Роман Воликов
"Уния" и другие повести

Уния

Лето от сотворения мира 6945, Рождество святой Богородицы.

Выехали засветло. Князь сам проводил до дальней заставы. Облобызался с митрополитом, велел нам построиться. Посмотрел сурово, только и сказал: «Буду ждать!». Сел на коня и поехал обратно.

Всего нас пятьдесят человек. Служки митрополита всея Руси Исидора, владыки суздальского Аврамия, который с нами едет, все чернецы, из мирских – только я и говорливый Афанасий, сын шорника.

Юнец, борода почти не растёт, но в науках сообразителен, за что князем и любим. «Я там всё подсматривать буду, запоминать, – хвастается Афанасий. – И по оружейной части, и по любой другой. Память у меня цепкая».

Митрополит со мной не разговаривает. До последнего он противился, чтобы я поехал. Спасибо князю, тот настоял. «Толмач нужен для свиты, – сказал князь. – Не ты же будешь челяди переводить. Твои-то чернецы, кроме «Иже еси на небеси» двух слов связать не могут. Не посрамиться бы, первый раз на такое важное дело зовут. Он поедет, на то моя воля».

Князь митрополита Исидора не любит, и не верит ему. Грек он, чужое ему всё у нас, противное. Ему бы в Киеве сидеть, только литовцы больно круто в Киеве заправляют. Чуть слово поперек, сразу кишки наружу. Да и мошна русская в Москве давно, и сила, стало быть.

Исидор грек, прислан к нам на митрополичью кафедру патриархом из Царьграда. Князь хотел Иону рязанского митрополитом сделать, но того в Царьграде не приняли, в кафедре отказали, к императору не допустили, патриарх его палкой побил как последнего дурака. Иона-то проворовался по дороге, хоть и говорит, что поганые ограбили. Князь озлобился, но стерпел. Потому меня к Исидору приставил, как свои уши в дальней дороге.

Я и сам отчасти грек. Матушка моя родом из Понтийской Гераклеи, девочкой совсем попала в гарем царевича Мустафы. Мустафа тот, при отце нынешнего князя Василии Дмитриевиче так в степи оголодал, что Рязань взял, зимовал в ней. По весне нехристям задали жару, царевич бежал и обоз бросил и жён.

Отцу моему, который передовым отрядом командовал, очень худенькая гречанка приглянулась. Отец тогда уже был пожилой человек, сорока двух лет, вдовый. Как узнал он, что гречанка православная, тут же к себе забрал, вскоре и женился на ней. Греческому и татарскому меня мать учила, латынь сам изучал по книгам в библиотеке Софьи Витовтовны, потому латынь у меня самоучная, бестолковая. Литовскому вдовствующая княгиня научила, благоволила она ко мне, велела князю послать в Новгород на подворье, фряжские наречия постигать, с купцами иноземными общаться. Так я и выучил семь языков, служу у князя Василия Васильевича толмачом.

На Воздвижение Честного Креста прибыли в Новгород. Встречал сам владыка Новгородский Ефимий и посадники с великой честью. Исидор на почести смотрел радостно и в то же время нехорошо. После вечернего пира в Юрьевом монастыре заперлись они все в архидиаконовой келье, я, как князь и велел, подслушал.

Кричали громко, новгородцы горло драть мастера, но хитрого грека Исидора дурью на измор не возьмешь. Спор был о деньгах. Новгородцы, конечно, не против были всепомоществовать на делегацию, но ставили условие, чтобы их посадник Ферапон с нами поехал.

«А то чё?! – высоким надрывным голосом говорил владыка Ефимий. – Чё всё Москва да Москва? Будто за всю Русь отвечает. Мы сами по себе».

– Уговор был, – тихо отвечал Исидор. – Я от имени Великого князя Московского еду. Сами же согласие присылали. Забыли?

В Новгороде прошла моя юность. Три года я здесь жил на подворье князя Московского, торговые дела вёл с фрягами разными, немцами, шведами, датчанами. Отсюда и жену привёз, Настасью. Хороший город, и люди в нём хорошие живут, только ушлые.

– У себя дома порядок наведите, – гневно сказал Исидор. – С жидовствующими боритесь. А то развелось обрезанных, православному ступить негде.

– Торговые люди есть торговые люди, – вместо владыки ответил посадник. – А вера у каждого своя. Уваженье иметь надо.

– Синагогу им постройте, веротерпимцы, – сказал митрополит Исидор. – Никто из вас не поедет. Поступим, как уговор был.

Грызлись до зари, но митрополит остался непреклонен – никого из новгородцев в делегацию не включил. Утром новгородцы деньги дали, по своей традиции, в три раза меньше, чем обещали.

Провожать нас вышла народу тьма-тьмущая, с крестами, с хоругвями. Оно понятно, простому человеку любое событие праздник, а тут диво какое – первый раз русские люди на Вселенский Собор едут. Помолились мы все вместе в святой Софии и двинулись в чужие края.

Лето от сотворения мира 6946, день святого мученика Патрикия.

Седьмой месяц мы во фряжской земле. Видели много городов, больших, каменных, по улицам каналы проложены, и вода в них студёна и сладка. Народ всё больше степенный, спокойный, пожалуй, только вина много пьют. Объясняют так: вода у них хоть и студёная, но скверная, потому и моровые болезни гуляют. Хотя, конечно, чума это бич Божий.

Из всех городов, которые проезжали, мне больше других запомнился Понтенск. Там окаянный Пилат родился, вотчина его Понт называлась, а река, которая по вотчине протекает – Тиск, отсюда и название такое у города.

Вышел у меня в этом граде Понтенске интересный разговор. Сотоварищи мои спать улеглись, я же, прихватив свечу и выпрошенную у Исидора книгу «Паралипоменон», отправился во двор почитать на сон грядущий. Во дворе около конюшни стояло несколько столов со скамьями, я купил у корчмаря кувшин рейнского, зажёг свечу и изготовился читать.

– Татарин? – окрикнул меня человек по-гречески.

– Московит, – ответил я ему на алеманском наречии.

– Не похож, – сказал человек на русском, но с очевидным акцентом, взял свой кувшин с вином и пересел за мой стол. – Здрав будешь, боярин!

«Верно, лях, – подумал я. – Повадки вороватые».

Одет был незнакомец неряшливо, дуплет добротного сукна в нескольких местах был потёрт, а кое-где и порван. Половины зубов у ляха не было, а те, что сохранились, гнилые. Но пулены были чудо как хороши – фиолетового цвета, с длинными узкими носками, пристегнутыми удобства ради изящными цепочками к браслетам на коленях.

– Не часто тут ваших встретишь, – сказал лях и покосился на книгу. – Я из Кракова. В Болонью добираюсь.

– Школяр, – засмеялся я. На вид незнакомец был мой ровесник, двадцати пяти лет.

– Медку бы сейчас, – сказал лях. – Надоело кислятину пить. Может, принесёшь медку, православный?

– Нету меда. Был, да весь вышел. Выпили по дороге.

Мед у нас, конечно, в запасе ещё был, но не буду я на побегушках у каждого прощелыги бегать.

– Жалко, – разочарованно сказал лях. – На Собор всей толпой едете?

– Верно, – я решил не обижаться на толпу. – Великое дело – Вселенскую церковь восстановить.

– Великое, – подтвердил лях. – Раньше дурачьё разной веры было, теперь же снова одним миром будет мазано.

«Пойду-ка я спать, – подумал я. – Не даст мне этот засранец почитать».

– С греческим императором понятно, – не унимался лях. – Его неверные так жмут, хоть в море топись. Да и от Империи остался лоскут земли вокруг Константинополя. А вот вам-то что, в ваших лесах да болотах? До вас турки не доберутся, так – наскачут порезвиться, девок красивых заарканить. Это не беда, новых нарожаете.

– Есть дело! – важно сказал я. – Если все так будут рассуждать, турок к тебе в Краков придёт и фитиль в заднице зажжёт.

– Я убегу, – расхохотался лях. – За далекие моря.

– Все не убегут, – сказал я. – Не все зайцы. Поэтому и едем на Собор.

– А с филиокве что будете делать? – спросил лях. – Если вопрос ребром станет?

– На разделение Святой Троицы не согласимся, – сказал я. – Во всяком случае, я не соглашусь. И все те, кого я знаю, тоже не согласятся.

– Далось вам это прибавление: « Святой дух исходит и от Сына тоже». Не кажется ль тебе, что слишком много значения придаётся словам. В подобных обстоятельствах император Константин написал пресвитеру Ариану, еретику, отрицавшему Святую Троицу: «Прекратите заниматься гимнастикой для умов. Народу требуется ясное мнение о Божественной воле».

– Слово Божье есть плоть и кровь наша, – сказал я. – Поменяем Символ веры, станем другими. Может, лучше, может, хуже, не знаю. Но точно – иными. Нам этого не надо.

– Не выйдет никакого толка из этого Собора, – уверенно сказал лях. – Даже если Унию провозгласят. Разные мы и пути-дорожки у нас разные. Много лет должно пройти, чтобы понять – не турок у нас враг, а человеческая глупость.

Лето от сотворения мира 6946, праздник Иоанна Предтечи Крестителя.

Сегодня один из самых радостных дней в моей жизни. Сегодня я лицезрел воочию Папу Римского Евгения IV и греческого царя Иоанна VIII Палеолога.

Про Папу разное говорят, но то, что он человек решительный, твёрдого нрава, аскет, видно сразу. Папа совсем недавно вернулся из Флоренции в Рим, откуда его изгнали недовольные бискупы, взбунтовавшие простой люд. Кровушки, говорят, в Риме немало пролилось, когда князь Савойский город штурмом брал.

Папу везли на паланкине, император ромеев верхом, рядом. Палеологу сорок пять лет, но он крепок и статен. Если бы его первая жена княжна Анна Московская, дочь моей благодетельницы Софьи Витовтовны, не умерла бездетной, быть бы наследнику царьградского престола с долей русской крови.

Папа и император всё время переговариваются, но о чём, я не слышал, далеко стоял.

Мы в Ферраре, это город в двухстах верстах от Флоренции. Захолустный городишко, прямо скажем, и народец в нём живет злобный, жадный. Как все делегации на Собор съехались, цены на овощи, хлеб и мясо в три раза задрали. Будто упыри, а не христиане, хоть и инославной веры. Так наш казначей чернец Антип сквозь зубы лается, но за провизию гроши отсчитывает.

Весь мир в этот затхлый городишка съехался. Латинян человек пятьсот, и наших, православных, примерно триста. Двадцать два митрополита во главе с патриархом Вселенским Иосифом: раклийский Антоний, эфесский Марк, русский Исидор, манамвасийский Досифей, трапезундский Дорофей, кизитский Митрофан, никейский Виссарион, никомедийский Марк, лекедомонский Мефодий, тырновский Игнатий, амасийский Иосиф, валашский Демиан, ставропольский Исайя, родосский Нафанаил, митиленский Дорофей, драмасинский Дорофей, меленикский Матфей, тристиасийский Калист, ганский Геннадий, ахелонский Геннадий, иверский Иоанн, сардакийский Дионисий, который во время Собора отошёл к Господу.

Из них самый знаменитый, конечно, Марк эфесский, ему патриарх и греческий царь поручили диспуты вести с латинскими философами.

Первый диспут назначили на Успенье. А за два дня до того меня позвал Исидор.

– Ты ведь быстро пишешь, толмач?

– Скорописи обучен, – сказал я.

– Одень рясу, – приказал Исидор. – За чернеца сойдёшь. Сейчас важный разговор состоится с кардиналами Цезарини и Торквемада, братом великого инквизитора испанского. Записывать будешь, а мы подписи поставим. И тебе будет, что потом князю рассказать, – Исидор насмешливо посмотрел на меня.

Попыхтел я, конечно, изрядно. Встречались впятером: уже помянутые латиняне, Исидор, Марк эфесский и Виссарион никейский. Говорили то по-гречески, то на латыни, больше на латыни, поскольку испанец Торквемада греческого не знал.

– Этой европейской традиции почти тысяча лет, – напыщенно произнес Торквемада. – Каждый царствующий монарх перед Папой коленопреклоняется и целует туфлю. Даже Карл Великий не погнушался.

– Нехорошо начинать Собор о воссоединении со старой распри, – сказал Виссарион никейский. – Патриарх Вселенский равновелик Папе. Если же патриарх поцелует туфлю Папе, это не уния, а подчинение.

– Акт целования туфли есть целование ноги апостола Петра, – сказал Торквемада. – Вы не согласны с этим?

– С этим мы согласны, – примирительно сказал Виссарион. – Но всякий желающий увидеть подоплеку, усмотрит в таком поведении патриарха фактическое раскаяние в ереси. В наших землях достаточно противников Унии. Этот факт позволит не признать воссоединение церквей, если таковое состоится.

– Пусть Папа преемник апостола Петра, – добавил Марк эфесский. – Мы же преемники других апостолов. Разве прочие апостолы лобызали ногу Петра? Кто слышал об этом?

– Есть простое евангельское решение, – сказал Исидор. – Патриах и Папа поцелуют друг друга в щеку и пожмут руки как истинные пастыри народов, встретившиеся в животворной долине после долгого тернистого пути.

– Для того, чтобы не блуждать в церемониальных дебрях, решение неплохое, – сказал кардинал Цезарини. – Но папский трон в зале диспутов должен быть выше. Это соответствует законам гостеприимства – вы к нам приехали.

– На ладонь, – сказал Марк. – Пусть эта ладонь символизирует ту искреннюю поддержку, которую Запад готов оказать народам Восточной Империи в их борьбе с неверными.

– И другим православным народам, – добавил Виссарион.

– И другим, – сказал Исидор.

После встречи Исидор был мрачен.

– Что думаешь? – спросил он.

– Думал, что они относятся к нам лучше,– сказал я.

– К нам это к кому? – переспросил Исидор.

– К православным.

– Пустое говоришь, толмач, – сказал Исидор. – Латиняне двести лет назад Константинополь разграбили вместо того, чтобы идти крестовым походом в Святую землю. А совсем недавно те же латиняне венецианцы у Палеолога Фессалоники за бесценок купили. Императору деваться некуда, в его казну и мышь не забегает. Латиняне как были варварами тысячу лет назад, такими и остаются. И Папы у них такие же, сплошь сребролюбцы да воры.

– Тогда зачем эта Уния, – сказал я. – И нам и им?

– У них тоже всё неладно. В Базеле сейчас другой Собор заседает, больше половины бискупов туда поехали, другого Папу избрали, его ещё иногда Анти-Папа Феликс называют. У них эта свара пятьдесят лет продолжается. Так что Папе Евгению объединить Римскую и Восточную церкви очень выгодно. Он тогда самый главный, выше только бог. Ну, а про нас, я имею в виду греков, сам всё знаешь. Если второй Рим падёт, третьему не бывать, какие бы мечты твой князь не лелеял. Не та порода, в паскудство да блеяние безмозглое выродится. Нет у Империи другого выхода, как на эту Унию соглашаться.

– Трудно будет, – сказал я. – Если так верой разбрасываться, можно и к неверным пойти, и к иудеям. Какая разница…

– Латиняне хоть и варвары, но все же свои, – устало сказал Исидор. – Когда надо выжить, всё прочее становится прочим, то есть несущественным.

Лето от сотворения мира 6946, праздник Покрова Пресвятой Богородицы.

Сегодня диспут, восьмой по счёту. Посвящён он чистилищу, по нашему – мытарствам загробным. Сколько я читал Отцов церкви, и Григория Богослова, и Иоанна Златоуста, и других, нигде про временный огонь чистилища не встречал. Правильно на диспуте Марк эфесский привёл слова из Деяний: «И повелел Он нам проповедовать и свидетельствовать, что есть Он определенный от Бога Судия живых и мёртвых».

– Огонь может быть только вечный, – сказал Марк. – И горит он в аду. Если же огонь временный в чистилище, то выходит, что бесы определяют, куда душе попасть – в ад или рай. Молитва и покаяние – вот что есть мытарства загробные, и по раскаянию посмертному определяется, где душе быть.

Перед диспутом латиняне прислали письменное мнение по этому расхождению за подписью Папы. Рассуждение их таково: «От времен апостольских Римская церковь принимает, что души умерших чистыми и свободными от всякой скверны, как то души святых, прямо отходят к блаженству. Души же впавших после Крещения в грехи и потом покаявшихся искренне и исповедовавшихся, но не успевших совершить епитимью, положенную на них духовным отцом и принести покаяние, достаточное для заглаживания грехов, очищаются огнем чистилищным, одни – скорее, другие медленнее, смотря по грехам, и после очищения отходят к блаженству. Их очищению также содействуют молитвы священника, литургии и милостыни. Души умерших в грехе смертном, и также в прародительском грехе, прямо отходят к наказанию».

Ссылались латиняне всё больше на своих Отцов церкви: блаженного Августина, Амвросия и Григория Двоеслова. Умысел их понятен – об этих святых Отцах мы только слышали, книг их не читали, даже на Афоне и в Царьграде.

– Апостол Павел ясно указал в послании коринфянам, – ответил Марку эфесскому испанец Торквемада. – «Ибо никто не может положить другого основания, кроме положенного, которое есть Иисус Христос. Строит ли кто на этом основании из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, каждого дело обнаружится, ибо день настанет, когда в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. И у кого дело, которое строил, устоит, тот получит награду. А у кого дело сгорит, тот потерпит урон, впрочем, сам спасётся, но как бы из огня».

Этот испанец желчный, острый, похож на гусиное перо. Школяры в парижском университете, которым он заведует, боятся, верно, его пуще огня, про который Торквемада рассуждает.

– Мы полагаем, – возразил Торквемаде Марк эфесский, – что святой Апостол под огнём имел в виду огонь вечный и никакой другой. Напомню притчу о Лазаре: Авраам подвёл умоляющего богача к великой пропасти со словами: «Хотящие перейти отсюда никогда не перейдут». Поэтому мы считаем, что даже души святых не сразу отходятся к блаженству, а только пройдя мытарства загробные.

– Мы учим паству о неотвратимости чистилищного огня испокон веков, – сказал Торквемада. – Разве авторитета Римской церкви недостаточно для утверждения истины?

Палеолог на диспутах не присутствует. Наверное, его оскорбило то, что на открытии Собора посланцы герцога Бургундского поцеловали туфлю Папы, а в сторону императора и патриарха Иосифа даже не посмотрели, будто их и нет вовсе. Возможно, ещё более его оскорбило, что кроме посланцев герцога, никто из светских миропомазанников на Собор до сих пор не приехал, хотя Папа, как и обещал, разослал всем владетельным князьям и королям грозную буллу о необходимости крестового похода против турок.

Диспуты о вере проходят неспешно, ждём, может, кто и прибудет из сильных мира сего. Палеолог где-то в Италии, разъезжает по городам, убеждает и просит о помощи против неверных.

Папы тоже нет. Он открыл Собор торжественной молитвой «Благословен Господь Бог Израилев» и отбыл в Рим. У него своих забот полно. Сдаётся мне, что Папу и греческого царя все эти богословские тонкости не слишком-то волнуют.

Вместо Марка эфесского диспут со стороны православных продолжил Виссарион никейский. Он не такой резкий как Марк, я бы сказал, расплывчатый. Думаю, патриарх и император именно ему поручили сглаживать противоречия.

Виссарион принялся рассуждать, что из слов в Маккавеевой книге и изречения Христа, на которые латиняне ссылаются, можно сделать вывод об отпущении лишь некоторых грехов по смерти, но каким образом, посредством ли наказания, притом огненного, сего не видно. Да и что общего между отпущением и очищением огнём и мучениями?

– Должно быть что-то одно, – сказал Виссарион. – Либо отпущение, либо наказание, а не то и другое вместе. Иоанн Златоуст так толковал слова апостола Павла, которые мы услышали сегодня. Под огнём святой Отец разумеет огонь вечный, под золотом и драгоценными каменьями добродетели, под дровами, сеном, соломой худые дела, пищу вечного огня. Под спасением, но как бы из огня – сохранение и продолжение бытия грешников среди мучений.

– Блаженный Августин, – продолжил Виссарион, – понимал слово спасётся в значения блаженства, что и придало этому месту послания святого Апостола иной смысл. Святой же Иоанн Златоуст был грек. И святой Апостол Павел также писал на греческом. Само собой, что греки лучше понимают греческие слова, чем посторонние. Мысль апостольского изречения в том, что огню свойственно истреблять, а подлежащие вечному мучению не истребляются. Вот апостол и говорит, что они пребывают, сохраняя и продолжая бытие, хоть и сжигаются огнём.

Торквемада стоит на противоположной кафедре, с прямой спиной, узкие губы сжаты так, что слились в почти невидимую полоску.

– Скажи, Виссарион, – вдруг спросил он. – Какова степень жара огня геенского?

Тут уж не выдержал чиновник Ягарий, представляющий императора на диспуте.

– Чтобы это знать наверняка, – сказал он. – Нужно на себе огонь преисподней испытать.

Кому мытарства загробные, а у меня самые что ни на есть земные. Я про друга своего лепшего говорю – Афанасия, сына шорника. Афанасий на диспуты не допущен, болтается с утра до вечера по городу, всех феррарских девок перемял. Дело, понятно, молодое, только вот Афанасий в языках ни бельмеса, вечно просит меня в беседах с чертовками посодействовать. Я же человек семейный, жену свою Настасью люблю, мне в этих разговорах участвовать противно. Одно радует, сын шорника хоть и не новгородец, но парень ушлый. Ему девки – кто каравай принесёт, кто шмат яловины, а кто и фазана жареного целиком.

Гроши у нас, однако, заканчиваются. Папа клялся взять на себя содержание православных делегаций, после открытия Собора тот же чиновник Ягарий торжественно зачитал папское распоряжение: « В месяц выдавать: императору – 30 флоринов, патриарху – 25, митрополитам – по 20, лицам дворов митрополичьих – по 4 флорина…»

Но казначеи папины платить не торопятся, монеты выдают неохотно и своевольно. Как только православные на диспутах ерепениться начинают, тут же рассказывают, что флорины, мол, не подвезли. В общем, голодновато становится. Также слух прошёл, что к Ферраре чума подбирается.

Лето от сотворения мира 6947, день святого первомученика Стефана.

Едем во Флоренцию. В начале месяца мокрый снег пошёл, и Палеолог с Папой как снег на голову свалились. Собрали нас всех в соборной божнице святого Георгия, где диспуты проходили. Торжественно было, как при открытии Собора. Папа, облачённый согласно святительскому сану и в рогатом клобуке, сидел на высоком месте, за ним сорок четыре кардинала и бискупа, также облаченные в соответствии с саном. А патриарх и митрополиты в мантиях сидели. Зачитали нам грамоты по-латински и по-гречески, что всему Собору нужно переехать из Феррары во Флоренцию.

Причина, говорят, в том, что чума совсем близко к городу подошла. Исидору же и ещё некоторым митрополитам Палеолог шепнул, что у Папы казна совсем худая. Флорентийский банкир Козимо Медичи по прозвищу Старый после долгих уговоров согласился взять на себя расходы. Папа ему за это полное отпущение грехов обещал. Банкиру Козимо, верно, есть в чём покаяться: большие деньги – большие бедствия.

Едем в повозках, запряжённых мулами. Скотина эта неприхотливая, тупая, медлительная. Потому и едем кое-как, по локтю в час. Зима же в Италии скверная, сырая, зябкая.

Под стать скотине и погоде настроение наше. Диспуты все, а их в Ферраре пятнадцать прошло, так ничем и не закончились. Латиняне упорно стоят на своём мнении, ни в чём уступать не хотят. Слышал я, что Марк эфесский прилюдно сказал патриарху Иосифу: «Зачем метать бисер перед свиньями?», а патриарх ему попенял за гордыню богомерзкую. Патриарх совсем больной, на диспутах ни разу не присутствовал, дожил бы до окончания Собора.

Латиняне в своих заблуждениях тверды как гранит, а вот в наших рядах православных, пожалуй, сумятица. Виссарион никейский и Марк эфесский, два главных наших представителя на диспутах, в Царьграде друг друга не сильно жаловали, Марк вовсе не хотел на Собор ехать, Палеолог на его участии настоял. Сдаётся мне, что Марк окончательно разуверился, что компромисса между церквями достигнуть можно. Он, наверное, рад был бы домой вернуться, но сан и положение перед императором не позволяют.

С Виссарионом сложнее. Он, Виссарион, в столице закончил школу знаменитого ритора Мануила Хрисоккока, потом принял монашеский сан, пять лет жил в тихом монастыре в Фессалии. Митрополитом никейским его перед самым Собором назначили и, думаю, неспроста.

Из всех князей церкви Виссарион, пожалуй, самый рьяный поборник Унии. Оратор же он знатный, по тому, как речи строит, сразу видно. О такой аудитории, как на Соборе, верно, всю жизнь мечтал.

Марк на диспутах строг и непреклонен, Виссарион, напротив, многоречив и витиеват. Когда обсуждали вопрос о блаженстве праведных и Торквемада сослался на Дионисия Ареопагита, Марк возмущенно сказал, что он таких слов у блаженного Дионисия не встречал и намекнул, что латиняне их сами сочинили. Торквемада вспылил и предложил прения завершить. Виссарион тут же поднялся и со словами «мы ещё так много можем сказать прекрасного» говорил часа полтора.

Тот диспут – о разнице в учениях той и другой церкви о состоянии душ отошедших – имел конфузное продолжение. Постановили тогда, что православные напишут письменное мнение по этому вопросу за подписью патриарха. Собрались все митрополиты в келье патриарха Иосифа, долго спорили, прочли вслух многие свидетельства Отцов церкви, и пришли к выводу, что души праведные наслаждаются блаженством, но не полным и не сразу, как утверждают латиняне, а только когда после общего воскресения соединятся они с телами своими.

Тогда души праведные, хорошо сказал Марк эфесский, просветятся подобно солнцу. Марку ответ и поручили написать. Виссарион же втайне написал свой ответ, куда более обтекаемый, зато ладно скроенный по законам грамматики. Ответ этот виссарионов, как бы невзначай, ко всем кафолическим кардиналам и бискупам, бывшим в Ферраре, попал.

Патриарх Иосиф сделал вид, будто и не произошло ничего. Марк рассердился, хотел Палеологу жаловаться, но, в конце концов, махнул рукой. Что ни говори, не ладят наши иерархи меж собой.

Я, конечно, человек мирской, от богословских вопросов далекий, только вот не пойму никак, зачем за тридевять земель надо было к латинянам ехать Унию предлагать, если вожди наши одни, подобно Марку эфесскому, стоят в своей непримиримости как одинокая скала в бушующем море, а другие, подобно Виссариону никейскому, ради сладости красноречия своего готовы и веру забыть, и судьбу царьградскую, и самое себя.

В день отъезда из Феррары подслушал я случайно разговор между митрополитом Исидором и владыкой суздальским Аврамием.

– Вижу я, куда вы, греки, клоните, – сказал Аврамий. – Поломаться как срамные девки, для видимости, а потом на все условия латинян согласиться. Мол, Царьград спасать надо, погаснет свеча, что тогда. Но негоже мне, православному владыке, христопродавцем быть. Не подпишу я такую Унию, Исидор.

– Без твоей подписи не поперхнёмся, – ответил Исидор. – Не по сану честь. А будешь народ баламутить, в темницу посажу.

Тут Исидор меня заметил и осёкся. «Потом поговорим», – сказал он, то ли мне, то ли Аврамию. Со мной пока не говорил.

В дороге меня забавляет наш казначей Антип, в одной повозке едем. Антип, как положено казначею, дядька въедливый, с другим таким же въедливым, казначеем патриарха Сиропулом, снюхался. Два этих бедолаги высчитали, что за четыре месяца пребывания в Ферраре папский двор выплатил православным 2691 золотой флорин, должны же были, в соответствии с обещанием, 3425 флоринов.

Антип мне эти вычисления по сто раз на дню пересказывает и всё причитает: «Дурят нашего брата, ох, дурят!» Я от этих его причитаний уж вою.

На одной из ночевок ко мне подошёл Гемист Плифон и пригласил продолжить путь в его повозке. Гемист славный философ нашего времени, и всех великих ученых мужей-мирян Палеолог лишь с ним советуется и иногда с Георгием Схоларием, тоже необъятного ума человеком.

Гемист в молодости был очень тучный, за что его и прозвали «плифон». Так как прозвище это было созвучно боготворимому им Платону, он взял его как второе имя.

В моём представлении Гемист возраста почти саваофовского, ему семьдесят девять лет, но в учёных спорах он живее и горячее молодых.

Плифон привёз в Италию своё новое сочинение «О разнице учений Платона и Аристотеля» и сразу устроил в Ферраре по царьградской традиции театр. Театр это любопытное действо, происходит в хорошую погоду на улице, в дождь в каком-нибудь помещении, обычно, в харчевне.

Собираются образованные люди и спорят между собой на разные темы. Послушать да и сказать что-нибудь, если не стыдно, может всякий желающий, и без всякой платы.

Театр, который устроил Плифон, пожалуй, даже интереснее, чем диспуты Вселенского Собора, которые в божнице святого Георгия происходили. Так его речи были дерзки, неожиданны и новы для всех слушающих, привожу по памяти отрывок одной из них: «Сторонники учения об идеях, учения Платона, не думают, что бог есть непосредственный творец нашей вселенной. Он есть создатель иной природы и иной субстанции, более близкой к своей собственной и вечной, которая также пребывает в своей тождественности. Что же касается нашей вселенной, то Бог её создал только через посредство этой субстанции, а не благодаря самое себе. Этот сверхчувственный мир, составленный из различных идей и понятий, и создал нашу вселенную и наш чувственный мир. Наш чувственный мир есть образ этого сверхчувственного мира, как в целом, так и в отдельных частях, не имея ничего, что не от высшего мира, по крайней мере, в том, что требует причины. Ведь все сущее и возникающее нуждается в причине. В тоже время лишения, провалы, все падение в небытие, не требуют, как видно, причины. Скорее всего из-за отсутствия причины происходят вещи такого рода. Отрицания также не имеют причины, ибо они появляются вследствие неучёта причины, которая ставит противоположные утверждения. Для явлений, происходящих в нашем мире случайно, нет чего-то единого наверху, что было бы их причиной. Бесконечные также не имеют наверху особой реальности, однако в сверхчувственном мире имеется идея, которая является единой причиной всех вещей, которые в нашем мире впадают в бесконечность, потому что существа высшего мира никогда не участвуют в количественно бесконечном. Напротив, высшему Богу не свойственна никакая форма множественности, так как он действительно в высшей степени един. С другой стороны, в недрах этого сверхчувственного мира существует множественность, но конечная и никоим образом не бесконечная ни в возможности, ни в действительности. Только в нашем чувственном мире может появиться бесконечность, ибо бесконечность материи её первый признак. Конечно, только от высшего мира материя получает эту причинность, но там не существует бесконечно. Люди размышляют об этих вещах давно, поэтому Аристотель лжёт, когда говорит, что первым начал рассуждать об идеях. До него был Платон, до Платона – его учитель Сократ, до Сократа – пифагорейцы исповедовали это учение, как можно заключить из книги Тимея Локрского. Учение Аристотеля – сухое древо, а Сократ, Платон и пифагорейцы его живые корни, и главный из этих корней – Платон. Аристотель велик, но Платон восхитителен, и только он даёт человеческому уму удовлетворительный ответ на жгучие вопросы познания».

К моему удивлению, латиняне о философе Платоне никогда не слышали, искренне считают самым главным древним мудрецом Аристотеля, поэтому речи Плифона сопровождают восторженными овациями и ходят за ним по Ферраре толпой.

С Гемистом я подружился сам того не предполагая. Я посещал каждый его театр и как человек скромный, помалкивал в тряпочку, внимая чужой мудрости. В тот раз Плифон рассуждал о месте Пелопоннеса в человеческой истории.

Тема ему чрезвычайно близкая, Плифон давно живёт в деспотате Морея, в городе Мистра, который построен на развалинах древней Спарты. Из Царьграда его изгнали лет двадцать назад, когда отцу нынешнего императора Мануилу он написал письмо с предложением ликвидировать монастыри и назвал монахов трутнями на теле больного государства.

Театр происходил за городом, на берегу мутноватой от ила речушки, был ясный солнечный день, до того мы с Афанасием распили кувшин вина, закусив отменным куском сыра, который притащила очередная его деваха. Сквозь полудрёму слова Плифона хорошо ложились на душу.

– Хвала императору Палеологу за то, что он восстановил укрепления на Истмийском перешейке, – говорил Плифон. – Ведь именно здесь пролегла та черта, где эллины остановили армуздян персов. Это как бы водораздел между миром варварским и миром культурным, между миром государства Ликурга и неистовством азиатской дикости, где один повелитель, а остальные рабы. Из Пелопоннеса пришли в Италию древние спартанцы, под именем сабинян соединились с латинами и основали Рим. Ведь кто есть турки-османы, как не потомки парасомонов, которых когда-то в Азии изничтожил Александр Великий. Движимые старой и незабытой местью, они алчут нашего падения…

«Ну, пожалуй, про османов это он заливает», – подумал я, взял да и поднял руку, что означало – прошу слова. Афанасий только крякнул как утка.

– Уважаемый ритор! – сказал я. – Твоя мудрость не вызывает сомнений, но я не встречал у Фукидида, Ксенофонта, Плутарха и Страбона упоминаний о паросомонах. Даже если они существовали и являются предками османов, то зачем столько столетий надо было ждать возмездия? Они могли прийти с аварами или уграми, которые из тех же азиатских краев. Также я не вполне понимаю, как древние спартанцы могли оказаться в Италии и зачем им нужно было называть себя сабинянами? Мне кажется, у спартанцев и дома забот хватало.

Тут публика зашикала и освистала меня, я сел обратно на траву, опозоренный. После окончания театра подошёл человек и сказал, что Плифон хочет поговорить со мной.

«Чего ты полез! – тихонько проворчал Афанасий. – Скажут, чтобы больше не приходили. Вот обидно будет».

Плифон сидел на небольшом коврике и перекусывал лепешкой с заячьим паштетом.

– Какие похвальные знания для столь юного создания, – сказал Плифон с очевидной издёвкой. – Нам, старикашкам, можно спокойно помирать. Новый Плутарх явился на италийских берегах.

Я покраснел как варёный рак.

– Из каких краев будешь?

– Из Руси, – ответил я.

– Литовской или Московской? – оживился Плифон.

– Московит.

– Много раз хотел побывать, – задорно засмеялся Плифон. – Но уж больно холодно у вас. Твоя мать понтийская гречанка?

– Точно, – удивился я. – Неужели по речи так заметно?

– Заметно, – снова засмеялся Плифон. – Поживешь с моё, многое будешь замечать. Я решил завершить один трактат, недописанный великим Федором Метохитом. Ты слышал об этом человеке?

– Слышал, – сказал я. – Знаменитый царьградский астроном.

– Не только астроном, – продолжил Плифон. – Метохит был человек универсальный, теперь таких нет. Трактат этот логографический, посвящен славянам, живущим за Борисфеном. Поможешь мне?

– Я с радостью, – сказал я. – У меня свободного времени много.

Четыре раза в неделю я приходил в дом, где остановился Гемист, и рассказывал ему о наших обрядах, порядках, традициях, в общем, обо всей нашей жизни.

Гемист редко бывал один, обычно вокруг крутились ученики, которые взирали на него подобострастно, как на вновь явленное божество. Меня это немного раздражало, и всё же передо мной постепенно разворачивался невероятный мир этого удивительного человека.

Плифон не был христианином. Не придерживался он и веры в Магомета, Иегову или неведомого Зороастра, про которого любят рассказывать небылицы купцы из-за дербентских железных ворот. Плифон был самым настоящим эллинским язычником, таким же, как Геркулес и Орфей.

В учении, которое его ученики так и называли «Эллинская теология», древние греческие боги существовали в строгой и ясной иерархии: Зевс – причина всех причин, Посейдон – посредник между людьми и явлениями, Гера – матушка-природа и так далее: от высокого к низменному.

«Пройдёт считанное количество лет, – утверждал Плифон, – христианство и ислам рухнут, как подросший человек выбрасывает игрушки, подаренные ему, когда он был капризным ребенком. Не надо быть великим философом, чтобы понимать: есть ценности вечные, а есть вещи временные, преходящие. Явление Христа в эманации римских умов было вызвано безудержным наступлением варваров, это была наивная попытка спасти тот мир, который рушился у них на глазах. В глазах же варваров, в свою очередь, Иисус и апостолы были куда более приятными существами, чем их жестокие, тупые и ограниченные Перуны, Одины и Армузды. Конечно, в эру Христа и Магомета мир изменился, но ни одна, повторяю, ни одна животрепещущая проблема добродетельного и благополучного существования людей так и не была решена. Значит, надо возвращаться к тому, что придумано до нас и умами лучшими, чем мы».

Разумеется, Гемист вёл такие речи только в узком кругу, и я был польщен, что оказался допущен в этот круг. На диспутах Вселенского Собора, где он порой выступал, Плифон держался рьяным противником латинян. Как нормальный человек нашего времени, он был двуличен.

Гемист кряхтит в повозке. Дождь стучит по войлоку, которым она обтянута.

– Не люблю зиму, – ворчит Гемист. – Как можно всё время жить под дождём? На Пелопоннесе крестьяне в это время делают крепкое вино. Оно желтоватое по цвету, отменно согревает старые кости.

Я смотрю в окошко, вырезанное в войлоке. Серый, унылый, предгорный пейзаж. «В Москве скоро масленица, – думаю я. – Настюшка блины будет печь. Как она там, моя родная».

– Я предупреждал Палеолога, – говорит Плифон, – что это будет судилище, а не Собор. Так оно и вышло.

– Утопающий хватается за любую соломинку. Ты же сам всё понимаешь, господин.

– Но не также бездарно, – возражает Плифон. – Латинянам не до нас. Они все передрались за место под солнцем, столько грязи и желчи излили на Лик Божий, что его уже и не рассмотришь. Надёжные люди сообщили мне, что французский король Карл VII отказался признать Папу Евгения. Король сейчас в Базеле, на Соборе, где осуждают две ереси – современную богемскую и древнюю, от греков исходящую. Замечательно, нас к извергам гуситам приравняли. Без французского короля крестовый поход против турок утопия. Да и османы совсем не сарацины, которые сражались с крестоносцами в Палестине. Современно организованное государство, которому, пожалуй, можно позавидовать.

– Я заметил, что ты уважительно относишься к неверным, ритор, – сказал я.

– Я был одним из воспитателей нынешнего султана Мурада, – сказал Плифон. – Давно, двадцать пять лет назад. Тогда моя жизнь в Константинополе совсем осложнилась, больно бешено я нападал на монастыри и призывал к их закрытию. – Плифон захихикал. – Когда чем-то сильно увлечён, глупость всегда летит впереди тебя. Мне намекнули, что мой зад хорошо подходит для кола. Я бежал, мои соратники сделали так, будто я попал в плен к туркам. Султан Баязет милостливо принял меня в Андрианополе и назначил учителем своего старшего сына. Так что я хорошо изучил османов, и поверь, у них есть чему поучиться. Мой воспитанник султан Мурад блестяще образованный человек, который извлекает максимум пользы из дикости своего народа. Кроме того, он искусный политик. Перед самым отплытием Палеолога в Венецию он прислал ему письмо, где предлагал больше надежд возлагать на дружбу с ним, чем с латинянами.

– Не ты ли посоветовал султану написать такое письмо, господин?

– Ты преувеличиваешь моё значение в этом мире. Пусть не покажется тебе это апорией, но я не вижу ничего противоестественного в соседстве мечети и святой Софии.

– Да, мне это трудно представить, – сказал я.

– Зато в призрачности союза с латинянами ты уже вполне должен был убедиться, – сказал Плифон. – Надо следовать логике вещей, как учил Пифагор. Османы также охотно примут ценности нашего мира, как варвары когда-то приняли лучшее из римского мира. Просто не надо к ним относятся как к дикарям и защищаться иконой как щитом. Ты должен знать, что мусульмане не отрицают Христа, просто они полагают его одним из великих пророков.

– Ты же не веришь в будущее христианской веры, – сказал я. – Тебе что полумесяц, что икона – всё одна белиберда.

– Я верю в то, что будущее будет совсем иным, чем мы себе можем представить, – задумчиво сказал Плифон. – Георгий трапезундский, один из наших философов, давно живёт в Риме, давно перешёл в латинскую веру, написал, что по приезду во Флоренцию со мной хочет повидаться Козимо Медичи. Утверждает, что банкир мечтает возродить Платоновскую Академию. Мне это очень любопытно.

Лето от сотворения мира 6947, четвертая седьмица Великого Поста.

Наконец-то дело нашлось и для моего замечательного друга Афанасия. После прибытия во Флоренцию повезли нас в ткацкий квартал показать, как с червя шелковичного кокон снимают. Квартал этот как бы и в городе, и одновременно за городской стеной. Большая роща тутовых деревьев, на которых бабочка живёт, обнесена крепостной стеной, которая хоть и пониже, чем городская, но всё равно высокая. На стене караул стоит денно и нощно, смотрит, чтобы никто из чужаков без спроса в квартал проник не смог. Между шелковицами домики ремесленников, там они живут, там шёлк выделывают. Там и помирают, кладбище у них своё, отдельное от горожан.

Рьяно во Флоренции секреты шёлковые хранят, женятся ремесленники обычно между своих, если вдруг невеста со стороны, после свадьбы она родителей и свояков больше не увидит, запрещено под страхом смертной казни. Говорят также, что если жена шелковода сыновей произвести не может, нанимают женщину со стороны, чтобы она ребенка выносила, а как мальчишка родится, к себе его забирают, чужая женщина ему матерью становится. Если же девчонка на свет божий появится, отдают в монастырский приют, а оттуда, когда вырастет, в срамной дом поступает. Об этом пронырливый Афанасий разузнал, а уж, правда или нет, я не знаю.

Дружок мой Афанасий сумел с этими ремесленниками подружиться. Они ему показали, как нить шелковую с кокона стягивать, у станка разрешают стоять, объясняют, что к чему. Афанасий им опасным не кажется, наверное, потому что ни слова на их языке не понимает. Полюбил Афанасий шёлковое дело, в квартал ремесленный каждый день как службу в церковь ходит, на девок, на моё счастье, почти внимания не обращает.

Город Флоренция очень большой и того, что в нём есть, не видел я ранее в других городах. Храмы высокие и красивые, из белого камня построенные. Через весь город река течёт, широкая и быстрая, Рна называется, местные жители на свой лад Арно зовут. Через реку каменный мост перекинут, по обеим сторонам моста палаты торговые. Товаров там множество, камки, аксамиты со златом, сукна скарлатные разные, масло дровяное, что из маслин делают. Видел я деревья, кипарисы и кедры. Кедр похож на нашу сосну, а кипарис корой как липа, только хвоя у него кудрявая и мягкая.

Есть во Флоренции икона чудотворная, образ пречистой Божьей Матери. Перед иконой в божнице шесть тысяч сделанных из воска изображений исцелённых людей: кто разбит параличом, или слепой, или хромой, или без рук, или великий человек на коне приехал, так устроено, что они как живые стоят, какие недуги и язвы у них были, так и сохранены.

Есть ещё иной монастырь, также построен из белого камня хитро и твёрдо, и ворота в нём железные. В этом монастыре сорок старцев живут, они к мирянам никогда не выходят, и миряне тоже к ним не приходят. А рукоделье у старцев такое – златом и шёлком на плащаницах святых вышивать.

Во Флоренции и Папа Евгений, и Палеолог. Смотрят друг на друга приветливо, но кривовато. На днях по поручению Папы Иоанн де Монтенегро, кардинал Родосский, так теперь велено Торквемаду называть, предал анафеме бискупов, что в Базеле на другом Соборе заседают. Палеолог ждёт посланцев от короля Венгерского и короля Польского, те вроде твёрдо обещали прибыть.

Папа между тем торопит, требует, чтобы Вселенский Собор продолжился. Не нравится ему, что внутри Римской церкви раскол с новой силой разрастается. Решили собраться накануне светлого праздника Пасхи, обсуждать главное расхождение – прибавление к святому Символу веры или на латыни – филиокве.

Открыл диспут Марк эфесский. Народ в соборную божницу не пустили, как это было на диспутах в Ферраре, Евангелие лежало на престоле нераскрытым, статуи апостолов ликом вниз, свечи перед ними не зажжены. Перед Марком на кафедре несколько книг Деяний Вселенских Соборов.

– Верую в Духа Святого, Господа истиннаго и животворящего, Иже от Отца исходящего, Иже с Отцом и Сыном споклоняема и сславима, глаголившего пророки, – произнёс Марк. – Вот восьмой член святого Символа, утвержденного Отцами Никейскими на первом Вселенском Соборе и подтвержденный отцами Эфесскими на втором Соборе, которые запретили менять хоть одно слово в нём под страхом для епископов низложения, а для мирян – отлучения. Отцы второго Собора, постановив сие правило, показали свое уважение к Никейскому Символу, не позволив себе внести в него наименование Богородицы, столь необходимое в учении о домостроительстве нашего спасения. Святой Кирилл Александрийский, председательствовавший на Эфесском соборе писал Иоанну Антиохийскому: «Воспрещаем всякому изменять Символ веры, изданный святыми Отцами Никейскими. Ни себе, ни кому-либо другому не позволяем переменять или впускать в Символ этот ни одного слова, ни даже одного слога».

– Это послание, – присовокупил Марк. – Было читано на третьем Вселенском Соборе, им принято и утверждено. Далее, – продолжил Марк. – На чётвертом, Халкедонском Соборе было определено держаться Символа Никейского и Никейско-Константинопольского как одного. Отцы Собора сказали: «Сей святой Символ достаточен к полному познанию истины, так как содержит в себе совершенное учение об Отце и Сыне и Святом Духе». В Деяниях пятого, Константинопольского, Собора содержится письмо Папы Римского Вигилия патриарху Евтихию. Вот что пишет Папа: «Мы всегда хранили и храним веру, раскрытую святыми Отцами на четырех вселенских Соборах, и оным Соборам во всём последуем». На шестом Вселенском Соборе, который утвердил Символ, составленный на первых двух Соборах и принятый за правило веры тремя последующими, было прочтено послание Папы Агафона греческим императорам, где Папа пишет, что Римская церковь твёрдо придерживается веры, принятой пятью Вселенскими Соборами и особенно заботится, чтобы определённое правилами оставалось неизменным, без уменьшения или прибавления, как в речах, так и в мыслях оставалось неповрежденным. В заключение прочту определение седьмого Вселенского Собора, последнего перед нынешним, где говорится о Никейском Символе веры: «Все мы так веруем, все едино мудрствуем. Сия есть вера Апостольская, сия есть вера православная. Кто сей веры не приемлет, да будет отлучён от Церкви».

С этими словами Марк покинул кафедру и сел на своё место.

«Любопытно, – подумал я. – Что можно противопоставить этой сияющей логике фактов?»

Все ждали, что выступит Торквемада, который теперь Монтенегро и всё такое прочее. Но вместо него на кафедру поднялся кардинал Юлиан и положил перед собой весьма древнего вида пергаментный манускрипт.

– Это книга Деяний седьмого Вселенского Собора, записана на латыни, привезена представителем Римской церкви на Соборе и хранится в папской библиотеке, – торжественно произнёс кардинал. – Я прочту ту часть, которая касается Символа веры.

Читал Юлиан медленно, монотонно, слова Деяний полностью совпадали с той книгой, которую предоставили православные. За исключением одного места. В гулкой тишине капеллы прозвучало: «Святой Дух исходит от Отца и Сына».

Патриарх Иосиф вопросительно посмотрел на Виссариона никейского.

– Я не знаю, по какой причине, – сказал кардинал Юлиан, – представленные Церквями книги не совпадают. Возможно, те потрясения, которые испытывает Восточная Империя, способствовали потере подлинного экземпляра. Дополнительно сошлюсь на Мартина, епископа Гнезненского, который составил «Историю Вселенских Соборов». Он пишет, что исхождение Святого Духа от Отца и Сына было утверждено Отцами Эфесскими ещё на втором Вселенском Соборе.

Чиновник Ягарий, скорей всего, по тайному знаку Палеолога, попросил сделать перерыв. Втроем, Палеолог, Марк эфесский и Гемист Плифон, они заперлись в трапезной и совещались около часа. Затем вернулись в капеллу и слово взял Плифон.

– Начну с «Истории» Мартина, епископа Гнезненского, – сказал Плифон. – Мартин жил и писал меньше ста лет назад, а седьмой Собор состоялся почти восемьсот лет назад, поэтому его мнение можно считать исторически достоверным в той же мере, в какой следует верить утверждениям последователей Зороастра о том, что Луны на небе в допотопные времена не было. Если всё же предположить, что Отцами седьмого Вселенского Собора было сделано это прибавление, то в прочитанной уважаемым кардиналом книге должно присутствовать объяснение, почему, какие причины побудили Святых Отцов это сделать. Но такого объяснения мы не услышали. Ещё несколько столетий после седьмого Собора в Римской церкви литургия читалась без всякого прибавления к Никейскому Символу, о чём свидетельствуют латинские писатели Анастасий книгохранитель римский, Пётр Дамиан и многие другие. Если были бы справедливы или, во всяком случае, давно известны в Римской церкви свидетельства вашего списка и вашего историка, то зачем тогда Фоме Аквинскому и близким ему богословам прибегать к бесчисленным доказательствам прибавления к Символу. В подтверждение своего учения им достаточно было бы указать на прибавление, сделанное на седьмом Вселенском Соборе. Но ваши великие богословы молчат о сём».

– Уважаемый ритор обвиняет нас в подделке? – со своего места произнёс кардинал Николай, сидевший рядом с Папой.

– Ни в коем случае, – также со своего места ответил Виссарион никейский. – Думаю, что список, предоставленный Римской церковью, был когда-то нечаянно поврежден. Мы готовы выслушать более убедительные доказательства.

Для поиска более убедительных доказательств латинянам потребовался почти месяц. Собрались вновь на день святого пророка Еремии. От имени Римской церкви речь держал, разумеется, Торквемада. Речь его была обширной, продолжалась в тот день до позднего вечера и продлилась потом весь следующий день. Всей своей долгой речью кардинал Родосский пытался доказать, что латинское прибавление к Никейскому Символу веры «и от Сына» не есть прибавление, а есть изъяснение Символа, изъяснения же Вселенскими Соборами не воспрещены. Поэтому Римская церковь имела право сделать такое изъяснение и внести его в Символ веры. Ведь что такое прибавление, говорил Торквемада, прибавление есть приложение к предмету чего-либо извне. Изъяснение же есть изложение того, что заключено в самом предмете. В подтверждение он привёл слова святого Василия Великого, сотворившего самую первую литургию: «Разумеющий Духа разумеет и Его в самом себе, и того, чей он Дух, имеет в мысли вместе и Сына. А кто сего принимает, тот не отлучает Духа от Сына, но утверждает в себе веру в Три, последовательно в отношении к порядку, но совокупно по естеству между собой соединенными. То, как за цепи взявшийся за один конец, привлекает к себе и другой, так и привлекший Духа, через него вместе привлекает и Отца и Сына».

Плифон сидит недалеко от меня. Ему скучно, он с трудом сдерживает зевоту. Когда Торквемада пространно разъяснил слова апостола Павла: «Един Господь, едина вера, едино крещение, един Бог и Отец всех», следовательно, церковь всегда едина и следовательно едина власть её, но если церкви в различные времена по нужде дозволялось делать прибавления к вере, то это право не должно быть отнято у неё и в последующее время, при возникающих по временам ересях церковь имеет нужду противостоять им посредством учения и соответственно присоединять к своему Символу изъяснения, ограждающие от таких лжеучений», Гемист только покачал головой.

Во Флоренции он развернул кипучую деятельность. Банкир Медичи одобрил создание Платоновской Академии, выделил для неё из своих владений просторное палаццо и денежное содержание. Плифон нанял переписчиков, которые трудятся над списками эллинских философов, которые Гемист привёз с собой. В этом предприятии ему активно содействует Виссарион никейский. В своих речах Гемист теперь не так осторожен, как это было в Ферраре, я бы сказал, совсем не осторожен. Дошло до того, что на одном из театров с резкой и гневной речью «против чумы платоновской» выступил Георгий Схоларий, который публично назвал Плифона идолопоклонником.

Папа Евгений и Палеолог в этом смысле находятся в щекотливом положении. Учёный авторитет Гемиста чрезвычайно высок, да и покровительство банкира Медичи важнее папской буллы будет. Говорят, Папа приглашал Плифона на тайную аудиенцию, просил, чтобы тот не был таким ортодоксом на соборных диспутах. Плифон ответил уклончиво, как утверждают злые языки.

Положение наше, между тем, почти бедственное. Банкир Медичи велел выдавать содержание православным не деньгами, а пищей. Кормят нас всё больше подтухшей капустой и гороховой кашей. Животы пучит, как в чистилище огненном, будь оно неладно.

– Правило Отцов Эфесского Собора, воспрещающее менять в Никейском Символе хоть одно слово, хоть слог, следует понимать как запрещающее изложение иной веры, иного учения, чем указано в Символе, – сказал Торквемада. – О том же писал Папа Агафон греческим императорам. Напомню, что в то время Римская церковь боролась с несторианской ересью, овладевшей многими умами. Папа Агафон с Собором многих западных Отцов постановил внести это изъяснение для устранения ложного мнения, распространяемого несторианами, что Дух Святой не имеет бытия от века. Все великие Отцы: блаженный Августин, святой Амвросий, святой Григорий Двоеслов, святой Иларий, святой Василий Великий, Григорий Нисский, Афанасий, Иоанн Златоуст, Ефимий, Анастасий Сионит, Симеон Метафрат и другие, все они жили в разное время и каждый раз время ставило перед церковью разные задачи. Но в этой текучести времени самым главным для нас являются слова Спасителя: «Я есть с вами во все дни до скончания веков». Римский престол несёт свой крест без малого тысячу лет и никогда не давал повода усомниться в истинности своего назначения.

Лето от сотворения мира 6947, день памяти Иоанна Богослова.

Меня позвал Исидор. Показал на митрополичьи одежды, лежавшие на сундуке, и велел: «Пойдите с Антипом в квартал ломбардцев, заложите».

– Дожили, – сказал я.

– Я заметил, что ты сдружился с Гемистом Плифоном, – будто не услышав меня, сказал Исидор. – Напрасно. Эта дружба до добра не доведёт.

– Почему? – я решил изобразить простодушие.

– Гемист мечтатель. Хороший, добрый человек, но любитель утопий, как сказали бы его эллины. Утопия это запереться в Мистре на Пелопоннесе от всего враждебного мира и скакать вокруг статуи Зевса с венками на голове. Язычество ушло в прошлое навсегда, вместе с Платоном, римскими императорами и египетскими фараонами. Слово Христово вот единственная путеводная нить в нашем мире.

– Я думаю, что Плифон своими знаниями заслужил право иметь собственное мнение, – сказал я. – Хотя я и не его сторонник.

– Я надеюсь, что ты понимаешь, в чем истинный смысл этой Унии? – сказал Исидор.

– В чём? – спросил я.

– Константинополь может спасти только чудо. А чуда мы за грехи наши не заслужили. Вот в этом Плифон удивительно прозорлив – избежать победы османов нет ни одного шанса. Даже если крестовый поход против турок состоится, за что я ежедневно молюсь, он не спасёт положения города, только продлит агонию.

– Тогда зачем эта битва умов на Соборе, – сказал я, – если шансов всё равно нет.

– Падёт земной Царьград, – сказал Исидор. – Но знания, накопленные нашими предками, мы должны передать. Пусть и в другие руки, пусть нам чуждые и часто похотливые, но мы должны готовить почву для падающего светильника. Поэтому мы и ищем единства с Римской церковью.

– Значит, Плифон верно поступает с этой Платоновской Академией, – сказал я.

– В этом я его полностью одобряю, – сказал Исидор. – Если ломбардцы станут жадничать, пойдите с Антипом в иудейское гетто. Те сговорчивее. Да и Козимо Медичи должно быть стыдно, когда узнает, что архиерейские одежды в залоге у жидов.

Прения на соборных диспутах становятся всё ожесточеннее. Папа Евгений приказал передать православным, что если к Пятидесятнице, то есть через три недели, согласия не будет, грекам следует вернуться домой.

Палеолог недоволен. Посланцы королей Венгерского и Польского до сих пор не прибыли, императора вся эта говорильня вокруг веры немало раздражает. Сказывают, будто он в сердцах назвал Марка эфесского беснующимся старцем.

Отчаявшись найти общий ответ, что есть филиокве – прибавление к Символу веры или всё же его изъяснение, обратились к самому догмату – учению об исхождении Святого Духа.

Когда я слушал речь Торквемады, то понял, почему Плифон с усмешкой назвал его схоластом, до Фомы Аквинского не доросшим.

– Слово «исходит» надо понимать в значении «принимает бытие», – утверждал Иоанн де Монтенегро, кардинал Родосский. – Вот что пишет святой Епифаний: «Сыном называют того, кто от отца исходит, а Духом Святым того, кто от обоих (от одного исходит и от другого приемлет), что и постигают святые только верой. Как Отца никто не видел, кроме сына, ни сына, кроме Отца. Дерзаю сказать, что Духа святого никто не видел, кроме Отца и Сына, от которого исходит и от которого приемлет. Ни Сына, ни Отца – только Дух святой, истинно прославляющий, научающий всему, который есть от Отца и Сына». Святой Епифаний говорил на основании Писания. Сказал в начале: «от Отца исходит», повторил в конце. Сказал в начале «от Сына приемлет», повторил в конце.

– Греческое выражение «быть от кого» ещё не означает «происходить от кого», – возразил Марк эфесский. – Это выражение принимается в различных смыслах. Святой Епифаний не говорит «приемлет бытие», но только «приемлет», и говорит он это на основании Слова Господа: «От Моего примет и возвестит вам». Если бы Епифаний хотел сказать, что Дух Святой имеет бытие от Сына, он так и сказал бы: «Никто не знает Отца и Сына, токмо Дух Святой, от которых он исходит и от которых приемлет», – тогда два этих слова «исходит» и «приемлет» были бы равнозначны. Но святой Епифаний, повторяя местоимение «от которого», и употребляя между двумя предложениями союз «и», этим показывает, что в другом смысле он употребил слово «исходит», и в ином «приемлет». Словом «исходит» он показывает, что Дух имеет бытие от Отца, а словом «приемлет» выражает, что Дух, будучи единого естества и существа с Сыном, возвещает верующим учение, согласное с Христовым. Попутно замечу, что уважаемый кардинал пользуется латинским переводом святого Епифания с греческого, сделанным Амвросием Траверсари. Перевод этот страдает множеством неточностей и искажений, о чём всем хорошо известно.

– Хорошо. Предположим, в нашем переводе есть неточности, – сказал Торквемада. – Обратимся тогда к Василию Великому, его книге против Евномия. Вот что он пишет: «Бог рождает не как человек, но рождает истинно. Он из себя являет рождение – Слово, слово не человеческое, но являет сие Слово истинно из самого себя. Он изводит Духа устами не по-человечески, поелику и уста Божьи не телесны; но Дух из Него, а не извне». Я прочёл сейчас не латинский перевод, а подлинный греческий текст. Это тоже искажение, Марк?

– Это наша общая беда, – сказал Марк. – Многие древние кодексы, что хранятся в Константинополе, испытали на себе жар пепелищ и глумливое отношение еретиков. Я так понимаю слова святого Василия: как рождение Сына, так и исхождение Духа относится к ипостаси Отца, а не существу Его, которое едино с существом Сына и Святого Духа. Следовательно, если Дух происходит от ипостаси Отца, то выражением «не извне» показывается, что он не исходит ещё из иной Ипостаси.

– Это твоё вольное мнение, – сказал Торквемада. – Но если ты имеешь своё мнение, то и я могу иметь своё. Ты признался в том, что ваши книги искажены. Почему в таком случае твоё мнение должно первенствовать, Марк? Я вернусь к третьей книге Василия Великого против Евномия. Вот что он говорит: «Если Дух в Троице третий по достоинству и порядку, то почему Ему необходимо быть третьим и по естеству? Что Он второй по Сыну, от Него имеет бытие, от Него приемлет и возвещает нам, и от сей причины совершенно зависит, сие предает учению благочестие: но что Он третий по естеству, тому Святое Писание не научает нас, того из прежде сказанного нельзя заключить со строгой последовательностью». – Этот манускрипт, Марк, – кардинал Родосский обеими руками поднял книгу над головой. – Привезён из Константинополя шестьсот лет назад, до разделения церквей, до вашей иконоборческой ереси и разрушения храмов. В нём нет никаких признаков повреждений!

– Тогда как ты объяснишь другие слова святого Василия, которые есть в этой же книге, – возразил Марк. – Василий, опровергая Евномия, замечает: «Евномий говорит, будто бы от святых он узнал, Дух Святой есть третий по достоинству и порядку, сам же верует, что Он есть третий и по естеству. Но какие святые и в каких словах изложили учение, сказать не может. Бывал ли когда столь смелый человек, вводивший новизну в божественные догматы?» Из этих слов видно, что Василий Великий не допускает, чтобы Духа Святого называли третьим по достоинству, а чтобы Дух Святой был третьим по естеству, совсем отвергает. Итак, когда святой Василий не соглашается, что Дух есть второй по достоинству по Сыну, для чего ему подтверждать отвергаемую им мысль, то есть приводить те слова, которые ты только прочитал из своей книги? О повреждениях же я тебе отвечу так. Повреждения бывают разного свойства: физические, которые сразу глазом видно, и тайные, злокозненные, такие исправления в тексте, которые на руку лукавой мудрости. Сто лет назад по поручению императора Кантакузина лучшие умы Империи под водительством Григоры Паламы изучили книги Василия Великого и Иоанна Златоуста. Их целью было отделить зёрна от плевел – отобрать те кодексы, что безупречны с точки зрения истины. Это было сделано выдающейся комиссией в результате многодневных трудов. Изложение всех книг Василия Великого против Евномия признано самым точным в беседах Никиты епископа Солунского, на который я и сослался. И в качестве последнего подтверждения чуждости святому Василию того, что прочитано из манускрипта уважаемого кардинала, произнесу его слова из письма брату его Григорию Нисскому: «Всякое благо, даруемое нам силой Божьей, называем действием всяческой во всех благодати, как говорит Апостол: «Вся же сия действует един и тот же Дух, разделяя властию, коему нужно, яко хочет». Итак поелику Дух Святой, от которого источается твари всякое даяние благ, зависит от Сына, с которым неразлучно приемлется, а бытие имеет от Отца, как вины, от которой и исходит; то в этом Он и имеет отличительный признак особенности по ипостаси, именно в том, что познается по Сыну и с Сыном, и есть от Отца…»

Смешной всё же человечек, дружок мой Афанасий. В тот день прения закончились поздно, ночная стража уже заступила в дозор. Я вернулся на постоялый двор, взбудораженный всеми этими спорами, и пытался своими словами разъяснить сонному Афанасию, в чём суть разногласий. Афанасий слушал неохотно, зевая, даже отказался пойти в погреб ещё за кувшином вина.

Соборные диспуты Афанасий не посещает, хоть я и договорился о местечке для него. Целыми днями пропадает в квартале шелкопрядов и в Платоновской Академии, которую Плифон организовал. По тоскански теперь балаболит так бойко, что я только диву даюсь – действительно, таланты у парня.

– Мутно это как-то, – наконец высказал своё мнение Афанасий. – Получается, Великие Отцы говорили одно, подразумевали другое, написали третье или за них написали. Не удивительно, что теперь такая путаница. По мне, есть Святая Троица – она для всех одна, чего ещё судить, рядить. Вот у Плифона мне всё понятно: Зевс – главный бог, остальные в подчинении, у каждого своё дело, в чужое нос не сует. И красиво у них там было. Когда Плифон об орфических мистериях рассказывает, я, будто вживую, всё действо вижу.

– Трудно тебе дома придётся, – засмеялся я. – Не поймут наши девки твоих эллинских вакханалий. Дадут оглоблей промеж глаз, вот и вся языческая наука.

Лето от сотворения мира 6947, день священомученика Тимофея Прусского.

По настоянию Папы Евгения диспуты прекращены. Папа требует, чтобы православные представили ясное и убедительное изложение своей веры. Палеолог, скрепя сердцем, согласился. По чину, конечно, следовало бы с такой речью патриарху Вселенскому выступить, но Иосиф всё время болен, палат своих не покидает. Слово в защиту православия поручили держать Марку митрополиту эфесскому. Я записал для себя краткое извлечение его долгой речи.

«Во-первых, сам Бог-Слово, и первый богослов и учитель богословия, в последней беседе с учениками, сообщая им тайны богословия, сказал: «Егда же придет Утешитель, Егоже Аз пошлю вам от Отца, Духа истины, иже от Отца исходит, той свидетельствует о мне». Здесь тремя речениями соответственно Спаситель изобразил три богоначальственные ипостаси. О Духе говорит: «Егда придет». О себе с Отцом: «Егоже Аз пошлю вам Отца». Потом об Отце Едином: «Иже от Отца исходит». Не видите ли, какая строгая точность в этом богословском учении? Словами «егда придет» означается свобода и владычественное достоинство Духа. Когда говорит «Егоже Аз пошлю вам от Отца», то показывает Свое и Отца Своего благоволение о пришествии и явлении Духа. Когда же говорит «иже от Отца исходит», то этим показывает Вину Духа, от которой он имеет бытие. Для чего же Господь, упомянув пред этим о Себе, и предоставив Себе и Отцу Своему ниспослание от Духа Святого, не сказал и об исхождении, например так: «Иже от Нас исходит». Он, конечно, сказал бы так, если бы признавал исхождение Духа и от Него. А что исхождение от Отца составляет личное свойство Духа и никак не должно подразумевать здесь «и от Сына» свидетельствует Григорий Богослов: «Не выходя из данных нам пределов, вводим Нерожденного, Рожденного и Исходящего от Отца». Личное свойство должно соответствовать вполне тому, кому оно принадлежит, не заключая в себе ни более, ни менее: то есть если есть Дух Святой, то Он исходит Отца, и если есть что исходящее от Отца, то это есть Дух Святой.

Ученик Христов, сказатель Тайн Божьих, Павел в послании к коринфянам пишет: «Мы же не духа мира признаем, но Духа, Иже от Бога». Не подумает ли кто-либо здесь, что апостол Павел под именем Бога, разумел и Сына? Изъясняя сие богословие, блаженный Иоанн Богослов в Откровении Великому Григорию Чудотворцу, при посредстве Приснодевы Марии Богородицы, говорит: «Един Дух Святой, имеющий от Бога бытие и чрез Сына явившийся людям»…

В этом месте Торквемада прервал Марка эфесского и торжественно объявил, что Римская церковь никогда не признавала двух начал в Святой Троице, но исповедует единую Вину и единое Начало, предавая мыслящих противно анафеме. Слова же «чрез Сына» имеют такой же глубокий смысл, как и слова «и от Сына исходящий», поэтому дальнейших препятствий для воссоединения церквей он не видит. Не давая Марку продолжить, он прочёл из послания преподобного Максима Исповедника: «Римские христиане никогда не утверждали, что Сын есть причина Духа, ибо знают, что причина Сына и Духа – Отец, Одного – по рождению, Другого – по исхождению, но показывают только, что Дух чрез Сына посылается, и таким образом означают сродство и безразличие их Сущности».

– Римская церковь направила Порфирородному письменное утверждение о бессмысленности дальнейших прений и ждёт ответа, – Иоанн де Монтенегро, кардинал Родосский нагло и вопросительно уставился на Палеолога.

Палеолог молча кивнул и также молча, жестом, приказал Марку эфесскому прекратить речь.

Все мы, православные, уходили с этого заседания как оплёванные. Дальнейшая судьба Вселенского Собора зависит теперь от папской воли. Третий день пищи нам не выдают вовсе. Если бы не одежды исидоровы и других митрополитов, что жидам заложили, передохли бы с голода.

Лето от сотворения мира 6947, день мучеников Леонтия, Ипатия и Феодула.

Посреди ночи меня растолкал Исидор.

– Просыпайся, толмач, – сказал он. – Ты мне нужен.

В исидоровой келье нас ждали Виссарион никейский, Дорофей митрополит митиленский и Мефодий митрополит лекедомонский.

– Я только что был у Палеолога, – с порога сообщил Исидор. – Марк эфесский бежал.

Дорофей митиленский ахнул и сел как баба на воз.

– Император запретил православным покидать город, – продолжил Исидор. – Несогласных казнить. Если понадобится, даже патриарха Вселенского.

– Мы зачем сюда приехали? – сказал Виссарион никейский, как мне показалось, убеждая самого себя. – Мы приехали сюда затем, чтобы спасать веру православную и отечество наше, а не доказывать, что мы правы или то, что мы умнее или более образованны. Мы это и так знаем, нам доказательства ни к чему.

– Надо бы у патриарха опять всем митрополитам собраться, – промямлил Дорофей. – Почитать Святых Отцов, поискать решение.

– Сколько раз уже собирались, – сказал Виссарион. – Каждый святее святого хочет быть. Пора бы уже понять: латиняне в своих догматах ничего не поменяют. Всё, что они примут – это наше добровольное согласие с такими оговорками, которые им противны не будут.

– Я вчера несколько часов провёл у патриарха, – сказал Мефодий лекедомонский, доселе молчавший. – Патриарх при смерти, весь в мыслях об ином мире, происходящее в реальности не осознает.

– Вы что задумали? – закричал Дорофей митиленский.

– Я предлагаю, – спокойно сказал Исидор, – чтобы вот этот человек, – он показал на меня, – под нашу диктовку записал такой ответ патриарха Вселенского Папе Римскому, чтобы на торжественном заседании Собора объявили о воссоединении церквей. А, написав, мы все вместе пойдём к патриарху и от лица всех православных митрополитов добьёмся, чтобы патриарх Вселенский такой ответ подписал.

– Как мы же пастве потом в глаза смотреть будем, – прошептал Дорофей. – Как объяснимся?

– А на то ты и пастырь, – сказал Виссарион, – чтобы стаду неразумному объяснять, что к чему. А не сможешь объяснить, так и полетишь с митрополичьего престола долой.

– Я надеюсь, ты не трус, толмач, – сказал мне Исидор. – Не зря же с Плифоном дружишь?

– Я не из пугливых, – сказал я. – Но и не подлец. Если спросят, как дело было, скрывать ничего не стану.

– Ну, это твоё право, – сказал Виссарион.

Вот так, наверное, в жизни и бывает. Спросонья, не подумав о последствиях, взял да и прикоснулся к Истории, а потом пошёл себе досыпать. Вот этот ответ патриарха Вселенского Папе Римскому, записанный моей рукой под диктовку Виссариона Никейского и подписанный, как все говорят, патриархом перед смертью, поэтому иногда его ещё называют «завещанием патриарха Иосифа»:

«Мы, греки, объявляем, что признавая исхождение Святого Духа от Отца, не отвергаем, что Дух Святой исходит и приемлет бытие также чрез Сына, как и от Отца. Но поелику мы слышали, что латиняне признают исхождение Святого Духа от Отца и Сына, как двух начал, то удерживались от сего выражения. Теперь же, когда латиняне заверили нас, что Отец есть источник и начало всего Божества, то есть Сына и Святого Духа, равно признавая исхождение Святого Духа чрез Сына, не отвергают, что Сын имеет это от Отца, то есть как единое начало и единое изведение, полагаю общим нашим мнением считать, что Дух Святой исходит от Отца, но Свой есть Сыну и из него источается».

Виссарион хотел ещё добавить фразу из писаний святого Кирилла Александрийского: «Дух существенно изливается от Обоих, то есть от Отца чрез Сына», но чистый кусок пергамента, найденный в келье Исидора, был невелик, если бы эти слова вписать, тогда места для подписи патриарха не оставалось.

– Достаточно и так, – сказал Исидор. – Ответ вразумительный и взвешенный, патриарху не грех его подписать.

На следующий день перед обедней объявили, что патриарх Иосиф скончался. После похорон Палеолог созвал митрополитов и прочёл, как он выразился, напутственное письмо Иосифа.

Разумеется, сразу же нашлись недовольные и не поверившие в подлинность патриаршего завещания. Они сплотились вокруг Антония митрополита ираклийского и Досифея митрополита манемвасийского, ропчут, просят, чтобы Палеолог домой отпустил. Аврамий, владыка Суздальский, демонстративно с Исидором не здоровается, волком на него смотрит, он тоже среди тех, кто домой просится.

Император отказывает, а Исидор с Виссарионом митрополитов увещевают: «Лучше душой и сердцем соединиться с латинянами, нежели, не кончивши дело, возвратиться. Возвратиться, конечно, можно, но как, куда?»

Исидор однажды даже так сказал: «Мы – последняя надежда Империи. Я знаю, что если приступим к соединению с Римской Церковью, нас проклянут прежде, нежели до Венеции успеем доехать. Если не приступим, нас тоже проклянут – за бездействие и малодушие. Так лучше соединиться, и тогда пусть проклинают».

В этих мучительных разговорах между православными прошёл почти месяц. Я теперь у Исидора, можно сказать, доверенное лицо. Везде с ним бываю, на всех беседах, иногда по его просьбе делаю короткие протоколы. Наверное, не хочет Исидор, чтобы я лишнего сболтнул, вот и не отпускает от себя. Был я вместе с другими православными митрополитами и на приватной аудиенции у Папы Евгения. Папа долго рассуждал о необходимости единства церквей, признал, что таинство Евхаристии является действительным, неважно совершается оно на квасном хлебе или на опресноках. Обещал, когда Уния восторжествует, обязать всех паломников в Святую Землю через Константинополь проезжать.

«Видите, как много уступок мы делаем, – воскликнул Папа. – Нам следует как можно быстрее решить вопрос о власти первого престола и тогда устранится всякий повод к разногласию. Ученые споры оставим для богословских школ. Кончим же дело, которое не терпит отлагательства!»

Плифон, также приглашённый на встречу с Папой, после её завершения заметил: «Всё происходящее теперь напоминает комедию. Без подписи патриарха Собор теряет статус Вселенского. У Императора таких полномочий нет. Торопится Папа. В Базеле его епископы анафеме предали. Если Уния не состоится, не видать Папе священного престола, как своих ушей».

Палеологу от Короля Венгерского пришло письмо, в котором тот пишет, что его посланцы на некоторое время задерживаются в Риме.

На Рождество Иоанна Крестителя, Предтечи Христовой, Палеолог назначил комиссию голосовать за римское учение. Из двадцати семи лиц, имевших право голоса, семнадцать высказались против Унии.

В тот момент, когда объявили подсчёт, слуга, подававший императору чашу с вином, случайно кашлянул. Палеолог так его огрел своей тростью из слоновьей кости, что у бедняги, верно, хребет переломился.

Праздник Пророка Христова Иоанна Крестителя флорентинцы справляют с большой торжественностью. В реке, правда, не купаются, как у нас, но веселятся, пляшут, вина при этом почти не пьют. Видел я у них любопытную забаву: надувают шары из тонкой кожи и запускают в воздух. С этими шарами, привязанными веревкой к руке, носятся по всему городу, и взрослые, и дети малые.

Я сопровождаю Исидора в прогулке. Митрополит исполнен скорби, будто не праздник вокруг, а похороны. Для него, пожалуй, действительно похороны – надежда на воссоединение церквей умерла. Мы направляемся в дом, где живёт Плифон, в дом, где он устроил Платоновскую Академию.

На фасаде палаццо изображен солнечный диск с длинными развевающимися волосами. Под диском – диковинные геометрические фигуры, непонятно что означающие.

В комнате с широкими окнами от пола до потолка беседуют четверо: хозяин дома, Виссарион никейский, Торквемада и высокий красивый человек.

«Похож на брата», – думаю я. Так оно и есть, это Дмитрий, деспот Мореи и Пелопоннеса, брат Иоанна VIII Палеолога.

– Я готов удалиться, – произносит Плифон. – Вы просили устроить встречу, я её устроил.

– Прошу вас, останьтесь, – говорит Торквемада. – Без вашего мнения нам будет трудно. Это глупо, перемахнуть с божьей помощью через пропасть и свалиться в крохотную ямку.

– Глупо, – соглашается Виссарион. – У императора не хватило воли. Его можно понять. После смерти патриарха, без единства с митрополитами, он становится в положение изменника православной вере.

– Кому он это будет объяснять? – сказал Торквемада. – Туркам, которые без затруднения возьмут город и вырежут христиан? Или ангелам на небе? Да, султан Мурад миролюбив, но будут ли мирными его наследники?

– Я уже высказывал эту мысль, – сказал Плифон. – При отсутствии патриарха, любое решение Собора является юридически спорным. В конечном счете, признавать или не признавать воссоединение церквей – будет зависеть от воли конкретного правителя. И от тех обстоятельств, в которых окажется его земля.

– Я говорю о том же, – сказал Торквемада. – В текущий момент не столь важно мнение славян и кавказских народов. С ними ещё немало придётся потрудиться. Если же падёт Константинополь, то, с большой степенью вероятности, эти земли перейдут под влияние последователей пророка Магомета. Они так давно под татарами, что, по сути, ими и стали.

– У брата нет уверенности, что европейские государи готовы оказать серьезную военную помощь, – сказал Дмитрий. – Понятно, что он колеблется. Если крестовый поход не состоится, ему остаётся рассчитывать только на народную поддержку. С этой точки зрения, Уния, в таком виде, как она предлагается, становится вредной.

– Морея долго продержится в одиночку, без помощи извне? – сказал Торквемада. – Триста спартанцев царя Леонида, конечно, когда-то задержали персов, но всего на год. Если это вообще не выдумка фантазёров эллинов. Больше похоже на правду, что Грецию спасли от нашествия распри внутри Ахеменидской державы. Османы не таковы. Их правители прекрасно понимают, что Константинополь это символ просвещенного мира, такой же, каким когда-то был Древний Рим.

– Что предлагает Папа? – спросил Исидор.

– Римская церковь предлагает, чтобы император ромеев подписал Соборное определение о воссоединении церквей от имени всех православных, – сказал Торквемада. – И признал власть Папы Римского как верховного первосвященника всех христиан.

– И что потом? – сказал Дмитрий. – Начнётся крестовый поход против турок?

– Венгры, поляки, некоторые италийские и испанские гранды готовы выступить, – сказал Торквемада. – С остальными труднее. Особенно сдержаны Венеция и Генуя. Но, и все присутствующие это хорошо понимают, если удастся создать прецедент, разгромить в сражении турок, это даёт широкие возможности Священному Престолу для давления на равнодушных к богоугодному делу.

– Что ты думаешь, Гемист? – сказал Дмитрий.

– Я думаю, – сказал Плифон, – что эту Унию надо подписывать, хоть она и корявая получилась. А вот на помощь крестоносцев не рассчитывать. Всем нам надо уходить на Пелопоннес и держаться там из последних сил. Константинополь не спасти, нравится это нам или не нравится, Восточная империя умерла. Султана османов интересует только город, его стены, его дома, его дух, если хотите. Возможно, когда османы возьмут город, они оставят нас в покое.

– Дух без людей это пустота, – сказал Дмитрий.

– Возможно, – сказал Торквемада. – Вернёмся к практической стороне дела. Я не погрешил против истины, сказав, что Уния это последний шанс Восточной империи. Мечта, чтобы философы спрятались в Мистре, приятно греет сердце, но несбыточна. Турки не остановятся, каждое выигранное сражение будет только усиливать их веру в избранность. Кучку философов, вероятно, они пощадят, остальным повезет куда меньше.

– Положение у нас действительно отчаянное, – сказал Дмитрий. – В одном вы правы, большинство митрополитов думает о собственном угле, а не об общем благе. Я буду убеждать императора согласиться на Унию с Римской церковью. Для брата это самое трудное решение в жизни.

Лето от сотворения мира 6947, день Ильи пророка.

Сколько ждали этого дня, сколько спорили, сколько лишений перенесли, и вот он наступил этот день – день объявления декрета о воссоединении церквей, а на душе пасмурно, уныло. После того, как Палеолог сообщил митрополитам, что подпишет Унию даже без их согласия, наступило равнодушие. Документ, который латиняне составили, уже никто и не читал. Православные согласились на всё: и на исхождение Святого Духа от Сына, и на верховную власть римского первосвященника, и на латинское учение о чистилище, опресноках и освящении даров в Евхаристии. Виссарион никейский так увлёкся, что предложил императору внести в Соборное определение отлучение от церкви для всех несогласных, но Палеолог его прыть умерил и отказал.

Он всем своим видом показывает, что является жертвой обстоятельств. Брат его Дмитрий дожидаться официального объявления не стал и уехал на Пелопоннес.

Папа Евгений пытался настоять, чтобы был избран новый патриарх Константинопольский, который Унию и подпишет. Палеолог, однако, проявил твердость и сообщил Папе, что новый патриарх будет избран только в Империи и всю полноту ответственности он берёт на себя.

Торжественное чтение декрета о воссоединении церквей прошло в кафедральной божнице Флоренции при большом стечении народа. На греческом прочёл Виссарион Никейский, на латыни – Торквемада, Иоанн де Монтенегро, кардинал Родосский. После чего поставили подписи император и Папа. Затем – митрополиты. Виссарион и Торквемада облобызали друга и друга и поздравили христианский мир. Остальные молчали.

Плифон на торжественной церемонии отсутствовал, сослался на болезнь. Затем прошла литургия, невзирая на возражения Исидора, по латинскому обряду. Митрополиты отстояли службу с постными лицами и отказались от приглашения на совместную трапезу.

Вот такой грустный день – долгожданный день возрождения Вселенской церкви. По случаю Унии от имени банкира Медичи нам выдали немного грошей. Я бродил по торговым рядам у моста, выбирая гостинцы для родных, когда меня нашёл Димитрий Кавакис, ближайший помощник Плифона.

– Когда уезжаете? – спросил он.

– Через неделю, – сказал я. – Пора и честь знать.

– Учитель хочет с тобой попрощаться. Если есть время, пошли со мной.

– Я смотрю, ты не весел, – вместо приветствия сказал Плифон.

– Чего уж радоваться. С такими вестями, полагаю, нас дома неласково встретят.

– Миром правит сила, – сказал Плифон. – Римская церковь в очередной раз это наглядно продемонстрировала. Сила же, имея множество преимуществ, страдает одним недостатком – она слепа, движется наощупь и всегда, в конечном счете, проигрывает уму. Я завершаю один трактат. Как назову, пока не знаю, может быть, «О законах», в честь великого Ликурга, может быть, просто «Законы», возможно, «О добродетели», ещё не решил. Я повелел, чтобы трактат предали широкой огласке после моей смерти. Сейчас слишком опасно – и для меня, и для сторонников моей «Эллинской теологии». Хочешь, Димитрий почитает тебе? Вдруг пригодится в жизни.

– Конечно, хочу, – сказал я.

– Тогда слушай…

– Всем людям от природы свойственно, главным образом, стремиться к счастливой жизни. Это единое и общее желание присуще всем людям и является целью жизни для каждого, ради чего они как раз и занимаются всем прочим. Однако следуют они этому общему желанию уже не одними и теми же путями, а каждый своим собственным. Одни проводят жизнь в постоянном наслаждении, думая таким образом стать максимально счастливыми. Другие находят счастье в приобретении состояния. Третьи охвачены жаждой славы и главный предмет их забот – жить, будучи почитаемыми и восхваляемыми большинством людей. Четвертые, презрев все остальное, сделали целью своей жизни добродетель и красоту, считая, что одна только добродетель действительно может сделать счастливыми и блаженными упражняющихся в ней. Но и законы самой добродетели не для всех одни и те же. Ибо не для всех одинаковыми представляются прекрасное и постыдное, как и общепринятое. Каждый считает священным свое, а другие несвященным. Подобные разногласия существуют и относительно природы человека. Одни думают, что человеческая природа подобна природе другого смертного существа, то есть животным. Другие в своих надеждах возводят в разряд божественной и совершенно чистой. Третьи признают, что человеческая природа занимает теперь и всегда будет занимать среднее место между божественной и бессмертной, с одной стороны, и смертной – с другой, что она представляет собой смешение обеих.

Во всех этих суждениях много неясного и сомнительного. Каким же образом обрести истину и сделать её прочно своим достоянием? Об этом говорят многие поэты, софисты, законодатели, философы. Однако поэты и софисты по справедливости недостойны, пожалуй, избираться в качестве толкователей этих суждений. Поэты часто пользуются лестью, обращаясь к людям из желания угодить и не очень заботясь об истине. Софисты же по большей части занимаются обманом, любым способом создавая себе славу, причем некоторые из них раздувают так и ради наград, которые могут воздаваться за это усердствующим богами. Так вот, поскольку в жизни человеческой царит столь великая и даже ещё большая запутанность и замешательство, то крайне необходимо, если мы намерены когда-нибудь выбрать наилучший образ жизни, который приведет нас к счастью, рассмотреть, что представляет собой человек, каковы его природа и возможности. В свою очередь, невозможно понять, что такое человек, не рассмотрев до этого природу вещей: что из сущего является основным, каковы существа второго, третьего, последнего порядка и каковы их свойства. В отношении истинной природы других существ среди людей имеются немалые разногласия. Есть такие, которые полагают, что боги не существуют. Другие же, что существуют, но не пекутся обо всех делах, и человеческих, и всех прочих, являясь притом виновниками как добра, так и зла. Некоторые возражают им, утверждая, что боги являются причиной добра, но не зла. Одни полагают, что богов можно умилостливить и получить от них помощь, другие считают их непреклонными непоколебимыми. Одни верят только в одного бога, другие – во множество богов. От законодателей и философов более, нежели от каких-либо других людей, можно узнать что-нибудь здравое об этих вещах. Ибо законодатели, считая, что законы даются для общего блага, не могут, разумеется, совсем уклониться от него. Философам, полагающим, что истина в руках живущих является основой счастья и добивающимися ее предпочтительно перед всеми земными благами, естественно, удается ее найти, как никому другому из людей. Большинство людей, однако, по природе своей неспособны с точностью узнать и усвоить самое значительное, поэтому следует опасаться и философов.

Что касается нас, то мы берём в качестве проводника рассуждений одного из законодателей и мудрецов, притом старейшего из тех, о которых знаем понаслышке – Зороастра, который был знаменитейшим у мидян, персов и большинства других древних народов Азии, толкователем божественных и большей части других прекрасных вещей. Затем – Эвмопла, который установил у афинян Элевсинские мистерии для бессмертия нашей души, Миноса, бывшего законодателем критян, Ликурга, законодателя лакедемонян, также Ифита и Нуму, из которых первый вместе с тем же Ликургом установил Олимпийские игры в честь величайшего бога Зевса, а второй стал у римлян законодателем многочисленных законов и особенно священнодействий, касающихся богов. Из варваров – индийских брахманов и мидийских магов. Из эллинов среди прочих – куритов, древнейших из сохраняющихся в памяти, которые вознобновили рассуждение о богах второго и третьего порядка и вообще о бессмертии творений и детей Зевса и этой Вселенной, то есть спасли то, что было разрушено у эллинов нечестивыми мужами, ведущими борьбу против богов. После них упомянем додонских жрецов и толкователей Зевса, особенно прорицателя Полинда, с которым сам Минос поддерживал связь в целях просвещения; Тиресия, учившего о бесконечных восхождениях и обратных возвращениях нашей души; Хирона, наставника многих славных мужей и учителя многих прекрасных наук и занятий; семь тех мудрецов, которые процветали приблизительно в то время, когда у лакедемонян царствовали Анаксандрид и Аристон; Хилона Спартиата, Солона Афинянина, Бианта Приенца, Фалеса Милетянина, Клеобула Линдийца, Питакка Мителинца, Мисона Хенейца; наряду с ними упомянем Пифагора и Платона, а также вышедших из их школы многочисленных хороших философов, из которых самыми прославленными являются Парменид, Тимей, Плутарх Афинский, Плотин, Порфирий, Ямвлих.

Так вот, сходясь между собой по большинству вопросов, касающихся наиболее важных вещей, они все, по видимому, передали наилучшие суждения тем людям, которые являются более разумными. Так и мы присоединимся к рассуждениям наиболее разумных людей всех времен, начиная с древнейших, и не будем вносить новшеств подобно поэтам и софистам, а с помощью разума сделаем точный выбор.

– Прочти рассуждение о судьбе, – прервал Димитрия Плифон. – Ему будет любопытно.

Димитрий кивнул и развернул другой список.

– Так что, все будущие вещи определены и установлены или же есть некоторые из них, которые не определены, но протекают в неопределенности и беспорядке, как придётся? Очевидно, все они определены. Ведь, если что-либо возникающее возникнет не по определению, то оно будет возникшим без причины, и, стало быть, что-то из возникающего будет иметь возникновение без причины; или же причина произведёт его не по определению и не с необходимостью, и будет какая-то причина, не по необходимости и не по определению породившая нечто из того, что она произведёт; ни то, ни другое невозможно. Но гораздо более невозможно, чтобы боги, как утверждают некоторые, меняли мнение относительно решеных ими на будущее вещей и делали нечто иное, противоречащее тому, что они вознамерились исполнить, уступая молитвам или каким-то дарам людей. Ведь невозможно познание совершенно неопределенного. Ведь не будет, пожалуй, истинным решать относительно него, будет ли оно или нет. Поэтому боги и определяют грядущее, они знают предстоящие события не иначе, как будучи их распределителями и виновниками. Поэтому люди, признающие существование богов, но отрицающие их предвидение относительно здешних вещей и судьбу, рискуют к тому же отрицать познание богами этих вещей, в то время как они познают их, ибо лучшие вещи не могут определяться худшими, но и не могут определять их, если сами не являются их причиной; необходимо, чтобы все познающее познавало, будучи объектом соучастия и определения со стороны познаваемого или являясь причиной и источником определения, но познание не может произойти, если у познающего не возникает какая-то связь с познаваемым. Но если всё определено, скажет кто-нибудь, и нет ничего, чтобы не получило необходимости для сущих и возникающих, то уйдут и свобода от людей, и справедливость от богов, так как, с одной стороны, люди, чтобы они не делали, делают это в соответствии с необходимостью, не являясь уже хозяевами самих себя, с другой стороны, боги совсем бы устранились от обязанности наказывать дурных людей, или наказывают не по справедливости, если дурные по необходимости являются дурными. Однако люди являются хозяевами самим себе, не управляясь вообще никем – ни другим человеком, ни самими богами, но имея в самих себе нечто управляющее, некую разумность. А что сама разумность не будет больше управляться никем, этого сказать нельзя. Прежде всего, может показаться, что она следует внешним обстоятельствам. Но неверно думать, что она следует обстоятельствам не по необходимости. Ибо у каждого эта разумность различается по природе и по упражнению: властелинами природы являются боги; упражнения есть замысел упражняющегося, зародившийся у него раньше, у него, у которого невозможно чему бы то ни было родиться, если не внушил бог. Таким образом, люди являются властителями самих себя, поскольку они управляют собой, хотя и управляются властвующими, и будучи в некотором отношении свободными, и не будучи. Ведь если кто-нибудь назовет свободу отрицанием необходимости, то он, пожалуй, будет вынужден назвать необходимость рабством. Рабство же предполагает и господство. А у высшей необходимости, единственной, которая существует по необходимости благодаря самой себе, другое же все благодаря ей, и которую мы называем самим благом и Зевсом, какое будет господство, у которого она будет в рабстве? Ведь само это господство не будет в тоже время рабством. Если же считать зависимостью и возможностью не быть определяемыми соответственно рабство и свободу, то не только никто из людей не будет свободным, но и никакой другой из богов, кроме Зевса, так как одни вследствие зависимости служат в качестве рабов другим и все, начиная с богов, общему господину – Зевсу. Таким образом, рабство, пожалуй, совсем не будет чем-то страшным, неизбежным. Ибо рабское служение доброму не только не страшно, но полезно и любезно самому находящемуся в рабстве, ничего другого, кроме хорошего, он не изведает…

– Я во многом следовал Плотину, – сказал Плифон. – Выдающийся был философ. С одной стороны, мистик, взмахом руки успокаивал бушующие толпы. И в то же время педантичный систематизатор разрозненных знаний, не менее значимый, чем Стагирид. Жаль, что задуманный им город философов Платонополь так и не был сооружен. В моей книге есть много полезного – новый календарь, утренние и вечерние молитвы, которые упростят людям общение с богами.

– Ты остаешься в Италии, господин? – спросил я.

– Я возвращаюсь в Мистру, – сказал Плифон. – Среди флорентинцев есть надёжные руки, которым я могу передать Академию. В трудную пору надо быть дома. Если, конечно, ты человек, а не крыса…

Лето от сотворения мира 6947, Покров Пресвятой Богородицы.

Мы в Венеции. Отсюда на катарге до земли хорватов, через окраину сербского царства, турками пока не захваченную, по лесам к Дунаю. Через Дунай переправимся – земля угров, потом лядская. По грязи осенней до города Львова доберёмся, потом до Кракова, что на реке Висле стоит. А там уж Жмудь, там уж Вязьма, Можайск и Москва. Всего от Венеции четыре тысячи двести верст.

– Я ненавижу этот город, – сказал Исидор. – Когда я здесь, мне кажется, что я хожу среди трупов. Именно по приказу этого города крестоносцы двести лет назад разрушили Константинополь. Если бы не тогдашний разгром, сейчас Империя имела бы шанс выстоять против османов. Посмотри на этих коней, – Марк показал на квадригу, украшавшую передние двери храма Марка Евангелиста. Кони были медные, позолоченные и выглядели будто живые, их шеи обвивали змеи. – Эту скульптуру из императорского дворца украли. И мрамор, которым стены собора облицованы, с наших церквей и с наших домов содран. Даже иконы внутри храма наши – греческие, даже мощи святых, всё нечестивыми рыцарями грабителями было в этот город привезено. Здесь на каждом пятачке разбросаны осколки моей истерзанной Родины.

– Я не пойму тебя, Исидор, – сказал я. – На словах ты хулишь латинян, на деле был первым пособником Унии. Что ты на самом деле думаешь?

– Я не знаю, – сказал Исидор. – Я иногда завидую тому мечтательному миру, в котором живёт Гемист Плифон. Философы были веселыми, шумными, Платон был широкоплеч и просторен душой, голодал порой только для того, чтобы побольше вина в брюхе уместилось. Вот так между чашами бросал пригоршней свои мудрости, которые мы теперь пытаемся сохранить как драгоценные каменья. Плифон не ошибается, когда говорит, что с именем Христа в наш мир пришло уныние. Сомневаюсь, что Он этого хотел.

– Не думаю, что у древних так уж всё было безоблачно, – сказал я.

– Не знаю, – повторил Исидор. – Наверное, они чаще смотрели на небо, чем под ноги. Я бы с радостью жил в этом лёгком мире, общаясь только с просвещенными собеседниками и мудрыми женщинами. Я поеду пока в Литовскую Русь, к великому князю Казимиру. Подожду, как в Москве новости примут. Князь ваш Василий не по годам своеволен, мне сидеть в московской темнице да с опустошенными глазницами совсем не по душе.

За день до отплытия меня позвал в харчевню друг мой Афанасий.

– Угощенье я выставляю, – сказал он.

– Что за праздник? – осведомился я. – Какой-нибудь по плифоновскому календарю?

– Попрощаться хочу по-людски, – сказал Афанасий. – Я с купцами в Александрию поплыву, оттуда в Персию, оттуда, куда глаза глядят.

– На то княжеского дозволения не было, – сказал я.

– А я не холоп, – сказал Афанасий, – чтобы дозволение испрашивать. Что мне дома? От отца шорное дело принять, жениться, детей произвести. Скукота, одним словом.

– Не так уже это и скучно, – заметил я. – Меня жена ждёт с сыновьями, извелись, наверное. Да и я тоскую.

– Каждому – своё, – сказал Афанасий. – Я когда из Руси выезжал, не думал, что свет Божий такой огромный и разнообразный. Посмотреть хочу.

– Можно и голову сложить, – сказал я.

– Можно, – ответил Афанасий. – Но я не боюсь.

Я стою на палубе катарги и смотрю на свинцовые воды. Моря, наверное, я больше уже никогда не увижу. Холодный ветер надувает паруса. Я снимаю с шеи нательный крестик и бросаю за борт. На прощание! Если кого обидел ненароком, вы уж простите меня…

Лето от сотворения мира 6970, день святителя Порфирия.

Похоронил жену свою Настасью. Князь наш Василий Тёмный по осени на строптивый Новгород в поход ходил. Город усмирил, разорил, резню страшную устроил. Братья все настасьины, и жены их, и дети, все погибли, никто не спасся. Очень Настасья переживала, иссохла вся, вот и померла.

Девять лет назад пал Царьград. Говорят, султан Мехмед, войдя в Святую Софию, отрубил голову петуху и петух тот, обезглавленный, долго по мозаичным полам бегал, разбрызгивая кровь.

Плифон умер за полгода до падения Царьграда, не дожив немного до ста лет. После его смерти, давний его недруг Георгий Схоларий, ставший при турках патриархом Вселенским Геннадием, приказал трактат «Законы» разыскать и сжечь как книгу еретическую.

Через три года после Вселенского Собора во Флоренции османская пехота в битве при Варне растерзала совместное войско угров и ляхов, как степные волки щенят слепых. Больше Папа Римский никого на войну против турок поднять не смог.

Об Афанасии за все эти годы вестей не было. Верно, сгинул.

Когда я вернулся с Собора домой, князь наш Василий уже Тёмный был. Брат его двоюродный Дмитрий Шемяка обманом в лавре захватил, там ему глаза выколол. Василий выжил, долго с братьями воевал, но Москву себе возвратил.

Князь меня выслушал, осерчал, хотел насильно в монахи постричь. Но потом охолонился, и с той поры я служу переписчиком при Успенском храме.

Унию с Римской церковью у нас отвергли. Князь назначил митрополитом Иону Рязанского, того, которого когда-то покойный патриарх Иосиф палкой побил за казнокрадство. Так что теперь у нас митрополит свой, русский. Наверное, это хорошо.

Исидор приехал в Москву через год, думаю, по настоянию Папы. Князь Василий на него кандалы надел, самовольно митрополичьего сана лишил, в Чудов монастырь под стражу заключил, судилище над ним устроил. На этом судилище главным обвинителем Аврамий, владыко суздальский, выступил.

– Он меня и голодом морил, и в темницу заточил, изменник проклятый, – кричал Аврамий. – Всё лишь для того, чтобы латинскую веру везде распространить.

На суд и меня позвали, спросили, как дело было.

– Голодом нас всех морили, – сказал я. – Это было указание Папы Римского и банкира Медичи. А Исидор, как раз, и другие архиереи от голодной смерти спасли, одежды свои жидам заложив. Темницей Аврамия Исидор пугал, но никто его туда не заключал, Святой Троицей клянусь.

В общем, помытарили Исидора, но отпустили. Меня же князь за слова мои в защиту Исидора хотел в яме заживо сгноить, да Пресвятая Богородица помогла и ещё то, что у нас переписчиков по пальцам одной руки посчитать можно.

Недавно меня навестил купец ганзейский из Любека. Сказал, что видел в Риме Исидора. Исидор теперь латинский кардинал-епископ, живёт на острове Корфу.

– Велел тебя разыскать, если живой, – сказал купец. – Кланяться велел и передать приглашение в гости. Вот письмо его, если соберёшься, используй как подорожную грамоту.

Мне пятьдесят лет. Сыновья мои уже взрослые, все по воинскому делу служат. Двое – на брянской заставе, один – на тульской.

Мне пятьдесят. Хороший возраст, чтобы начинать жизнь сызнова. Вот как по весне распутица сойдёт, так и двинусь в дальние края…

Жизнь и смерть преподобной Скво

Утром аббатису ошпарили кипятком. Скво сидела в своей келье, облезлая, нервная и кропала стишки. Стихи у неё получались скверные, дрянные, тошнотворные получались стихи, но Скво они нравились. И глухонемой Силин, прислужнице, которую она привезла из родной Шотландии, стишки хозяйки тоже нравились. Силин вообще нравилась человеческая речь, в этом беззвучном разевании рта она находила глубокий, потаённый смысл.

Скво закончила песнь о Катрионе, утопившейся от несчастной любви. Посмотрела задумчиво на гусиное перо и переместила девицу в могилу, где её закопали заживо. В следующем варианте сделаю колдуньей, в этом больше жизненной правды. Силин принесла миску с примочками.

Скво отмахнулась. Само заживёт, если богу будет угодно. Следовало составить донесение герцогу о случившемся происшествии. Жаки совсем обнаглели, подумала Скво, надо попросить проучить чёртовых мужланов.

В деревне монастырь не любили. Сочиняли нелепые слухи о сатанинских играх, которым предавались послушницы. В лицо, конечно, ненависть не решались высказать, но от всякой работы, которую им поручала аббатиса, отлынивали со всем хитроумием, свойственным истинным бургундам. Эта территория окончательно вошла в состав королевства не так давно, меньше пятидесяти лет назад.

Простонародье хранило память о тех славных временах, когда они лупили заносчивых франков, а король Людовик Тощий сидел в замке Карла Смелого то ли в гостях, то ли в плену.

Скво хорошо помнила тот год, когда по приказу короля граф Бомон-ле-Роже выводил из Франции бригантов. Наёмники остановились в деревне на сутки, дожидаться отставший обоз. К ночи среди пьяного сброда, горланившего почище иерихонской трубы, уже невозможно было разобрать, кто солдат, а кто мирный крестьянин.

Командир отряда капитан Гасси был настороженно учтив и почти не притронулся к ужину, накрытому в кабинете аббатисы.

– Вы уже проследите, матушка, чтобы никто из сестёр не покидал обитель. Хлопотные у меня подчинённые. Я расставил вокруг монастыря мушкетёров, в случае необходимости они отгонят этих…. – он хотел произнести скверное слово, но сдержался.

– Не волнуйтесь, капитан, – сказала Скво. – Я понимаю ту высокую ответственность, которую на вас возложили.

На заре наёмники ушли, источая смрад пропахших кровью и потом доспехов, а ещё через день в лесу нашли рослую фламандку Беатрис, больше похожую на лошадь, чем на монахиню, с перерезанным горлом и очевидными следами насилия. Детородный орган, грубо вырванный, лежал в корзине рядом с трупом.

Бриганты были ни при чём, в этом Скво не сомневалась. «Но разбираться в сегодняшней суматохе никто не станет, – в приватной беседе сказал ей епископ. – Слава Всевышнему, избавились от этой чумы. Будем полагать, сестра Беатрис умерла мученической смертью во имя Отца нашего Иисуса».

Скво посмотрела на опухшую, покрытую волдырями левую руку. Утром она шла к ручейку блаженной Бернадетты. Скво любила это место, тихое, уединённое, среди плакучих ив, склонившихся над медленной водой, её всегда посещали грустные, хорошие, светлые мысли, куда лучше тех стишков, которые она сочиняла на досуге. Проходя через деревню, она увидела на стене одного из домов грубо начертанный, но узнаваемый лик Спасителя, обезображенный по диагонали морковного цвета фаллическим предметом.

Скво подняла с земли камень, чтобы стереть пакость, засучила рукав и в этот момент кто-то с крыши плеснул на неё кипятком. Две вороны, каркая, пролетели в небе.

В донесении герцогу намекну, что если он не примет надлежащие меры, пожалуюсь епископу. Пусть шевелится, старый индюк.

Скво приняла постриг четверть века назад. За год до этого графство Бервикшир, где жила её семья, настигла неведомая болезнь, не похожая по своим признакам ни на чуму, ни на оспу. Коровы становились бешеными, овцы напротив флегматичными и отказывались от пищи. Людей сначала пучило, цвет тела становился синим, язык покрывался коричневым налетом. Потом люди словно высыхали и, будучи скорей скелетами, обтянутыми кожей, умирали.

В распространении болезни заподозрили испанских купцов из Кадиса. Тех их них, кто не успел бежать, толпа самочинно повесила за ноги на городской площади. Но это не помогло, как не помогали и беспрерывные молебны, служившиеся в церквях.

Мор свирепствовал осень и зиму. В эти тяжкие дни отец Скво поклялся на библии, что после избавления отдаст одну из дочерей в монахини.

Весной эпидемия стихла. Выжившие устало начали налаживать хозяйство, отец повёз шестнадцатилетнюю Скво в Эдинбург. Скво была его третьей дочерью. Скво росла в идиллии шотландского замка, со сверстницами почти не общалась, зато с интересом читала рукописи, собранием которых барон искренне гордился.

«Может, и хорошо, что она станет невестой Христовой, – думал барон по дороге. – Слишком уж она начитанная и замкнутая для замужества. Да и виды на достойных женихов после этого мора не велики».

В монастыре быстро оценили пытливый ум и хватку баронской дочки. Скво стали поручать ответственные задания, в Эдинбурге, затем в Лондоне. Несколько лет она возглавляла канцелярию одного из кардиналов в Львином городе. Этот кардинал и рекомендовал Скво назначить настоятельницей монастыря Сен-Жильдар в Бургундии взамен представившейся аббатисы. Перед отъездом во Францию её удостоил аудиенции Его Святейшество.

– Трудные времена наступили, аббатиса! – сказал Папа. – Зёрна сомнения, посеянные Лютером, дают свои ядовитые всходы. В тех же краях, куда вы направляетесь, не окончательно искоренена старая альбигойская ересь. Мы крайне заинтересованы в поддержании королевской власти. Занимайтесь этим всемерно, и словом, и делом…

Чокнутый лев опять свалился со стены. Скво рассмеялась. С этим стишком сначала всё получалось замечательно. У неё перед глазами как настоящий стоял изумрудный город, где живет волшебник Гудвин, сказки о котором она бесконечно слушала в детстве. Веселая компания, состоящая из льва, дровосека и лупоглазой девчушки путешествует по дорогам, совершая одно чудо за другим. Как-то незаметно девчушка и дровосек будто сквозь землю провалились, остался только лев, но и он повёл себя странно. Отказался жить у Гудвина, и каждый божий день как на утреннюю службу карабкался вверх по гладкой стене изумрудного города.

«Послушай, ты же не ассассин, – однажды не сдержалась Скво, – чтобы лазать по отвесным стенам». Лев вздохнул, ничего не ответил и на следующее утро принялся за прежнее занятие.

Монастырь и опекаемая им паства жили в состоянии с трудом скрываемой вражды. Нельзя сказать, что жаки, их жены и их дети были плохими людьми. Отчасти им подходило определение – искренние безбожники. Они любили выпить и побалагурить, их жены вечно ходили на сносях, молодёжь в деревенской церкви частенько толпилась у той стены, где в альбигойские времена были нарисованы сцены с сексуальными оргиями. Они и сейчас с удовольствием этим бы занялись, но боялись доноса и визита Священной Инквизиции.

В памяти крестьян cохранились старые галльские предрассудки. Капище в лесу, неоднократно разрушаемое людьми церкви, всякий раз восстанавливалось как птица Феникс из пепла, зарезанного петуха и свежие цветы можно было лицезреть на друидском камне каждую летнюю субботу.

Когда Скво только приступила к исполнению своих обязанностей, она поневоле сравнивала жителей Бургундии с земляками-шотландцами. Те тоже были буйными ребятами, гордыми, своевольными, искавшими утешение в божественном лишь в самые отчаянные минуты.

Но они не были ленивы – её земляки, и это обстоятельство прощало им все прегрешения. Жизненной философией жителей деревни, если это слово применимо к мерзким жакам, было дьявольски изворотливое стремление найти оправдание собственному безделью.

С самого рождения они были убеждены, что им все должны: король, точнее, представляющий его герцог, потому что они его подданные. Церковь, которая обязана вымолить хороший урожай. Небеса, чтобы пошёл дождь или засияло солнце, когда у крестьян будет соответствующее настроение, и тогда они пойдут в ненавистное поле.

К удивлению Скво, жаки в самом деле ненавидели тот труд, который кормил их. Для них землепашеские работы были ярмом, особенно невыносимым потому, что если не делать хотя бы минимум, сдохнешь с голода.

Понимая эту особенность местных жителей и, не зная, как с этим бороться, королевские фискалы были весьма лояльны в сборе налоговых податей по сравнению с другими областями королевства. Но и ту ничтожную сумму, за которой они приезжали по окончанию урожая, приходилось собирать, обращаясь за помощью роты солдат.

– Проклятые места, аббатиса, – успокаивал Скво епископ, сидевший в Дижоне, неглупый человек и сам бургундец. – Герцоги во время независимости набирали там солдат для своей гвардии, а за несколько веков до этого еврейские купцы-раданиты конвоиров для работорговли. Из поколения в поколение эти люди привыкли только убивать, издеваться и командовать. Для них королевский приказ сидеть на насиженном месте и возделывать землю хуже адового круга. Должно пройти немало лет, прежде чем они привыкнут к человеческому труду.

– Я не жалуюсь, – отвечала Скво. – Просто я слишком хорошо понимаю всю тщетность проповедей и увещеваний.

– Если вы помните, – сказал епископ. – Римляне, завоевав Карфаген, сровняли его с землей и засеяли пустошь солью. Они были правы. Зло надо устранять в самом его корне. К сожаленью, мы не можем позволить себе такой роскоши. У Франции слишком много войн и слишком мало людей.

– Передохни, – сказала Скво льву. Тот завилял хвостом как собачонка и улёгся на ближайшем пригорке.

Ощущать себя скалой организованности и порядка в мире хаоса и безобразий было, конечно, лестно, но Скво, как подлинная Христова невеста, не была тщеславна. Как баронская дочка, она свято верила в то, что труд должен приносить результат, и тогда этот труд является благим и дарит, в конечном счёте, человеку покой.

Все годы своего аббатства она пыталась убедить в этом крестьян. Она вела обширную переписку с самыми разными людьми, в том числе – учёными. В монастырь привозили все новые сельскохозяйственные орудия, которые она бесплатно раздавала жителям деревни. Эти инструменты потом нередко находили сломанными в лесу возле друидского камня.

Когда из недавно открытого Нового Света доставили диковинные и непривычные по виду овощи, по распоряжению Скво часть монастырского огорода засадили картофелем и томатами. Кушаньями из них во время праздников угощали всех желающих. Через два года Скво настояла, чтобы крестьяне взяли необходимые семена и посеяли самостоятельно. Лето тогда, как назло, выдалось дождливым, помидоры сгнили на грядках, не успев покраснеть. Картофель, который требовал к себе много внимания, крестьяне невзлюбили сразу, клубни выкапывали недозревшими и скармливали свиньям. После того же, как деревенский дурачок, обожравшись сырыми плодами, отдал Богу душу, вовсе объявили его дьявольским яблоком.

Пожалуй, Скво устала. Пастырский долг не позволял просить о переводе в другой монастырь, например, к родным и милым шотландцам. Она всё больше увлекалась стихосложением, понимая, конечно, всю тщедушность своих словесных построений по сравнению с горячо любимым Горацием и даже менестрелями.

Она без иллюзий оценивала тупость окружающих её людей, она полностью отдавала себе отчёт, что, дай Бог, из их правнуков будет толк, что она всего лишь кирпичик в непритязательном фундаменте здания, которое когда-нибудь, если его не разрушат стихии, признают великолепным.

Но её деятельная натура вовсе не желала быть кирпичиком, посты и молитвы не обеспечивали должного смирения перед Божественной волей. Со всей откровенностью она могла признаться себе, что её тяготит прозябание в монастыре, а ещё более её тяготит невозможность изменить судьбу.

Все эти ощущения, в качестве цельной картинки она пыталась изложить в стихах, но то, что так ясно и выпукло звучало у неё в голове, будучи написанным, рассыпалось на банальные и хрупкие фрагменты.

Однажды она представила себя стариком, прожившим не слишком счастливую, но и не очень горестную жизнь. В этой жизни всего было понемногу, но ничего сверхъестественного, ничего трагичного, ничего необыкновенного. Сейчас, перед концом, его не радует ни вино, ни женщины, ни еда. Он сидит на скамеечке на солнце и меланхолично повторяет: «Жизнь не рифмует меня, я не рифмую себя, меня не рифмует жизнь…»

Скво решила, что это хорошо. Что это можно назвать – светский псалом. Она поехала в Дижон и попросила капельмейстера кафедрального собора исполнить стихи под звук органа. Тот с минуту играл, повторяя высоким голосом речитатив, затем повернулся к Скво и произнёс: «Простите, аббатиса, но это бред…»

«Наш век, аббатиса, никак нельзя назвать временем смирения, – однажды написал ей Лаврентий Венет, издатель из Турина, с которым она вела многолетнюю переписку. – Мир расширяется у нас на глазах, и я имею в виду не только открытия, сделанные испанскими мореходами. В ереси Лютера, расцветающей буйным цветом на севере, я вижу очередную попытку беспокойных людей отринуть евангельскую простоту и выйти на новый этап развития. Это бывало не раз в человеческой истории, и всегда сопровождалось непомерной жестокостью, что и наблюдали в прошлом веке в зверствах гуситов в Богемии. Ничего удивительного в этом не нахожу, благие пожелания, как известно, всегда ведут только в одно место. Я посылаю вам, дорогой друг, недавно изданную мною книгу. Книга эта называется „Иудейские древности“ и состоит из произведений неизвестного мне древнеримского автора Иосифа Флавия. Сдаётся мне, что это подделка. Рукопись на латыни принес некий Самуил Шеллам, беглый марран из Сеговии. Вёл себя он странно, отказывался покидать комнату, где переписчики снимали копию, больше рукопись ни разу показал, потом вовсе заявил, что потерял её. Он предложил за издание хорошую сумму, я не смог отказаться, по мере своих возможностей поправил стиль в тех местах, где он показался мне особенно убогим, и напечатал. Прочтите, мне важно знать ваше мнение».

Наш век нельзя назвать временем смирения, подумала Скво. А каким именем его можно назвать? Лицемерия, беспутства и подтасовок? За годы службы в канцелярии кардинала в Риме она, конечно, насмотрелась всего непотребного. У неё было двойственное отношение к развращенности курии. Строгая вера в субординацию, воспитанная с детства, не позволяла усомниться в достоинствах князей церкви. Посвященная в политические дела, она наглядно убеждалась, что эти люди, позволяющие куртизанок, обжорство, вероломство и бессердечное уничтожение противников, твёрдой рукой вели корабль веры по назначенному курсу. Еретики же, которых отравляли и сжигали, ничего, кроме пустопорожней болтовни о возврате к временам пещерного христианства, не предлагали. По сути, их призывы звали обратно в хаос, от которого церковь неуклюже, но настойчиво уплывала. В конце концов, она успокоилась на постулате, выдвинутом в Древнем Риме: «То, что положено Юпитеру, не дозволяется быку».

Как человек образованный, она понимала, что никакого Христа никогда не существовало. Основные детали этого механизма, названного впоследствии верой, были созданы при императоре Константине, во всяком случае, на это время указывали прочитанные ею книги. И механизм этот был предназначен для возведения нового государственного порядка взамен умирающего старого языческого. Спасение души – удачный предлог не дать возможности простолюдинам захлебнуться в собственных желаниях.

– Вы правы, дорогой друг, это – подделка, – написала она издателю. – Автор, живший в эпоху императора Веспасиана, не мог писать на такой упрощённой вульгарной латыни, которая вошла в обиход при Абеляре. Рим вёл в то время множество войн, маловероятно, чтобы разорение крошечного царства в Галилее могло вызвать бурный читательский интерес. А вот еврейским общинам, гонимым сейчас повсеместно, такая книга как бальзам на сердце – она убедительно показывает, что они не последние люди в человеческой истории.

– «Иудейская война» неплохо покупается, – ответил ей Лаврентий Венет. – Вы правы, в Италии живёт много богатых евреев. Я иногда перечитываю её сам, и уже почти уверен, что не так уж коряво она написана. Лет через двести, думаю, вообще никто не отличит вульгарную латынь от подлинной…

В голове неясно забрезжила строчка «про снег молочный далёких городов». Скво выглянула в окно. Лев спал, зарывшись носом в землю. Далёкие города были хмурые и пасмурные. «Стели постель!» – жестом она приказала Силин…

Вечером 27 марта 1523 года от Рождества Христова в ворота монастыря Сен-Жильдар настойчиво постучали. У ворот стоял небольшой кортеж, состоящий из трёх повозок и десятка всадников. Монах-бенедиктинец, препровождённый в кабинет аббатисы, протянул ей конверт, скрепленный печатью архиепископа Толедо Руиса де ла Мота.

В письме сообщалось, что по поручению короля Кастилии и Арагона в дар королю Франции направляется сын вождя ацтеков с тремя слугами той же национальности и содержалась просьба всем католическим общинам оказывать необходимое содействие.

Скво закончила чтение и вопросительно посмотрела на бенедиктинца.

– Индейские слуги умерли, когда пересекали Пиренеи, – сказал монах. – Эти язычники мрут как мухи, когда соприкасаются со светом истинной веры. Мальчишка вождь поначалу держался молодцом, но последние два дня совсем вялый. Лежит ничком в повозке, ничего не ест, только бормочет на своём наречии. Можем не довезти ко двору Его Величества короля Франциска.

– На всё воля Божья, дорогой брат! – сказала Скво. – Здесь монастырь, у нас нет врача.

– Проявите милосердие, аббатиса, – сказал монах. – Думаю, что парню просто надо передохнуть. Посудите сами, сначала плен, потом почти месяц в корабельном трюме, потом дорога через горы. В его положении не слишком приятно чувствовать себя зверушкой, выставленной на показ. У него с собой несколько мешочков с их порошками, за счёт этого и держится. Пусть побудет в монастыре с неделю, надеюсь, что оправится.

– На каком языке вы с ним говорите? – спросила Скво.

– Ни на каком, – ответил бенедиктинец. – Один из его слуг немного знал испанский, общались через него. Когда слуга умер, перешли на жесты. У мальчишки выразительные глаза, сразу понятно, чего требуется, например, дать воды.

– Его поместят в гостевой келье, – сказала Скво. – Все остальные ваши люди пусть найдут приют в деревне.

Ранним утром она посмотрела в глазок двери гостевой кельи. Мальчишка спал на спине, беспокойно разбросав руки. На нем была длинная расшитая рубаха, напоминающая одежду славянских рабов, которых она видела в Италии. Правую щеку сына вождя украшала татуировка: мрачный змей, пытающийся взлететь.

«Лет четырнадцать, – подумала Скво. – Сколько ему ещё осталось жить – месяц, полгода…» В том, что индейца замордуют при дворе короля Франциска, Скво не сомневалась.

На обеденную трапезу она пригласила бенедиктинца.

– Как долго вы были в Новом Свете?

– В общей сложности пять лет, – ответил монах. – Три морских путешествия. Участвовал в покорении Теночтитлана командором Кортесом.

– Какое мнение у вас сложилось о язычниках?

– Они разные, – сказал бенедиктинец. – Даже по физическим параметрам. Жители островов ростом скорее карлики, подневольной работы долго не выдерживают. Те, кто живут на континенте, более крепкие, из них самые воинственные ацтеки, себя они называют мешики. Из-за того, что они самые жестокие, остальные племена их ненавидят.

– Вы видели человеческие жертвоприношения? – спросила Скво.

– Сам не видел. Но много слышал от других, в их свидетельстве у меня нет причин сомневаться. Когда взяли штурмом Теночтитлан, в одном из храмов я насчитал почти восемьдесят тысяч черепов. Самым старым из черепов было лет десять от силы.

– В чём причина такого зверства? – спросила Скво.

– Язычники верят, что боги питаются человеческой кровью, – сказал монах. – Чем больше крови, тем боги милостивее. У мешиков главное оружие – дубинка: врага надо оглушить, чтобы потом принести в жертву. Вам не понравится моё мнение, аббатиса: индейцы это безумный эксперимент, поставленный Божественным Провидением. Уже не звери, но ещё и не люди, некая промежуточная стадия, в которой не понимают ценность и уникальной человеческой жизни.

– Наше причастие – это символ плоти и крови Христовой, – сказала Скво. – Но ведь когда-то это был не символ, а самый натуральный факт.

– В этом, на мой взгляд, и заключается главная заслуга евангельских учителей, – сказал монах. – Они сумели преобразовать кровожадность в символику. Мне переводили некоторые индейские сказания. Индейцы живут в Новом Свете давно, несколько тысяч лет, скорее всего, поселились сразу после потопа. У них было время пройти такой же путь, какой прошли мы. Но они это не сделали. Я видел в джунглях величественные города, брошенные жителями. Почему, что послужило причиной, никто не может объяснить. Я полагаю, что индейцы это тупик человечества.

– Их надо уничтожать? – спросила Скво.

– Вместе со светом истинной веры, – равнодушно сказал бенедиктинец, – мы принесли все наши пороки и все наши болезни. Индейцы вымрут быстрее, чем им откроется доброта и справедливость.

Она гуляла по монастырскому садику, когда услышала пение. Мальчишка, высунувшись из окна кельи, смотрел на заходящее солнце и негромко пел. У него был гортанный, резкий голос, интонация этой протяжной песни немного напомнила Скво заунывную шотландскую свирель.

«Сердце можно вырвать из рассечённой груди за несколько секунд, – подумала Скво. – Возможно, жертве даже внушали, что это почётная смерть. Мы же приговорили мальчишку к медленному умиранию безнадёжного больного, на которого приходят посмотреть любопытствующие до экзотики. За что? За грехи его предков? Или мы просто не считаем нужным задуматься об этом?»

На следующий день она пришла к нему в келью. Мальчишка сидел на кровати, скрестив ноги и гордо выпрямив спину. На полу стояли миска с почти нетронутой просяной кашей и кувшин с молоком. Она присела на кровать и положила рядом книгу.

– Это библия, – сказала Скво. – Наша священная книга. В ней заключена мудрость великого множества людей. Положи руку на крест, тебе станет легче.

Пернатый змей на правой щеке мальчишки дёрнулся, пытаясь взлететь. Писание со стуком упало на пол.

Скво посмотрела ему в глаза. В этих чёрных лихорадочного блеска глазах она увидела множество крестов, кресты заполняли долины и горы, они плыли на плотах по бурным рекам, они прорубали себе дорогу среди пальм и увитых лианами огромных деревьев. Только кресты, ни одного человека.

Мальчишка заговорил. Он говорил сбивчиво, как обиженный ребенок, пена срывалась с его губ, он кричал, но ей казалось, что он просит. Он выдохнул последние незнакомые ей слова и без сил упал на спину. Скво подняла библию и вышла из кельи.

– Давайте ему больше сонной травы, – сказала она монахине Жильберте, назначенной присматривать за сыном вождя. – Ему нужно больше спать. Ему скоро снова в дорогу.

Среди ночи Скво разбудили неприятные царапающие звуки. Она поднялась с постели и вытащила из чернильницы льва.

– Как тебе не стыдно, – сказала она. – Серьёзный зверь, царь дикой природы.

– Простите, аббатиса, – сказал лев, неряшливо отряхиваясь. – У меня помешательство, мне лучше уйти.

– Куда? – сказала Скво.

– Не знаю, – сказал лев. – Куда глаза глядят. В иные миры…

– Как зверёныш? – спросил её монах на четвёртый день пребывания сына вождя в монастыре.

– Сложно сказать, – ответила Скво. – Почти ничего не ест, но много спит. Можно считать, что поправляется.

– Они мало едят, – сказал монах. – Мяса почти не употребляют, у них нет домашних животных. Овощи, рыба, пресные маисовые лепешки, вот и весь рацион, почти одинаковый у знати и у простых туземцев. До нашего появления не знали вина. Обычно только ужинают, наверное, из-за того, что много ходят пешком. Насколько я понимаю, вы пытались его обратить.

– Скорей, надеялась заинтересовать Священным Писанием, – сказала Скво. – Неудачно, всем своим видом он показал, что не желает слушать.

– У них не принято томить пленников. Поймали, доставили в храм, принесли в жертву. Так что, он искренне не понимает, чего от него хотят.

– Неужели ему не интересно смотреть на новый мир? – сказала Скво.

– Не лукавьте, аббатиса. Мы оба прекрасно знаем, что будет с мальчишкой. Его посадят в золотую клетку в королевском дворце и весёлые придворные дамы жеманно станут тыкать ему в лицо шпажками с кусочками поджаренной утки.

– Я понимаю, – сказала Скво.

– До отправки в Новый Свет я служил в инквизиции в Малаге. В городе недавно подавили восстание морисков, так что работы у нас был непочатый край. Запах горящего человеческого тела преследовал меня день и ночь, я уже почти не мог спать. Я попросился в экспедицию конкистадоров, я думал, что в новом мире обрету покой. Увы, приказ убивать других, пусть и фарисейски прикрытый, по-прежнему преследует меня.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.