Откуда я знаю, как далеко простирается его паранойя? Может, мне теперь вообще нельзя одной из дома выходить?

Пока Дима приглушенно разговаривает с кем-то на кухне, я разбираю свой больничный пакет: кидаю в стирку вещи, вытаскиваю зубную щетку и пасту, думаю, что мне надо переодеться, и тут же логически прихожу к мысли о том, что неплохо было бы принять душ и помыть голову после больницы.

Я захлопываю дверь в ванную и начинаю раздеваться: снимаю свою гигантскую толстовку, которая мне заменяет платье, снимаю футболку, которая под ней, и остаюсь в одних носках и хлопковых трусиках. Замираю перед зеркалом, придирчиво разглядывая себя.

Мария была права: я как будто еще сильнее похудела, хотя, казалось бы, куда еще? Впрочем, у меня никогда и не было особых форм: ни пышной груди, ни круглой попы. Только кожа да кости. Но зато в этом есть один неочевидный плюс! С моим первым размером можно не носить бюстгальтер!

Я осторожно трогаю пластырь, который закрывает то место, где у меня из груди торчала трубка, и раздумываю, надо ли его снять или можно принимать душ прямо с ним. И вот пока я пребываю в этих раздумьях, сзади вдруг раздается звук открывающейся двери.

Я автоматически оборачиваюсь и вижу… Господи! Я вижу стоящего на пороге Диму!

Секунду он пялится на меня, я пялюсь на него, а потом вдруг до меня доходит, что тут происходит, и я громко визжу, одновременно прикрывая голую грудь обеими руками. В этот же момент с оглушительным грохотом захлопывается дверь, и Дима орет мне с той стороны:

– Лена, блядь! Какого хрена?!

– Это я тебя должна спросить, какого хрена! – ору я в ответ, хотя больше всего на свете мне хочется сейчас умереть от смущения.

– А ты дверь, блин, не пробовала закрывать?

– Она была закрыта!

– Нет! Иначе бы я не вошел!

– А… – до меня вдруг доходит. – В смысле на щеколду закрыть…

Черт.

Ну какая же я дура! Слишком привыкла жить одна!

Кажется, надо привыкать пользоваться щеколдой, если я не хочу, чтобы Дима снова увидел меня голой.

От этой мысли меня снова накрывает паникой.

Грин видел меня голой! Меня! Мою крохотную грудь! Мои костлявые ноги! Мои розовые трусы с единорогами!

Господи, можно я вообще не буду выходить из ванной, чтобы не умереть от позора?

Я издаю жалобный стон и несильно бьюсь головой о зеркало. Но потом все-таки иду мыться. А что еще делать?

Через полчаса я с мокрыми волосами и в чистой одежде выползаю из ванной, стараясь не поднимать взгляда от пола, чтобы ни в коем случае не встретиться глазами с Димой. Если бы тут была отдельная комната, я бы с удовольствием в ней закрылась, но моя комната – это зал, а там на диване сидит Дима. С телефоном в руках.

– Ты есть будешь? – спрашивает он невозмутимо. – Я тут пиццу думаю заказать.

– Я не хочу, – зачем-то вру я.

– Пиццу не хочешь или есть не хочешь?

– Ничего не хочу! – вспыхиваю я. – Ну что ты ко мне прицепился? Считаешь, что я худая, как скелет, и меня надо откармливать?!

– Чего, блядь? – он удивленно поднимает голову и смотрит на меня, а я зачем-то смотрю на него и краснею еще больше.

– Ну ты же видел, – бормочу я, умирая от неловкости. – Меня… в смысле…ну видел, какая я…И…Да все, забей!

– Лен, – Дима вдруг одаривает меня очень мужской усмешкой. – Расслабься. Ничего я там не видел.

– Врешь!

– Вру, – легко соглашается он и ухмыляется. – Но все равно расслабься. Ничего нового для себя я там не нашел. Ты не первая баба, которую я вижу без футболки.

– Как ты меня назвал?! – я хватаю с дивана подушку и со всей силы бью его по голове. – Сам ты баба! А я девочка! И если еще хоть раз зайдешь ко мне в ванную, я тебя утоплю, Грин, понял?

Он отбирает подушку, хватает меня за руку, дергает на себя, и я лечу на диван. Секунда – и я уже лежу на спине, а надо мной возвышается Дима.

– Попалась? – усмехается он, и у меня вдруг по телу проходит дрожь. Не страха, нет, а чего-то непонятного, обжигающего, странного…

И тут в дверь звонят.

Мы как по команде смотрим в сторону коридора.

– Кого-то ждешь? – хмуро спрашивает Дима. – Придурки твои приперлись? Сразу предупреждаю, на этот раз я им точно что-нибудь сломаю, одними фингалами не отделаются.

Я мотаю головой. Точно не они.

Ни Кастет, ни Леший в экстрасенсорных способностях не замечены, а я им не говорила, что меня сегодня выписывают. Кстати, да, надо сказать. Или наоборот не надо, чтобы они на Димины кулаки не нарвались?

В дверь снова звонят, и теперь это уже очень длинная и настойчивая трель. Как будто звонящий точно уверен, что кто-то есть дома.

– Надо открыть, – полуутвердительно-полувопросительно говорю я.

– Я сам, сиди тут, – хмуро бросает Дима, встает с дивана и идет к двери.

Но я, конечно же, бегу за ним, потому что мне вообще-то любопытно.

Дима хватается за ручку и резко открывает дверь, даже не глядя в глазок (вот это уровень отваги! Я так никогда не делаю! А вдруг там маньяк?), но на пороге никакого маньяка нет, и Кастета с Лешим нет, зато там стоит Мария, а в руках у нее целая пирамида коробочек с логотипом ее любимой вегетарианской кафешки.

– Дима, – тут же хмурится она. – А ты тут что делаешь?

– Привет, Мара, – лениво отзывается он. – В смысле что делаю? Я же Ленку из больницы забирал.

– Ну да, но я думала, ты уже уехал на работу… – поджимает губы она, тянется к Диме, быстро целует его в щеку и заходит в квартиру.

На мгновение взгляд, которым Мария смотрит на меня, кажется мне неприятным и раздраженным, но я тут же понимаю, что мне просто показалось, потому что она тепло улыбается, сует коробочки в руки Диме, делает шаг ко мне и тут же пылко обнимает меня.

– Леночка, ты как? Я вот тебе еды привезла. Здоровое питание – как раз то, что тебе сейчас нужно. Особенно с твоими, – она бесцеремонно проводит пальцем по моему лбу, – юношескими прыщами. Впрочем, у кого из подростков их не бывает? Я тоже в твоем возрасте мучилась.

– Я не подросток, мне уже восемнадцать, – неожиданно резко отзываюсь я и выпутываюсь из ее объятий, но тут же понимаю, что прозвучало это как раз ужасно по-детски.

– По сравнению с нами ты еще подросток, – мягко смеется она, не обижаясь на мою грубость. – Правда, Дим?

Дима равнодушно пожимает плечами, а я чувствую, как откуда-то из глубины души поднимается злость и раздражение. Меня сегодня бесит Мария. Ужасно бесит. Нет, я умом понимаю, что должна быть ей благодарна – она ведь сразу с работы помчалась ко мне, еды для меня заказала, но это не помогает. Бесит все равно, особенно вот это указание на прыщи и подростковый возраст.

Интересно, если бы я сказала ей, что я точно не подросток, потому что уже замужем, то какое лицо было бы у Марии? Почему-то мне кажется, что ей бы это не понравилось.

Я бросаю быстрый взгляд на Диму, чтобы понять, как он – собирается ей об этом говорить или нет – но по его непроницаемому лицу фиг что поймешь.

– Так, это на кухню, – распоряжается Мария, тыкая наманикюренным пальцем в пирамиду из коробочек. – Вот это надо в холодильник убрать, чтобы потом подогреть, а это лучше съесть сразу. Леночка, ты голодная?

–Нет! – горячо уверяю я, хотя еще совсем недавно умирала от голода. Проблема в том, что я ненавижу, вот просто ненавижу эту вегетарианскую еду, которую так любит Мария. Меня тошнит от этих «очень полезных» чечевичных котлеток, а от салатов, где гора зелени и какие-то орехи, только сильнее хочется есть.

– А ты, Дим?

– Мара, я бы заказал еды сам, нафига было все это привозить? – говорит Дима вместо ответа, хмуро разглядывая коробочки. Кажется, он тоже не в восторге от котлет из чечевицы.– Ты бумаги подготовила? Тебе улетать завтра.

– Подготовила, – она очаровательно улыбается, встряхивая своими идеально гладкими черными волосами, и подходит к Диме ближе. – Но давай вечером еще вместе их посмотрим, ладно? Чтобы я точно ничего не пропустила.

– Я вечером не приеду, Мар. Поэтому если вопросы есть, спрашивай сейчас. Ну или давай созвонимся.

– Там на самом деле… – начинает она, но улыбка вдруг стекает с ее лица. Брови хмурятся, но лоб при этом остается неестественно гладким. – В смысле не приедешь?

– В прямом.

– В Москву вернешься?

– Нет. С Ленкой останусь. Пора закручивать гайки, – нехорошо усмехается он. – Контроль, контроль и еще раз контроль, пока кое у кого мозги наконец не вырастут.

– Я вообще-то тут сижу, эй! – обиженно отзываюсь я. – Можно не говорить обо мне в третьем лице?

– Так, – Мария зажимает пальцами виски. – Я ничего не понимаю. Ты поэтому отправил меня в командировку вместо себя?

– Да. Не обижайся, Мар, – Дима чуть приобнимает ее за плечи, и в этот момент мне вдруг хочется метнуть в них стулом. – Ты очень много для Ленки сделала, я реально ценю, но ты для нее слишком мягкая. Сама же видишь, какая херня получилась в этот раз, когда ты за ней присматривала.

– А что? – тут же ощетинивается она. – Это я виновата? Я должна была, по-твоему, круглосуточно с нее глаз не сводить? Или поселить ее у себя? Я тебе говорила, что этот французский пансион был бы лучшим решением!

– Мара, – он ее обнимает теперь полноценно, а я зачем-то отвожу взгляд. Они, блин, не забыли, что я тут тоже есть вообще-то? – Мар, ну че ты залупаешься? К тебе нет вопросов, ты и так дофига делаешь. Но ты права, за Ленкой надо сейчас смотреть круглосуточно, чтобы она опять хуйни не натворила.

– Дима, – напряженно говорит она. – Скажи, что я тебя неправильно поняла! Ты что собираешься…

– Ну да, поживу пока тут, с ней, – говорит он. – А как по-другому?

– Тут?! – Мария аж взвизгивает. – Гринев, ты башкой поехал? Жить в одной квартире с девочкой, которой ты в отцы годишься?

– Не годится, – влезаю я. – Дима меня на десять лет старше. В десять лет нельзя стать…

– Помолчи, когда старшие разговаривают! – вдруг рявкает на меня Мария, и я пораженно застываю не столько от обиды, сколько от удивления. Она никогда на меня не повышала голос. Никогда!

– Так, Мар, пойдем на балкон. Я покурю, и мы поговорим, – Дима спокоен, но по металлу в его голосе сразу ясно: он недоволен.

– Пойдем! – агрессивно соглашается она и идет за ним, даже не взглянув в мою сторону.

Я слышу, как хлопает балконная дверь, и очень жалею, что с кухни ничего не слышно. Наверное, если бы я вышла в зал и подошла поближе, то можно было бы что-то расслышать, но тогда они меня заметят.

Черт, о чем же они там разговаривают?

Глава 6. Разговор

Дима

Я закрываю балконную дверь, достаю из кармана пачку, оттуда выщелкиваю сигарету, нашариваю в другом кармане зажигалку, прикуриваю и выпускаю дым, медленно успокаиваясь от привычной дозы никотина.

Мара стоит в шаге от меня, обнимая себя руками за плечи, и смотрит на меня с вызовом.

– Ты чего разоралась? – спрашиваю я, стараясь говорить спокойно. Хотя то, что она накричала на Ленку, меня выбесило пиздец. Напомнило, как на меня батя орал, когда бухой был.

– Потому что это уже переходит всякие разумные пределы, – резко говорит она. – Ты правда собираешься поселиться здесь и следить за каждым шагом этой испорченной девчонки?

– Мар, выражения выбирай, – цежу я сквозь зубы.

– А что я не так сказала? – изумленно хлопает она ресницами. Мне кажется, вчера они у нее были короче. Или опять нарастила или покрасила. Не знаю только зафига. Как по мне, слишком кукольно выглядит. – Дим, ты пойми: мне тоже небезразлична судьба Лены, я понимаю, что она росла в очень непростых условиях и ты хочешь, чтобы из нее вышел толк, но воспитание – это ведь не все. – Она вздыхает и немного понижает голос. – Не все зависит от воспитания, не забывай, пожалуйста, что есть еще и гены. У Лены они далеко не самые хорошие. От кого ее мать родила? Неизвестно. И сама мать неизвестно что делала, пока ее вынашивала, и неизвестно, какие препараты употребляла, прежде чем умереть от передоза.

Бешенство внезапно вспыхивает в крови огнем, и я, сука, еле сдерживаюсь, чтобы не послать Мару нахуй.

– Знаешь, блядь, я так-то тоже не во дворце вырос, – резко отвечаю я. – И мои гены, спасибо бате, который бухал как не в себя, тоже нихрена не подарок. И что нам теперь с Ленкой, пойти утопиться что ли, если у нас предки были ебланами?

– Дим, ну понятно, что генетика не приговор, – тот же соглашается Мара и осторожно берет меня за руку. – Но ты не сравнивай себя и ее. Ты упорно трудился, чтобы всего добиться, а Лена живет на всем готовом. Ты ведь ее никак не ограничиваешь, у нее просто карта к твоему банковскому счету привязана, и все: трать сколько хочешь. На мой взгляд, такая вседозволенность развращает.

Я сжимаю зубы, но ничего не говорю. Только делаю агрессивно еще одну затяжку. Неохота откровенничать с Марой, а то бы я сказал, что Ленка тратит со своей карты мизерно мало. Как будто ей неприятно брать от меня деньги.

Блядь, как так получилось, что девчонка, которая смотрела на меня с обожанием и делилась со мной всеми секретами, вдруг стала меня фактически ненавидеть? И бояться. Что я, сука, сделал не так?

Может, Мара была неправа, когда говорила, что мне надо подальше держаться от Ленки, пока у нее подростковый период?

– Она тебя стесняется, – объясняла она мне. – Ты взрослый мужчина, а она совсем девочка еще, ей с тобой неловко. Лене сейчас нужна мама или старшая сестра. Мне кажется, у нас с ней налажен контакт, поэтому, если ты не против, я постараюсь стать для нее тем взрослым человеком, к которому она может обратиться за советом.

Звучало в целом логично, и я согласился. Тем более, что как раз бизнес надо было ставить на ноги. Распределять обязанности на других я тогда умел херово и бросался во все сам. Даже машины сам рвался чинить. И был пиздец как благодарен Маре, которая мало того, что отлично заведовала продажами в филиале автосалона, так еще и о Ленке заботилась и о бабе Маше. Я сам в город наведывался наездами, на день-два, квартиру на этот срок снимать смысла не имело, останавливаться у Ленки с бабой Машей тоже было не очень, так что я обычно ночевал у Мары.

У нас с ней был очень бурный роман несколько лет назад, когда мы трахались, как кролики, на всех свободных поверхностях, а потом огонь прошел, и я честно сказал Маре, что если она хочет каких-то постоянных отношений, то это не ко мне. Ни семью, ни детей я не хочу, привязывать себя к чьей-то конкретной юбке тоже не мое, так что если ей надо по-нормальному, то она не по адресу.

Мара тогда мягко рассмеялась и сказала, что она сама замуж не стремится, хочет делать карьеру и вообще не против того, чтобы мы остались друзьями с привилегиями, как она это назвала. То есть с еблей.

Это оказалось довольно удобно. Во-первых, я так заебывался с этим бизнесом, что мне тупо некогда было кого-то искать, а Мара всегда была рядом. Она была хороша в постели и точно знала, что мне нужно. А во-вторых, мы вместе работали, на нее можно было положиться и, за исключением некоторых бесящих меня моментов, типа того, что она была повернута на здоровом питании и своей внешности, меня все устраивало. И конечно, гигантская ей благодарность за то, что она занималась Ленкой, когда я был в Москве. За то, что стала ее опекуном, когда баб Маша умерла. Я бы этого не смог сделать со своей условной судимостью, а никому другому я бы Ленку не доверил. Наверное, это была главная причина, почему я Мару из менеджеров по продажам повысил до директора салона. Хотелось как-то отблагодарить, а деньги она не брала.

– Ты понимаешь, какие могут пойти слухи? – тяжело вздохнув, спрашивает Мара. – Ты в одной квартире с молодой девушкой…

– Да мне как-то насрать на слухи.

– Дим, но это просто неприлично!

– Мара, – резко перебиваю я. – Мне эти приличия до одного места. Что, блядь, тут непонятного? Ленка со мной в безопасности. Ты это знаешь, я это знаю. А на остальных насрать.

Проще всего, конечно, заткнуть Маре рот свидетельством о браке. Но почему-то (хер знает почему!) мне не хочется ей об этом говорить. Может, из-за того, что я сам в ахуе от того, что на это решился.

Я, наверное, никогда в жизни так сильно не боялся, как в коридорах больницы, где на четвертом этаже была реанимация, в которой лежала Ленка. Мне хотелось орать, крушить все вокруг, когда я слышал от врачей равнодушное «А кто вы ей? Никто? Тогда выйдите отсюда. Нет, вы не имеете права заходить к ней в палату. Информацию о ее состоянии мы вам тоже дать не можем, только родственникам».

Я тогда знатно психанул, и вот теперь у меня в сумке лежит сложенное пополам свидетельство о нашем браке. Пиздец. Но я себя успокаиваю тем, что это чисто для подстраховки. Потом мы так же быстро разведемся, и все. И никто ничего не узнает.

– И все-таки, Дим, это очень плохая идея, – поджав губы, сообщает Мара. – Хочешь, чтобы Лену контролировали круглосуточно, отдай ее во французский пансион. Денег тебе хватит, а там ее ждет совсем другая жизнь. Она сможет познакомиться с достойными молодыми людьми, а не с теми отбросами, с которыми она здесь общается, ей привьют культуру, дадут образование, опять же язык иностранный знать будет. Это просто билет в лучшее будущее.

– Понимаю, – я закуриваю еще одну сигарету. – Но Ленка не хочет, я ее спрашивал.

Честно говоря, меня тоже кроет от мысли, что она будет где-то хрен знает где. А вдруг там будет плохо? А вдруг там ее кто-то обидит? А вдруг она замуж выскочит за француза и останется там навсегда? Ну нахуй такую радость. Пусть лучше тут будет. Под присмотром.

– А зачем ты ее вообще спрашивал? – удивляется Мара. – Это все равно что спрашивать ребенка, хочет он надевать шапочку или нет. У него пока своего ума не хватает, чтобы самому это решить, поэтому родители просто делают так, как считают нужным. И тебе тоже надо так сделать.

– Ленка не ребенок.

– Я бы поспорила, – фыркает Мара, вздыхает и укладывает голову мне на плечо.

Холодные, резко пахнущие духами волосы мажут мне по щеке, и я непроизвольно морщусь. Мара находит мою руку и сама укладывает ее себе на плечо, я машинально приобнимаю ее, но думаю не о ней. Думаю почему-то о том, что я сегодня видел в ванной.

Ленка.

Чертова Ленка, которая не умеет закрывать дверь!

В моей голове она всегда была нескладной забавной девчонкой, несмышленышем, за которого я отвечал. Последние годы я видел ее урывками и, наверное, продолжал воспринимать как подростка.

Но сегодня в ванной стоял не подросток, нет. Это была девушка. У нее было стройное тело, аккуратная грудь с яркими сосками, белая, как молоко, кожа на животе и стройных бедрах, румянец на лице и огромные голубые глаза…Но в глаза я смотрел в последнюю очередь.

Блядь. Я не должен был этого видеть.

Я не должен думать о Ленке… Никак я о ней не должен думать. Мое дело – позаботиться. Все. И я это сделаю.

– Так, Мара, – я вдавливаю сигарету в перила балкона. Надо, наверное, пепельницу сюда поставить. – Я понимаю, что ты со мной не согласна, но прости: решаю тут я. А я решил, что буду следить за Ленкой и поэтому какое-то время поживу тут.

– Это полный бред, – чеканит Мара. – Я бы сказала, Гринев, что у тебя крыша поехала. Если ты так сильно хочешь ее контролировать, давай я останусь, а ты все-таки улетишь в свою командировку. Я даже могу поселиться прямо здесь, если это так принципиально.

Мотаю головой.

– Нет, Мар. Ты золото, но я должен сделать это сам.

– Как знаешь, – недовольно говорит она. Потом вздыхает и добавляет: – Мне просто жалко тебя, Дим. Давай я вернусь из командировки и подменю тебя здесь. Или вообще просто наймем какого-нибудь человека, который будет за ней следить? Или можем дом снять. На первом этаже мы с тобой будем жить, а на втором она.

Мара вдруг смеется.

– Что? – спрашиваю я.

– Представила эту картину. Все нормальные семьи малыша заводят, а мы с тобой сразу неуправляемого подростка.

Мне в этой фразе не нравится все. И то, что она называет Ленку подростком, и то, что мы с ней вдруг стали семьей. Нет, Мара, конечно, классная баба, но женился бы я на ней? Нет. Я бы вообще ни на ком не женился. Нахер надо?

Лекс вот так и не смог мне ответить на вопрос, за каким хреном ему сдалась эта женитьба.

– Сам потом поймешь, – с ухмылкой сказал он и похлопал меня по плечу. – Со временем.

Ну вот время прошло, а я че-то так нифига и не понял.

«Но по факту ты сегодня женился, Грин, – мысленно говорю я сам себе и мысленно с этого ржу. – На Ленке. Пиздец! Рассказать кому – не поверят. Скажут, что я долбанулся в край».

Поэтому я и не собираюсь никому говорить. Эта бумажка все равно ни хрена не значит в нашем случае.

– Пойдем обратно, – говорю я Маре. – Задашь вопросы по договорам. И не ори больше на Ленку. Она тут точно не при чем.

Глава 7. Ночевка

Они так долго стоят и разговаривают на балконе, что я уже не знаю, что думать. Наконец хлопает дверь, и оба через какое-то время появляются на кухне. Дима выглядит как всегда так, что по нему фиг что поймешь, а Мария легко и доброжелательно улыбается, но глаза у нее неожиданно злые. Что там у них случилось на балконе? Черт, надо было все-таки найти способ подслушать, а то теперь сиди и мучайся от любопытства.

– Все в порядке? – на всякий случай спрашиваю я.

– В полном, – кивает Дима.

– Не переживай, Леночка, – подтверждает Мария. А потом ласково улыбается: – Давай я тебе покажу, что из еды надо сразу съесть, а что может подождать до завтра.

На языке у меня вертится, что ничего из этого ни сегодня, ни завтра я есть не собираюсь, но это было бы совсем уж невежливо.

– Конечно, – соглашаюсь я.

Диме это, очевидно, неинтересно: он забирает ноутбук и уходит в зал, а Мария внезапно подходит ко мне очень близко.

– Прости, моя хорошая, что ничем не могу тебе помочь, – шепчет она, и тут я понимаю, что еда была просто предлогом, чтобы со мной поговорить. – Понятия не имею, что ударило в голову твоему брату, но я не смогла его отговорить от идеи, что он должен жить с тобой. Но, может быть, у тебя получится?

– Вряд ли, – честно говорю я.

– Дима просто не понимает, что этим ужасно портит твою репутацию, – продолжает яростно шептать она. – Люди же не понимают, что он тебе как брат, начнут говорить про тебя… Всякое. Попробуй объяснить это брату, когда он успокоится. И обязательно звони мне, если нужна будет помощь. Я тоже буду звонить.

– Хорошо. Спасибо тебе.

– Не за что, ты же знаешь, как я за тебя переживаю, – она обнимает меня, и я чувствую, как от нее пахнет Димиными сигаретами. Почему-то меня это ужасно раздражает.

– Мара, – в коридоре появляется Дима. – Так что там по договорам?

– Все в порядке, – она улыбается ему, и я вдруг жутко завидую тому, что они с Димой могут общаться на равных. Завидую тому, что она такая умная. – Просто перестраховаться хотела, но думаю, все должно быть хорошо. Я еще в самолете просмотрю все бумаги и наберу тебя потом, хорошо?

– Окей. Тебя там встретить должны и переводчика сразу дать. Я договаривался. Но если какие-то проблемы, то звони мне обязательно.

– Ну конечно, – Мария снова улыбается и отходит от меня. – Я, наверное, поеду, надо перед самолетом выспаться. Дим, проводишь меня до машины?

– Не вопрос, – откликается он.

Они обуваются и уходят, а я, пару секунд постояв на месте, бегу в бабушкину комнату, у нее единственной окна выходят во двор. Я стою у подоконника и смотрю через пыльное стекло, как Дима вместе с Марией доходит до ее новенькой серебристой ауди. Смотрю, как он обнимает Марию, небрежно целует и помогает открыть дверь машины. Ауди выезжает со двора, Дима идет обратно к подъезду, а я тут же торопливо покидаю спальню и бегу в зал, чтобы меня не запалили в подглядывании.

Щелкает дверной замок, я слышу, как Дима разувается, слышу шорох его кожаной куртки, а потом он идет ко мне. Останавливается посреди комнаты, сунув руки в карманы, и пристально меня разглядывает.

– Что? – не выдерживаю я.

– Мара тут еды всякой привезла, – говорит Дима, продолжая на меня смотреть. – Ты такое ешь?

– Не ем, – признаюсь я, решая быть честной.

– И я не ем, – весело ухмыляется Дима, сразу становясь похожим на мальчишку. – Так что? Пицца?

– Пицца, – соглашаюсь я и против воли улыбаюсь.

Возможно, в моем домашнем аресте под Диминым присмотром есть свои плюсы? В конце концов, мы уже сто лет не ужинали с ним вместе. А ведь когда-то я уговаривала бабушку постоянно готовить его любимые блюда, чтобы у Димы было больше причин зайти к нам на обед или на ужин. Кажется, я немного скучаю по тем временам.

Через полчаса приезжает курьер, и на столе у нас вместо унылых коробочек с полезной едой появляются две огромных, пышущих жаром пиццы. Одна мясная, вторая сырная. Только почувствовав этот упоительный запах, я понимаю, как сильно хочу есть. Даже живот от голода подводит.

Ничуть не стесняясь Димы, я набрасываюсь на мясную пиццу, откусываю первый кусочек и не удерживаюсь от восторженного стона.

– Мммм, – стону я. – Боже, как вкусно! Какой кайф!

Первый кусок исчезает почти мгновенно, я машинально облизываю соус, оставшийся на пальцах, и внезапно ловлю на себе взгляд Димы. Незнакомый, потемневший, заставляющий меня насторожиться.

– Что? – с вызовом спрашиваю я. – Манеры мои не нравятся?

– Ага, – весело говорит Дима, и из его темно-серых глаз исчезает то странное выражение, которое там только что было. – Манеры ни к черту. Правда что ли тебя во французский пансион отправить?

– Но я не хочу, – растерянно говорю я. – Дим! Пожалуйста! Я не хочу…

– Лен, успокойся, – властно перебивает он. – Это просто шутка. Обещаю: ты туда не поедешь.

– Спасибо, – облегченно улыбаюсь я.

– Не буду же я тебя насильно туда отправлять, – пожимает он широкими плечами.

«А замуж меня выдавать насильно, значит, можно», – думаю я, но предусмотрительно оставляю эти мысли при себе.

После ужина я говорю Диме, что нам нужны продукты, чтобы не питаться одной пиццей. Дима приносит ноутбук и открывает какой-то сайт, похожий на онлайн-супермаркет.

– Вот тут смотри и кидай в корзину все, что надо, – говорит он. – Обеды и ужины будем из ресторанов заказывать, так что возьми, что тебе еще надо, кроме этого. Йогурт там или фрукты. Не знаю, что ты ешь.

Я хочу обиженно возразить, что вообще-то можно и без ресторанов обойтись, потому что я умею готовить и хорошо это делаю, но потом решаю, что это будет похоже на хвастовство, и просто молча складываю в корзину все, что мне понадобится.

Дима не глядя это все оплачивает, а потом небрежно бросает мне через плечо:

– Ночью привезут, я приму доставку. А тебе пора ложиться спать.

– С ума сошел? Еще рано!

– Ты после больницы, – жестко говорит он таким тоном, что становится ясно: возражения здесь не принимаются. – Так что марш в кровать.

– Я тебе что, ребенок, так со мной разговаривать? – возмущаюсь я.

Дима поворачивает голову и лениво проходится по мне взглядом. На губах появляется дразнящая усмешка.

– Ну нет, на ребенка ты совсем не похожа. Я успел заценить, что ты выросла.

Сначала я не понимаю, про что он, а потом вдруг перед глазами вспыхивает та сцена в ванной, и меня с ног до головы окатывает таким адским смущением, что я вся заливаюсь краской.

Даже ответить ничего не получается, поэтому я просто молча ухожу в зал, раскладываю там диван и стелю себе постель. Поколебавшись, достаю еще один комплект постельного белья и еще одно одеяло с подушкой. Надеваю наволочку, пододеяльник, бросаю это все вместе с простыней на кресло, возвращаюсь на кухню и сообщаю Диме, стараясь не смотреть на него.

– Постельное в комнате, матрас можешь взять на антресолях. Он жутко старый, но больше ничего нет.

– Мне хватит. Спасибо.

– Ну, я тогда пошла спать? – неуверенно спрашиваю я.

– Ага, давай, – он не отрывается от ноутбука, на котором я вижу таблицы с циферками. – Спокойной ночи.

– А ты? Не пойдешь? – неожиданно робко спрашиваю я.

– Я потом. Мне еще поработать надо. И доставку встретить. Иди.

Я иду в ванную чистить зубы, и меня одолевают смешанные чувства: смесь облегчения от того, что мне не надо будет смущаться, засыпая в одной комнате с Димой, и странного сожаления, что я не увижу, как он возвращается из душа и залезает под одеяло.

Я иду в зал, закрываю дверь, чтобы мне не мешал доносящийся с кухни стук клавиш, переодеваюсь в пижаму и ложусь. После больничных условий родной диван кажется просто раем, и я почти мгновенно засыпаю. Просыпаюсь только утром от того, что на лицо мне падает теплый солнечный луч. Я сначала пытаюсь от него спрятаться, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, но потом сдаюсь и сонно приоткрываю глаза.

Я привычно оглядываю комнату, собираясь вставать, но внезапно замираю, потому что мой взгляд натыкается на Диму. Он лежит на полу, одеяло у него валяется скомканное в ногах, поэтому хорошо видно и голый смуглый живот под задравшейся футболкой, и крепкие, покрытые темными волосками ноги в коротких черных трусах. Мне внезапно становится так жарко, что тоже хочется раскрыться. Я бросаю вороватый взгляд на лицо Димы: длинные темные ресницы закрыты, вечно нахмуренный лоб расслаблен, а грудь мерно вздымается.

Спит…

Он пока спит.

Я ничего не могу с собой поделать и снова смотрю туда, куда мне по-хорошему смотреть нельзя. На ту область, которая скрывается под трусами. На то, что так сильно натягивает темную ткань.

В горле пересыхает, и я судорожно сглатываю, продолжая туда смотреть. Нет, я не совсем ромашка, я пару раз видела то, что Кастет с Лешим достают из штанов, чтобы поссать. Но почему-то мне кажется, что у Димы там все не такое. Больше. Тверже. Взрослее.

В общем, мне просто любопытно! Не более того!

Исключительно из любопытства я пялюсь еще и на ноги, потом снова на то место, а потом машинально бросаю взгляд на Димино лицо и моментально подскакиваю на кровати. Сердце заходится от ужаса, потому что…

Потому что темно-серые глаза смотрят прямо на меня.

Он проснулся!

Черт… А давно?

– Доброе утро, – лепечу я, чувствуя, как позорно краснею.

– Доброе, – хрипло говорит Дима и усмехается уголком рта: – Лена-Лена! Тебя разве не учили, что подглядывать нехорошо?

– Я не подглядывала, – вспыхиваю я.

– А что ты делала? – хмыкает он.

– Я просто… ну… то есть…

От волнения я машинально начинаю теребить воротник пижамной кофты, оттягивая его ниже, и кусаю губы. Я всегда так делаю, когда нервничаю.

Внезапно Дима хмурится, отворачивается и резко говорит:

– На меня такие штучки не действуют. Можешь даже не пытаться.

– Какие штучки? – непонимающе спрашиваю я. – Дим, ты о чем?

– И невинность тоже изображать, блядь, не надо, – рявкает он. – Бесит.

Он тянется за штанами, которые валяются тут же, быстро их надевает и прямо так, без куртки, в одной футболке, уходит на балкон курить. А я остаюсь сидеть на кровати, растерянно глядя ему вслед.

Про что он вообще говорил? Про то, что я оправдывалась? Но я ведь ничего плохого не сделала! Ну посмотрела разок, ему-то от этого что? И при чем тут невинность? Зачем мне ее изображать, если у меня и правда нет особого опыта? Поцелуи с одноклассниками и один поцелуй с Лешим не считаются. Это было скорее смешно, чем приятно.

А Дима взял и зачем-то наорал на меня. На ровном месте буквально.

Становится жутко обидно. Как в детстве, когда ты не виноват, а тебя все равно наругали.

Вздыхая, я иду в ванную умываться и переодеваться, но на этот раз предусмотрительно закрываю задвижку на двери. Волосы собираю в высокий хвост, внимательно разглядываю свое лицо и с досадой замечаю несколько новых прыщей на щеках. Черт, ну вот откуда они берутся? По идее, пубертат у меня уже прошел, за кожей я ухаживаю хорошо – мажусь кремом и прочими штуками, которые мне дарит Мария, так что должно уже все быть в норме, не? Или я вхожу в тот процент особых счастливчиков, которые всю жизнь будут ходить в прыщах?

Кажется, природа прям основательно на мне отыгралась. Еще бы знать за что!

Из ванной я сразу иду на кухню, открываю холодильник и вижу, что все, что я заказывала, прибыло, вот только Дима распихал продукты по полкам абсолютно как попало. Поэтому я вытаскиваю все на стол и начинаю раскладывать так, как мне нужно: овощи в нижний ящик, молоко в боковую дверцу, сыр на эту полку, мясо на другую, а яйца в специальные ячейки.

– Тебе в душ не надо? – спрашивает хмуро Дима, появившись в дверях. От него пахнет холодом, свежестью и совсем немного сигаретным дымом. Он что, стоял все это время на балконе?

– Не надо, я уже там была, – сухо отвечаю я.

– Окей, – он делает шаг к ванной, а потом вдруг оборачивается: – Могу у тебя шампунь занять? Мой у Марии, а новый я не сообразил заказать. Куплю сегодня.

«Мылом хозяйственным мойся, придурок», – хочется мне сказать, но я все же не настолько злая.

– Бери, – роняю я.

– Спасибо.

Он поворачивается и уходит, а я вдруг вспоминаю, что у меня их два, и кричу:

– Тот, на котором гранат нарисован!

Хлопает дверь ванной, но я надеюсь, что он меня услышал. В конце концов, я достаточно громко кричала.

Закончив с раскладкой продуктов, я мстительно забираю последний кусок пиццы, грею его в микроволновке и наливаю себе чай. Вообще-то я хотела пожарить нам на завтрак яичницу с сосисками и помидорами, помню, что Дима ее любит, но теперь фиг ему! Раз такой грубый, пусть сам себе готовит! Или в ресторанах питается!

Но не успеваю я откусить первый кусочек, как вдруг по квартире проносится рык:

– ЛЕНА, БЛЯДЬ!

Я вздрагиваю и поворачиваю голову, и как раз в этот момент в дверном проеме вырастает Дима. Разъяренный, с голым торсом и в одних штанах, которые, кажется, он надел на мокрое тело, потому что они слишком облепляют его ноги. Я, приоткрыв рот, смотрю на его мокрую обнаженную грудь, смотрю, как с кончиков темных волос падают капли воды на широкие плечи и стекают вниз, к маленьким коричневым соскам, а потом еще ниже, на живот…

Меня так завораживает это зрелище, что я даже не сразу понимаю, почему Дима продолжает орать. И только когда он буквально под нос сует мне свои ладони, выкрашенные в ярко-розовый цвет, до меня наконец доходит.

И я начинаю громко, неприлично ржать.

– Ты специально? – рявкает Дима, злющий, как пиздец. – Специально, я тебя спрашиваю?

– Нет, – я задыхаюсь от смеха. – Я… я же сказала, чтобы ты взял шампунь с гра…ахах… с гранатом! А ты… Ты взял мой оттеночный! А им надо в перчатках мыть!

– Сука, у меня теперь и волосы розовые будут?

– Не, он красит только на обесцвеченных или очень светлых волосах, – объясняю я. – Типа как мои. Тебе он ничего не сделает, у тебя слишком темный цвет.

– Ну хоть что-то, блядь, – Дима рассматривает свои ярко-розовые руки. – А эта хуйня отмоется?

– Отмоется, – я усилием воли отвожу взгляд и стараюсь не пялиться на его голые плечи, а то опять разорется. – Лимонным соком или перекисью.

– Понял, – после паузы кивает Дима, а потом выдыхает и уже более спокойно спрашивает: – А нахрена тебе этот шампунь с краской? Ты же и так уже покрасилась?

– Краска быстро вымывается, – я старательно размешиваю чай ложечкой, хотя сахар там давным-давно растворился. – Я через раз моюсь этим шампунем, иначе цвет пропадает.

– Бля, нахрена? – хмурится Дима. – Я думал, ты просто на спор херанула розовый на всю голову, а теперь ждешь, пока отрастет, а ты специально?!

– Да, – с вызовом отвечаю я. – Потому что мне нравится так! Точно лучше, чем мои, я с ними, как альбиноска!

Я вру. На самом деле меня раздражает этот розовый цвет, но ничего лучше я пока не придумала. Мы как-то обсуждали с Марией цветотипы, и она говорила, что у меня внешность не самая удачная: бледная кожа и слишком светлые волосы. Все сливается, делает меня незаметной, и поэтому надо расставлять цветовые акценты: либо краситься ярко, либо цвет волос поменять. Я решила, что проще с цветом волос, потому что косметику я совсем не люблю. Ну вот и выбрала розовый. Рыжий не хотела, а темный мне бы совсем не пошел.

– Ты че, Лен?! – Дима смотрит на меня неожиданно удивленным взглядом. – У тебя всегда были охуенного цвета волосы. Мне нравилось.

Сердце пропускает удар.

– Правда? – еле слышно выдыхаю я.

– Нет, вру, блядь, – огрызается он, чем-то опять раздраженный. – Где перекись?

– Где всегда, – машинально отвечаю я.

Дима подходит к холодильнику, берет стоящую на нем металлическую коробку из-под печенья, достает оттуда бутылек с перекисью и уходит обратно в ванную. А я смотрю на уже холодную, совершенно невкусную пиццу и иду жарить яичницу. На двоих.

Руки совершают привычные действия: достают сковородку, режут помидоры, разбивают яйца, а в мыслях на репите его слова: «У тебя всегда были охуенного цвета волосы. Мне нравилось».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.