Джон Бэнвилл
Снег

Посвящается Джону и Джудит Ханнанам

John Banville

NOW

Copyright © 2020, John Banville

All rights reserved

© Евгений Романин, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Зима, 1957

Я ведь священник, Христа ради, – как такое может со мной происходить?

Он заметил пустой патрон, в котором отсутствовала лампочка, но не придал этому значения. Однако где-то на середине коридора, там, где тьма была гуще всего, что-то схватило его за левое плечо, – кажется, какой-то зверь или какая-то крупная и тяжёлая птица – и глубоко вонзило единственный коготь в правую сторону шеи чуть выше края воротничка. Он почувствовал только быстрый укол, а затем рука онемела вплоть до самых кончиков пальцев.

Крякнув, он отшатнулся от противника. В горле ощущался вкус желчи, смешанной с виски, а также какой-то ещё, резкий и медянистый: то был вкус самого ужаса. По правому боку растекалось что-то горячее и липкое, и он на мгновение задумался, не вывернуло ли это существо прямо на него. Пошатываясь, двинулся дальше и добрался до лестничной площадки, где мерцала единственная лампочка. В её свете кровь у него на ладонях показалась почти чёрной.

Рука по-прежнему оставалась онемевшей. Он рванул к верхней площадке лестницы. Голова кружилась, он боялся упасть, но схватился левой рукой за перила и по крутому изгибу лестницы сумел спуститься в холл. Там остановился, покачиваясь и тяжело дыша, как раненый бык. Теперь – ни звука, только глухой медленный барабанный бой в висках.

Дверь. Он распахнул её рывком, отчаянно нуждаясь в убежище. Зацепился носком за край ковра, полетел на пол головой вперёд, обмякший и тяжёлый, и, падая, ударился лбом о паркет.

Он неподвижно лежал в темноте. Дерево, пахнущее восковой полировкой и застарелой пылью, было гладким и холодило щёку.

Веер света на полу за его ногами резко сложился: кто-то вошёл и захлопнул дверь. Он перевернулся на спину. Существо, то ли то же самое, то ли другое, склонилось над ним и обдало его своим дыханием. Ногти – или когти, он так и не понял, что именно, – царапнули его колени. По ним тоже растеклось что-то липкое, но это была не кровь. Он увидел блеск лезвия, почувствовал, как холодный металл глубоко вонзается в плоть.

Он бы закричал, но у него отказали лёгкие. Сил больше не было. По мере того как в нём угасали жизненные силы, исчезала и боль, пока не осталось ничего, кроме постоянно нарастающего холода. «Confiteor Deo…»[1] Он хрипло вздохнул, и между его приоткрытыми губами вздулся кровавый пузырь; пузырь вздувался и вздувался, а затем лопнул с негромким хлопком, прозвучавшим комично в полной тишине, – впрочем, к этому моменту священник уже ничего не слышал. Последним же, что увидел, – или последним, что ему померещилось, – была слабая вспышка света, на миг окрасившая жёлтым окружающую темноту.

1

– Тело находится в библиотеке, – сказал полковник Осборн. – Сюда.

Инспектор сыскной полиции Страффорд привык к ненатопленным домам. Ранние годы он провёл в огромном мрачном особняке, очень похожем на этот; затем его отправили учиться, и здание, в котором располагалась школа, было ещё больше, серее и холоднее. Он часто поражался тому, сколь крайнюю степень неудобства и неустроенности предлагается терпеливо сносить детям без малейшего выражения протеста или недовольства. Теперь, когда он следовал за Осборном по широкому коридору – отполированные временем плиты, коллекция ветвистых рогов на памятной доске, потускневшие портреты предков Осборна, висящие рядами вдоль стен с обеих сторон, – ему казалось, что воздух здесь ещё более ледяной, чем снаружи. В огромном каменном камине угрюмо тлели три комка влажного торфа, уложенные на треноге, не дающие сколько-нибудь заметного тепла.

Два дня подряд шёл снег, и сегодня утром всё будто застыло в немом изумлении при виде того, какая необъятная гладь сплошной белизны простирается со всех сторон. Люди говорили, что это неслыханное дело, что они отродясь не видали такой погоды, что это самая суровая зима на памяти живущих. Впрочем, говорили так каждый год, когда выпадал снег, а также и в бесснежные зимы.

Библиотека имела вид места, в котором уже очень давно никто не бывал, а сегодня она вдобавок к этой заброшенности приняла обиженное выражение, будто возмущаясь тем, что её уединение столь внезапно и столь грубо нарушили. Книжные шкафы со стеклянными фасадами, выстроившиеся вдоль стен, холодно взирали на непрошеных гостей, а книги за дверцами стояли плечом к плечу в позе немого негодования. Окна с решётчатыми перегородками были вставлены в глубокие гранитные амбразуры, и сквозь их многочисленные крохотные освинцованные стёкла в комнату заглядывал обжигающий снежный свет. Страффорд уже успел проникнуться пренебрежением к архитектурной ценности этого здания. Новодельная стилизация под старину, без колебаний подумал он и мысленно наморщил нос. О нет, он вовсе не был снобом, просто ему хотелось бы, чтобы обстановку оставляли как есть, а не пытались искусственно выдать за то, чем ей никогда не стать.

Но что же тогда насчёт него самого – так ли аутентичен он сам? Страффорд не упустил из виду удивлённого взгляда, которым окинул его с головы до ног и в обратном направлении полковник Осборн, открывая входную дверь. Было лишь вопросом времени, когда полковник Осборн или кто-то ещё из домочадцев скажет ему, что он мало похож на полицейского. Инспектор к этому привык. Большинство людей воспринимало это как комплимент, и он старался воспринимать подобные замечания в том же духе, хотя каждый раз при таких словах чувствовал себя мошенником, злоупотребившим чужим доверием, но выведенным на чистую воду.

А в действительности-то люди имели в виду, что он непохож на ирландского полицейского.

Детективу-инспектору Страффорду по имени Сент-Джон («произносится „Синджен“», – по обыкновению устало объяснял он) было тридцать пять лет, при этом выглядел он лет на десять моложе. Он был высок и худощав (для его описания идеально подошло бы слово «долговязый»), обладал заострённым, узким лицом, глазами, которые при определённом освещении казались зелёными, и волосами невнятного цвета, прядь которых то и дело норовила выбиться на лоб подобно мягкому, блестящему крылу, и тогда он смахивал её назад характерным неловким жестом всеми четырьмя пальцами левой руки. На нём был серый костюм-тройка, который, как и вся его одежда, казался великоватым на размер или более, туго повязанный шерстяной галстук, карманные часы на цепочке (они принадлежали его деду), серый габардиновый плащ свободного покроя и серый же шерстяной шарф. Он снял мягкую чёрную фетровую шляпу и теперь держал её за поля сбоку. Ботинки промокли из-за талого снега – он словно не замечал луж, образовавшихся под его ногами на ковре.

Крови оказалось не так много, как должно было быть, учитывая тяжесть нанесённых ранений. Когда инспектор присмотрелся, то увидел, что бо́льшую часть лужи кто-то вытер. Само тело священника тоже подверглось манипуляциям. Он лежал на спине, сложив руки на груди. Ноги ему выпрямили и вытянули параллельно друг другу. Не хватало только чёток, обвитых вокруг костяшек пальцев.

Пока ничего не говори, сказал себе Страффорд. Успеешь ещё позадавать неудобные вопросы.

На полу над головой покойного стоял высокий медный канделябр. Свеча в нём догорела полностью, и воск растёкся во все стороны, что до странности напоминало застывший каскад шампанского.

– Чертовски жуткая штуковина, а? – сказал полковник, коснувшись канделябра носком туфли. – У меня аж поджилки затряслись, скажу я вам. Можно подумать, тут проводили чёрную мессу или что-то в этом роде.

– Угу.

Страффорду никогда ещё не приходилось слышать, чтобы где-то убили священника, уж точно не в этой стране; по крайней мере, такого не случалось ни разу со времён Гражданской войны[2], которая закончилась, когда он ещё толком не научился ходить. Когда подробности дела станут известны широкой публике – если они станут известны широкой публике – разразится страшный скандал. Ему пока не хотелось об этом думать.

– Лоулесс, говорите, такая была у него фамилия?

Полковник Осборн, хмуро глядя на мертвеца, кивнул:

– Именно так, отец Том Лоулесс – или просто отец Том, как все его называли. Очень востребован в этих краях. Выдающийся персонаж.

– Значит, друг семьи?

– Да, частый гость нашего дома. Часто выбирается из своего обиталища в Скалланстауне и бывает у нас – то есть теперь, полагаю, следует говорить «бывал у нас». У нас в конюшне стоит его лошадь – у меня ведь целая свора килморских гончих, так что отец Том никогда не пропускал ни одной верховой прогулки. Очередной выезд планировался как раз вчера, но выпал снег. Он всё равно заехал к нам на огонёк и остался поужинать, а мы предоставили ему ночлег. В самом деле, не ехать же ему домой в такую непогоду! – Он снова опустил глаза на труп. – Хотя, глядя теперь на то, что сталось с беднягой, я горько сожалею, что не отправил его восвояси, невзирая на снег. Ума не приложу, кто мог сотворить с ним такую ужасную вещь. – Он слегка кашлянул и смущённо пошевелил пальцем, указывая в сторону промежности мертвеца. – Я как смог застегнул ему брюки – из соображений приличия. («Вот тебе и неприкосновенность места преступления», – с тихим вздохом подумал Страффорд.) – Когда будете осматривать тело, увидите, что они… в общем, беднягу оскопили. Варвары.

– Они? – переспросил Страффорд, приподняв брови.

– Они. Он. Не знаю. Подобное часто приходилось видеть в старые времена, когда они боролись за свою так называемую свободу, а сельская местность кишмя кишела головорезами всех мастей. Насколько можно судить по этому досадному происшествию, то, должно быть, кто-то из них по-прежнему рыщет по округе.

– Так вы думаете, что убийца – или убийцы – проник сюда снаружи?

– Ну что же вы, ради бога, мил человек, ну не думаете же вы, будто такое мог совершить кто-то из домашних!

– Значит, в дом кто-то вломился? Есть ли следы силового вторжения – разбитое окно, сломанный дверной замок?

– Не могу знать, не проверял. Разве это не ваша работа – искать улики и так далее?

Полковнику Осборну на вид исполнилось около пятидесяти, он был худощав и мускулист, со щёточкой усов под носом и колкими, льдисто-голубыми глазами. Он был среднего роста и выглядел бы ещё выше, если бы не явная колченогость (возможно, сардонически подумал Страффорд, заработанная именно в ходе всех этих выездов на псовую охоту) – так что передвигался он странной походкой, как-то вперевалку, словно орангутан, у которого что-то не в порядке с коленными суставами. На нём были начищенные коричневые туфли, трикотиновые брюки с остро утюженными стрелками, твидовая охотничья куртка, рубашка в клетку и пятнистый галстук-бабочка приглушённо-синего оттенка. От него пахло мылом, табачным дымом и лошадьми. Также он сверкал лысеющей макушкой, а несколько прядей песчано-рыжих волос, густо намазанных маслом и яростно зачёсанных с висков, сходились на затылке в своего рода заострённый хохолок, похожий на кончик хвоста какой-нибудь экзотической птицы.

Он участвовал в войне, будучи офицером Иннискиллингского драгунского полка, и совершил нечто примечательное под Дюнкерком, за что был награждён медалью.

Словом, полковник Осборн казался весьма типичным представителем своей породы. Породы, с которой Страффорд был хорошо знаком.

Странно, подумал он, что человек тратит время на то, чтобы так тщательно приодеться и привести себя в порядок, в то время как на полу его библиотеки лежит труп зарезанного и кастрированного священника. Но, конечно, формальности необходимо соблюдать, каковы бы ни были обстоятельства: скажем, во время осады Хартума послеобеденный чай пили каждый день, причём зачастую – на открытом воздухе. Таков уж был кодекс класса, к которому принадлежал полковник – равно как и Страффорд.

– Кто его нашёл?

– Моя жена.

– Понятно. Она сказала, что он так и лежал со скрещенными руками?

– Нет. На самом-то деле я его привёл немного в божеский вид…

– Понятно.

Чёрт возьми, подумал он. Чёрт возьми!

– Но вот руки сложил ему не я – это, должно быть, миссис Даффи. – Он пожал плечами. – Вы ведь их знаете, – тихо добавил он с многозначительным видом.

Под «ними», как понял Страффорд, он, конечно же, подразумевал католиков.

Теперь полковник достал из внутреннего нагрудного кармана пиджака серебряный портсигар с монограммой, нажал на защёлку большим пальцем, откинул крышку и протянул ему два полных аккуратных ряда сигарет, перехваченных эластичным ремешком. Марка «Синиор сервис», автоматически подметил Страффорд.

– Не желаете закурить?

– Нет, спасибо, – сказал Страффорд. Он всё ещё рассматривал труп. Отец Том был крупным мужчиной с широкими плечами и грудью колесом. Из ушей у него торчали клочья волос: поскольку священники не вступают в брак, то обычно пренебрегают такими вещами, подумал инспектор. Это натолкнуло его на дельную мысль:

– А где она сейчас, – спросил он, – ваша жена?

– А? – Осборн на секунду уставился на него, извергая из ноздрей два облака сигаретного дыма. – Ах да. Она наверху, отдыхает. Я велел ей выпить рюмку бренди и портвейна. Можете себе представить, в каком она состоянии.

– Разумеется.

Тихо постукивая шляпой по левому бедру, Страффорд рассеянно огляделся по сторонам. Всё казалось каким-то нереальным: и эта большая квадратная комната, и высокие книжные шкафы, и пышный, но выцветший турецкий ковёр, и расстановка мебели, и столь аккуратно разложенное тело с открытыми и подёрнутыми плёнкой глазами, бесцельно глядящими куда-то вверх, как будто хозяин их не умер, а, растерявшись, погрузился в размышления.

А по другую сторону трупа стоял человек в отутюженных брюках, клетчатой хлопчатобумажной рубашке и искусно завязанном галстуке-бабочке, с офицерскими усами, холодным взглядом и бликом света из окна за его спиной, мерцающем на черепе, туго обтянутом загорелой кожей. Всё это казалось слишком театральным, особенно в лучах этого неестественно яркого белого сияния, проникающего снаружи. Слишком всё это походило на последнюю сцену какой-нибудь салонной мелодрамы, когда занавес вот-вот опустится, а публика уже готовится аплодировать.

Что произошло здесь прошлой ночью, что привело священника к смерти и увечью?

– Вы приехали из Дублина? – спросил полковник Осборн. – Рискованная поездка, могу себе представить. Дороги нынче, как стекло. – Он сделал паузу, приподняв одну бровь и опустив другую. – Вы ехали одни?

– Ко мне поступил телефонный звонок, а я как раз был здесь неподалёку. Гостил у родственников.

– А-а. Вот оно что. Как, ещё раз, вас зовут? Стаффорд?

– Стр-р-раффорд, с буквой «р».

– Извините.

– Не волнуйтесь, ту же самую ошибку совершают все.

Полковник Осборн кивал, хмурился и размышлял.

– Страффорд, – пробормотал он. – Страффорд… – Он глубоко затянулся сигаретой – явно пытался вспомнить, где и когда слышал эту фамилию. Детектив не оказал ему в этом никакой поддержки.

– Скоро прибудут ещё люди, – сказал он. – Наряд полиции. Судебно-медицинская бригада. А также фотограф.

Полковник Осборн в тревоге уставился на него:

– Из газеты?

– Фотограф-то? Нет, что вы – из наших. Произвести фотофиксацию… э-э… места преступления. Вы его вряд ли вообще заметите. Но эта история, вероятно, появится во всех газетах, знаете ли, и попадёт даже на радио. Этого не остановить.

– Пожалуй, да, – мрачно согласился полковник Осборн.

– Конечно, каким именно окажется её содержание, предстоит решить не нам.

– Как это?

Страффорд пожал плечами:

– Уверен, вы не хуже меня знаете, что у нас в стране в газеты не попадает ничего, что не было… как бы это сказать… подвергнуто проверке.

– И кто же проводит эту проверку?

– Власти предержащие. – Детектив указал на труп, лежащий у их ног. – В конце концов, убили ведь не кого-нибудь, а священника.

Полковник Осборн кивнул, двинув нижней челюстью вбок, словно что-то жевал.

– Насколько я понимаю, новость же может и не пройти проверку. Чем меньше сведений об этом просочится наружу, тем глубже будет моё удовлетворение.

– Да. Возможно, вам повезёт.

– Повезёт?

– Может, этот факт вообще не попадёт в газеты. В том смысле, что обстоятельства могут… скажем так, замести под ковёр. В этом нет ничего сверхъестественного.

Полковник не уловил иронии последнего замечания. Замалчивание скандалов было не столько чем-то сверхъестественным, сколько нормальным положением вещей. Он снова глядел на труп.

– Жуткое дело, однако. Одному богу известно, что скажут соседи.

Он ещё раз искоса взглянул на детектива тем же вопросительным взглядом.

– Страффорд, – сказал он. – Забавно, я-то думал, что знаю все семьи в этих краях.

Он, конечно же, имел в виду все протестантские семьи, как прекрасно понимал Страффорд. Протестанты составляли пять процентов населения ещё относительно молодой республики, и из этого числа лишь небольшая часть – «лошадиные протестанты», как их насмешливо прозвали ирландцы-католики, – до сих пор умудрялась цепляться за свои поместья и жить более или менее так же, как жили до обретения независимости. Поэтому едва ли удивительно, что все они либо были знакомы друг с другом, либо, по крайней мере, знали друг о друге через сложную сеть родственников, свойственников, соседей, а также целый легион давних врагов.

Однако в случае со Страффордом полковник Осборн очевидным образом оказался в тупике. Позабавленный этим, детектив решил смягчиться – какое это имело значение?

– Розли, – сообщил он, как будто это был некий пароль – впрочем, по некотором размышлении, так оно и выходило. – Неподалёку от Банклоди, в той стороне графства.

– Ах да, – припомнил полковник, нахмурив брови. – Розли-хаус? Да, кажется, бывал я там однажды, на свадьбе или на чём-то в этом роде, много лет назад. Это ваше…

– Да. Моя семья живёт там до сих пор. То есть мой отец. Моя мать умерла молодой, а я был единственным ребёнком.

Единственным ребёнком. Эта фраза всегда звучала странно для его ушей – ушей взрослого человека.

– Да-да, – промычал полковник Осборн, рассеянно кивая. Рассказ детектива он слушал только краем уха. – Да, в самом деле.

Страффорд видел, что его происхождение не впечатлило этого человека: в приходе Розли не водилось собственных Осборнов, а там, где не было Осборнов, не могло быть ничего особенно интересного для полковника. Страффорд представил, как посмеивается его отец. Старика втайне забавляли притязания его единоверцев и изощрённые ритуалы, свидетельствующие о классовых привилегиях, вернее, воображаемых классовых привилегиях, которыми они жили или стремились жить в эти смутные времена.

Размышляя об этом, инспектор ещё раз поразился странности этого убийства. Как могло случиться, что католический священник, «друг семьи», лежит теперь замертво в луже собственной крови на полу Баллигласс-хауса, наследственной резиденции Осборнов из древнего баронства Скарауэлш, что в графстве Уэксфорд? Что, собственно, и сказали бы соседи.

Издали донёсся стук в парадную дверь.

– Наверно, это Дженкинс, – сказал Страффорд. – Сержант сыскной полиции Дженкинс, мой заместитель. Мне сообщили, что он уже в пути.

2

Первая черта, которая бросалась в глаза во внешности Дженкинса, – это его плоская голова. Выглядела она так, будто её верхушку срезали начисто, словно тупой конец варёного яйца. Как так вышло, задавались вопросом люди, что в таком тесном черепе вообще нашлось место для мозга хоть какого-то размера? Сержант пытался скрыть это уродство, смазывая волосы бриолином и взбивая их в своего рода начёс на макушке, но этим никого провести не мог. С его слов получалось, будто акушерка уронила его при рождении и повредила голову, но история эта казалась слишком надуманной, чтобы быть правдой. Как ни странно, он никогда не носил шляпу, возможно, исходя из того соображения, что шляпа сплющит его тщательно взъерошенные волосы и сведёт на нет всякую попытку маскировки.

Это был молодой человек лет двадцати с лишним, серьёзный в манере держать себя и преданный своей работе. Также он был довольно умён, но не столь умён, насколько себя полагал, как частенько доводилось отметить Страффорду не без определённой доли сочувствия. Когда ему говорили что-то, чего Дженкинс не понимал, он умолкал и настороженно замирал, как лисица, чующая приближающихся охотников. Он не пользовался популярностью в органах, и этого хватало, чтобы понравиться Страффорду. Оба были белыми воронами в коллективе, и если инспектора это не тяготило, или, по крайней мере, тяготило не столь сильно, то Дженкинс не переносил одиночества.

Когда люди – это их отчего-то забавляло – поддразнивали Дженкинса тем, что ему-де нужно завести подругу, он хмурился, а его лоб наливался краской. Положение усугубляло ещё и то, что его звали Амброз – уже ничего хорошего, но не так плохо, как то, что все, кроме него самого, знали его как Амби. Трудно казаться влиятельным человеком, грустно признал Страффорд, когда твой череп плоский, как перевёрнутая тарелка, а тебя самого зовут Амби Дженкинс.

Он приехал на патрульной машине, которая развернулась на подъездной дорожке и укатила как раз в тот момент, когда в чёрном фургоне прибыла группа судмедэкспертизы из трёх человек. Они поприветствовали его и вчетвером поднялись по ступенькам, выдыхая клубы пара.

Страффорд и Дженкинс поприветствовали друг друга. Ранее им уже доводилось работать вместе. Страффорду нравился молодой человек, но в ответ на свою симпатию он получал лишь долю сдержанного уважения. Он предполагал, что сержант имеет на него зуб из-за его религиозной принадлежности – впрочем, как и бо́льшая часть работников полиции. Офицер Гарды протестантского вероисповедания – это даже звучало как-то неправильно.

В состав бригады судмедэкспертизы входили фотограф Хендрикс, коренастый молодой человек в очках в роговой оправе, Уиллоуби, эксперт по отпечаткам пальцев и записной пьяница, а также их начальник, заядлый курильщик Гарри Холл.

С этими тремя Страффорду тоже доводилось ранее пересекаться по работе. Он дал им прозвище «Три балбеса»[3].

Они стояли в коридоре, выложенном плиткой, отряхивали снег с ботинок и отогревали руки. Гарри Холл с прилипшим к нижней губе окурком, из которого на целый дюйм торчала изогнутая головка пепла, окинул взглядом рога и почерневшие портреты на стенах и рассмеялся хриплым смехом курильщика.

– Господи Иисусе Христе, вы только взгляните на это место! – просипел он. – Того и гляди к нам выйдет сам Пуваро! – Фамилию своего знаменитого коллеги он произнёс со вставным «в», так что вышло похоже на «поворот».

На патрульной машине также прибыла пара полицейских в форме, один высокий, другой низенький, недотёпистого вида: оба только что закончили учебный колледж Гарды в Темплморе и пытались скрыть свою неопытность и неуклюжесть, дерзко щуря глаза и выпячивая подбородки. Делать им здесь было особо нечего, поэтому Дженкинс велел им встать в холле по обе стороны от входной двери и следить за тем, чтобы никто не входил и не выходил без надлежащего правомочия.

– Какого такого надлежащего пра… – начал высокий, но Дженкинс смерил его ничего не выражающим взглядом, и тот прикусил язык. Когда Страффорд повёл Дженкинса и ребят-криминалистов в библиотеку, высокий полицейский посмотрел на того, что пониже, и прошептал:

– Какое ещё «надлежащее правомочие», когда они у себя дома?

И оба усмехнулись в той циничной манере, которую так старательно пытались перенять у бывалых сотрудников органов.

Гарри Холл осмотрел книжные полки, мраморный камин, мебель в псевдосредневековом стиле.

– Это библиотека, – недоверчиво пробормотал он Хендриксу. – Настоящая, мать её, библиотека, и в ней лежит труп![4]

Судмедэксперты сперва никогда не уделяли внимание трупу; такова была неписанная часть их профессионального кодекса. Однако Хендрикс был занят делом: лампы-вспышки его аппарата хлопали и шипели, слепя всех присутствующим на секунду или две после того, как гасли.

– Проходите, выпейте чаю, – предложил полковник Осборн. Приглашение было адресовано только Страффорду, но сержант Дженкинс этого либо не заметил, либо не придал этому значения и последовал за двумя мужчинами к выходу из комнаты. Они миновали сумрачный предбанник и вошли на кухню.

– Они там, это ничего? – спросил полковник Осборн у Страффорда, кивнув в сторону библиотеки.

– Они будут очень осторожны, – сухо ответил Страффорд. – Обычно они ничего не ломают.

– О, я не в том смысле, что… то есть я просто подумал… – Он нахмурился и принялся наполнять чайник, стоя у раковины. За окном верхушки голых чёрных ветвей деревьев облепляли снежные шапки, блестящие, будто сахарный песок. – Всё это словно дурной сон.

– Обычно это так и ощущается. Насилие всегда кажется чем-то инородным, и в этом нет ничего удивительного.

– А вы много такого повидали? Убийств и прочего в том же духе?

Страффорд мягко улыбнулся:

– Ничего «прочего» не существует – убийство есть явление, уникальное в своём роде.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду, – сказал Осборн, хотя было очевидно, что до настоящего понимания ему очень далеко. Поставил чайник на плиту, поискал спички, наконец нашёл. Один за другим открывал шкафы и беспомощно разглядывал полки. Было ясно, что он уже долгие годы не проводил много времени на кухне. С одной из полок взял три кружки. У двух из них по бокам были трещины, похожие на тонкие чёрные волоски. Он поставил их на стол.

– В котором часу было найдено тело?.. – начал Дженкинс, но прервался, заметив, что двое других мужчин смотрят мимо него. Он обернулся.

В кухню, не издав ни звука, вошла женщина. Она стояла в низком дверном проёме, ведущем в другую часть дома, напряжённо скрестив руки на уровне талии. Она была высокой – ей пришлось немного ссутулиться в дверях – и выраженно худощавой, а кожа у неё была бледно-розовой, цвета обезжиренного молока, к которому примешалась одна-единственная капля крови. Её лицо напоминало лик Мадонны с картины какого-нибудь из малоизвестных старых мастеров: тёмные глаза и длинный острый нос с небольшой выпуклостью у кончика. Одета она была в бежевый кардиган и серую юбку до икр, которая немного криво висела у неё на бёдрах – узких, не шире мальчишеских.

Она некрасива, подумал Страффорд, но всё же что-то в её хрупком, меланхоличном взгляде задело струну где-то в глубине его души, и та издала беззвучный печальный звон.

– А-а, вот и ты, моя дорогая, – сказал полковник Осборн. – Я думал, ты спишь.

– Я слышала голоса, – сказала женщина, переводя ничего не выражающий взгляд со Страффорда на Дженкинса и обратно.

– Это моя жена, – сказал Осборн. – Сильвия, это инспектор Страффорд. И…

– Дженкинс, – представился полицейский, чётко проговорив каждый звук и обиженно сдвинув брови. Он не мог взять в толк, почему люди никак не способны запомнить его фамилию – его ведь звали не Джонс, Смит или как-то столь же неоригинально. – Сержант сыскной полиции Дженкинс.

Сильвия Осборн не удосужилась поздороваться с мужчинами, а только подошла к двери, потирая ладони друг о друга. Вид у неё был такой озябший, что казалось, будто она ни разу в жизни по-хорошему не согрелась. Страффорд нахмурился. Поначалу-то он подумал, что она, должно быть, дочь Осборна или, может, племянница, но уж точно не жена: она показалась инспектору лет по крайней мере на двадцать, если не на все двадцать пять, моложе мужа. В таком случае, подумал он, очевидно, она его вторая жена, раз уж у полковника есть взрослые дети. Ему стало интересно, что случилось с первой миссис Осборн.

Чайник на плите издал пронзительный свист.

– Я встретила кого-то на лестнице, – сказала миссис Осборн, – какого-то мужчину. Кто он такой?

– Наверно, кто-то из моих ребят, – ответил Страффорд.

Она проследила за тем, как её муж наливает кипяток в большой фарфоровый чайник.

– А где Сэди? – спросила она.

– Я отправил её к сестре. – Осборн взглянул на Страффорда и пояснил: – Экономка. Миссис Даффи.

– Зачем? – недоуменно спросила жена, наморщив бледный лоб. Все её движения были медленными и напряжённо-продуманными, как будто она передвигалась под водой.

– Ты же знаешь, какая она сплетница, – сказал Осборн, избегая её взгляда, а затем пробормотал вполголоса: – Впрочем, и сестрица её ничем не лучше.

Миссис Осборн отвела взгляд в сторону, приложив руку к щеке.

– Не понимаю, – проговорила она слабым голосом. – Как он мог попасть в библиотеку, если скатился по лестнице?

Осборн снова взглянул на Страффорда, почти неуловимо покачав головой.

– Думаю, именно это и пытается выяснить помощник инспектора Страффорда, – сказал он жене, чрезмерно повысив голос, но затем смягчил тон: – Будешь чаю, моя дорогая?

Она покачала головой, и по-прежнему храня всё то же ошеломлённое выражение лица, развернулась и побрела прочь, выйдя через ту же дверь; её руки так и оставались сцепленными на талии, а локти – прижатыми к бокам, как будто она боялась упасть и должна была специальным образом поддерживать своё туловище в вертикальном положении.

– Она думает, что это был несчастный случай, – тихо объяснил Осборн, когда она ушла. – Не видел смысла её просвещать – скоро она и так узнает правду.

Он раздал кружки с чаем, оставив целую себе.

– Ночью кто-нибудь что-нибудь слышал? – спросил сержант Дженкинс.

Полковник Осборн посмотрел на него с некоторым неудовольствием. Его, похоже, удивляло, что человек явно из нижних чинов думает, будто имеет право подавать голос, не спросив предварительно дозволения у старшего по званию.

– Что ж, конкретно я ничего не слышал, – сказал он коротко. – Полагаю, что-то мог услышать Доминик. Доминик – это мой сын.

– А как насчёт остальных домашних? – не сдавался Дженкинс.

– Насколько мне известно, никто ничего не слышал, – сухо ответил полковник, уставившись в кружку.

– И где он сейчас, ваш сын? – спросил Страффорд.

– Пошёл выгуливать собаку, – сказал Осборн. Выражение его лица говорило о том, что даже для него это прозвучало по меньшей мере неуместно. Здесь лежит мертвец – а тут какая-то собака, которую нужно выгулять.

– Сколько человек было в доме прошлой ночью? – спросил Страффорд.

Осборн поднял глаза вверх и зашевелил губами, молча пересчитывая.

– Пятеро, – сказал он, – включая отца Тома. А ещё, конечно же, экономка. У неё есть своя комната, – кивнул он на пол, – на первом этаже.

– Так, значит, вы, ваша жена, ваш сын и отец Лоулесс.

– Верно.

– По моим подсчётам это четверо. Вы сказали, что вас было пятеро, не считая экономки?

– А моя дочь, разве я не упомянул о ней? Лэтти. – Что-то мимолётно промелькнуло у него на лице, словно тень облака, скользнувшая по склону холма в ветреный день. – Правда, вряд ли она что-нибудь слышала. Она спит очень крепко. На самом деле, кажется, она только и делает, что спит. Ей семнадцать, – добавил он, как будто это объясняло не только сонливость девушки, но и многое другое.

– Где она сейчас? – спросил Страффорд. Полковник Осборн сделал глоток из кружки и скривился то ли от вкуса чая (настолько крепкого, что почти чёрного на вид), то ли от мысли о дочери, инспектор так и не определил. Положил обе ладони перед собой на стол и поднялся на ноги.

– Я хотел бы взглянуть на комнату, где этой ночью спал отец Лоулесс, – сказал он.

Дженкинс тоже встал. Полковник Осборн остался сидеть, глядя на них, и его манера поведения, до сих пор оживлённая и скептическая, на мгновение дала трещину: он впервые показался неуверенным, уязвимым и испуганным.

– Это похоже на дурной сон, – повторил он. Затем почти умоляюще посмотрел на двух мужчин, стоящих над ним. – Полагаю, это пройдёт. Полагаю, скоро это начнёт казаться более чем реальным.

3

Полковник Осборн вывел детективов из кухни. Появился Гарри Холл, который теперь закуривал сигарету под прикрытием ладони.

– Отойдём на пару слов? – обратился он к Страффорду.

Детектив посмотрел на него и постарался не выказать неприязни. Не то чтобы она на что-то влияла: эти двое недолюбливали друг друга без особой причины и не позволяли этой нелюбви мешать совместной работе. Да и не настолько их заботили мысли друг о друге, чтобы по любому поводу вцепляться друг другу в глотки. Тем не менее напряжение между ними казалось ощутимым, и полковник Осборн нахмурился, с озадаченно-вопросительным выражением лица переводя взгляд с Гарри Холла на Страффорда и со Страффорда на Дженкинса.

– На пару слов? – переспросил Страффорд.

Гарри Холл не сказал больше ничего, а только развернулся и вышел из комнаты. Инспектор на мгновение помедлил, а затем двинулся следом.

В библиотеке Хендрикс вставлял в камеру новый рулон плёнки, а Уиллоуби в резиновых перчатках ползал на коленях у двери и вяло смахивал с ручки пыль мягкой собольей щёткой. Гарри Холл обеспокоенно затянулся сигаретой.

– Странное дело, – сказал он вполголоса.

– Думаете? Знаете, я и сам начал думать о чём-то подобном, – ответил Страффорд.

Гарри Холл только пожал плечами. Страффорда всегда озадачивало то, что его ирония так часто остаётся незамеченной.

– Его зарезали наверху, а он каким-то образом добрался сюда, – говорил Гарри Холл. – Полагаю, пытался спастись от того, кто на него напал. Предположительно, зашёл сюда, упал – к этому времени он уже потерял целое ведро крови – и лежал здесь, когда ему оттяпали причиндалы – яйца, хрен, всё хозяйство целиком. Которого мы, кстати говоря, не нашли. Должно быть, кто-то сохранил его на память. Чистый срез, нож был острый как бритва. Судя по всему, дело рук профессионала.

Он издал шипение, затянулся сигаретой и обернулся, чтобы посмотреть на труп. Страффорд рассеянно задался вопросом, сколько раз необходимо сделать кастрацию, чтобы тот, кто её проводил (кем бы он ни был), мог считаться профессионалом. Бывают ли вообще профессиональные кастраторы вне сферы животноводства?

– Как видите, – продолжал Гарри Холл, – кто-то привёл его в порядок. Кровь с пола смыли, но только после того, как она высохла. – Он усмехнулся. – Должно быть, работёнка была не из лёгких.

– И когда же эта работёнка могла завершиться?

Верзила пожал плечами. Ему наскучило не только это дело, но и работа вообще. До выхода на пенсию ему оставалось семь лет.

– Вероятно, первым делом с утра, – сказал он, – учитывая, что кровь засохла. Ковёр на лестнице тоже отмывали – на нём ещё остались пятна.

Несколько мгновений они стояли молча и разглядывали тело. Хендрикс сидел на подлокотнике стула с высокой спинкой, держа камеру на коленях. Его работа здесь завершилась, и он взял перерыв перед тем, как подняться на второй этаж, чтобы приняться за съёмку там. Из этих троих фотограф производил впечатление наиболее увлечённого своей работой, хотя в действительности, как знал Страффорд, был самым ленивым из всех.

Уиллоуби всё так же стоял на коленях у двери и отряхивал пыль. Он, как и двое других, понимал, что целостность места преступления безвозвратно нарушена и что их труд наверняка окажется пустой тратой времени. Впрочем, не то чтобы это его как-то волновало.

– Экономка, – сказал Страффорд, смахивая с глаз прядь волос. – Это, видимо, она прибралась – или, во всяком случае, приложила к этому все усилия.

Гарри Холл кивнул:

– Полагаю, по приказу полковника Пугала?

– Вы имеете в виду Осборна? – спросил Страффорд с призрачной улыбкой. – Вероятно. Слышал, старые солдаты не любят вида крови. Якобы пробуждает слишком много воспоминаний или что-то в этом роде.

Они снова замолчали, затем Гарри Холл подошёл на шаг ближе к сыщику и ещё сильнее понизил голос:

– Послушайте, Страффорд, плохо дело. Мёртвый священник в доме, доверху набитом проклятыми протестоидами! Что скажут газеты?

– Вероятно, то же самое, что и соседи, – рассеянно ответил Страффорд.

– Соседи?

– Что? А-а, полковник боится, что разразится скандал.

Гарри Холл снова коротко и кисло рассмеялся.

– Я бы сказал, что такая вероятность весьма велика, – заметил он.

– О, я бы не был так уверен, – пробормотал Страффорд.

Так они и стояли: Гарри Холл докуривал последнюю сигарету, а Страффорд задумчиво поглаживал свой худосочный подбородок. Затем подошёл к Уиллоуби:

– Есть что-нибудь?

Уиллоуби устало поднялся с колен и поморщился.

– Ох, – выдохнул он, – смерть как поясницу ломит! – На лбу и на верхней губе у него выступили капельки пота. Был почти полдень, и ему отчаянно хотелось выпить. – Ну, понятно, есть отпечатки, – сообщил он, – четыре или пять разных наборов, один из них кровавый – о нём, полагаю, можно с уверенностью сказать, что он принадлежал преподобному отцу. – Он приподнял губу с одного бока, пытаясь изобразить ухмылку, но получилось скорее нечто ближе к оскалу. – Надо думать, силён был парниша, раз сумел дотащиться аж сюда с лестничной площадки.

– Может, его перенесли.

Уиллоуби пожал плечами. Ему было так же скучно, как и двум другим. Всем троим было скучно и холодно, всем не терпелось убраться к чёрту из этого просторного, зябкого, мрачного, кровавого места и с максимальной скоростью, на какую только был способен их чёрный автомобиль и которую позволял развить снег, вернуться в уютные апартаменты на Пирс-стрит. Они были дублинцами: пребывание за городом вгоняло их в нервную дрожь.

– А что насчёт подсвечника? – спросил Страффорд.

– А что с ним?

– На нём есть отпечатки?

– Ещё не проверял. Осмотрел беглым взглядом – кажется, всё стёрлось.

– Это дело сулит нам уйму неприятностей, – сказал Гарри Холл, медленно покачивая головой из стороны в сторону. – Предстоит обжечь не один палец.

Страффорд покосился на никотиновые пятна на мясистых руках здоровяка.

– Кто-то вызвал скорую помощь? – спросил он.

– Она уже в пути, идёт из окружной больницы, – ответил Гарри Холл. – Хотя когда уж она доберётся сюда по такой-то погоде, остаётся только гадать.

– Господи, это всего лишь снег, – возразил Страффорд со вспышкой раздражения. – Почему все так из-за него переполошились?

Гарри Холл и Уиллоуби переглянулись. Даже самая мягкая вспышка гнева Страффорда была воспринята как очередной признак его аристократической заносчивости и общего пренебрежения к людям, работать с которыми было его неприятным долгом. Он знал, что за глаза его величают «лордом Задавакой» в честь персонажа одного из комиксов для детей школьного возраста. Его бы это не волновало, если бы только репутация сноба не усложняла работу.

– В любом случае, – сказал Гарри Холл, – с этим местом мы покончили.

– Верно, – ответил Страффорд. – Спасибо. Понимаю, что вы мало что могли сделать, учитывая…

– Мы сделали всё, что могли, – веско отрезал Гарри Холл, прищурив глаза. – Надеюсь, именно это вы и отразите в своём отчёте.

Страффорд устал от общества этих «Трёх балбесов» и так же сильно хотел от них избавиться, как они – убраться отсюда.

– Доктору Квирку сообщили, что к нему едет свежий труп?

Доктора Квирка недавно назначили штатным патологоанатомом.

Гарри Холл посмотрел на Уиллоуби и ухмыльнулся.

– Он в отъезде, – сказал Гарри Холл.

– Правда? И куда же он уехал?

– У него медовый месяц! – сказал Хендрикс. – Порадуемся за молодых!

И щёлкнул аппаратом – просто так, без всякой нужды.

4

Некоторое время Страффорд бродил по комнатам нижнего этажа, пытаясь сориентироваться на местности. Именно так он всегда приступал к расследованию. Нужно было начертить в голове карту места, где было совершено преступление. Речь шла о том, чтобы отметить детали ситуации и прийти к определённой точке зрения. Тогда он мог вывести на сцену самого себя, как вырезанную из картона фигурку в макете сценографа, только сейчас он не двигал что-то другое, а двигался сам. Его чем-то привлекала возможность быть участником действия и одновременно с этим находиться над ним – не совсем понятно почему. «Играть в Бога», как выразилась бы его подруга Маргарита – точнее, его бывшая подруга, – состроив очередную кислую мину. Маргарита была немногословным человеком. Её лицо сообщало больше, чем могли бы выразить любые слова. Ей следовало бы стать мимом, часто думал Страффорд не без вспышки злобы – резкой и недолговечной, как пламя спички.

В доме было две гостиные: одна справа, другая слева от входной двери. Признаки обитаемости имела только та, что слева. В камине горели дрова, повсюду в беспорядке валялись книги и газеты, на низком столике стояли чашки, блюдца и стаканы, а на спинку кресла был накинут чей-то клетчатый шарф. Как всё это было ему знакомо: ветхая мебель, туманное ощущение беспорядка и этот едва уловимый запах плесени и сырости, которым пропитаны все старые дома! Именно в таких комнатах он провёл свои детские годы. Старые впечатления имеют свойство сохраняться надолго.

Инспектор остановился у большого окна, выходящего на голые деревья, заснеженную лужайку и изгиб изрытого выезда, который вёл к большой дороге. Вдалеке виднелся холм, занесённый снегом. Выглядело всё это неестественно аккуратно и живописно, как декоративный пейзаж на рождественском торте. Холм – это, должно быть, гора Маунт-Ленстер, подумал он. Небо за ней набрякло лиловыми, свинцовыми тучами – надвигался снегопад.

Страффорд постучал ногтями двух пальцев по передним зубам, как делал всегда, когда бывал погружён в себя, или глубоко задумывался, или и то и другое.

Гарри Холл не соврал, это дело было весьма странным. Оно могло принести ему массу неприятностей, если он не проявит максимальную осторожность и не обойдётся с ним правильным образом.

Что это был за правильный образ и какая именно беда ему грозила, Страффорд ещё не понимал. Но в этой стране как-то не принято было убивать священников, и уж тем более в таких местах, как Баллигласс-хаус. Католическая церковь – другими словами, власти предержащие – вмешается в ход расследования и возьмёт его под контроль. Дело заметут под ковёр, а публику накормят какою-нибудь правдоподобной ложью. Единственный вопрос заключался в том, насколько глубоко можно будет спрятать факты. Насильственную природу смерти священника нельзя было совсем обойти вниманием, как, например, отправку проблемного юнца в ремесленное училище или ссылку некстати забеременевшей девицы в монастырскую прачечную.

Да, странное дело. Он прекрасно знал, что именно поэтому Хэкетт – старший суперинтендант Хэкетт, его дублинский начальник, – и поручил ему вести это дело. «Вы знаете, какое в тех краях положение вещей, – сказал ему Хэкетт с утра по телефону. – Вы владеете их жаргоном, перед вами они запираться не станут. Удачи».

В распутывании этого дела одной удачей явно было не обойтись, да и не верил он в её силу. Ты либо сам творишь удачу, либо тебе волею судьбы представляется счастливый случай.

И вот теперь что-то, какое-то древнее чутьё, подсказало ему, что он не один, что за ним наблюдают. Он осторожно повернул голову и осмотрел комнату. И тут увидел её. Наверное, она уже сидела там, когда Страффорд вошёл. В этих старых домах нужно было всего лишь замолчать и замереть, чтобы слиться с обстановкой, как ящерица на каменной стене. Она свернулась калачиком под коричневым одеялом на старом диване перед камином, подтянув колени к груди и обхватив руками голени. Её широко раскрытые глаза казались огромными – почему ему понадобилось столько времени, чтобы ощутить той самой мифической точкой между лопатками силу их пристального взгляда?

– Здравствуйте, – сказал он. – Извините, я вас там не увидел.

– Знаю. Я за вами наблюдала.

Ему были видны только её лицо и предплечья, поскольку остальная часть тела скрывалась под одеялом. У неё был широкий лоб, острый подбородок и большие, как у лемура, глаза. Жёсткие волосы окружали лицо ворохом непослушных и, судя по их виду, не особенно чистых кудряшек.

– Разве не отвратительно, – сказала она, – то, как белеет и сморщивается большой палец, когда его сосёшь?

Страффорд улыбнулся:

– Вы сосёте большой палец?

– Только когда думаю. – Она подняла руку, чтобы ему было видно. – Вот посмотрите-ка – можно подумать, меня только что выудили из моря.

– Вы, должно быть, Лэтти, – сказал он.

– А вы кто такой? Нет-нет, дайте угадаю. Вы детектив!

– Верно. Инспектор сыскной полиции Страффорд.

– Что-то вы не очень похожи на… – Она смолкла, увидев его заранее утомлённое выражение лица. – Кажется, люди часто говорят вам, что вы не похожи на полицейского. А с вашим выговором вы ещё меньше на него похожи. Как вас зовут?

– Страффорд.

– Я имею в виду ваше имя.

– Вообще-то я Сент-Джон.

Девушка рассмеялась.

– Сент-Джон! Почти такое же дурацкое имя, как у меня. Они зовут меня Лэтти, но на самом деле я Латука, хотите верьте, хотите нет. Представьте себе, что вы даёте ребенку имя вроде Латуки. Это в честь бабушки, но от этого не легче.

Она внимательно следила за ним, в уголках глаз собрались озорные морщинки от лукавого веселья, как будто она ждала, что инспектор в любой момент проделает какой-нибудь фантастический трюк, скажем, встанет на голову или поднимется в воздух. По опыту собственной юности он помнил, как новое лицо, появлявшееся в доме, всегда словно сулило некие перемены и волнующие переживания – или, по крайней мере, только перемены, поскольку волнение вообще редко когда можно было испытать в особняках такого рода, и в её, и в его старом доме, как будто само это понятие было плодом какой-нибудь экстравагантной фантазии.

– Вам нравится наблюдать за людьми? – спросил он.

– Да. Просто удивительно, какие они порой откалывают штуки, когда думают, что их никто не видит. Худые, например, всегда ковыряются в носу.

– Надеюсь, до того как заметить вас, я этого не делал.

– Будь у вас достаточно времени, наверняка поковырялись бы, – она сделала паузу, теребя ком на одеяле. – Захватывающее ощущение, как считаете – труп в библиотеке! Вы уже раскрыли дело? Соберёте ли вы нас всех вместе за ужином, чтобы объяснить умысел и огласить имя убийцы? Ставлю на Белую Мышь!

– На кого?..

– Это моя мачеха. Сильвия, королева охотников за головами. Вы с ней уже встречались? Может, и встречались, но не заметили, потому что она практически прозрачна.

Девушка отбросила одеяло, поднялась с дивана, встала на цыпочки и сложила руки высоко над головой, потягиваясь и кряхтя. Она была высокой, худощавой, смуглой и слегка кривоногой – истинная дочь своего отца. Она вовсе не была хорошенькой в обычном смысле слова и знала об этом, но это знание, проявляющееся в небрежно-шутовской манере поведения, придавало ей, как это ни парадоксально, некую мрачноватую привлекательность. На ней были кавалерийские бриджи и чёрная бархатная куртка для верховой езды.

– Собираетесь на конную прогулку? – спросил Страффорд.

Девушка опустила руки.

– Что? – Она оглядела себя. – А-а, вы про мой наряд! Нет, к лошадям я равнодушна – вонючие животные, не лягнут, так укусят, а не укусят, так понесут. Мне просто нравится этот костюм. Очень стройнит, и к тому же удобный. Раньше эти вещи принадлежали моей матери – в смысле, настоящей матери, покойной, – хотя, скажу вам, пришлось их порядком ушить. Она была крупненькой девочкой.

– Ваш отец думал, что вы всё ещё спите.

– Ой, сам-то он поднимается с самого с ранья, вот и думает, что любой, кто делает по-другому, – здесь она до крайности убедительно изобразила полковника Осборна, – чёртов лежебока, понимаете ли! А вообще, сказать по чести, он тот ещё старый прохиндей.

Она взяла одеяло, накинула его на плечи и встала рядом со Страффордом у окна. Оба окинули взглядом заснеженный пейзаж.

– Боже мой, – сказала она, – проклятые пустоши все морозом сковало. Да, вот посмотрите-ка, в роще вырубили ещё больше деревьев! – Она обернулась к инспектору. – Вы, конечно, понимаете, что мы бедные, как церковные мыши? Половины балок уже нет как нет, того и гляди крыша рухнет. Живём как в доме Ашеров. – Поражённая, она примолкла и наморщила нос: – Вот интересно, почему это церковных мышей считают бедными? Да и как вообще мышь может быть богатой? – Она плотнее накинула на себя одеяло. – Мне так хо-о-олодно! – Она бросила на него ещё один косой игривый взгляд. – Но, конечно, у женщин ведь всегда мёрзнут руки и ноги, правда ведь? Мужчины для того и нужны, чтобы нас согревать.

За окном двинулась какая-то тень, и Страффорд отвернулся от девушки как раз вовремя, чтобы увидеть, как через двор бредёт массивный юноша в резиновых сапогах и кожаной куртке, перемещаясь по глубокому снегу чем-то вроде неуклюжего гусиного шага. У него были веснушчатое лицо и густая копна спутанных волос, таких тёмно-рыжих, что они казались почти бронзовыми. Рукава его куртки были слишком коротки, а обнажённые запястья блестели белее окружающего белого снега.

– Это ваш брат? – спросил Страффорд. Девушка разразилась смехом.

– О, это бесподобно! – воскликнула она, тряся головой, отчего её тёмные кудряшки заплясали, а смех перешёл в горловое бульканье. – Мне уже не терпится рассказать Доминику, как вы приняли Фонси за него! Он-то, наверно, отхлестает вас за это кнутом или что-нибудь в этом роде – характер у него отвратительный.

Парень уже скрылся из виду.

– Кто такой Фонси? – спросил Страффорд.

– Да вот он и есть, – указала она пальцем, – вы, полагаю, назвали бы его конюхом. Он присматривает за лошадьми – ну то есть как, поставлен присматривать. Думаю, он и сам наполовину лошадь. Как там назывались эти существа, которые жили в Древней Греции?

– Кентавры?

– Вот-вот, они самые! Это как раз про Фонси. – Она ещё раз утробно икнула от смеха. – Кентавр Баллигласс-хауса. Он немного с приветом, – покрутила она пальцем у виска, – так что будьте осторожны. Я называю его Калибаном.

Она снова взирала на Страффорда своими огромными серыми глазами, кутаясь в одеяло, будто в плащ.

– Сент-Джон, – задумчиво повторила она. – Ни разу в жизни не встречала ни одного Сент-Джона.

Страффорд снова похлопывал шляпой по бедру. Ещё одна его привычка, ещё один тик, которых у него имелось немало. Маргарита говорила, что они сводят её с ума.

– Вам придётся меня извинить, – сказал он. – У меня есть кое-какие дела.

– Полагаю, вам надо искать улики? Нюхать окурки и разглядывать отпечатки пальцев через лупу?

Он начал отворачиваться, затем остановился и спросил:

– Насколько хорошо вы знали отца Лоулесса?

Девушка пожала плечами:

– Насколько хорошо я его знала? Сомневаюсь, знала ли я его вообще. Он всегда был где-то рядом, если вы это имеете в виду. Все считали, что он чудак. Я никогда не обращала на него особого внимания. В нём и правда было что-то стрёмное.

– Стрёмное?

– А-а, ну, знаете… Совсем не ханжа и не любитель нравоучений, выпивоха, душа компании и всё такое, но в то же время всегда начеку, всегда настороже…

– Как вы?

Она сжала губы в ниточку:

– Нет, не как я. Как Любопытный Том[5] – вот в этом смысле стрёмный.

– И что, по-вашему, с ним случилось?

– «Случилось»? То есть кто ударил его ножом в шею и отчикал ему висюльки? Откуда мне знать-то? Может, это и не Белая Мышь. Может, они вместе с преподобным отцом занимались грязными делишками, а папаша взял да и пришлёпнул его в припадке ревности. – Она снова заговорила голосом отца, выпятив нижнюю губу: – Чёртов наглец проник ко мне в дом и распускает тут руки с моей женой!

Страффорд не смог сдержать улыбку.

– Полагаю, вы ничего не слышали ночью? – спросил он.

– То есть вы спрашиваете, не слышала ли я, как у его преподобия образовалась дырка в области горла? Боюсь, что нет. Я сплю как убитая – это вам кто угодно скажет. Единственное, что я когда-либо слышала, это как гремит цепями да стонет Баллигласское привидение. Полагаю, вы знаете, что в этом доме водятся привидения?

Он снова улыбнулся и сказал:

– Мне пора идти. Уверен, что до отъезда мы ещё увидимся.

– Да, конечно, в столовой, за коктейлями в восемь. Убийство в особняке и всё такое. Жду не дождусь! – Страффорд уже отходил прочь, тихонько смеясь. – Я надену вечернее платье и боа из перьев, – крикнула она ему вслед. – А в чулке спрячу кинжал!

5

Бригада судмедэкспертизы укатила на своём фургоне, презрительно наполнив вестибюль облаком выхлопных газов. Страффорд подошёл к подножию лестницы и наклонился, положив руки на колени, чтобы осмотреть ковёр. Да, на нём в изобилии имелись розоватые пятна, вплоть до самого верха. Они были едва различимы. Экономка сделала всё, что могла, но, как он сказал про себя, кровь – не мыльная водица. Он ухмыльнулся. Не мыльная водица. Хорошо сказано!

Инспектор поднялся по лестнице, на ходу тихо постукивая ладонью по перилам. Он пытался представить, как священник скатывается по ступеням, а кровь хлещет из перерезанной артерии на шее. Если он не увидел или хотя бы не услышал приближения нападавшего, то, скорее всего, был поражён. Кто посмеет поднять руку на служителя Господа? И тем не менее кто-то посмел.

Миновав лестничную площадку, Страффорд ступил в короткий изолированный переход, который вёл к следующему, длинному коридору, куда выходили двери спален. Здесь на ковре тоже осталось пятно крови, на этот раз большое и круглое. Значит, на этом месте его и ударили ножом. Разумеется, это сделали сзади, поскольку отец Лоулесс был крупным мужчиной и защитился бы от противника, который шёл бы прямо на него с оружием в руке.

Означало ли это, что кто-то находился в одной из спален и ждал, пока жертва пройдет мимо? Или же имелся другой способ сюда попасть, другой вход снаружи? Эти старые дома всегда отличаются запутанной планировкой из-за постепенных изменений, которые вносятся в них на протяжении многих лет. Страффорд пошёл дальше, и действительно – вот стеклянная дверь, а за ней – старинная винтовая лестница из железа, выкрашенная чёрной краской и местами проржавевшая до состояния изящного, прямо-таки филигранного кружева. Он осмотрел оконную защёлку. Следов силового воздействия не обнаруживалось. Судя по всему, окно не отпирали уже много лет.

Из открытой двери у себя за спиной он услышал голоса. Вошёл в комнату и обнаружил Дженкинса и полковника Осборна, стоящих у смятой постели. Комната была маленькая, кровать большая, а в матрасе посередине имелась выемка. Кроме неё из мебели в комнате стояли комод и кресло с плетёным из тростника сиденьем. На задней стороне двери висела сутана священника, похожая на чёрную шкуру, содранную с какого-то крупного гладкокожего животного.

– Ну как, есть здесь что-нибудь? – спросил Страффорд.

Дженкинс покачал головой:

– Ночью в определённый момент он встал – Гарри Холл помещает время смерти между тремя и четырьмя часами утра – оделся, надел даже пасторский воротничок, вышел из комнаты и не вернулся.

– Зачем ему понадобилось надевать воротничок, если он всего лишь собирался в уборную?

– Ватерклозет в другой стороне, в конце коридора, – сказал полковник Осборн, указывая большим пальцем.

– Тогда что же он, по-вашему, делал? – спросил Страффорд.

– Кто знает, – ответил Осборн. – Возможно, намеревался спуститься да опрокинуть ещё рюмочку «Бушмиллса». Я дал ему ночной колпак, чтобы он взял его с собой, когда пойдёт спать.

Страффорд огляделся.

– Где стакан?

– Не видел, – сказал Дженкинс. – Если бы он собирался пойти за второй, то прихватил бы его с собой, а затем, возможно, бросил бы его, когда на него напали.

Страффорд до сих пор не снял плаща и держал шляпу в левой руке. Ещё раз оглядел низкую, тесную комнату и вышел.

На лестничной площадке полковник Осборн подкрался к нему и заговорил, цедя слова уголком рта.

– Не желаете остаться на обед? – пробормотал он. – Миссис Даффи возвращается от сестры, она нам что-нибудь приготовит.

Страффорд взглянул через плечо на Дженкинса, который как раз в этот момент выходил у них за спинами из спальни.

– Ваше предложение относится и к моему коллеге?

Осборн замялся:

– Откровенно говоря, я подумал, что ваш малый обойдётся своими силами. Вон там дальше по дороге будет «Сноп». Вполне достойное заведение, как говорят. Бутерброды, суп. Там могут даже подать тарелку жаркого.

– Вы про «Сноп ячменя»? Именно там я собираюсь остановиться на ночь.

– О, да ведь мы могли бы предоставить вам место для ночлега и здесь!

Страффорд вежливо улыбнулся:

– Я так понимаю, вы хотели сказать: «два места для ночлега».

– А?

– Одно для меня и одно для сержанта Дженкинса.

Отец семейства раздражённо вздохнул.

– Будь по-вашему, – сказал он коротко. – Передайте мистеру Реку – это хозяин «Снопа», – что вы прибыли отсюда. Он о вас позаботится. Но вы же отобедаете с нами, да? – Он бросил мрачный взгляд в сторону Дженкинса. – Вдвоём.

– Спасибо, – сказал Страффорд. – Очень любезно с вашей стороны.

Они снова оказались в тёмном проходе между двумя коридорами, где и зарезали священника. Страффорд остановился и огляделся во мраке.

– Нам нужно найти этот стакан из-под виски, – сказал он. – Если преподобный нёс его и выронил, значит, он должен быть здесь. – Он обернулся к сержанту Дженкинсу. – Приставьте к этому делу тех двух ротозеев, которые охраняют входную дверь, чтобы не заскучали. Стакан, небось, под что-нибудь закатился.

– Точно.

Инспектор посмотрел вверх.

– Там обычно бывает лампочка? – спросил он, указывая на пустой патрон внутри абажура, размером чуть больше чайной чашки и сделанного из чего-то, напоминающего человеческую кожу – натянутую, высушенную и полупрозрачную.

Полковник Осборн осмотрел патрон:

– Лампочка должна быть, да, конечно же, должна. А я и не замечал, что она пропала!

– Значит, её кто-то выкрутил? – спросил Страффорд.

– Должно быть, раз её там нет.

Страффорд обернулся к сержанту Дженкинсу:

– Скажите этим двоим, чтобы они вдобавок к стакану поискали лампочку. – Он снова посмотрел на пустующий патрон и приложил большой и указательный пальцы к подбородку. – Так это было спланировано заранее, – пробормотал он.

– Что такое? – резко спросил Осборн. Страффорд повернулся к нему:

– Убийство. Следует думать, оно явно было преднамеренным. Это должно немного облегчить задачу.

– Должно ли?

Полковник выглядел озадаченным.

– Человеку, действующему импульсивно, может повезти. Он нанесёт удар, не раздумывая, и после этого всё будет выглядеть естественно, потому что так оно и есть. А в плане всегда что-то не так. Всегда есть какая-нибудь загвоздка. Наша задача – её найти.

Внизу послышалась какая-то суматоха, крики и собачий визг. Вверх по лестнице взлетел порыв холодного воздуха, сопровождаемый звуком хлопнувшей входной двери.

– Держите его, ради бога! – сердито проревел кто-то. – Вот истопчет ковёр своими грязными лапищами, так миссис Даффи, чего доброго, удар хватит!

Страффорд и двое сопровождающих его людей перегнулись через перила и заглянули в холл. Там был конюх Фонси с копной рыжих волос и в кожаной куртке. Он изо всех сил пытался удержать большого и очень мокрого чёрного лабрадора-ретривера, резко дёргая его за поводок. В дверях, сняв кожаные перчатки, стоял молодой человек в клетчатом пальто и шляпе с пером. Его высокие резиновые сапоги были вымазаны грязью и хлопьями талого снега. К столу в прихожей был прислонен длинный пастуший посох с крюком. Молодой человек снял шляпу и яростно её отряхнул. Это его раздражённо-повелительный голос они услышали сверху.

– Это мой сын, – сказал полковник Осборн Страффорду, а затем крикнул: – Доминик, здесь полиция!

Молодой человек посмотрел вверх.

– Ой, добрый день, – поздоровался он.

Увидев полковника, Фонси отпустил пса, поспешно проковылял к входной двери и исчез. Лабрадор, внезапно потеряв интерес к радостной возне, растопырил большие лапы и хорошенько встряхнулся, разбрызгивая во все стороны талую воду.

Полковник Осборн первым спустился по лестнице.

– Доминик, – представил он гостей, – это инспектор сыскной полиции Страффорд и… и его помощник.

– Дженкинс, – прорычал сержант, выделяя каждый слог. – Сер-жант сыск-ной по-ли-ци-и Джен-кинс.

– Извините, да, верно. – Полковник Осборн слегка покраснел. – Дженкинс.

Доминик Осборн отличался классической красотой: чётко очерченный, прямой подбородок, несколько жестоко поджатые губы и отцовские колко-голубые глаза. Он перевёл взгляд с одного из двух детективов на другого, и уголок его рта дёрнулся, как будто при виде чего-то забавного.

– Карающая длань закона, – произнёс он с лукавым сарказмом. – Кто бы мог подумать, что она дотянется до Баллигласс-хауса?

Страффорд с интересом изучал молодого человека. Он был не так спокоен, каким притворялся, и за вялым тоном его голоса сквозило напряжение.

Собака принялась обнюхивать ботинки инспектора.

– Пойдёмте, – пригласил полковник двух детективов, потирая руки. – Давайте посмотрим, готов ли там обед.

Страффорд наклонился и почесал пса за ухом. Животное завиляло хвостом и дружелюбно оскалилось. Страффорд улыбнулся. Он всегда любил собак.

С самого начала в этом деле чувствовалось что-то странное, нечто такое, с чем он никогда раньше не сталкивался. Что-то его беспокоило, и теперь он вдруг понял, что именно. Ни один из обитателей дома не плакал.

6

Машина скорой помощи всё ещё была в пути из Уэксфордской больницы общего профиля, но тут Страффорда вызвали к телефону и от лица его начальника, старшего суперинтенданта Хэкетта, велели отменить поездку.

– Вышлем вам автофургон отсюда, – сказал Хэкетт, перекрикивая треск на линии – казалось, он говорит откуда-то из открытого космоса, настолько плохой была связь и настолько сильно искажался звук его голоса. – Пусть доставят тело в Дублин. – Страффорд на это ничего не ответил. По тону шефа он понял, что все элементы прикрытия уже заряжены, как реквизит на сцене. Не один только Страффорд видел себя в роли сценографа. Были и другие, более решительные и гораздо более него поднаторевшие в искусстве рисовать фальшивые декорации и без лишнего шума вносить изменения в сюжет. – Вы здесь? – раздраженно рявкнул Хэкетт. – Слышали, что я сказал?

– Да, слышал.

– И?

– Отменять вызов слишком поздно, скорая помощь будет здесь с минуты на минуту.

– Ну так отправьте её обратно! Я же говорил вам, пусть труп привезут сюда. – Снова повисла пауза. Страффорд чувствовал, как Хэкетт закипает от раздражения. – Без толку стоять там и молчать в тряпочку, – прорычал старший суперинтендант. – Я прекрасно слышу, как вы это делаете.

– Что делаю?

– Стоите и жуёте соплю! Вы же и без меня знаете, что к этому делу придётся подступиться, надев белые перчатки. – Послышался вздох, тяжёлый и усталый. – Дворец связался с комиссаром. По официальной версии, насколько нам известно, священник скончался в результате несчастного случая. Под «нами» я имею в виду вас, Страффорд.

Под Дворцом подразумевалась резиденция архиепископа Дублинского – Джона-Чарльза Мак-Куэйда, самого влиятельного церковного деятеля страны. Верховный комиссар Гарды Джек Фелан был видным членом ордена Рыцарей Святого Патрика[6]. Итак, вот оно – Церковь вмешалась. Если его преосвященство доктор Мак-Куэйд сказал, что отец Лоулесс случайно нанёс себе удар ножом в шею, а затем отрезал сам себе гениталии, то значит, именно так и произошло, насколько об этом будет позволено знать широкой публике.

– Как долго? – спросил Страффорд.

– Как долго что? – огрызнулся Хэкетт. Он был напряжён. Суперинтендант нечасто бывал напряжён. Джек Фелан, должно быть, взялся за дело с удвоенной силой.

– Как долго нам предписывается делать вид, будто священника зарезали случайно? В это довольно-таки непросто поверить.

Хэкетт снова вздохнул. Когда на линии повисала подобная пауза, то, прислушавшись, можно было услышать за электронными потрескиваниями что-то вроде далёкой птичьей трели. Эта жуткая, какофоническая музыка всегда завораживала Страффорда и вызывала у него дрожь. Будто сонмы мертвецов пели ему из глубины эфира.

– Нам «предписывается делать вид», – Хэкетта забавляло подражать выговору Страффорда и его изысканным речевым оборотам, – столько времени, сколько, мать его, понадобится.

Инспектор постучал двумя ногтями по передним зубам.

– Что это было? – подозрительно спросил Хэкетт.

– А что было-то?

– Такой звук, будто кто-то чокается двумя кокосовыми скорлупками.

Страффорд беззвучно рассмеялся.

– Вместе с трупом я собираюсь отправить обратно Дженкинса, – сказал он. – Он сможет дать вам предварительный отчёт.

– О, будете действовать в одиночку, так, что ли? Наш Гидеон из Скотленд-Ярда распутывает дело без посторонней помощи![7]

Страффорду никогда не было ясно, что возмущает шефа сильнее: протестантское происхождение его заместителя или его предпочтение действовать по-своему.

– Мне составить рапорт сейчас, – спросил Страффорд, – или я предоставлю Дженкинсу передать его вам своими словами? А то пока что сообщить особо не о чем.

Хэкетт не ответил, а вместо этого задал встречный вопрос:

– Скажите мне, Страффорд, что вы думаете? – В его голосе звучала тревога – настолько сильная, сказал сам себе инспектор, что тут явно не обошлось без диктата из Дворца.

– Не знаю, что я думаю, – сказал Страффорд. – Я же говорил вам, – продолжал он, – мне пока не за что зацепиться. – И для порядка добавил: – Сэр.

Ему было холодно, он стоял с липкой телефонной трубкой в руке, а лодыжки обдавал сквозняк из-под входной двери.

– Ну должно же у вас иметься какое-то представление о том, что произошло, – настаивал Хэкетт, не пытаясь скрыть раздражения в голосе.

– Полковник Осборн считает, что убийство совершил кто-то, проникший извне. Он упорно твердит, что, должно быть, произошёл взлом.

– А он произошёл?

– Не думаю. Гарри Холл, прежде чем уехать, хорошенько осмотрел территорию, так же как и я, и никто из нас не нашёл никаких следов взлома.

– Значит, это кто-то из домашних?

– Насколько я понимаю, именно так. Я исхожу из этого предположения.

– Сколько человек было там вчера ночью?

– Пять… шесть, включая мертвеца и экономку. Ещё временами заходит посудомойка, но она живёт неподалёку и, по всей вероятности, ушла восвояси. Всегда есть вероятность, что у кого-то был ключ от входной двери – к утру любые следы снаружи сравнялись бы с землёй. – Он поморщился. Шеф не любил громких слов.

– Господи Боже всемогущий, – пробормотал Хэкетт с сердитым вздохом. – Из-за этого дела поднимется волна вони, вы же понимаете?

– Так ведь уже довольно-таки ощутимо попахивает, разве нет? – предположил инспектор.

– Что за семейка обитает в доме? – спросил Хэкетт.

– Не могу распространяться об этом в их присутствии, – сказал Страффорд, повышая голос. – Дженкинс всё вам распишет.

Хэкетт снова задумался. Страффорд ясно представлял себе, как он откинулся на вращающемся кресле в своём крошечном треугольном кабинете, положив ноги на стол, а через единственное маленькое квадратное окно, стёкла которого затуманены инеем, за исключением прозрачного овала в центре каждой секции, смутно виднеются дымоходы Пирс-стрит. На нём наверняка синий костюм, лоснящийся от времени, и засаленный галстук, который, по убеждению Страффорда, он никогда не развязывал, а только ослаблял на ночь и стягивал через голову. На стене наверняка всё тот же календарь многолетней давности и всё то же тёмно-коричневое пятно, на месте которого кто-то бесчисленное количество лет назад прихлопнул трупную муху.

– Дьявольски странное дело, мать его, – задумчиво сказал шеф.

– Определённо странное.

– В любом случае, держите меня в курсе. И да, Страффорд…

– Да, сэр?

– Не забывайте: пусть они хоть сто раз дворяне, но священника этого прикончил кто-то из них.

– Буду иметь это в виду, сэр.

Хэкетт повесил трубку.

Только вернувшись на кухню, Страффорд осознал, насколько холодно было в коридоре. Здесь же горела плита, воздух гудел от зноя, пахло жареным мясом. Полковник Осборн сидел за столом и барабанил пальцами по дереву, а сержант Дженкинс стоял, прислонившись к раковине, крепко скрестив руки на груди и застегнув пиджак на все три пуговицы. Дженкинс был ярым приверженцем правил хорошего тона – в его собственном понимании. У Страффорда возникло ощущение, что эти двое не обменялись ни словом с тех пор, как его позвали к телефону.

– Хэкетт звонил, – сказал он, обращаясь к сержанту. – Из Дублина едет машина скорой помощи.

– А что с…

– Ту, которая направляется из Уэксфорда, велено отослать обратно.

Мгновение двое мужчин смотрели друг на друга с каменными лицами. Оба знали, что дело будет сложным, но не ожидали, что в колёса уже так скоро будет вставлено столько палок.

За окном над раковиной на подоконник села малиновка – и теперь разглядывала Страффорда глазком, похожим на блестящую чёрную бусину. Небо заволокла масса набухших синюшных туч, повисших так низко, что казалось, будто они покоятся непосредственно на крыше.

– Обед уже в пути на стол, – бросил полковник Осборн рассеянным тоном, глядя куда-то в пустоту. Снова забарабанил пальцами. Инспектору хотелось бы, чтобы он перестал. Этот звук всегда действовал ему на нервы.

Миссис Даффи вернулась от сестры и теперь спешила из кладовой. Она, как и все остальные, кого Страффорд до сих пор встретил в Баллигласс-хаусе, выглядела, как типажная актриса, нанятая этим утром, и исполняла свою роль излишне убедительно. Она была невысокой и коренастой, с голубыми глазами, пухлыми розовыми щеками и серебристо-седыми волосами, собранными в узел низко на затылке. На ней были чёрная юбка, безупречно белый фартук и чёрные туфли на меховой подкладке. Миссис Даффи начала расставлять на столе тарелки, ножи и вилки. Осборн, поднявшись со стула, представил её Страффорду и сержанту Дженкинсу. Экономка покраснела, и на мгновение показалось, что она собирается сделать реверанс, но даже если и собиралась, то осеклась, вместо этого развернулась, подошла к плите и задала топке щедрую порцию дров. Её широкая спина выражала глубокое и всестороннее недовольство.

– Садитесь, джентльмены, – пригласил Осборн. – У нас здесь попросту, без условностей.

Они услышали звонок во входную дверь.

– Это, видимо, машина скорой помощи из Уэксфорда, – сказал Страффорд. Взглянул на Дженкинса: – Сделаете милость? Скажите им, что мы сожалеем, но они нам не понадобятся.

Сержант вышел. Осборн устремил на Страффорда цепкий, внимательный взгляд и спросил:

– Что такое? Почему они присылают вторую машину скорой помощи, чем эта не подойдёт?

– Полагаю, из вопросов своевременности, – холодно сказал Страффорд. – Чем скорее проведут вскрытие, тем лучше.

Осборн кивнул, но взгляд его выражал недоверие.

– Готов представить, что ваш шеф – весьма обеспокоенный человек, – сказал он.

– Ну да, ему определённо есть о чём беспокоиться, – безразлично ответил Страффорд.

Он сел за стол. Миссис Даффи вынесла большую дымящуюся глиняную миску, придерживая горячие края кухонным полотенцем. Поставила её на стол между двумя мужчинами.

– Мне остаться прислуживать, господин полковник, – спросила она, – или вы справитесь сами? – Она обернулась к Страффорду. – Надеюсь, вы любите пудинг с говядиной и почками, сэр?

– О да, конечно, – сказал Страффорд и тяжело сглотнул.

– Как раз то, что нужно в такую стужу, – сказала экономка, сложив пухлые руки под грудью. Она пристально посмотрела на детектива, как будто подначивая его возразить ей насчёт наличия связи между пудингом и погодой.

– Да, спасибо, Сэди, – нарочито проговорил полковник Осборн, и женщина с обиженным видом поплелась обратно в кладовую. Полковник виновато нахмурился. – А то и дальше будет трещать, ей только дай повод. – Он вывалил еду Страффорду на тарелку. – Боюсь, разогрето со вчерашнего дня.

Страффорд слабо улыбнулся:

– О, лично я всегда считал, что пудинг с говядиной и почками вкуснее на второй день, а вы?

Инспектор почувствовал в себе прилив благородства и отваги. Он не мог взять в толк, как вообще коровьи почки стали считаться пищей, пригодной для употребления человеком.

Сержант Дженкинс вернулся и закрыл за собой дверь. Осборн нахмурился – очевидно, его всё ещё раздражала необходимость развлекать у себя за столом представителя унтер-офицерского и рядового состава, – однако ему удалось сохранить достаточно дружелюбный тон.

– Давайте-ка, сержант, садитесь и отведайте с нами этого превосходного пирога. Варёные яйца, как видите, мелкие – это яички от курочек-молодок. Их разводит муж Сэди… в смысле, муж миссис Даффи… в смысле, мистер Даффи. По моему мнению, молодки несут гораздо более полезные и вкусные яйца, чем более крупные куры.

Яйца курочек-молодок – и труп в библиотеке. Жизнь – странная штука, подумал Страффорд, но жизнь полицейского страннее большинства других жизней.

Инспектор видел, что Дженкинс голоден, но не торопится приступать к еде, пока двое других не возьмут в руки ножи и вилки. Мать явно приучила его к терпению и наблюдательности. Выбор столовых приборов – всегда опасное дело, когда обедаешь за одним столом с аристократами.

– Воображаю, водитель был не слишком рад, что его снова отослали, – сказал Страффорд, – после того как он проделал весь путь сюда по снегу и льду.

Дженкинс взглянул на него.

– Я сказал им, что они не нужны, и они уехали, – сказал он. – А какого-то довольства или недовольства я не заметил.

Все трое какое-то время ели молча, затем Страффорд отложил нож и вилку.

– Я должен попросить вас, полковник Осборн, – сказал он, нахмурив брови, – дать мне настолько точный отчёт об утренних событиях, насколько это возможно.

Осборн, жуя хрящеватый надпочечник, посмотрел на него, приподняв брови. Проглотил кусок мяса более или менее целиком.

– Нам обязательно обсуждать всё это за столом? – Страффорд не ответил, а лишь продолжал смотреть на него безразличным взглядом. Полковник вздохнул. – Меня разбудил крик жены. Я подумал, что она, должно быть, упала или наткнулась на что-нибудь и поранилась.

– Зачем она пошла в библиотеку? – спросил Страффорд.

– А?

– Что она делала в библиотеке посреди ночи?

– О, она бродит по дому круглые сутки, – сказал Осборн тоном, в котором сквозило пренебрежение к женским повадкам в целом и к своей собственной супруге в частности.

– У неё асомния? Проблемы со сном?

– Я в курсе, что такое асомния! – рявкнул Осборн. – И да, это так. Всегда ровно так и было. Я научился с этим жить.

«Только вот научилась ли этому она сама?» – задумался Страффорд. Он полагал, что это не тот вопрос, который часто задавал себе её муж. Чувства, благодаря которым состоялся второй брак Осборна, кажется, полностью выдохлись. Как долго, задавался вопросом детектив, стареющий солдат женат на своей гораздо более молодой жене, женщине, которую её падчерица прозвала Белой Мышью – весьма метко, подумал Страффорд, судя по тому, какой она показалась ему при давешнем кратком появлении.

– И что же вы сделали?

Полковник пожал плечами:

– Надел халат и тапочки и пошёл её искать. Спал я крепко, поэтому, полагаю, мой разум был немного затуманен. Нашёл её в коридоре, она сидела на полу и стонала. Не мог добиться от неё ни одного осмысленного слова, кроме того, что она всё время указывала на дверь в библиотеку. Я вошёл и… и нашёл его.

– Свет был включён? – спросил Страффорд. Осборн непонимающе посмотрел на него. – В библиотеке, – пояснил инспектор, – горел ли там свет?

– Не могу знать. Должно быть, горел – я помню, что ясно видел, что к чему, – это был шок, могу вам сказать. Но, может быть, я и сам его включил, не знаю. А почему вы спрашиваете?

– Так, без всякой причины. Просто пытаюсь представить себе всю сцену – это помогает.

– Что ж, разумеется, повсюду была кровь – на полу под ним растеклась огромная лужа.

– Как он лежал? – спросил сержант Дженкинс. – То есть он лежал на спине?

– Да.

– А вы… вы каким-либо образом прикасались к его одежде?

Осборн сердито покосился на него и обратился к Страффорду:

– Конечно же, прикасался. Мне нужно было осмотреть тело, увидеть, что с ним случилось. Потом я заметил кровь у него на брюках и… обнаружил рану – в том самом месте. – На мгновение он остановился, затем продолжил: – Я бывал на войне, насилием меня не удивишь, но могу вам сказать, при виде того, что с ним учинили, меня чуть не стошнило, – он снова знакомым движением пошевелил нижней челюстью, будто что-то жевал. – Ублюдки, простите мой французский!

Страффорд ковырял горку еды на столе перед собой, притворяясь, будто ест, но на самом деле размазывая её по тарелке, чему научился ещё в детстве. Само по себе это блюдо всегда казалось ему исключительно мерзким, но яйца курочек-молодок, размером чуть больше стеклянного шарика, каким-то образом делали его ещё более отвратительным.

– Вы сразу же позвонили в полицию? – спросил он.

– Да, я позвонил в полицейский участок Баллигласса в поисках Рэдфорда – сержанта Гарды Рэдфорда. Оказалось, у него грипп.

Страффорд уставился на полковника:

– Грипп?

– Да. К телефону подошла его жена и сказала, что он очень болен и что она не собирается вытаскивать его из постели в такую погоду, – мне её тон показался явно грубым, надо вам сказать. Имейте в виду, они недавно потеряли сына. Если бы не это, ох и устроил бы я ей головомойку, скажу я вам! Она поговорила с Рэдфордом, вернулась и сказала, что он велел ей передать мне, чтобы я обратился в управление Гарды в Уэксфорде. Вместо этого я позвонил в службу 999[8], и они передали меня в распоряжение ваших людей.

– Моих людей? На Пирс-стрит?

– Полагаю, да, на Пирс-стрит. Во всяком случае, где-то в Дублине.

– И с кем же вы там разговаривали?

– С какой-то канцелярской крысой. – В сердцах Осборн выронил из рук нож, который соскользнул со стола и с резким звоном упал на каменный пол. – Ради бога, какая разница, с кем именно я говорил?

– Полковник Осборн, в вашем доме произошло убийство, – сказал Страффорд тихим голосом и мягким тоном. – Моя задача – расследовать преступление и выяснить, кто его совершил. Как вы понимаете, это означает, что мне нужно знать всё, что можно узнать о событиях прошлой ночи. – Он сделал паузу. – Можете ли вы вспомнить что-нибудь из того, что сказала ваша жена, когда вы нашли её в холле после того, как она обнаружила тело отца Лоулесса?

Экономка, услышав звук падения ножа, поспешила из кладовой с заменой. Полковник Осборн выхватил новый нож у женщины из рук, даже не взглянув на неё, и швырнул на стол рядом со своей тарелкой. Миссис Даффи фыркнула и вернулась в кладовку.

– Я же говорил вам, – обратился полковник к Страффорду, – она несла бессвязный бред – у неё была истерика. А чего бы вы ожидали?

– Конечно, с ней мне тоже нужно будет поговорить, – сказал Страффорд. – Безусловно, мне нужно будет поговорить со всеми, кто был в доме вчера вечером. Может быть, следует начать с миссис Осборн?

Полковник, чей лоб побагровел под плотным слоем загара, изо всех сил пытался сдерживать гнев.

– Вы, полковник, как бывший офицер, несомненно, понимаете, в чём важность педантичного учёта всех деталей. Часто оказывается, что люди видели или слышали вещи, значения которых не осознавали, – вот тут-то на сцену выхожу я. Это составная часть моего профессионализма – умение улавливать… нюансы, так сказать.

Он чувствовал, как недоверчиво смотрит на него Дженкинс. Без сомнения, напарник размышлял над тем фактом, что обучение, которое получил он сам, было более элементарным и исходило от людей, которым, вероятно, было неизвестно значение слова «нюанс».

Полковник Осборн снова раздражённо набросился на еду, тыча ножом и вилкой с таким остервенением, словно сжимал в руках боевое оружие. Страффорд предположил, что у этого человека есть вещи, которые он предпочёл бы держать в секрете, – а у кого их нет? – и что выманить их из него будет весьма непросто.

В дверь опять позвонили. Полковник Осборн откинулся на спинку стула и вытянул шею, чтобы посмотреть в окно над раковиной.

– Это вторая машина скорой помощи, – сообщил он.

Дженкинс отложил столовые приборы. В отличие от своего начальника, он был неравнодушен к пирогу с говядиной и почками – в детстве его часто готовила ему мать – и неважно, прилагались ли к нему яйца курочек-молодок. Он поднялся из-за стола с уязвлённым видом сильно обиженного человека.

Страффорд положил руку ему на плечо:

– Скажите этим двум новичкам, что они могут идти, хорошо, сержант? Незачем им здесь дальше околачиваться.

Когда Дженкинс ушёл, Страффорд наклонился вперёд и положил локти на стол.

– А теперь, полковник, – сказал он, – давайте ещё раз пройдёмся по событиям прошедшей ночи, ладно?

7

– А вы, должно быть, и есть свояк, – сказал человек, остановившись в коридоре, и жизнерадостно добавил: – Я-то думал, двери этого дома для вас закрыты.

Это был крупный мужчина лет тридцати с нездоровым румянцем на щеках, волнистыми светлыми волосами и поразительно большими тёмными глазами. На нём был твидовый костюм-тройка цвета и текстуры овсяной каши, коричневые замшевые ботинки, а в нагрудном кармане он носил красный шёлковый платок. На руке он нёс пальто из верблюжьей шерсти и коричневую фетровую шляпу. Вошёл с улицы, но его обувь осталась сухой, заметил Страффорд, так что, должно быть, он был в галошах.

Детектив, выходя из кухни и по-прежнему держа в руках салфетку, сразу узнал ещё один типаж, знакомый ему издавна. Перед ним стоял тот самый вылитый образчик сельского интеллигента – адвокат? врач? успешный ветеринар? – непринуждённый, бесцеремонный, застенчиво-обаятельный, гордый своей репутацией, но немного повеса – при всём при том настороженный, как ласка.

От него сильно пахло дорогим маслом для волос.

– Кстати, меня зовут Хафнер, – сказал крупный мужчина, – доктор Хафнер. Также известный как Фриц, особенно если послушать Лэтти.

– Я инспектор Страффорд.

– Ах вот оно что, – удивился Хафнер, приподняв бровь. – Извините. Принял вас за другого персонажа.

На данный момент Страффорд отложил вопрос об уточнении личности этого самого «другого персонажа». Свояк, сказал мужчина, – стало быть, по всей вероятности, брат полковника или миссис Осборн.

Свет в тёмных глазах Хафнера стал ярче. Рук они друг другу так и не пожали.

– А инспектором чего вы являетесь, позвольте спросить?

– Я детектив.

– Ого! Что же стряслось? Кто-то умыкнул семейное серебро?

– Произошёл кое-какой инцидент, – ответил Страффорд. Он посмотрел на чёрный портфель у ног доктора. – Вы по вызову на дом или просто в гости?

– И то и другое. Что за инцидент?

– Со смертельным исходом.

– Кто-то умер? Господи Иисусе Христе, уж не старик ли?

– Полковник Осборн? Нет. Священник по фамилии Лоулесс.

На этот раз обе брови Хафнера взлетели так высоко, что едва не коснулись линии роста волос.

– Отец Том? Быть не может!

– Что ж, боюсь, что может.

– Что случилось?

– Возможно, вам стоит увидеться с полковником Осборном. Пойдёте за мной?

– Господи, – пробормотал Хафнер себе под нос. – Добрались наконец и до нашего падре.

– Вы занимаетесь здоровьем всей семьи? – спросил Страффорд у доктора.

– Можно и так сказать, – ответил Хафнер, – хотя я никогда не думал об этом с такой точки зрения. – Он достал пачку сигарет «Голд флейк» и зажигалку «Зиппо». – Сигаретку?

– Нет, спасибо, – отказался Страффорд. – Не курю.

– Мудрый человек!

Страффорд открыл дверь гостиной.

– Ага, уже ушла, – сказал он.

– Кто?

– Латука.

– Латука? Вы имеете в виду Лэтти? Так её зовут Латука? Не знал! – рассмеялся он. – Подумать только: назвать родную дочь именем Латука!

– Да, ровно так она мне и сказала.

Огонь погас, и в комнате стало заметно холоднее, чем раньше. Страффорд поднёс кочергу к углям и положил на них два полена. Ноздри тут же наполнились дымом, и он закашлялся.

– Так что же стряслось с нашим мальчиком Томми? – спросил Хафнер. – То есть с отцом Лоулессом – полагаю, стоит наконец-то проявить к нему хоть немного уважения.

Страффорд не ответил прямо. Он смотрел на дымящиеся поленья, и его глаза всё ещё слегка слезились.

– Меня поразило то, что вы сказали в холле.

– Что же я такого сказал? – не понял Хафнер.

– Наконец, мол, и до него добрались. Что вы имели в виду?

– Ничего. Это была шутка – да, признаю, достаточно бестактная в данных обстоятельствах.

– Должно быть, вы что-то имели в виду. Разве отца Лоулесса здесь не любили? Он был частым гостем, я это знаю. Лошадь свою держал здесь в конюшне, даже иногда ночевал – собственно, вчера он и остался на ночь из-за снегопада.

Хафнер подошёл к камину и тоже встал рядом, глядя на поленья в очаге, которые уже занялись – нехотя, как казалось, всё ещё не давая сколько-нибудь заметного тепла.

– О, ему здесь всегда были рады, это правда. Вы же знаете, как эти протестоиды любят держать у себя дома прикормленного священника… – Он осёкся и коротко покосился на Страффорда. – Ах, боже мой, полагаю, вы один из них, не так ли?

– Да, я протестант, если вы об этом. В смысле, принадлежу к Церкви Ирландии.

– Ну вот, опять ляпнул не подумавши! Будет ли какая-нибудь польза от того, что я извинюсь?

– Никаких извинений не требуется, – сказал Страффорд. – Я не против, – он толкнул одно из брёвен носком туфли. – Вы сказали, «можно сказать», что вы являетесь здесь семейным врачом. Не хотите ли уточнить?

Хафнер хрипло хохотнул:

– Вижу, при вас надо следить за тем, что болтаешь. Я имел в виду, что в основном присматриваю за миссис О.

– Что такое? Она больна?

Хафнер глубоко затянулся сигаретой.

– Нет-нет. Просто чувствительна, знаете ли, легковозбудима. Её нервы… – Он осёкся.

– Она существенно моложе полковника Осборна.

– Да, это так.

Они замолчали. Вопрос о браке Осборнов и его вероятных тонкостях повис в разделяющем их холодном воздухе, хотя на данный момент был закрыт для дальнейших разъяснений.

– Расскажите мне об отце Лоулессе, – попросил Страффорд.

– Расскажу, если вы сначала расскажете мне, что с ним случилось. Его сбросила эта его проклятая лошадь? И бешеная же скотина, доложу я вам!

Одно из горящих поленьев затрещало и зашипело.

– Ваша пациентка, миссис Осборн, нашла его сегодня утром в библиотеке.

– Сердчишко забарахлило? Он был большим любителем выпить, – доктор поднял сигарету, – впрочем, как и заядлым курильщиком.

– Скорее… можно сказать, кровоизлияние. Тело доставили в Дублин, утром незамедлительно проведут вскрытие.

Сержант Дженкинс уехал в машине скорой помощи, втиснувшись на переднее сиденье вместе с водителем и его помощником, поскольку отказался трястись сзади в компании трупа. Страффорд посовещался с ним о том, что следует доложить старшему суперинтенданту Хэкетту по прибытии в Дублин, и велел с утра пораньше возвращаться с инструкциями от шефа.

По идее, Хэкетт должен был бы сам приехать в Баллигласс, но дал понять, что не собирается этого делать, не мудрствуя лукаво, сославшись на погоду. Страффорд прекрасно знал, что настоящей причиной отсутствия его коварного босса является благоразумное решение не оказываться непосредственно на месте скандального и потенциально взрывоопасного дела. Инспектор не возражал против того, чтобы ему предоставили возможность действовать самостоятельно. Напротив, он испытывал тихое удовлетворение от того, что единолично взял на себя ответственность, по крайней мере, на данный момент.

– Рано или поздно это должно было произойти, – заявил Хафнер с присущим его профессии жизнелюбием. – Несмотря на «собачий ошейник», отец Том вёл трудную жизнь. Его постоянно приводили под ясные очи священноначалия и приказывали исправиться. Думаю, с ним не раз приходилось беседовать самому архиепископу – у него здесь, знаете ли, дом на побережье.

– У кого?

– У архиепископа.

– То есть у доктора Мак-Куэйда?

Хафнер усмехнулся:

– Архиепископ у нас только один – во всяком случае, такой, чья воля имеет реальный вес. Выпачкайте свою манишку, и его гнев обрушится вам на голову подобно тонне кирпичей, будь вы католик, протестант, иудей или язычник. Его светлость руководит железной рукой, невзирая на вероисповедание, расу или цвет кожи – кто бы вы ни были, вы всё равно рискуете получить по шее.

– Так мне и сказали.

– Вашему-то брату легче, уж поверьте мне. К протестоидам он относится настороженно, но если вы католик и занимаете какое-либо важное положение, преподобному доктору стоит только пошевелить мизинцем, и ваша карьера развеется как дым – или сперва будет ввергнута в адское пламя, а уж затем развеется как дым. И это касается не только священников. Не поздоровится любому, кто носит епископский пояс и посох, если дело будет касаться священной земли Ирландии. Вас не должно это удивлять, даже если вы пелёночник.

Давненько, ещё со школьных лет, не слышал Страффорд, чтобы его самого или его единоверцев именовали этим уничижительным прозвищем, выяснить происхождение которого ему так и не удалось.[9]

– Звучит так, будто вы знаете это на собственном опыте, – сказал он.

Хафнер покачал головой и хмуро улыбнулся:

– Я всегда следил за своим поведением. Церковь зорко приглядывает за медицинской профессией – мать, дитя и всё такое прочее, знаете ли, основа христианской семьи. За этим нужно приглядывать пуще всего. – На некоторое время он смолк, погрузившись в мысли. – Я ведь видел его однажды, архиепископа-то, – обернулся он к Страффорду. – Вот уж седой обмудок, скажу я вам. Вы когда-нибудь видели его во плоти? У него длинное худое лицо, бескровное и белое, как будто он много лет прожил в кромешной темноте. А уж глаза!.. «Доктор, я слышал, вы постоянный гость в Баллигласс-хаусе, – неспешно так говорит он мне своим вкрадчивым голосом. – А что же, неужели в приходе недостаточно католических семей, чтобы вы заботились об их здравии?» Поверьте, я тут же задумался, стоит ли мне паковать медицинскую сумку и искать практику за проливом. А ведь и не скажешь, чтобы я делал что-то, чтобы заслужить его гнев, помимо своей работы.

Страффорд кивнул. Ему не нравился этот тип, не нравилось его грубоватое веселье и досужая светская болтовня. Однако если уж на то пошло, в мире вообще имелось не так уж много людей, которые были бы Страффорду действительно симпатичны.

– Вы сказали, что приняли меня за чьего-то свояка, – пробормотал он. – О ком вы говорили?

Хафнер поджал губы и тихо присвистнул, чтобы показать, насколько он впечатлён:

– А из вашей памяти не ускользает ни одна мелочь, а? Как, вы сказали, вас зовут?

– Страффорд.

– Стаффорд?

– Нет. Стр-р-раффорд.

– А-а, извините. Что ж, я подумал, вы, вероятно, тот самый пресловутый Фредди Харбисон, брат госпожи Осборн, чьё имя никогда не произносится в этих стенах. Всегда на мели и отирается повсюду в поисках того, где бы чего прикарманить. Паршивая овца среди Харбисонов из Харбисон-холла – а в какой семье не без урода?

– Что же он сделал, чтобы заслужить такую скверную репутацию?

– О, о нём ходят самые разные истории. Сомнительные деловые авантюры, мелкие кражи, обрюхаченная любимая дочь того или иного старинного дворянского рода – ну вы знаете, как оно бывает. Конечно, всё это могут быть просто сплетни. Одно из главных удовольствий сельской жизни – возводить напраслину на соседей и наносить удары в спину тем, кто богаче и знатнее.

Страффорд снял с каминной полки несколько выцветшую фотографию в рамке – на ней был изображён более молодой и стройный полковник Осборн в мешковатых льняных брюках и джемпере для игры в крикет, стоящий на лужайке перед Баллигласс-хаусом и с несколько жестковатой, но тёплой отеческой улыбкой глядящий на детей: мальчика лет двенадцати или около того и девочку помладше; дети играли друг с дружкой: девочка взгромоздилась на миниатюрную тачку, а мальчик катил её по траве. Позади, на ступеньках дома, виднелась смутная, размытая женская фигура. На ней было светлое летнее платье по икры. Левая рука была поднята, похоже, не в знак приветствия, а скорее предупредительно, и хотя лицо затуманивала тень от букового дерева, благодаря подобной позе она выглядела то ли встревоженной, то ли рассерженной, то ли обуреваемой обоими этим чувствами одновременно. Странная сцена, подумал Страффорд. По какой-то причине фотография казалась постановочной, живой картиной, значение и смысл которой потускнели от времени, как и сам снимок. Видна была только одна ступня женщины в старомодной туфле с острым носком, которая так легко стояла на ступеньке, что казалось, будто она вот-вот взлетит в воздух, как фигура в тонком платье на полотне кого-нибудь из прерафаэлитов.

– Миссис Осборн-первая? – спросил Страффорд, поворачивая фотографию так, чтобы Хафнеру стало видно.

– Думаю, да, – сказал доктор, всматриваясь в призрачную фигуру женщины. – Я её не застал.

– Она умерла, я так понимаю?

– Да, умерла. Упала с лестницы и сломала позвоночник. – Он увидел удивлённый взгляд Страффорда. – Разве вы не знали? Трагическая история. Думаю, она прожила ещё несколько дней, а затем испустила дух. – Он сдвинул брови и всмотрелся в фотографию повнимательнее. – Судя по позе, выглядит она и правда хрупкой, не находите?

8

Доктор Хафнер поделился ещё несколькими обрывками расхожих сплетен – Страффорд понимал, что этот человек наверняка окажется слишком осторожен, чтобы выдавать семейные тайны, если только он в них посвящён, а он, будучи врачом, несомненно, что-то да знает, – и ушёл в дом в поисках своей пациентки.

Страффорд остался у камина. Пытаясь систематизировать факты дела, он имел обыкновение впадать в своего рода оцепенелый полутранс. Потом, придя в себя, едва ли помнил, какое направление приняли его размышления и каков был их результат. Всё, что оставалось, – это смутное шипящее свечение, похожее на мигание лампочки, которая вот-вот перегорит. Надо полагать, что, уйдя таким образом в себя, он, должно быть, к чему-то пришёл, должно быть, продвинулся как-то в направлении разгадки, даже если не знал, где это что-то находится и в чём вообще заключалось продвижение. Он как будто ненадолго засыпал и тотчас же погружался в некий мощный и вещий сон, все подробности которого блёкли в миг пробуждения, оставляя только ощущение, отблеск чего-то значительного.

Инспектор вышел в прихожую и примерил несколько пар резиновых сапог, стоящих под вешалкой, пока не обнаружил пару таких, которые пришлись ему хотя бы приблизительно впору. Затем надел пальто и шляпу, обмотал горло шарфом и вышел навстречу холодному белому свету зимнего дня.

Снегопад прекратился, но судя по набухшим в небе тучам, было ясно, что вскоре снега выпадет ещё больше.

Страффорд побродил вокруг дома, время от времени останавливаясь, чтобы сориентироваться на местности. В целом здание нуждалось в капитальном ремонте и восстановлении. Рамы на больших окнах сгнили, замазка осыпалась, а по стенам бежали трещины, в которых поселились побеги летней сирени, оголённые в это время года. Вытянув шею и взглянув наверх, он увидел, как провисли желоба, а выступающие края шиферной кровли растрескались и зазубрились под воздействием бесчисленных зимних бурь. Его захлестнула тёплая волна ностальгии. Только тому, кто, как он сам, родился и вырос в подобном месте, была ведома та особая, пронзительная нежность, которая охватывала его при виде печального зрелища такого упадка и обветшания. Бессильная ностальгия была проклятием его непрестанно тающей касты.

Инспектор подошёл к пожарной лестнице, которую видел ранее с той стороны стеклянной двери на первом этаже. Здесь внизу ржавчина разъела её гораздо сильнее, чем наверху, и он подивился тому, что сооружение до сих пор не рухнуло. Снег у её подножья лежал нетронутым белым ковром. В последнее время по этим ступеням никто не ходил – он был уверен, что по ним никто не ходил уже очень давно. Да помогут небеса любому, кого застигнет пожар на верхних этажах. Он особенно боялся оказаться в горящем здании без возможности его покинуть – до чего ужасна была бы такая гибель!

В тот миг, во второй раз за день, Страффорд почувствовал, что за ним наблюдают. Повертел головой туда-сюда, щурясь от ослепительного света девственно-белой лужайки, простирающейся до опушки густого леса. Он задавался вопросом, та ли это роща, на которую Лэтти указала ему ранее из окна гостиной, та, где когда-то валили брёвна. Но нет, этот лес был слишком обширным, чтобы его можно было назвать рощей. Казалось, будто деревья, потрясая чёрными ветвями, с отчаянным напором продвигаются вперёд – и в любой момент прорвут изгородь из колючей проволоки, которая служит им границей, решительно тронутся в наступление, ковыляя и волоча корни по земле, через лежащее перед ними открытое пространство, обложат осадой дом и примутся яростно молотить сучьями по его беззащитным стенам. Будучи провинциалом по рождению, Страффорд питал здоровое уважение к Матери-Природе, но так и не смог по-настоящему её полюбить. Даже в подростковом возрасте, когда он зачитывался Китсом и Вордсвортом и проникся идеями пантеизма, он предпочитал наблюдать за капризами этой старой своевольной дамы с безопасного расстояния. Сегодня же за пением птиц и цветением растений ему виделась только бесконечная и кровавая борьба за доминирование и выживание. Как любил повторять суперинтендант Хэкетт, мозолистыми руками выполняя свой каждодневный тяжкий труд, после того как целыми днями борешься с преступностью, ночами трудно испытывать любовь к «лисенятам, которые портят виноградники»[10].

Теперь Страффорд убедился, что он здесь не один, но глаза всё ещё слепил контраст между заснеженной лужайкой и сумрачной стеной стоящих за ней деревьев, так что он никого не увидел. Затем что-то шевельнулось так, как не шевельнулись бы ни обломленный ветром сук, ни потревоженная птицей путаница ветвей. Инспектор поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и различил что-то, похожее на лицо, хотя на таком расстоянии оно походило на не более чем бледное пятно на тёмном фоне леса. Но да, это было лицо, окружённое чем-то вроде ржавого ореола волос. И вдруг оно исчезло, как будто его никогда и не было. Был ли это человек – или всего лишь игра бликов, отбрасываемых снегом, на грязно-бурых стволах?

Страффорд чувствовал себя одновременно находящимся у всех на виду и отрезанным от всего мира. Кто за кем наблюдал: он сам за тем, кто был там, а затем исчез, – или наоборот?

Детектив пошел через лужайку. Снег был глубоким, и каждый след, который он оставлял за собой, сразу подчёркивался клиновидной тенью. Когда он добрался до того места у опушки леса, где увидел или вообразил фигуру, наблюдавшую за ним, то обнаружил затоптанный куст папоротника-орляка. Он перелез через колючую проволоку и двинулся вперёд, к деревьям.

Здесь над головой нависал полог ветвей, а на земле виднелись лишь редкие клочки снега, слишком небольшие и разрозненные, чтобы заметить след того, кто прошёл этим путём до него, кем бы он ни был. Троп не было, но чутьё вело Страффорда вперёд, всё глубже и глубже в лес. Его хлестали прутья, а огромные дугообразные побеги шиповника вытягивали колючие усики и цеплялись за пальто и штанины брюк. Этим его, впрочем, было не запугать, и он двинулся дальше. Теперь он был не кем иным, как охотником: нервы натянуты, разум чист, дыхание поверхностно, а кровь бесстрастно бежит по жилам. Он ощутил острый прилив страха. Наблюдатель, за которым следят; охотник, за которым охотятся.

На листе растения он заметил что-то тёмно-блестящее, протянул кончик пальца и коснулся находки. Это была кровь – свежая.

Он пробирался сквозь угрюмую, неподатливую чащу, высматривая по пути новые капли крови – и находя их.

Пройдя немного, остановился. Казалось, Страффорд уловил звук ещё до того, как его услышал. Впереди кто-то что-то рубил, не дерево, но что-то вроде этого. Он стоял и слушал, рассеянно вбирая в себя окружающие его запахи: резкий дух сосны, мягкий коричневый аромат суглинка. Он снова пошёл вперёд, уже более осторожно, раздвигая ветки и пригибаясь, чтобы избежать царапин. Чувствовал себя героем сказки, что прокладывает путь к заколдованному замку через застывший, скованный чарами лес.

Шиповник красно-бурый – Rosa rubiginosa. Откуда всплыло это название? Его очаровывало то, как недра разума могут хранить такие вещи, даже не подозревая, что там есть такое знание.

Он уже продрог, и притом продрог не на шутку. Тренчкот его был здесь до абсурдности неуместен. По телу пробежала дрожь, и пришлось стиснуть зубы, чтобы они не стучали. В одном из позаимствованных в доме резиновых сапог, левом, наверняка была трещина, ибо он чувствовал, как пятка его носка пропитывается ледяной влагой. Страффорд ощущал себя нелепо. Как будто его заманили в лес только для того, чтобы посмеяться и поиздеваться.

Земля внезапно пошла под уклон, и он чуть не упал на полузамёрзшей каше из мокрой листвы под ногами. Остановился, прислушался. Слышно было только его собственное затруднённое дыхание. Звук топора впереди прекратился. Инспектор снова тронулся вниз по склону, то и дело поскальзываясь и съезжая, хватаясь за низко свисающие голые ветки, чтобы удержаться на ногах. Наконец добрался до самой чащи леса. Здесь царил своеобразный полумрак. Страффорд прямо-таки чувствовал, как сердце колотится о рёбра. Не думай, сказал он себе, просто существуй – как животное. Годы работы в полиции научили его быть не то чтобы бесстрашным, но не обращать внимания на страх.

Мрак начал рассеиваться, и через мгновение он подошёл к краю поляны – своего рода полой котловины в самой низменной части леса. Здесь была открытая местность, и снежный ковёр покрыл её равномерным слоем, не получив ни малейшего препятствия.

Посреди поляны стоял, или, вернее, полустоял-полулежал, ветхий вагончик, выкрашенный в зелёный, с невероятно узкой дверью и низко расположенным прямоугольным окном с заднего конца. Страффорд испытал лёгкий шок узнавания. Когда его отцу однажды летом пришла в голову мысль отправиться с семьёй в турне по Франции, он раздобыл точно такой же. Разумеется, из этого плана ничего не вышло, и покупку оставили гнить во дворе конюшни, понуро наклонённую вперёд и опирающуюся на кончик дышла прицепа. Колёс у этого вагончика не было, краска облупилась, а заднее окно скрывалось под многолетней коркой въевшейся грязи. Как он попал сюда, в лесную чащу, даже вообразить было невозможно. В углу скруглённой крыши торчала высокая металлическая труба, кривая и комичная, похожая на обшарпанную шляпу-цилиндр, из которой вяло вырывались клубы грязно-серого дыма.

Перед дверью в качестве ступеньки был установлен отпиленный брусок железнодорожной шпалы.

На земле слева виднелось круглое неровное пятно крови диаметром около трёх футов. Свежая кровь, такая яркая на фоне снега, напомнила Страффорду о чём-то, что он опознал лишь через несколько секунд. Это было кроваво-красное, телесно-белое, соблазнительное яблоко Злой Мачехи. Вот уж не думал он, что встретит сегодня Белоснежку, полулежащую здесь на своём девственном ложе. Он вышел из-за стены деревьев и пересёк поляну. Подошвы резиновых сапог скрипели на снегу. Звук этот, который было никак не заглушить, известил бы о его приближении любого, кто бы ни находился внутри фургона.

Дверь была оснащена старой автомобильной ручкой, изъеденной ржавчиной и исцарапанной. Страффорд занёс руку и сжал кулак, но прежде чем успел постучать, дверь внезапно распахнулась с такой силой, что во избежание удара пришлось проворно отступить в снег. В проёме маячила фигура, похожая на медвежью. Он её узнал. Мощные плечи, широкий лоб, рыжие волосы, отливающие бронзой в свете дверного проёма. Фонси – тот самый бездомный парень, в комбинезоне, шипованных ботинках, грязной шерстяной жилетке и кожаной куртке с траченным молью меховым воротником.

Страффорду потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. Он представился, не называя должности. Молодые люди вроде Фонси относятся к полицейским с некоторой опаской. Инспектор взглянул на пятно крови на земле.

– Охотились, да?

– Я не браконьерил, – буркнул Фонси. – У меня разрешение есть.

– Я и не говорил, что вы занимаетесь браконьерством, – ответил Страффорд. – Просто, – он снова взглянул на пятно на снегу, – судя по количеству крови, вы, должно быть, поймали какого-то крупного зверя. – Он шагнул вперёд и поставил одну ногу на импровизированную ступеньку. – Слушайте, не возражаете, если я зайду на минутку? А то на улице холодно.

Фонси некоторое время раздумывал, насколько неразумно будет отказать ему войти, и решил, что лучше этого не выяснять. Он был молод, вероятно, не старше восемнадцати-девятнадцати лет, подозрителен и раним, несмотря на массивное телосложение. У него отсутствовал передний зуб. Чёрная прямоугольная щель резко бросалась в глаза и смахивала на вход в глубокую пещеру, видимый с дальнего края долины. Страффорд подумал, что эта особенность внушает ему особенную тревогу.

Внутри вагончика пахло парафином, свечным жиром и тухлым мясом, потом, дымом и грязными носками. Под окном, на столике – столик этот был ничем иным, как полкой, обитой ламинатом, прикреплённой к стене и опирающейся на две передние ножки, – на листе мясницкой бумаги лежал освежёванный и предварительно обжаренный кролик, готовый к приготовлению.

– Пожалуй, не такой уж и крупный зверь, – заметил Страффорд. Фонси таращился на него, сдвинув брови и явно ничего не понимая. Инспектор улыбнулся. – Я, похоже, прервал ваш обед.

– Я только минуту назад плиту затопил, – ответил Фонси. Отсутствие зуба придавало ему едва уловимую свистящую шепелявость. Он кивнул на пузатую печку, за закопчённой дверцей которой шипело слабое пламя. Несколько поленьев были прислонены по кругу к её выпуклым бокам. – Жду вот, пока дрова просохнут.

Он закрыл дверь вагончика, и в закрытом помещении зловонные испарения навалились на Страффорда с удвоенной силой. Он пытался дышать через рот, но запахи всё равно никуда не делись.

Инспектор сходу окинул помещение взглядом. Казалось, все вещи как бы ужались в размере, чтобы уместиться в столь ограниченном пространстве. По обе стороны от заднего окна стояли две обращённые друг к другу узкие койки, высокий неглубокий шкаф из блестящей фанеры и пара старинных венских стульев. В передней части находилось что-то вроде тесной кухонки. На маленьком столике с длинными ножками стояла миниатюрная плитка, соединенная резиновой трубкой с жёлтым газовым баллоном под столом. Ещё были раковина и сушилка с крючками, на которых можно было развешивать чашки и немногочисленную кухонную утварь.

Страффорд почувствовал, что громадный детина наблюдает за ним, и услышал его дыхание. Обернулся к нему, более отчётливо разглядев мешковатость комбинезона и пятна разных цветов на жилете, и тело, будто крошечным и молниеносным электрическим разрядом, пронзило уколом жалости. Фонси. Надо полагать, от «Альфонс». Он казался большим растерянным ребёнком, беспризорником, который заблудился в чаще леса. Как он дошёл до одинокой жизни в этом пустынном месте?

А родители, наградившие его этим нелепым именем – Альфонс! Интересно, что с ними стало?

– Слышали, что произошло в доме? – спросил Страффорд. – Знаете, что там убили священника?

Фонси кивнул. Глаза у него были желтовато-зелёные с мутноватым отливом и окаймлялись непропорционально длинными ресницами, по-девичьи загнутыми вверх. Широкий лоб усеивала яркая россыпь прыщей, а на одной стороне нижней губы виднелась кровоточащая язвочка, которую он всё время ковырял. К остальным запахам примешивался его собственный резкий дух – букет из кожи, сена, конского навоза и бурлящих гормонов.

Руки у него были огромные и красные от холода – он только что закончил разделывать кролика. Смогли бы они, эти руки, ударить человека ножом в шею и изуродовать тело прямо на месте падения? Впрочем, руки – это всего лишь руки, размышлял Страффорд. Был ли сам Фонси способен на убийство священника?

Потянувший откуда-то сквозняк донёс со стола, где багровой кучкой громоздилась кроличья тушка, особенно терпкий душок.

– Скажите мне, Фонси, – непринуждённо спросил Страффорд, – где вы были вчера ночью? – Он снова с нарочитой рассеянностью огляделся вокруг. – Вы были здесь? Спали здесь?

– Я всегда здесь, – без затей ответил Фонси. – Где мне ещё быть-то?

– Так это ваш дом, да? А что же ваши родные, где живут они?

– Нету у меня никого, – сказал парень без малейшего надрыва, холодно констатируя этот голый факт.

Он хлебнул горя, это было ясно. Страффорд прямо-таки физически чувствовал тупую, непреодолимую боль, терзающую мальчика. Практически улавливал её запах, так же как густой, парной смрад от мяса на столе.

– Вы из города? – спросил Страффорд. Фонси снова вылупил на него пустые глаза. – В смысле, родились здесь, в Баллиглассе?

Парень отвернулся и что-то пробормотал себе под нос.

– Что вы сказали? – переспросил Страффорд, сохраняя дружелюбный, успокаивающий тон.

– Да не знаю, говорю, откуда я взялся.

На это было нечего сказать.

Поначалу Страффорд предположил, что парень, должно быть, умственно отсталый. Однако теперь он увидел, что, несмотря на неуклюжую походку и нескладное телосложение (сложен он был, как буйвол, наделён мощными плечами и грудью, а также настолько высок, что ему приходилось наклонять голову, лишь бы поместиться под низким потолком вагончика), он был обманчиво-насторожен и даже не лишён некоторого лукавства. Он словно залёг в укрытии, подобно затравленному зверю, в надежде, что гончие в конце концов пройдут мимо и отправятся на поиски более подходящей добычи.

Страффорд протянул руки к плите. От неё исходило лишь слабое дуновение тепла.

– Вы знали отца Лоулесса? – небрежно спросил он. – Отца Тома – знали или нет?

Фонси пожал плечами.

– Видал я его у нас. Конь у него тут. Мистер Сахарок. Здоровенная такая зверюга, – последнее слово он произнёс как «зверуга», – семнадцать ладоней в холке, глазищи бешеные…

– Вы за ним приглядывали? За Мистером Сахарком?

– Дык я за всеми хожу, за всеми лошадьми то есть. Работа моя такая.

Страффорд кивнул. Парень явно хотел, чтобы его оставили в покое.

– Значит, вас ничего особо не связывало со священником, – сказал он, – с отцом Лоулессом – кроме присмотра за его конём. Он вообще с вами разговаривал?

Фонси сдвинул брови, и глаза его затуманились, как будто вопрос содержал некий подвох. Он прикоснулся кончиком пальца к язвочке на губе.

– В смысле – «разговаривал»?

– Ну, знаете, общался с вами о чём-нибудь, обсуждал с вами лошадей и так далее?

Парень медленно покачал своей большой круглой головой с широким лбом и подушкой спутанных кудрей. В полумраке вагончика его волосы приобрели более насыщенный цвет и теперь блестели, как жжёная ириска.

– Общался? – повторил он, словно это было какое-то новое, прежде неслыханное слово. – Да нет, ни о чём он со мной не общался.

– Потому что, знаете ли, он слыл весьма… скажем так, весьма общительным и дружелюбным человеком.

Последовала пауза, затем Фонси тихонько хихикнул, поджал лоснящиеся розовые губы и снова коснулся пальцем незаживающего герпеса.

– А, ну дык ясное дело, все они такие, – буркнул он. – Все дружелюбные – священники то есть.

И засмеялся.

9

С этой стороны поляны путь оказался круче. Фонси указал Страффорду это направление, сказав, что оно выведет прямо к дороге на Баллигласс-хаус. Инспектор неуклюже карабкался вверх по склону, вгоняя каблуки сапог глубоко в листву, чтобы зацепиться, опасаясь упасть. Он представил, как лежит распростёршись где-нибудь в глубине зарослей шиповника со сломанной лодыжкой и зовёт на помощь неуклонно слабеющим голосом, зимние сумерки сменяются ночью, его постепенно окутывает тьма, и вот наконец он замерзает насмерть…

Выбравшись всё-таки на дорогу, он понял, что не знает, в какую сторону следует повернуть к Баллигласс-хаусу, постоял, неопределённо глядя то туда, то сюда, затем пожал плечами и пошёл направо.

Под сапогами хрустела мёрзлая трава. Нахохлившаяся ворона, сидящая на верхушке дерева, проводила его взглядом, широко разинула свой чёрный клюв и каркнула ему вслед.

Дорога была почти нехоженая и неезженая. Он прошагал, кажется, не менее четверти мили, когда позади с грохотом подъехал грузовик для скота, и Страффорд остановился и отошёл подальше от обочины, чтобы его пропустить. Водитель, сидящий высоко за забрызганным лобовым стеклом, бибикнул ему с задорной насмешкой.

Он пошёл дальше. Продрог до костей. Почувствовал прилив гнева, смешанного с жалостью к себе. Стоило бы в своё время послушаться отца и пойти по юридической стезе! К этому моменту он стал бы успешным адвокатом в парике, мантии и накрахмаленном белом воротничке, расхаживал бы с важным видом по зданию Четырёх судов[11], обсуждал дела и обменивался с коллегами сплетнями о клиентах, а по вечерам попивал портвейн в тепле дублинского паба, отделанного красным деревом, латунью и чёрно-белой плиткой. Да, такова была жизнь, которую он отверг, и вот теперь он здесь, бредёт по просёлочной дороге под пронизывающим зимним ветром, угрюмый, одинокий и разгневанный на всё и вся, а в особенности – на самого себя.

Тут он услышал, как сзади приближается вторая машина, и отступил на обочину, чтобы дать проехать. Это оказался старый серый двухдверный фургон марки «форд». Высокий и приземистый, с горбатой спиной, длинной выпуклой передней решёткой и яркими фарами на широких серых щитках, он поразительно напоминал лося. На борту машины крупно чернела надпись:

ДЖЕРЕМИЯ РЕК

ПОСТАВЩИК КАЧЕСТВЕННОГО МЯСА

ДЛЯ ВАШЕЙ СЕМЬИ

Вместо того чтобы проехать мимо, фургон с грохотом остановился. Водителем оказался дородный мужчина лет шестидесяти с дряблым лицом и намасленными волосами, тщательно зализанными назад с высокого гладкого лба. У него были блестящие карие глаза с опущенными уголками век – глаза Эйнштейна, подумал Страффорд, одновременно скорбные и с весёлым огоньком. Это мог быть только сам мистер Джеремия Рек. Он перегнулся через сиденье и толчком открыл пассажирскую дверь.

– Залезайте, залезайте, друг мой, – промолвил он величественным тоном. – Кем это вы себя возомнили, Робертом Скоттом в Антарктиде?

Страффорд сделал, как ему было велено, и забрался на сиденье. В лицо ударила струя горячего сухого воздуха из обогревателя, и в носовых пазухах сразу же защипало. Водитель повернулся боком, чтобы лучше рассмотреть своего пассажира, и протянул руку.

– Моя фамилия Рек, – сказал он. – А кто же вы, мой бледный друг, позвольте полюбопытствовать?

– Меня зовут Страффорд.

– «Страффорд» через «р»?

– Верно.

– А-а. Тогда, я полагаю, мы будем иметь удовольствие, точнее, даже честь провести сегодняшний вечер в вашем обществе.

– Ого, правда? – не понял Страффорд.

– В «Снопе ячменя». Я и есть тот самый Рек.

– Но на вашей табличке написано…

– Да, и этот Рек – тоже я. Мясник, бакалейщик, трактирщик и хозяин постоялого двора. И швец, и жнец, и на дуде игрец, сказали бы вы – и были бы совершенно правы. – Он дёрнул рычаг переключения передач и отпустил сцепление, колеса закрутились по обледенелой дороге, а затем схватились, и фургон, накренившись, рванулся вперёд. – Позвольте осведомиться, мистер Страффорд, что вы делаете здесь, на этой безлюдной дороге, в такой ненастный день? Откуда вы шли?

– Я был в лесу.

Рек кивнул. У него была неторопливая манера поведения, характерная для некоторых крупных и медлительных людей, живущих в ладу с собой и миром. Его обхват был настолько велик, что выпуклость нижней части живота втиснулась под руль. Страффорд откинулся на скрипучем кожаном сиденье. Пальцы ног, обдуваемые работающим обогревателем, начали оттаивать.

– Гуляли по лесу, да? – задумчиво сказал Рек и замурлыкал отрывок из мелодии «Пикник плюшевых мишек»[12] – «дум-ти-дум-ти-диттити-дум» – а затем издал некое подобие свиста, всасывая воздух сквозь передние зубы. – Перемолвились словечком с Жутким Парнишей, да?

– С кем?..

– С Альфонсом Свирепым.

– Да, вообще говоря, так оно и было. А он что, правда такой свирепый?

– Можно сказать и так. Он наш Гаргантюа – или правильнее будет назвать его Пантагрюэлем? С тех пор, как я прочитал эту книгу, прошло много лет. Я зову его Жутким Парнишей. Это я любя, вы же понимаете.

– А как его фамилия? Она у него вообще есть?

– Как же, конечно, есть. Уэлч – так его зовут. Вы бы произнесли это слово как «Уолш», но мы здесь, в графстве Неотёсанных Чурбанов, говорим «Уэлч». Матушкой его была некая Китти Уэлч – или Уолш, если вы так настаиваете.

– Она всё ещё живёт здесь, в Баллиглассе?

– Нет. Она где-то в Англии. В Манчестере, полагаю.

– А где его отец?

Рек издал звучный, раскатистый смешок.

– Ну как вам сказать, – объяснил он, – наш Фонси, видите ли, представляет собой ещё один пример известного в своём роде редкого явления – непорочного зачатия. Редкого, говорю я, однако в действительности Вифлеемская звезда необычайно часто восходит над плодородными нивами нашей земли, и я уверен, вам это хорошо известно.

Он сделал паузу и снова издал зубами давешний всасывающий звук. Это был своего рода свист навыворот.

– Перед тем как уехать, Китти отдала его в приют – в городе её за это осудили, но какой у неё был выбор? – а когда сынок достаточно подрос, чтобы научиться махать кулаками, он стал буйным и был сослан в исправительную колонию на западе, в место под названием Каррикли, известное и внушающее страх всем юным правонарушителям, – вы, несомненно, о нём слыхали? Когда спустя годы он вышел, какое-то время за ним присматривали мы с леди Рек. Я взял его подмастерьем на разделку мяса, но у него не хватило на это духу. Ну не поднималась у парнишки рука забивать несчастных бессловесных созданий, как, в общем-то, и мне это не то чтобы шибко по нраву, но я действую по принципу: если ты готов съесть их на обед, так уж, будь добр, будь готов и кровь пролить. Как бы то ни было, настал день, и наш Фонси ушёл от нас из «Снопа», и в следующий раз, когда мы услышали о нём, он жил в каком-то вагоне в Баллигласском лесу и присматривал за лошадьми их высокоблагородий в Баллигласс-хаус. Он до сих пор то и дело выполняет для меня поручения, – он снова сделал паузу, покачав своей большой гладкой шаровидной головой. – Бедный Фонси, он живёт трудной жизнью и заслуживает лучшего.

– Почему он ушёл? – спросил Страффорд.

– Почему он оставил миссис Рек и меня? Да кто ж его знает? Пути дикой природы неисповедимы, а Фонси – это же сама дикость во плоти. Одному только Господу Богу известно, что с ним делали в Каррикли. Рассказывать он не хотел, ну, я и выведывать бросил. Однако шрамы проявлялись как физические, так и духовные.

Сквозь прореху в облаках низко на западной стороне неба показалось заходящее солнце, озаряя окрестности тёмно-золотым светом.

Рек спросил:

– Насколько нескромно было бы поинтересоваться, по какому делу вы вели в лесу беседу с юным Фонси?

– О, я разговариваю с очень многими людьми. Именно в этом и состоит работа детектива. Унылое занятие.

– Стало быть, вы не придерживались «определённой оперативной версии», как пишут в газетах?

– Нет-нет. Пока никаких оперативных версий.

За поворотом они чуть было не наткнулись на стадо овец, которых пас мальчик, закутанный в пальто – оно было ему слишком велико и подпоясано на талии мотком жёлтой бечёвки. Рек остановил фургон, и двое мужчин сели на мель посреди движущегося моря грязно-серой шерсти. Страффорд лениво изучал окруживших их животных, любуясь их аристократически удлинёнными мордами и аккуратными копытцами, похожими на резные крупицы угля, на которых они так изящно бежали. Также его поразили их выпуклые и весьма осмысленные на вид блестящие чёрные глаза, выражающие стоическое смирение с оттенком неизбывного стыда за свою нелёгкую долю, – глаза отпрысков древнего рода, бесславно гонимых по просёлочной дороге сопливым сорванцом с палкой.

– Интересное существо – овца, – заметил Джеремия Рек. – Их крик «не изменился со времён Аркадии»[13] – думаю, я прав. Позвольте полюбопытствовать, сэр, являетесь ли вы книгочеем?

– Я читаю, когда у меня есть время.

– А-а, на это следует находить время! Книга – одно из величайших изобретений человечества как вида. – Овцы прошли дальше, и мясник включил коробку передач. – Вы сами не уроженец этих мест, – сказал он. Это был не вопрос.

– Да, но и не таких уж дальних краёв – я из Розли.

– За Нью-Россом? Ну что ж, по крайней мере, вы из Уэксфорда.

Страффорд улыбнулся про себя: его позабавило это «по крайней мере».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Confiteor Deo – «Исповедую Богу…» (лат.), краткая покаянная молитва, принятая в Римско-католической церкви (здесь и далее примечания переводчика).

Вернуться

2

Имеется в виду гражданская война в Ирландии (1922–1923) между противниками и сторонниками сохранения страной статуса британского доминиона.

Вернуться

3

«Три балбеса» (Three Stooges) – трио американских артистов водевиля, а также комедийных актёров, период активности которых пришёлся на 1922—1970-е годы. Известны по своим ролям в короткометражных фильмах, которые регулярно транслировались на телевидении с 1958 года. Их отличительной чертой были юмористический фарс и буффонада.

Вернуться

4

Отсылка к роману Агаты Кристи «Труп в библиотеке».

Вернуться

5

Любопытный Том (Peeping Tom) – персонаж легенды о леди Годиве, который не устоял перед искушением и выглянул в окно, чтобы полюбоваться на обнажённую красавицу, после чего ослеп. В англоязычных странах его имя стало нарицательным для обозначения вуайеристов.

Вернуться

6

Имеется в виду орден Святого Патрика, единственный британский рыцарский орден, связанный с Ирландией и основанный в 1783 году королем Георгом III. Именно в этот орден приняли первого католика в 1821 году. Сейчас орден фактически закончил свое существование, последний его рыцарь умер в 1974 году, а новых членов в его ряды не принимали с 1936 года.

Вернуться

7

Джордж Гидеон – персонаж серии детективных романов, в основном за авторством Джона Кризи. Прославился феноменальной памятью и способностью одновременно вести огромное количество дел. Несмотря на высокое звание, часто непосредственно участвует в расследованиях и иногда вступает в физический контакт с преступниками.

Вернуться

8

999 – универсальный номер экстренной службы в Ирландии.

Вернуться

9

«Пелёночник» (swaddler) – по наиболее распространённой версии, происходит от случая, имевшего место во время проповеди протестантского деятеля Дж. Кенника, который упомянул о том, что младенец-Христос был укутан в пелёнки. Католики-ирландцы якобы не знали слова «пелёнки» и решили, что пелёнки придумали протестанты, отчего и прозвали их «пелёночниками».

Вернуться

10

Песнь песней Соломоновых 2:15.

Вернуться

11

«Четыре суда» – здание в Дублине, в котором располагаются высшие судебные учреждения Ирландии: Верховный суд, Высокий суд и окружной суд Дублина, а до 2010 года также Центральный уголовный суд Ирландии.

Вернуться

12

«Пикник плюшевых мишек» – популярная в англоязычном мире детская песенка, начинающаяся словами «Если идёшь ты сегодня в лес…».

Вернуться

13

Неточная цитата из пьесы С. Беккета «Всё, что падает» (All that Fall), перевод Д. Рекачевского.

Вернуться