# Наши тонкие струны

Крис Таллик

Если ты любишь музыку, это роман для тебя. Если просто любишь кого-то – он тоже твой. Потому что это роман о любви и музыке.

Крис и Маша – будущие звезды. Пусть даже никто, кроме них, об этом не знает. Макс и Сергей с ними неразлучны. Они только что собрали свою супергруппу и готовы к любым вызовам. Но шоу-бизнес оказывается слишком жестоким, и взрослая жизнь тоже.

«Ты – мое солнце, – поется в их песне. – Пусть все говорят, что ночь будет вечной».

Они играют всерьез. Они верят в любовь и в музыку. А мы – верим им.

Для широкого круга читателей.

© Таллик К., текст, 2024

© HAISEKI, иллюстрации, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

## 001. Как зовут ангела?

Крис сидит у окна. Рядом – гитара в жестком кейсе. Автобус въезжает на Троицкий мост.

По Неве плывут пароходики.

Солнце жарит по-летнему, и золотой ангел на шпиле Петропавловского собора сияет так, что больно смотреть. Про него говорят: если будешь себя плохо вести, он пошлет молнию прямо с неба и испепелит тебя заживо.

Но Крис его не боится. Они давно знакомы, вот уже лет семнадцать. Иногда Крис зовет его просто Петриком. Не так-то просто придумать имя для ангела!

«Слушай, пошли мне сегодня удачу, – просит Крис. – Чтобы не завалиться на собеседовании».

Ангел молчит.

«Ну пожалуйста. Мне правда надо».

«Тебе вовсе не это надо, – отвечает ангел. – И мечтаешь ты не об этом».

«Откуда ты знаешь?»

«Я про тебя все знаю».

Крис по-мальчишески шмыгает носом. Но она – девочка. В джинсах и длинной белой толстовке с тонким принтом «НЕНАВИЖУ ДУРАЦКИЕ НАДПИСИ».

На гитарном кейсе – одна-единственная круглая наклейка с пацификом. Надорванная с краю, как будто кто-то пытался ее соскрести, а потом бросил. От куриной лапки осталось только два пальца.

Добрая память от сорок третьего отдела. И на том спасибо: могли вообще гитару отобрать.

«Тогда… помоги просто как-нибудь», – просит Крис у ангела.

«Я подумаю».

Автобус раскрывает двери. Крис подхватывает гитару и выходит.

## 002. Хелло, Уэнздей

В Институте культуры – тихо и культурно. Вступительные испытания и всякие там коллоквиумы не так давно придумали проводить дистанционно, и абитуриенты больше не толкаются в дверях и не маячат в коридорах. Но бывают и жесткие кейсы: Крис неплохо выступила перед веб-камерой, а потом ее зачем-то пригласили на собеседование.

«Хочу посмотреть товар лицом», – написал ей Бессонов, председатель приемной комиссии. Шутка явно несвежая. Наверно, этот копипаст он рассылал всем. Хотя… кто их знает, этих культурных.

Крис смотрит в телефончик вместо зеркала. Приглаживает волосы.

У нее – ничем не примечательное лицо. Не очень круглое, но и не длинное. Нос не сказать чтобы сильно тонкий, слегка курносый и к тому же в веснушках. Рыженькие волосы и зеленые глаза. Кошачьи, по выражению отчима.

Да, ее лицо – не самый изысканный товар. Но, блин, какого черта? Эд Ширан тоже рыжий, зато миллионер. К тому же Крис прекрасно играет на гитаре. А еще ей подарили на др полуакустический «Гибсон», как у олдскульных блюзменов. Цвета «черри санберст». Проще говоря – огненно-рыжий, как ее волосы.

Председатель оценил, это было видно.

Иногда не знаешь, что выстрелит. Может, «Гибсон». Может, специально выученный джазовый септаккорд. А может, случайный взгляд из-под рыжей челки. Неосторожный взгляд.

Ч-черт. Ей ведь уже не пятнадцать.

She’s got experience.

«Петрик, пошли мне удачу», – повторяет Крис, поднимаясь по шикарной мраморной лестнице.

У дверей аудитории прохаживается несколько парней, с инструментами и без. Кто-то один уже внутри: из-за двери доносятся звуки фортепиано и жуткие завывания. Словно волку-оборотню наступили на хвост.

Кристина делает вид, что она не отсюда. Неизвестно зачем. Эти ребята ей ничего дурного не сделали.

Ну, кроме того, что они – ее конкуренты. На потоке всего тридцать мест, если не брать эстрадный вокал, на который вообще непонятно кого принимают. И смотрят ли там вообще на лицо… или на что другое… f[…]ck ‘em all.

Крис садится в сторонке на подоконник. Чтобы успокоиться, достает из кейса гитару и тюнер на прищепке. В автобусе трясло, и винтажный «Гибсон» мог потерять строй. Будет обидно лажануть во время прослушивания.

Крис тихонько берет несколько аккордов: с гитарой все в порядке. Тюнер ей не нужен. У Крис абсолютный слух и длинные музыкальные пальцы. Так себе компенсация за веснушки и курносый нос, но уж какая есть.

Парни-конкуренты вылупились на гитару, как на чудо чудное. Крис вздыхает и отворачивается.

За окном видно Марсово поле, кусок улицы и автобусную остановку. На остановке стоит одинокая девушка. На ее лице – масочка, как от ковида, только черная. Это делает ее похожей на героя Наруто – Крис не помнит, как его зовут. Только волосы у нее не серебряные, а темные, как вороново крыло. Темные волосы собраны в две недлинные косички. Темные глаза прячутся под темными ресницами.

Крис подбирается к самому стеклу, чтобы рассмотреть получше.

Девушка переходит дорогу и идет к главному подъезду. Но перед тем, как скрыться из виду, поднимает глаза и смотрит как будто прямо на Крис. На бледном лице – тень улыбки, невидимой под маской.

«Хелло, Уэнздей, – думает Крис. – Интересно, снесешь ты мне голову или нет?»

## 003. Слишком гордая

Нет, эта девочка – не Уэнздей. Ее зовут Мария, и она из Архангельска. Вот так живешь все восемнадцать лет в городе с ангельским названием, но не веришь ни в чертей, ни в ангелов.

Или вообще ни во что не веришь.

Маша переходит улицу строго на зеленый. Окидывает взором главный корпус Института. Что-то рыжее и круглое виднеется в окне: кто-то оттуда смотрит на нее, Машу. Это не опасно. Это даже не странно. На нее все смотрят. Ее масочка всех раздражает. Напоминает о нехорошем. Внушает неосознанную тревогу.

«Иш-ш, намордник надела», – по-змеиному шипит кто-то за ее спиной. Старуха в автобусе. Четверть часа назад.

«Если болееш-шь, чего дома не сидиш-шь».

Ничем Маша не болеет. И дома у нее больше нет.

Люди шепчутся зря. Если бы они знали правду, они бы заткнулись. Правда бывает больнее любой болезни.

«Да она сама нас боится, – бубнит кто-то еще. – Гордая слишком. Не хочет с нами дышать одним воздухом».

Никого Маша не боится. Что же до гордости… О да, Маша – гордая. Гордость никого не красит, но иногда это единственная защита. Пусть даже это просто маска.

Маша обходит главное здание и выходит на набережную. Теперь золотой ангел со шпиля наблюдает и за ней тоже. Теплый ветер с Невы спешит растрепать ее волосы, и у него получается. Это даже приятно.

Маша замедляет шаг у подъезда. Останавливается. Включает камеру в телефоне. Решительно расплетает свои косички и откидывает темные пряди со лба. Глядит на свое отражение. То есть, изображение.

У нее темные умные глаза. Вообще-то она очень красивая. Если бы не…

Если бы не эта маска ниндзя из Наруто.

Маша оглядывается: поблизости никого. Она берется двумя пальцами за краешек маски. Видит… то, что видит. Пытается улыбнуться в камеру. Бледные губы не слушаются.

Чудес не бывает.

– Д-держись, – говорит Маша неизвестно кому.

## 004. Freak out

Ее шаги далеко разносятся по коридору.

Парни у дверей кабинета о чем-то переговариваются. При виде Маши они умолкают.

Крис сползает с подоконника. Неуверенно улыбается.

– Ты тоже на прослушивание? – спрашивает она.

Маша кивает.

– На фоно? Или к народникам?

– Мне все равно куда, – говорит Маша. – Но вообще хотелось бы на эстрадный вокал.

Здесь Крис не выдерживает:

– Самое то. Классный look. И чего, вот прямо так сквозь тряпку и будешь петь?

Маша не отвечает на такую наглость. Холодно смотрит на нее темными глазами. Парни в стороне переглядываются.

– Я всегда в маске, – говорит Маша. – Можешь хоть как это называть. Мне все равно.

Крис начинает краснеть (рыжие легко краснеют).

– Сорри, если обидела, – говорит она негромко. – Меня зовут Крис. Это для своих. Для чужих – Кристина.

– Я – Маша. Примерно для всех.

Они продолжают пристально смотреть друг на друга. Крис ловит себя на мысли, что ей хочется… да, ей хочется сорвать с этой Маши-Уэнздей ее странную маску. И понять наконец, кто она на самом деле. Смеется она над ними над всеми или нет? Издевается?

– У тебя же были косички, – вдруг говорит Крис. – Ну… я сверху видела.

– Я знаю, что ты видела. Я тоже видела. Твое лицо в окне.

– Поэтому и расплела?

– Нет. Просто надоели.

– Так-то тебе лучше без них. И без маски, наверно, тоже. Я это имела в виду.

– Товар лицом? – усмехается Маша.

– Тебе Бессонов тоже эту хрень прислал? – Крис улыбается, хотя и немного нервно. – Это у него такой нетривиальный способ подката. Все говорят.

– Не люблю такие подкаты.

– А какие любишь?

– Никакие не люблю.

Крис хочет что-то сказать, но тут дверь аудитории распахивается, будто ее пнули изнутри. Оттуда вылетает парень-вокалист. От злости красный, как рак.

– Имел я вашу культуру, – бормочет он, ни на кого не глядя. И спешит прочь по коридору, все ускоряясь.

Взамен в дверях возникает Филипп Филиппович Бессонов, высокий, вальяжный, в тонких очках и с длинной художественной шевелюрой, зачесанной назад. Как говорят злые языки: молодящийся фрик.

Он доволен собой. Он оглядывает собравшихся. Его взгляд рассеянно скользит по мальчишкам и спотыкается на Маше с ее черной масочкой. Что-то новое загорается в его глазах: любопытство? Тревога?

– Та-ак, Мария Талашева здесь, – говорит он (а Крис узнает машину фамилию). – Пре-вос-ход-но. А это у нас кто? Кристина Кляйн? – (Вот так и Маша узнает фамилию Крис). – Давайте-ка, девушки, заходите ко мне сразу вдвоем. То есть, втроем. Вместе с другом-«Гибсоном»… если это он у вас тут, в пластиковом гробике…

«Запомнил, запомнил», – думает Крис. Только не знает, радоваться ей или тревожиться.

## 005. Маска, удиви меня

В кабинете стоит рояль «Бехштейн». Перед ним – круглая табуретка.

– Концертмейстер у нас в отпуске, – поясняет Филипп Филиппыч. – Я, конечно, могу и сам аккомпанировать. В любом жанре, на минуточку. Хоть ар-эн-би, хоть клезмер. Но кто тогда вас оценивать будет? Галочки в ведомость ставить? Так что давайте сделаем так: вы будете подыгрывать друг другу. Так, в общих чертах, basically, без контрапунктов. Подыгрыш на основную оценку не повлияет. Справитесь, девчонки?

Девчонки неуверенно кивают.

– Тогда приступим, – Филипп Филиппыч все так же вальяжно садится к столу и берет в руки дорогой планшет. – Для начала слушаем произвольную программу. Какие будут жанровые предпочтения? Предупреждаю: каверы Билли Айлиш даже слушать не стану. У меня таких юных дарований половина курса. Итак?

Маша и Крис пожимают плечами. Забавно: Фил как будто готов к этому. Кажется, у него есть свои идеи.

– Классику не трогаем, – говорит он безапелляционно. – Слышал я вашего Синатру. Фальшивит, картавит… Мне Рабинович напел… Это сейчас была старая шутка. Если серьезно, я помню ваши видосы, с классикой там все более-менее норм. Поэтому сегодня играем блюз.

– То есть импровизируем? – уточняет Крис.

– То есть свингуем. В хорошем смысле.

Крис только сейчас замечает: под роялем стоит компактный комбо-усилитель, похожий на чемодан со встроенным динамиком. Не самый дорогой, но все же реальный ламповый «Фендер».

– Провод есть воткнуться?

Крис охотно кивает. Нет, она не сильно любит блюзовые гармонии, но «Гибсон» только их и любит. Получив рыжего монстра на день рождения, она поневоле разучила с десяток сложных этюдов из учебника Бриля. Надо же угодить олдфагам?

Она достает гитару. Подключается к комбику. Пробует звук, остается довольна. Подумав, садится на черный бархатный пуфик. Не играть же стоя. Она еще не на сцене.

Маша все еще немного удивляется. Но тоже послушно занимает место у рояля, на старомодном вертящемся стуле. Фил Филыч задумчиво глядит на лепной потолок: наверно, получает задания свыше.

– Блюзовый стандарт на двенадцать тактов, тональность соль, средний темп, – предлагает он. – Фоно играет квадраты, гитара солирует. Потом меняемся. Метроном включить?

Девочки дружно мотают головами – не надо. И джем начинается.

Маша слабо знает джазовые аккорды, кое-как выезжает на трезвучиях и простеньких септах. В левой руке – унылая басовая линия. Хорошо еще, что Фил на нее особо и не смотрит. Он впился глазами в кристинкины длинные пальцы. Здесь есть на что посмотреть! У Крис – безупречная аппликатура и современное звукоизвлечение, какому не учат в наших музыкалках. Ну а что будешь делать, когда у тебя дома целая коллекция концертных DVD: рок-н-ролл, джаз, блюз и даже какой-то невообразимый кантри с фестивалей в Нэшвилле? Ее отчим был моряком. И вообще много кем был. Пока не стал порядочной сволочью, хотя к делу это и не относится.

– Окей, переобуваемся на ходу, – командует Фил. – Теперь гитара держит ритм. Ф-но импровизирует. В стиле… ну, скажем, Джерри Ли Льюиса?

Маша опускает голову. Автоматически продолжает играть квадрат. Кажется, она не знает, что делать дальше со своей правой рукой.

Фил не унимается:

– Давай, маска! Удиви меня. Вмажем рок-н-ролл в этой провинции!

Маша несмело играет мажорные арпеджио. Крис подхватывает, пытаясь подстроиться под гармонии. Наверно, так Дэвид Гилмор работал с безумным Сидом Барреттом. Что-то может вырасти из этого, да только никак не вырастает.

Фил разочарован:

– Ну, это… стоп. Бардак! Так дело не пойдет…

Тут-то Крис и озаряет:

– You’d better stop! Before! You tear me all apart[1]! Машка, ты знаешь старую песенку Сэм Браун? Посмотри текст в телефоне!

Руки Маши зависают над клавишами. Она бросает играть и ждет, пока Крис начнет новую гармонию – Bm, Em, фа-диез и так далее. Это – знаменитый как-бы-блюзовый номер из 80-х, его сочинила Сэм Браун, дочка рок-н-ролльщика Джо Брауна. Если честно, циничная попсня и слезогонка про любовь и ревность. Но для тех убогих времен и это было круто. И потом, песенку «Stop» часто крутили на ночном авторадио в Архангельске, когда Маше было лет десять. «Лучше остановись, – как бы намекали диджеи водителям. – Пока тебя не разорвало на части».

Маша помнит, как слушала музыку с мамой и папой, в машине. Они часто ездили в путешествия всей семьей – не оставишь же дочку одну дома?

Они оставили ее только один раз. И навсегда.

Опустив голову, Маша тихо поет первый куплет:


All that I have is all that you’ve given me.

Did you never worry that I’d come to depend on you?


На слове «worry» (где голос переключается в верхний регистр) Филипп Филиппович тоже вскидывает брови. Едва заметно качает головой.

Потому что у Маши удивительный тембр. Контральто, как у мальчика. Шероховатый и как будто хрупкий. Только ее голос не ломается. Он словно уже сломался однажды и больше не вернется к прежнему, беззаботному, детскому.

Но он и не взрослый, нет, не взрослый. Взрослых слушать скучно. Они все знают о жизни, все ноты у них расписаны, и даже когда они фальшивят – это еще скучнее.

Здесь – не так. Здесь голос – это стальная струна, которая может лопнуть, стоит лишь ударить посильнее медиатором. И ты каждый раз думаешь: вот сейчас это случится.

Это не пение, а катастрофа.

С таким голосом тебя выгонят из любой музыкальной школы. Таких вокалистов не аттестует ни одна комиссия. Вот Машу и выгнали.

– You’d better stop before you tear me all apart, – это Маша начинает припев, завершает последнюю строчку – «You’d better stop» – и правда останавливается. Будто теряет интерес к происходящему. Гаснет и экранчик на телефоне.

– Мне не очень нравится эта песня, – говорит Маша. – Извините.

– Плохо, – говорит Филипп Филиппыч. – Непрофессионально.

И делает какую-то отметку у себя в планшете.

Крис оставляет гитару. Ей грустно. Она сама не знает почему.

– Ладно. Что вы еще умеете, Талашева? – спрашивает Фил Филыч. – Может, что-то русское вам больше заходит?

– Я не знаю, что вам спеть, – говорит Маша.

– Да что хочешь.

Маша улыбается под маской. Кладет руки на клавиши. Простейшая тональность – ре минор. В ней умеют играть примерно все.

– Хочешь сладких а-пель-синов? – Маша растягивает слова по-земфириному. – Хочешь вслух рассказов длинных?

– Стоп-стоп-стоп, – Фил машет руками. – Сначала ставим звездочку: автор признан иноагентом на территории РФ.

– Авторка признана иноагенткой, – поправляет Крис.

– Опять мимо. Феминитивы не отвечают нашим традиционным ценностям. И вообще не спорьте со старшими. Станете членкой приемной комиссии – тогда и слово получите.

Крис негодует. Но Филипп Филиппыч больше не обращает на нее внимания.

– У меня к вам три замечания, Мария, – говорит он сурово. – Первое. Вы совершенно не умеете петь. Второе. Вы поете не в своей тесситуре. Вам этого не говорили в вашей музшколе? Нет? Почему-то я не удивлен. Теперь третье. Я человек толерантный и местами даже терпимый, но меня смущает ваша манера прятать лицо. Я не вижу вашей артикуляции. Или вы готовитесь исполнять партию «Мисс Икс» на шоу «Маска»? Вот сейчас тоже шутка была… хотя вряд ли вы оцените мой искрометный юмор…

– Я могу спеть эту арию, – говорит вдруг Маша.

В ее голосе слышатся слезы.

– Ну да, ну да. Теперь ее только ленивый не поет. Права-то свободны. Штук двадцать каверов я лично слышал, однако все – мужские. Кстати, чье исполнение вы предпочитаете? Жени Дятлова или, может быть, Шамана?

– Дятлов хороший. Но я больше люблю оригинал из фильма.

– У Георга Отса чисто баритональная партия, – говорит Фил. – Впрочем, она подходит под ваш диапазон голоса. Так что же? Выходим на арену?

Маша кивает.

– Тогда, с вашего разрешения, я сам сяду за рояль. А вы пойте. Только будьте любезны привести в порядок нервы. Вы сопите так, что даже из-под маски слышно.

Фил с кряхтеньем садится на вертящийся стул. Поддергивает рукава. Очень умело, как по нотам, играет короткое вступление.

Как ни странно, Крис тоже помнит этот черно-белый фильм про Мистера Икс. Она его смотрела по телевизору в бабушкиной квартире. Ей даже почти понравился усталый циркач в черной полумаске с прорезями для глаз и его чуть заметный эстонский акцент. А еще больше понравилось, что в фильме он сам пел свои песни. Другие роли пришлось переозвучивать. Так ей объяснила бабушка, которая и сама говорила с легким акцентом, но это к делу опять-таки не относится.

– Снова туда, где море огней, – начинает Маша.

Крис слушает и удивляется.

Ведь это как будто про нее. Светит прожектор, фанфары гремят. Снова этот чертов цирк. Публика ждет. Будь смелей, акробат, и тогда никто даже не заметит, как тебе хреново. А ведь ты всего лишь девочка, Крис. Иногда тебе страшно.


Со смертью играю – смел и дерзок мой трюк.

Все замирает, все смолкает вокруг.


Иногда Крис боится сама себя. Своих желаний. F[…]ck it! Она тоже играет со смертью и когда-нибудь обязательно проиграет. Но до тех пор она должна кое-что успеть. Только это и удерживает ее здесь.

И еще машкин голос.

У этой странной девочки волшебный тембр. Она могла бы петь расписание электричек, и ее слушали бы не отрываясь.

Это взрыв шаровой молнии. Это crash.

«Умру без ласки», – поет она прямо сейчас. «Боль свою затая-я». Голос взбирается наверх, обламывается и начинает заново.

Ну что за идиотский текст, думает Крис. Ты не умрешь. Я не дам тебе умереть.

«Всегда быть в маске – судьба – мо-о-я[2]». Кто придумал тянуть эти долбаные четыре такта? Не посади голос, дурочка, думает Фил.

Рояль смолкает.

Аккомпаниатор поворачивается на своем круглом стуле и смотрит на Машу:

– Хорошо то, что хорошо кончается. Как говорят в нашем культурном сообществе, я хз, что с вами делать.

Крис чувствует глухую ненависть к этому человеку. Маша бледнеет – хотя дальше уже некуда.

– Только в обморок не падай, – говорит Фил. – И давай-ка, сними наконец свой респиратор. Тебе же дышать нечем.

Маше уже все равно.

Кусок темной материи остается в ее руке. На ее подбородке и шее – кошмарный шрам наискосок, будто кто-то рубанул ее саблей наотмашь и чуть не снес голову. Но это всего лишь операционный шов.

– Что это было? – все так же холодно спрашивает Фил. – На попытку суицида непохоже. Неудобно. Ты же не левша. Гопники на улице порезали бы более эффективно. Значит, все же несчастный случай?

– Автоавария, – говорит Маша. – Шесть лет назад.

– Теперь понятно, почему у тебя такой… необычный тембр. Позволь, я угадаю: перелом позвонков, разрыв трахеи? Связки срослись неправильно? Странно, что ты вообще можешь управлять голосом.

Крис не может сдержаться и всхлипывает. Бледные машкины губы кривятся, как от боли.

– Вы же сказали, что я не умею петь, – говорит она.

– Не умеешь. И не научишься. Если не будешь учиться.

Маша смотрит на него и не понимает. Крис решает вмешаться.

– Возьмите ее на эстрадный вокал, – говорит Крис. – Если вы ее не возьмете, я…

– Разобьешь гитару о мою голову? – подсказывает Филипп Филиппыч. – Не жалко?

– Гитару или вас?

– Еще слово – прямо сейчас выгоню обеих, – обещает Фил.

– Мы молчим, – нагло врет Крис.

– Тогда я скажу. Смотрите: на факультете эстрады, куда вас так тянет, мест нет. К тому же все, что я услышал от вас сегодня, это не эстрада. Это детская клубная самодеятельность. Вам, Кристина Кляйн, к вашим замечательным пальцам надо приставить совсем другую голову, не такую раздолбайскую. А болтливый язык вообще оторвать, – тут он смотрит на нее очень строго. – Гитаристу язык не нужен, если он не Джин Симмонс… Теперь вы, Маша Талашева. Я могу закрыть глаза на вашу маску и на все остальные ваши капризы. Но если вы будете и дальше пытаться петь вот так, на шару… как бог на душу положит… то ничего толкового из вас не выйдет. Теперь смотрите: имеет ли мне смысл тратить на вас время? Или лучше вовремя остановиться, как поется в вашей идиотской песне?

– Возьмите ее, – вдруг говорит Крис. – Я… ни у кого… не слышала такого голоса.

– Черт тебя побери, ты замолкнешь или нет? – Фил в сердцах хлопает руками по коленкам. – Да! Я тоже никогда не слышал такого голоса! За всю карьеру преподавателя! Погодите. Я что, сказал это вслух? Уж простите, вырвалось, – он переводит острый взгляд на Крис. – Только скажи-ка мне, благородная ты наша: что, если мы сегодня возьмем на бюджет твою подругу, а не тебя?

Крис прикусывает губу.

– Куда-нибудь поступлю, – говорит она.

– В цирковое? Весь вечер на арене – пара рыжих, Кляйн и «Гибсон»?

– Не надо так мерзко шутить, – шепчет Маша. – Вы же не такой.

Фил смотрит на нее круглыми глазами. Он чем-то похож на царя Петра I. Только тот седину не закрашивал.

– Хорошо, – говорит он. – Шутить я не буду. Я скажу вам то, что не сказал бы никому. Вы обе – очень одаренные девчонки. Таких кадров я не видел давно. Но в наше время это еще ничего не гарантирует. Премии за вас мне никто не заплатит. Мне проще оставить все как есть и набрать полный курс бездарей на коммерческой основе.

Он делает паузу. Наслаждается впечатлением.

– К счастью, во всей этой истории у меня есть свой шкурный интерес. Поясню. Я собираю фольклорный коллектив, а под него хочу взять хороший грант от Комитета по культуре. Я уже присмотрел на старших курсах пару-тройку мальчишек с наименее гнусавыми голосами – и столько же девчонок… с обтекаемыми формами… а также одного совсем юного аккордеониста из Купчинской музыкалки. Они будут играть все, что попросят. «Валенки», мать их! «Вдоль по Питерской»! Песни советских композиторов! Так вот: я бы взял еще двоих. Без них хор не складывается, и хоровод тоже, хе-хе. Мне нужны яркие фигуры. А главное – гибкие. Послушные. Без закидонов. Понимаете, о чем я?

– И как же называется ваш ансамбль? – вежливо спрашивает Маша.

– Вокально-инструментальный ансамбль «Молодость». Я считаю, беспроигрышный вариант.

– Почему?

– Эх, дети, дети. Вы даже Чижа не слышали! Ну да ладно, идем дальше. Как я уже намекал, на факультете эстрады вам ничего не светит, но я готов найти для вас два бюджетных места на факультете искусств. Специализация – щипковые инструменты и народный вокал. Все как вы любите.

– Я должна играть на балалайке? – переспрашивает Крис.

– А ты попробуй, сыграй. Да чтобы с тремоло, как положено. Руки отвалятся!

(«Гибсон» недовольно гудит, но Крис прикрывает струны ладошкой).

– Э-э… с моей фамилией?

Фил моргает пару раз.

– Без проблем, – говорит он потом. – Псевдоним тебе придумаем. Кристина Клинских! Замечательно звучит. Будут думать, что ты внучка Юры… э-э… впрочем, неважно.

– А мы пели народные песни в музыкалке, – признается Маша. – В Архангельске. Было весело. Правда, потом меня исключили… Сказали, не вписываюсь в коллектив.

– Повторюсь, я не удивлен. Там у вас работают унылые ретрограды. Но я-то не такой. Как вы думаете, для чего я устроил прослушивание? Посмотрев ваши видео, я заинтересовался. Посмотрев на вас сейчас, я вдохновился. Мне даже захотелось бросить к чертям собачьим все эти «Валенки», но я вовремя опомнился. Грант – это миллион с лишним. Не считая других плюшек, вроде гастрольного тура по провинции, с приятным райдером и процентом от кассы. Поэтому давайте договоримся: вы участвуете в моем проекте. Будете там приглашенными солистками. Днем на точке репетируете мои «Валенки», по вечерам – что хотите. Я делаю вид, что ничего не замечаю. Вы используете свой шанс. Ну а если не используете, в любом случае диплом вуза при вас останется.

– Это вы тоже всем говорите? – Крис нехорошо щурится.

– Тьфу на вас. За кого вы меня принимаете? Видели, перед вами тут был один юноша? Играет, поет. Танцует лезгинку. Папа оплачивает обучение. Я его послал на… библиотечный факультет. Боюсь, это прозвучало несколько нетолерантно, как и то, что я сейчас вам скажу.

Маша и Крис недоуменно смотрят на него.

– Вы – прекрасная пара. В музыкальном плане. Даже если вы знакомы первый день… Кстати, я угадал?

Маша и Крис смущенно кивают.

– Увы, это не навсегда, – говорит Фил. – Как и все музыкальные истории. Вы расстанетесь и вдобавок разругаетесь до смерти. Готовы к этому?

Маша и Крис смотрят друг на друга. Потом на Филиппа Филипповича. То, что они говорят потом, звучало бы фальшиво и пафосно, если услышать это в каком-нибудь фильме. Или прочитать в книге. Или попробовать произнести самим. Но они говорят негромко, серьезно и почему-то синхронно:

– Мы не расстанемся.

## 006. Тяжелый кейс

Автобус спускается с Троицкого моста. Крис сидит у окна с гитарой. Но теперь рядом с ней – Маша в своей черной маске.

Это не навсегда. Кристине скоро выходить, а Маша поедет дальше. Ей надо возвращаться в общагу. В студгородке целый этаж отведен под иногородних абитуриентов.

Должно быть, по ночам там весело.

– Хочешь, кофе попьем? – спрашивает Крис.

Главное – чтобы не дрогнул голос.

Маша трогает масочку.

– Я стараюсь не ходить в кафе, – говорит она. – Ну или… когда там совсем никого.

Крис ценит ее деликатность. Это ведь не отказ, а ссылка на непреодолимые обстоятельства.

На «никого» рассчитывать не приходится. В Питере еще не закончились белые ночи. Туристы бродят по улицам допоздна. Особенно любят «разводить мосты»: стоять, как бараны, и ждать, когда пролеты поднимутся и по фарватеру Невы пойдут большие корабли и баржи. А уж если какой-нибудь упоротый урод на поршаке вылетит на разведенный мост и рухнет в реку, так это вообще будет праздник. Но такое случается редко.

– Может, просто погуляем? – говорит Крис.

– У тебя же кейс тяжелый. Ты устанешь.

Это да. Лучше и сказать нельзя, думает Крис. Еще утром жизнь казалась тревожной, но легкой. Привычно бессмысленной. Пустой. А сейчас все изменилось. У нее есть не только «Гибсон», но и Маша. Это тяжелый кейс.

Но я не устану, думает Крис.

– Тогда пошли ко мне домой, – решается она. – Тут недалеко. Там у меня один младший брат. Сидит, в компе залипает. Даже на улицу не ходит.

– А родители?

– Мама на сутках. Отчим в отъезде. На своей гребаной даче.

Маша ничего больше не спрашивает. Это не просто деликатность. За откровенность обычно платят откровенностью (ну да, это тоже бессовестно). А Маша не хотела бы рассказывать правду о себе.

По крайней мере, сейчас.

– Пойдем, – говорит она вместо этого. – Только ненадолго… Мне же надо в общагу вернуться. Там на вахте всех отмечают.

Железная дверь парадной захлопывается за ними. В этом старом доме нет лифта, зато лестничные пролеты – необычайно широкие. Крис могла бы попросить на день рожденья настоящий рояль, и его бы принесли к ней на четвертый этаж с легкостью, даже не переворачивая набок.

В прихожей сам собой зажигается свет. Крис и Маша видят себя в зеркале. Если и могут быть люди разными, как огонь и лед, то это про них.

В зеркале появляется третий. Худенький и долговязый. В спортивных штанах и застиранной футболке. Он похож на сестру, хотя и не такой ярко-рыжий. И у него кудрявые волосы, довольно неряшливо подстриженные на висках.

Маша и Крис оборачиваются.

– Это мой брат Макс, – говорит Крис. – Иногда мы зовем его Маск. Потому что он шарит во всяком железе и в программах. Хотя всего лишь в десятом классе.

– Уже в одиннадцатом, – поправляет Макс. А сам во все глаза смотрит на Машу. Будто пытается рассмотреть ее губы под маской.

– Он у нас типа битмейкер. Я иногда играю под его петли, вместо метронома. Он туда прописывает ударные и бас. Довольно мощно звучит.

– Я обычно FL Studio использую, – рассказывает Маск. – А еще скачал Easy Drummer с плагинами… Бас пишу вживую, с миди-клавиатуры… Ничего сложного.

Маша в этом не уверена. Она понимает примерно половину из сказанного.

– Пошли лучше на кухню, – предлагает Крис. – А ты, Маск, с нами не ходи.

– А что так?

– Разговоры будут для взрослых.

– Ты – злобная рыжая фурия, – отзывается Макс. – Не фурри, а фурия. Как я тебя еще не придушил, не понимаю.

– Марш в будку, – говорит ему Крис.

На кухне они с Машей пьют чай.

За окном – старинный петербургский двор-колодец. Квартиры напротив очень разные. Кое-где за дорогими деревянными стеклопакетами горят хрустальные люстры. За другими окнами, пыльными и обшарпанными, с распахнутыми форточками, доживают свой век советские фикусы и столетники.

Маша сдвинула масочку на шею. Свет решили не включать.

– Хочешь, расскажу смешную историю? – говорит Крис. – Я утром ехала через мост, мимо крепости… где золотой ангел на шпиле…

– Ну да, – говорит Маша. – Я тоже ехала мимо. Очень красивый вид.

– Я ему даже имя придумала: Петрик. Иногда прошу его о чем-нибудь. Такая дурацкая привычка.

– Ну почему же дурацкая, – говорит Маша.

– В этот раз попросила, чтобы он послал мне удачу. Ну, чтобы прослушивание прошло хорошо. Понимаешь?

– Он и послал.

– Ага. Только он как будто сказал мне: ты вовсе не об этом мечтаешь. В смысле, не о прослушивании. И я подумала: wazza phuck, а ведь это правда…

Маша слегка краснеет, но в сумерках этого не видно.

– А о чем ты мечтаешь? – спрашивает она.

– Ты не будешь смеяться?

– Нет. В крайнем случае, надену масочку, и ты этого не увидишь.

Теперь краснеет и Крис. Потому что никакая она не злобная фурия, а бедная одинокая девочка. Да еще и с мальчишеским характером. Как будто они нечаянно поменялись характерами с братом.

И она говорит упрямо:

– Я хочу собрать настоящий проект. У меня… есть… несколько песенок. Ну, типа я их сама написала. Для гитары и голоса. Только я петь совсем не умею. Я пробовала записывать со своим вокалом, но нет… Все не то. Голос так себе звучит. И тут я встречаю тебя. Просто вот так, случайно, в коридоре. И оказывается, что ты поешь… так, как мне всегда хотелось петь. Ты – как будто я, только в сто раз лучше… И ты нарочно носишь маску, чтобы я совсем не потеряла голову… от восторга… Это был бы передоз, понимаешь?

Маша теребит пальцами краешек маски. И не отвечает.

– Теперь я думаю, это мой наглый ангел так придумал? Или это случайно получилось? Собеседование для нас двоих… Этот странный чел Бессонов со своими валенками… Плюс два места на бюджете. Так же не бывает, Маш. Такого… счастья… не бывает.

– Я тоже видела этого ангела, – говорит Маша еле слышно. – Только я подумала другое. Ты тоже не смейся, пожалуйста.

– Обещаю…

– Я подумала: если все это зря… если мне сегодня скажут, что я не умею петь, и все такое… то я все равно не вернусь в Архангельск.

– И тогда ты…

– И тогда я просто умру. Я не придумала, как. В эту вашу Неву брошусь или еще как-нибудь. Правда, потом какие-то старухи в автобусе начали шептаться у меня за спиной… и я не расслышала, что ответил ангел. Если он вообще что-нибудь ответил. Может, ему на меня наплевать, я же не из Питера…

– Он сказал – не сходи с ума. Даже если тебе кто-то будет вешать на уши, что ты не умеешь петь, ты их не слушай… Только они так не скажут. Совести не хватит. Потому что ты офигительно поешь. Бессонов хоть и фрик, но не дурак, он все прекрасно понимает… Я видела, как у него слезы на глазах выступили. Ты не заметила? Мне тоже хотелось… слушать твой голос… и чтобы это никогда не кончалось.

– Есть проблема, – сказала Маша тихо. – Я не могу жить без маски. Меня трясет, когда я вижу… как другие видят… вот это все.

Она снимает масочку.

Страшный шрам спускается от нижней губы. Делит подбородок на две неравные части. И спускается ниже, к ее беззащитному горлу. Из-за этого машкино лицо кажется искаженным адской улыбкой. Или гримасой страдания. Второе даже точнее.

– Мне было одиннадцать, – говорит она. – Мы поехали на море. Ну… на наше море. Это недалеко. Потом было смешно. В машину залетел комар. У нас такие большие комары, если ты знаешь. Вот он влетел в окно, забрался куда-то вниз и стал кусать папу за ногу. Папа отвлекся на секунду. Полез, чтобы прибить этого комара, а машина слетела с дороги. Стекло разбилось, и мне перерезало шею… С таким хрустом, я помню… Это было больно. Из горла шла кровь. Я чуть не захлебнулась ею. А кричать не получалось, и дышать не получалось, и от этого было еще страшнее…

Крис рефлекторно закрывает лицо ладошками. Все же она – девочка. Мальчики в таких случаях сжимают кулаки.

– А твои родители? – спрашивает она из-под ладоней.

– Папа сразу умер. Его зажало в машине, он же за рулем был. Меня увезли на скорой, маму тоже. Больше я ее не видела.

Слезы текут по машкиным щекам. Но она упрямо продолжает. Надо же кому-нибудь когда-нибудь это рассказать… до самого конца.

– Их потом похоронили рядом. Ее и папу. Бабушка тогда чуть с ума не сошла… Это все равно случилось, но позже. Она сейчас в специальном санатории, для альцгеймеров. Ее уже не вылечить, можно только поддерживать жизнь… так мне сказали. Она меня уже не узнает. Только пугается, когда видит… без маски… да и в маске тоже. Она все забыла. Но больше у меня никого нет.

– Я у тебя есть, – говорит Крис.

Сейчас она верит в это. Хотя они с Машей знакомы всего пять часов. Иногда так бывает. И, наверно, это лучшее в жизни, что только бывает.

– Спасибо тебе, – говорит Маша. – Ты меня хотя бы… слушаешь. Только не смотри на меня так, пожалуйста. Ну, когда я без маски. Я просто боюсь, что тебе… тоже станет противно.

Крис протягивает руку.

Как можно мягче – подушечками пальцев – проводит по хирургическому шву. Сверху вниз. От подбородка и ниже по машкиной шее.

– Не бойся, – говорит она. – Ничего больше не бойся. Я буду с тобой.

Подушечки пальцев у нее твердые, как у всех гитаристов. И пальцы у нее длинные и красивые. Наверно, это самое красивое в ней. Если не считать песен, которые она пишет. Но ведь их еще никто не слышал.

Маша не отстраняется. Просто опускает голову.

Если не поднимать глаз, то не увидишь, как бледнеет Крис. Больше всего она боится показаться смешной. С ее рыженькой челкой и веснушчатым носом.

– Мне домой пора, – говорит Маша виновато. – Ну, в смысле, в общагу.

Наверно, так и должно быть, думает Крис. Не бывает слишком много чудес в один день. Точнее, в один день и один вечер.

За окном темнеет. Время близится к полуночи.

– Я тебе такси вызову, – говорит Крис.

– Спасибо, – говорит Маша. – Ты супер.

## 007. Детское время

Маша сидит на заднем сиденье. Ей видно лицо таксиста в зеркале. По законам оптики это означает, что и он видит ее лицо.

Ей хочется отсесть подальше, но некуда, и ремень безопасности мешает.

Когда машина тормозит перед светофором, водитель неожиданно улыбается:

– Вот и правильно, что маска носишь. Если платок наденешь, совсем хорошо будет.

Маша стискивает зубы, но он не видит.

– А хочешь, покатаемся? – спрашивает водитель. – Время еще детское.

Маша хмурит брови. Надо бы включить режим девочки-Уэнздей, но он все равно не оценит этого образа.

– Да ты не волнуйся, – говорит таксист. – Давай пересаживайся вперед, поговорим с тобой, туда-сюда. Тебе скучно не будет, я отвечаю. Ты мне еще отзыв хороший напишешь.

Маша молча мотает головой.

– Ты говорить не умеешь?

Маша тянет вниз масочку. Глаза водителя становятся круглыми, как маслины.

– Извини, да? – говорит он. – Я не знал, что ты совсем больной.

А сам что-то вполголоса шепчет, будто молится. Но Маша больше не глядит на него. Возвращает маску на место. Смотрит на экранчик телефона: да, вот они уже и приехали.

## 008. Я вижу твой сон

За окном ее комнаты – одинаковые многоэтажки. Край неба еще алый, но вверху, в лиловом сумраке, уже мерцают звезды. В Архангельске в это время года светло как днем.

В студгородке у нее отдельное жилье. Чтобы за это заплатить, ей пришлось сдать родительскую квартиру. В восемнадцать это уже можно, и никто не заругает, потому что некому.

Но и возвращаться ей некуда. Она так решила и уже не передумает.

За стеной – обычная комната на четверых. Оттуда доносится глухой шум и голоса. Девчонкам, кажется, весело. Наверно, у них даже есть винчик.

У Маши есть лекарства в тумбочке. Без них ей трудно заснуть.

Ее не беспокоит одиночество, нет. Общительный таксист ошибся. Она не скучает. Она давно не скучает ни о ком.

Ей просто грустно. А это другое.

Крис хочет с ней дружить?

Как странно. Ведь она, Маша, ни о чем подобном не говорила. И не сказала бы никогда. Даже язык бы не повернулся.

Она слишком привыкла к одиночеству.

Блин. Теперь девицы за стенкой взялись кому-то звонить. Визгливые голоса перебивают друг друга.

Вот кому бы исполнять «Валенки».

Маше смешно.

Она выходит в коридор и останавливается у соседской двери. Эх, эх. Конечно, все было бы по-другому, если бы она могла сейчас вот так просто постучаться, потянуть за ручку и войти. Посидеть с ними, поржать, посплетничать про парней-придурков.

Но у нее не получится. Даже пробовать не стоит. К тому же, как представишь их лица, когда они тебя увидят… когда внезапно перестанут смеяться… и даже вежливо пообещают вести себя потише… только бы ты скорее ушла. Чертова уродка в своем наморднике.

Совсем больная, да?

Тут из-за ее приоткрытой двери раздается звонкий бульк, будто кто-то кинул камушек в реку: телефон принял сообщение.

Маша возвращается в комнату.

Нажимает на иконку и слушает голос.

«Маш, привет, – говорит Крис. – Стесняюсь звонить, вдруг не ко времени. Ты нормально добралась? Напиши пару слов, если да. Если не напишешь – значит, нет, и тогда я буду волноваться».

Маша шлет ей эмодзи в виде злобного арабского ассасина в черной масочке. Это как бы автопортрет. Не выдерживает и добавляет сердечко. Крис не обидится.

В ответ приходит гифка с рыжим котиком.

За окном становится еще темнее. Луна появляется на краю неба, и Маше не хочется задвигать шторы. Хочется что-нибудь спеть для этой луны, как поют молодые волки в северных лесах. Маша знает, о чем поют эти волки. О любви и об одиночестве. О том, чего им больше всего хочется: гоняться друг за другом по темному лесу, настигать и уже никогда не отпускать до самой смерти. То ли подружку, то ли добычу, если это не одно и то же.

Маша кусает губы до крови. Лучше бы этого не делать. Она никогда не забудет… вкус крови на губах. Розовую пену из разорванного горла.

Маша закрывает глаза. Вот бы ей это больше не снилось.

Должно быть, таблетки все же действуют. Ее мысли текут неспешно и бессвязно, не цепляясь одна за другую. Это плохо. Никогда не знаешь, куда унесут тебя такие мысли.

Она берет с тумбочки телефон. Но никому звонить она не будет.

У нее тоже есть секрет. Иногда она любит разговаривать сама с собой. Как шутила бабушка: приятно поговорить с умным человеком. Жаль, что альцгеймер сделал эту шутку неактуальной.

Да, Маша любит спонтанные монологи. Чтобы это не выглядело совсем уж шизофренично, она записывает их на диктофон. Так солиднее. Это уже не бред, это автофикшн.

Вот только Маша никогда не переслушивает свои записи.

«Мне иногда кажется, что я живу вместо кого-то другого», – говорит она и умолкает ненадолго.

Ничего, программа уберет паузы.

«Нет, не так. Это было бы слишком просто. Синдром самозванца, только и всего. Нытье в расчете на похвалу. Чтобы кто-то непременно бросился тебя утешать: у тебя такой голос, Маша… такой талант. Нет… здесь все иначе. Кто-то другой живет во мне, вместо меня».

«Это не бред. Я его чувствую. Это он не дает мне любить никого. Он студит мое сердце. Он не дает мне даже улыбаться. Он, а вовсе не этот мерзкий шрам. Если я вдруг забуду о нем, он мне напомнит. Стоит просто закрыть глаза».

«У него нет имени. Но иногда мне хочется назвать его как-нибудь. Северус. Или Северин. Не знаю. У него должно быть такое… северное… отмороженное имя. Тогда будет шанс, что он сдохнет когда-нибудь. Растает. И отпустит меня. Проклятый снежный король».

Диктофон отключается. Больше Маше нечего сказать.

Она уже проваливается в сон, как вдруг приходит еще одно сообщение. Маша одним глазом смотрит, от кого, и касается пальцем экрана.

«Маш, прости, – говорит Крис. – У меня тут одна штука сама собой написалась. Пришлось напеть на телефон, а то забуду потом. Это типа такой ночной трек, ты послушай прямо сейчас. Мне важно твое мнение. Только слушай в наушниках… и не смейся».

Маша не смеется. Открывает звуковой файл.

В наушниках слышно, как Крис тихонько берет несколько аккордов на гитаре, задавая ритм, и начинает петь из затакта:


Ты мое солнце.

Пусть они все говорят, что ночь будет вечной.

Странная вещь:

я вижу твой сон.

Я вижу твой сон.

Сердце бьется так часто,

так часто,

как будто сейчас

разобьется на части.


У Крис слабенький голос, но Маша над ней не смеется. И никогда смеяться не будет. Кто же смеется над разбитым сердцем?

Кстати, мелодия удалась. Она совершенно взрослая. Совершенно летняя. Сумрачная и теплая, как этот удивительный вечер.

«Мне оч нравится», – пишет Маша.

В ответ – пылающие сердечки.

## 009. Слушаю внимательно

Чуть позже случается еще одна удивительная история, которой могло бы и не быть, и никто бы об этом не узнал, и ничего бы не изменилось.

Утром Крис открывает группу ВК для абитуриентов. Там – свежие списки тех, кто успешно прошел собеседование. Себя она видит сразу: Кляйн Кристина Генриховна. Ни с кем не спутаешь. Но там нет Марии Талашевой.

Она смотрит на часы. Начало десятого. Черт дернул ее проснуться так рано. Но ведь и в приемной комиссии какой-то гад проснулся засветло, чтобы вывесить список.

Недолго думая, она находит в контактах группы телефон приемной комиссии.

– Бессонова хотелось бы услышать, – говорит она официальным тоном.

– А кто его спрашивает?

– Из Комитета по культуре.

Кто-то на том конце прикрывает трубку ладонью. Что-то шепчет в сторону. Ему что-то отвечают. Абонент возвращается:

– Простите, но вы не представились?

– Это референт главы Комитета, – на ходу сочиняет Крис. – По поводу гранта.

Слышно, как трубка переходит из рук в руки.

– Слушаю внимательно, – говорит Фил.

И вот тут Крис охватывает паника – от собственной смелости. Хз, что дальше говорить. И что делать, когда он узнает ее голос и взбесится.

Логично предположить, что через полчаса ее красивая фамилия тоже пропадет из списка.

Если сейчас отключиться, никто ничего не узнает. У них там городской телефон, вряд ли на нем отображаются входящие вызовы.

В отчаянии она скрипит зубами. Возможно, это тоже слышно. Ну же, Крис! Смелее. Если ты этого не сделаешь, твое сердце разобьется на части. И ты останешься без сердца. Ничего, это даже не больно. Взрослые живут так годами.

Крис решается.

– Здравствуйте, Филипп Филиппович, – говорит она. – Это Кристина Кляйн.

– Здравствуйте. Так по какому вы вопросу?

Он все понял, конечно. И он все помнит. Только не хочет показывать. Вокруг слишком много чужих ушей.

– Я что хочу сказать, – говорит Крис. – Там в списке зачисленных нет Маши Талашевой. Мы прошли прослушивание вместе. Если ее не будет…

Ее голос внезапно садится.

– Тогда и меня можете вычеркнуть. Я не буду играть ваши «Валенки».

– Хм, – Филипп Филлипович как будто размышляет вслух. – Это интересное предложение. Вы уверены?

– Более чем.

– Мы примем меры, – говорит Филипп Филиппович еще более деловым тоном. – Думаю, речь идет о технической проблеме. Ваш вопрос будет решен.

– С-спасибо, – говорит Крис.

А Фил продолжает уже тише:

– Что касается прослушивания… Вы его только сейчас прошли.

## 010. Что-то может случиться

Они встречаются в «Диво-Острове» на Крестовском. Это парк развлечений. Где же еще праздновать зачисление в институт?

Там можно оставить кучу последних денег. Сорвать голос на американских горках. Полетать на ракете с визжащими пассажирами. Посидеть в кафе, кое-как уворачиваясь от бегающих между столами детей.

Маша побаивается детишек. А Крис их любит. И брата любит воспитывать.

И вот теперь они вдвоем с Машей плывут по воздуху в стеклянной кабинке, подвешенной к громадному колесу обозрения. Оттуда видно чуть ли не половину города, от небоскреба в Лахте до скромной старенькой телебашни. Чайки летают над заливом, и ангел по прозвищу Петрик машет крыльями где-то там, над Невой, на своем золотом шпиле, и все замирает, все смолкает вокруг, и уши у девчонок как будто закладывает от восторга.

– Теперь все будет хорошо, – уверяет Крис. – Мы соберем группу. Точка для репетиций уже есть, прямо в институте. Там у них микрофоны хорошие, я видела. Наверно, Бессонов сам выбирал. И микшерный пульт с обработками. Дома такое не поставишь, никаких денег не хватит.

Маша кивает. Она во все глаза смотрит вокруг. Она ведь совсем недавно в этом городе. Ей все интересно.

– Запишем на халяву несколько песен, выложим на все платформы, – это Крис развивает мысль. – Что-то да и зайдет.

– Реклама нужна, – рассеянно говорит Маша.

– Твой голос – это и есть реклама. Стоит кому-то услышать, и все, он подписчик.

– Да ладно тебе.

– Забьемся на сто рублей?

Она включает четырехканальный рекордер в телефоне. Теперь можно писать голос поверх минусовки. Как караоке, только интереснее.

Текст лежит в кармане у Крис. Она его распечатала заранее крупными буквами: в телефон-то уже не посмотришь.

Песня довольно простая. Это лирическая баллада под гитару и еле слышную петлю из fruity loops. Пару раз послушать – и можно петь.

Тем временем кабина колеса обозрения добирается до самого верха. И как будто зависает там – или это только кажется?

Маша слушает музыку в наушниках. Про себя повторяет ритм.

Записывать голос надо так, чтобы звук из динамиков не лез в микрофон. Поэтому она не вынимает эйрподсы из ушей. Просто опускает масочку и начинает тихо петь, глядя в текст. В стеклянном шаре больше ничего не слышно, кроме ее голоса.


Что-то может случиться: я чувствую это

в робком шепоте листьев, в запахе ветра,

в электрической искре, пробежавшей по нервам

от случайного взгляда.


Дальше – второй куплет, а за ним следует гитарный проигрыш, и гитара там играет немного вперед, – так и задумано, – и можно перевести дыхание. Или (что еще лучше) остановить запись. Потому что текст еще не дописан. Крис уже знает, про что там будет: про то, что очень тяжело быть чужими на этой земле, даже если сейчас вокруг – бескрайнее небо и облака, и хрустальные башни сияют на горизонте. Все это не навсегда. Стеклянная кабинка неуклонно движется вниз.

– Дай наушники послушать, – просит Крис.

У самой земли кабинка опять замедляется и они выходят. Проходит еще пара минут, по окончании которых Крис вынимает эйрподсы из ушей и медленно прячет в футляр. И говорит:

– У нас будет самая лучшая группа во Вселенной.

## 011. ВИА «Молодость»

Филипп Филиппович в белой подростковой толстовке выглядит странно. Но ему самому так не кажется. Длинные редеющие волосы он зачесывает назад. При этом очки на его носу можно оценить примерно в половину средней зарплаты по Петербургу. Другая половина ушла на его кожаные кеды.

Филипп Филиппович развернул стул и угнездился на нем, положив руки на спинку. Он с удовольствием встал бы за дирижерский пульт. Но репетиционная точка в подвале, и сводчатые потолки здесь довольно низкие. Чего доброго, можно и голову расшибить.

Перед ним стоят навытяжку четверо парней. У одного на шее висит аккордеон «Вельтмайстер» лягушачьего цвета.

Девчонки стоят в сторонке. Их тоже четверо. Пятая сидит на табуретке. С независимым видом и с ярко-рыжей гитарой.

Это – ВИА «Молодость» в полном составе.

– Ну что, лодыри-тунеядцы-бездельники, – похоже, Фил Филиппыч опять ссылается на замшелые мемы из прошлого века. – Повторяем, только уже без лажи. Не забывайте про акценты. Что я вам говорил? Бодрые песни надо петь бодрее. Веселые – веселее.

Он жмет иконку на своем планшете и включает запись. Фонограмма преспокойно передается по bluetooth на колонки. Даже провода втыкать не нужно.

Звучит самый настоящий эстрадно-симфонический оркестр – что-то такое из семидесятых, с перегруженной духовой секцией и картонными барабанами. Воодушевляющая музыка.


Неба утреннего стяг!

В жизни важен первый шаг!


Парни и девушки старательно поют. Даже аккордеонист пробегает пальцами по клавишам и кнопкам: и вновь продолжается бой, тарарарарам! Крис отрешенно грызет медиатор. Ее соло будет позже.

– Ну что это такое, – Фил жмет на кнопку, и оркестр затыкается. – Петь надо с выражением! С настроением! Кристина, вынь гадость изо рта! И кто опять спел «в жизни важен первый фак»? А, парни? У кого тут бас-баритон с просадкой на верхах? Думаете, вы одинаково хреново поете, так я вас не различаю? Да я десять лет хормейстером работал! И все время одно и то же. В каждом потоке какой-нибудь клоун да отыщется!

Певцы тихонько ржут и перемигиваются с певицами. Фил грозит им кулаком.

– Одно для них важно, – кипятится он. – Что на уме, то и на языке… Ну-ка, еще раз с первой цифры!

Фонограмму запускают опять. Артисты напряженно вживаются в образ. Филипп дирижирует сидя.

Еще пара попыток – и он успокаивается. Вокальная группа звучит не так уж и плохо, а внезапное соло на гитаре (ламповый овердрайв с квакушкой) врезается в звуковую ткань, как бензопила в фанеру. Когда же фанера смолкает, аккордеон вдруг продолжает играть еще с десяток тактов что-то такое отвлеченно французское на три четверти, постепенно затихая, как бы удаляясь. И прямолинейный хит из прошлого приобретает целую кучу новых смыслов.

– Ну ладно, сегодня уже получше, получше, – Фил меняет гнев на милость. – Крис вообще молодец. Если дальше так пойдет, то и комиссия нам это дело утвердит. Завтра разучиваем ваше любимое – «Вдоль по Питерской». Через две недели сделаем контрольный прогон, на учебной сцене. Кстати, для нашего гармониста я заказал красную рубаху. Серега, слышал? Красное с зеленым – сочетание «вырви глаз». Еще картуз тебе закажем, как у Есенина! Будешь первый парень на деревне!

Серега глупо кивает. Первый парень давно вздыхает по Крис, у которой он не первый… и на всякий случай он помалкивает. Рыженькая гитаристка на него не смотрит, и на новую рубаху надежды мало, равно как и на картуз. Знать бы еще, что это такое.

– Можно, я как обычно приду? – спрашивает Маша Талашева.

– Можно. Ты же у нас все равно отвернуться норовишь… Маскируешься… Ах, да, девчонки, главное-то забыл. На той неделе пойдем с вами в театральную мастерскую. Будем шить вам платья. Белые, шелковые, с блестками, цены немалой. И не вздыхайте так. Еще меня благодарить будете.

– Шелковые? – спрашивает Крис, слегка скривившись. – Блестящие? Как у кого?

– Да уж не как у Evanescence, – говорит Фил. – Как у Людмилы Зыкиной.

## 012. Поменьше розовых соплей

С репетиции Маша и Крис едут вместе.

– У тебя горло не болит? – заботливо спрашивает Крис.

– Вроде нет. А должно?

– Мне показалось, ты устала от всех этих советских маршей.

– Есть такое. А что поделать?

Крис замолкает.

Сегодня вечером они неплохо поиграли вдвоем. Потом явился Филипп Филиппыч. Сел на свой любимый стул. Попросил исполнить что-нибудь авторское. Ну как тут откажешь? Пришлось сыграть для него «Что-то может случиться». Под одну гитару.

Фил никак не прокомментировал услышанное. Только попросил текст почитать.

«Вроде ничего криминального, – сказал он. – На будущее: поменьше розовых соплей. Вот вообще не ко времени. Дружеский совет».

После таких слов Крис побоялась играть «Ты мое солнце». Мало ли что.

И вот они едут домой. Как всегда, в ее голове крутится новая музыкальная фраза. Чтобы не забыть, она тихонько напела ее в диктофон. Мелодии очень легко вылетают из головы. Правда, иногда возвращаются, среди ночи или средь бела дня, никогда не угадаешь. Или исчезают безвозвратно.

Крис умеет писать музыку нотами. Но рисовать всякие крючки в автобусе – это будет уже слишком для почтенной публики. Чего доброго, примут за шпионку.

С текстами проще. Их можно заносить в телефон, притворившись, что пишешь деловые заметки. Никто ведь не заглянет тебе через плечо и не проверит. А если заглянет, то запросто получит локтем в лоб.

Сегодня в ее заметках – какие-то отрывочные строчки:


До сих пор мне было легко

Уходить, не прощаясь


Да, это странное чувство – когда тебе никогда не было дела ни до кого, и вдруг внезапно все изменилось.

Но нет, остальных это не касается. Всех остальных она легко бы послала подальше вместе с их косыми взглядами и дружескими советами.

Неужели Крис никогда раньше не умела дружить?

Она и до сих пор не умеет. Не знает даже, что говорить, когда очень не хочется прощаться.

– Ко мне зайдем? – предлагает Крис. – Слопаем пару сэндвичей?

Маша согласна. Все-таки это утомительно – петь сразу на двух репетициях. К тому же в свою отдельную комнату в студгородке она как-то не спешит.

На этот раз их никто не встречает, даже домашний парень Макс куда-то пропал. Но в квартире кто-то есть. Кто-то смотрит в гостиной телевизор. В этой квартире – толстые стены, и слов не разобрать. Ясно только, что это новости или криминальная хроника.

Крис выглядит потерянной. Она больше не улыбается.

– Может, я пойду? – говорит Маша.

– Еще чего. Из-за отчима, что ли? Этот чел здесь вообще лишний. Пусть лучше он отсюда свалит.

Кажется, она говорит слишком громко. Потому что телевизор смолкает. Зато слышится чей-то многозначительный кашель. У кристинкиного отчима – низкий густой голос, как у певца Шаляпина. И кашель тоже густой.

Это отвратительно. Этот человек ей отвратителен. Крис морщится.

– Пошли на кухню, – упрямо говорит она. – Не сожрал же он всю колбасу!

Они пьют чай с бутербродами. Изо всех сил стараются не говорить о личном. Конечно, это невозможно.

– Я хочу отсюда съехать, – говорит наконец Крис. – Я больше не могу. Он думает, меня можно купить… всякими подарками. Он думает, я буду молчать.

– О чем, – тихо-тихо спрашивает Маша.

– О том, что он… делает что хочет. Что он сидит на дейтинг-сервисах, да еще заходит с разных аккаунтов. Потом возит каких-то малолеток на дачу. Будто я не знаю.

– А как же твоя мама?

– Ей проще не замечать. Она зависает на работе. В своей больнице. Ну и еще… она боится, что нам с Маском будет плохо, если у них все развалится. Она нас двоих не потянет. Она так думает.

– А ты что думаешь?

– Ну а что поделать? – говорит Крис. – Мне даже восемнадцати нет.

Ее зеленые глаза блестят в темноте. Она вертит в руках чайную ложечку:

– Видела красоту? Серебряная. От бабушки досталась. Здесь все наше. А не его.

Маша рассматривает ложечку. На ней выгравирована какая-то монограмма нерусскими готическими буквами.

– Надоело мне все это, – говорит Крис. – Я хочу денег заработать. Чтобы не зависеть ни от кого. Создать группу и играть концерты. И чтоб люди во всем мире скачивали наши песни. Ну да, глупо, но я все равно больше ничего не умею и учиться не хочу. Не хочу жить… как они. Понимаешь?

Маша опускает ресницы. Конечно, она понимает. Она всегда мечтала о том же самом. Только не формулировала так четко. Может быть, оттого, что у нее не было отчима?

Что-то такое можно прочитать на ее лице. Потому что Крис понемногу краснеет.

– Ты не думай, он мне никто, – говорит она почему-то. – Мы с ним уже год не общаемся.

Получилось еще хуже.

– Я ничего и не думаю, Крис, – говорит Маша.

– Он еще и жадный. Он ведь даже гитару мне не насовсем подарил, а только дал попользоваться. Сам-то играть разучился, да и некогда.

Маша пожимает плечами.

– Говорит, когда-то он ее сам из Америки привез. Может, и не брешет. Он же раньше на пароходе плавал.

– Гитара – класс, – говорит Маша.

Потом они говорят о гитарах и о всяких примочках. Это всегда интересно. А главное – безопасно.

Когда совсем темнеет, Маша собирается домой. Крис порывается проводить, Маша отказывается. И верно: лучше сделать вид, что они с Машей совершенно не беспокоятся друг о друге. Иначе их могут неправильно понять. В нашем неправильном мире это легко.

И потом, можно ведь послать из автобуса сообщение?

## 013. Мама не узнает

Когда за Машей захлопывается дверь, Крис вздыхает. Хочет уже пройти к себе (у них с Максом одна комната на двоих, разделенная перегородкой). Макса нет дома, и в этой комнате темно, только компьютер еле слышно гудит и мигает красной лампочкой. Обсчитывает какую-нибудь тяжелую задачу. Макс называет это «рендеринг». Хз, что это значит.

– Кристи! Погоди маленько, – слышит она густой голос из гостиной.

Почему-то ей хочется накинуть на голову капюшон и отвернуться к стенке. Как в детстве, когда тебя ставят в угол за плохое поведение.

Глупое желание. И бессмысленное. Тебя и так загнали в угол уже давно.

Плотная фигура материализуется в дверях.

– Что за новая подруга? – спрашивает отчим.

Как будто он видел много старых.

– Из института, – говорит Крис.

– Ах, ну да. Новая жизнь, новые интересы.

– Не завидуй, – говорит Крис.

Он складывает руки на груди. Так его руки кажутся мускулистыми, а не просто жирными.

Что поделаешь, он стал слишком взрослым. Постарел и обрюзг буквально за два года. С мужиками такое бывает. С м[…]даками особенно.

– Ты на кухню? – спрашивает Крис. – Извини. Мы всю ветчину съели.

– Что ж вы так, – медленно говорит он.

– Тебе лучше не жрать на ночь. Вредно для здоровья. Мама сколько раз говорила.

Ее голос почти совсем не дрожит. И только пальцы нервно теребят шнурочки капюшона. Длинные, красивые пальцы.

– Мама не узнает.

Он улыбается влажными губами. И аккуратно берет ее за руку своей лапой – тоже слегка расжиревшей. Когда-то он прекрасно играл на гитаре. Теперь у него пальцы как сосиски. Как у Би. Би. Кинга, только цвет другой. Впрочем, Би. Би. Кинг до восьмидесяти лет играл великолепно. Черный король блюза.

Когда-то они вдвоем смотрели всякие такие записи. А потом он учил ее гитарной аппликатуре. И как правильно держать руку.

– Твой брат вернется нескоро, – говорит отчим. – Хочешь, послушаем музыку? Есть Jamiroquai. Есть Джек Дэниэлс.

Крис хочет освободиться. Но отчего-то замирает на месте. Он осторожно трогает ее пальцы, как струны гитары.

– Просто иди за мной, рыжик, – говорит он. – Fire… walk with me.

## 014. Шел-шел и устал

Чуть раньше Маша спускалась по широкой лестнице. Между этажами – широкие полукруглые площадки с высокими арочными окнами. Это называют в Питере «парадной», или «парадняком», или еще чем-то таким же возвышенным.

В архангельской хрущевке нет никаких парадных. Там – лестничные клетки. Лучше и не скажешь.

На каменном подоконнике между вторым и третьим сидит Маск.

Увидев ее, он соскальзывает вниз. Он довольно высокого роста и еще немного нескладный. Ну да, он похож на сестру: курносым носом? Зелеными глазами?

Но сегодня он не такой лохматый. Посчитал нужным подстричься?

– Привет, Максим, – строго говорит Маша: она же старше. – Ты чего тут?

– Ну… я просто шел домой.

– Шел-шел и устал?

Нет, Маша не хочет его обидеть. Конечно, этот парень не опасен. Он просто излучает позитив, и Маша легко принимает эти сигналы: я – твой друг, я тебя не ударю, ты мне очень нравишься… Но Макс был бы очень огорчен, если бы понял, что Машка может читать и все остальные его послания. Те, что он никогда не стал бы транслировать. Ну, например: у меня еще никогда не было подружки… то есть так, чтобы по-настоящему, еще ни разу… Потому что я жутко застенчивый, и я сам это знаю… А вот чего не знаю, так это о чем говорить с девушками.

– Я не устал, – говорит он сейчас.

– Ну тогда проводи меня немножко, – предлагает Маша. – Если не трудно.

Ему? Трудно? Да он тут уже битый час ее дожидается. И еще час просидел бы. На холодном-то подоконнике.

Ничего. Ему даже полезно немного остыть.

Они выходят из парадной на проспект. На другой стороне, у Петроградской, остановка автобуса. Вот дотуда они и дойдут. Машка сядет в кресло у окна, помашет рукой Максу, и он послушно отправится домой. Съест сэндвич с сыром, подольше задержится в ванной, а потом пойдет спать. Это же ясно, как день. То есть, как вечер.

Только почему-то на Петроградской они не останавливаются. Не спеша идут дальше. С Максом приятно идти, он не болтает лишнего и не выеживается. К тому же, если посмотреть в навигатор, машкин автобус застрял в пробке где-то далеко за Троицким мостом.

Хоть бы он вообще сломался, думает Макс. Хоть бы они вот так шли и шли вдвоем. Он взял бы Машу за руку, но пока что как-то не получается.

Хорошо еще, что у него не пахнет изо рта. Военная хитрость: он прячет за щекой мятную таблетку.

– Я слышал ту вашу песню, про солнце, – говорит он. – Где гитара и голос. Классно звучит, хотя и на коленке сделано. Хотите, я подложку напишу, с басовой линией? Ну, то есть… хочешь?

– Напиши, – разрешает Маша. – Только там всего два куплета. И припева нет.

– А куда больше? Запилим пока шортс. Чего тянуть-то?

– Шортс?

– Ага. На одну минуту. Прямо на телефоне вертикальное видео запишем. Я уже сюжет придумал… Ну, типа в общих чертах. Снимать надо где-нибудь на крыше, на закате, чтобы фон был яркий. Такой… имбовый будет клип.

– Ты молодец, конечно, – говорит Маша. – Только снимайтесь пока без меня.

– Как это без тебя? А кто петь будет?

– Просто ты не понимаешь…

Да, Макс не понимает. Тогда Маша медленно опускает масочку на шею. Сказать по правде, ей все равно, что он подумает. Разве что немножко интересно: этот парень – такой, как все? Или… не такой? Хотя бы потому, что он брат ее лучшей подруги?

Макс смотрит во все глаза. Девочки в таких случаях закрывают глаза руками.

Кажется, он даже сжал кулаки.

– Ну… ничего страшного, – он неумело пытается врать. – Просто царапина. И потом, можно же что-нибудь придумать. Наложить фильтр в нейросетях… если тебе… неприятно…

– Мне все равно, – говорит Маша.

В молчании они идут до следующей остановки. Ну, или нет: они обмениваются ничего не значащими фразами о музыке и о компьютерных программах. Да, эти фразы ничего не значат, если ты так и не решился сказать главного.

А ведь хотел. Еще пять минут назад.

Автобус нехотя причаливает к остановке.

– Спасибо, Максим, – говорит Маша. – Я поеду.

Темная масочка снова на ней.

Макс беззвучно шевелит губами. Он хочет что-то придумать, чтобы она осталась. Или… чтобы пригласила поехать с ней вместе. Ни один из вариантов, что всплывают в его голове, никуда не годятся. Ни один из вопросов не предполагает ответа. Вот разве что этот, последний:

– Можно мне к вам в группу?

Маша задерживается в дверях:

– Макс… давай лучше завтра про это поговорим?

– То есть можно?

Маша хочет рассмеяться, но видит его сумасшедшие глаза – и отменяет свое решение. И поворачивается к нему. Одной ногой она уже в автобусе. Макс – внизу.

Наверно, водитель видит эти маневры в свое зеркало. И не спешит закрывать двери.

Он тянется вперед. Еще миг, и он ее поцелует. Очень неумело и неловко – чуть пониже уха, к которому крепится черная маска. Он прикоснется к ее уху своим холодным щенячьим носом.

И произойдет чудо. Золотой ангел, ты слышишь? Разве это так трудно?

Но нет. Ночью ангелы спят.

И еще «ментос» во рту мешает. Вот и что с ним делать? Проглотить или выплюнуть?

Водитель в своей кабине сердито стучит пальцем по микрофону, как дирижер по пульту:

– Ш-ш… молодые люди, заканчиваем прощаться…

Макс послушно отступает на шаг. Он хорошо учился в своем десятом классе. Теперь уже в одиннадцатом.

Нет, глупый маленький принц не поцелует принцессу. И она не исцелится. Так и останется… чудовищем.

– Иди домой, Максим, – говорит Маша устало. – Проследи, чтоб у Крис все было в порядке. Увидимся.

Хлоп! Двери закрываются, и автобус отъезжает, мигая желтым поворотником. Сердце Макса сейчас разобьется на части.

Но никто на него даже не смотрит.

Всем все равно.

## 015. У меня есть groove

Если кому не все равно – у Крис все в порядке. В безусловном и абсолютном порядке.

В их (с Максом) комнате – тишина и темнота. Компьютер завершил свой рендеринг и впал в спящий режим.

Крис не хочет спать. Она просто валяется на кровати, раскинув руки. Она кажется совершенно спокойной. Лишь иногда ее длинные пальцы сжимаются и впиваются в черный бархат покрывала, и тогда бархат идет складками.

С девочками такое бывает.

Но если бы кто-нибудь мог сейчас прочитать ее мысли, он бы сильно встревожился. Даже настолько, что вызвал бы врача, пожалуй.

Или сразу полицию.

В прихожей щелкает замок. Стараясь не шуметь, Маск снимает кроссовки и ставит на полочку.

Нет, он не идет на кухню за бутербродами. И в ванной не задерживается. Он проходит в свою половину комнаты. Трогает мышку на столе, и компьютер оживает, но только затем, чтобы вскоре выключиться уже по-настоящему.

После этого и Макс тоже падает на постель. И лежит, закинув руки за голову.

– Крис, – зовет он негромко. – Ты здесь?

– Меня нет.

Молчание.

– Крис…

– Чего тебе?

– У тебя все в порядке?

– Это ты сам придумал так спросить? Не поверю никогда.

Макс слегка смущен.

– Ну, это… я Машу встретил. Возле дома. Проводил… немножко. Она попросила за тобой проследить.

– Что проводил – молодец. А будешь следить – глаза выцарапаю.

– Вот все-таки ты злобная фурия.

Макс выжидает с минуту. Подумав, заходит с другого конца:

– Крис… я там сделал ритм-секцию для вашей песни. Бас прописал с миди-клавы, потом подредактировал. Хочешь послушать?

– Не сейчас.

Макс огорчен. И все-таки он не выдерживает. Поднимается и заглядывает в ее половину пространства – темную и печальную:

– Слушай, Крис… возьмите меня в свой проект, а? Я у Маши спрашивал. Она вроде не против.

Сестра садится на кровати. Удивленно смотрит на брата.

– Так нет еще никакого проекта. Мы даже название не придумали. Ты о чем?

– Вот со мной и будет.

– Тебе школу заканчивать нужно.

– Вот и закончу. Досрочно. Нахрен сдалось еще год убивать? Все равно я в Первый Мед не поступлю, и думать нечего.

– Дурак, что ли? Мать всю жизнь мечтает, что ты врачом будешь. Она как услышит, тебе все лишнее отрежет скальпелем.

Макс переступает с ноги на ногу и злится, как шестиклассник:

– Не отрежет. Я за это у нее вайфай заблокирую. А вы все равно лучше меня никого не найдете, спорим?

– Обоснуй, – предлагает Крис. – У тебя даже слуха нет.

– Зато у меня есть groove. Я любой ритм забить могу на раз. Я в курсе всех трендов, даже в кей-попе, и не смейся, пожалуйста. Я знаю, где любые сэмплы можно скачать. Мои биты, чтоб ты знала, московские рэперы покупают. Ну, то есть два раза купили, а в третий раз на деньги кинули… Зато я потом жалобу разослал по всем платформам, их и забанили. Поняла? Я много чего умею, Крис. Я бы вообще один работал, но это скучно.

– Скучно ему. А у нас что, цирк с конями?

– У вас… – Он держит паузу на пару тактов, а потом продолжает. – У вас самый офигительный цирк, который я видел. Точнее, слышал. Когда Маша начинает петь, у меня мурашки по всему телу… У тебя тоже?

Крис в темноте кивает.

– А ты пишешь хорошие песни. Нет, правда. Я же много чего слушал. Это не попсня, и не рэп кринжовый, и не говнорок. Это лучше. Это… как тебе сказать… Из этого можно совсем новую музыку сделать. Которой еще никогда не было. Если ты рискнешь.

Крис не отвечает.

– Ты не думай. Это не бред. Я знаю, как это должно звучать. Это должен быть такой… темный вайб… чтобы мурашило и от голоса, и от текста, и от звука. Как трип-хоп, только по-новому. Я уже почти придумал, как это будет. Рассказать?

Крис сглатывает слюну. Вот ведь странно: как бы паршиво ни было у нее на душе, о музыке она может говорить часами. И ее брат тоже.

Так они и разговаривают, пока не слышат за дверью тяжелые шаги. И дверь отворяется без предупреждения.

– Вы чего там шепчетесь? – спрашивает темный чел. – Ну-ка живо спать. Заговорщики, блин.

Затем этот черт продолжает свой путь, шаркая шлепками. В уборную, куда же еще.

Две пары зеленых глаз блестят в темноте.

– С-сволочь, – шепчет Макс. – Долбаный скуфидон. Ненавижу его.

– Ему пофиг, – говорит Крис.

Макс ударяет кулаком в ладонь.

– А мне нет. Я не хочу это больше терпеть. Или, может, ты хочешь?

– Н-нет.

– Знаешь, Крис, о чем я мечтаю? Вот заработаем мы миллион. Купим автобус и будем на гастроли ездить, по разным городам и странам. В автобусе удобно комбики возить и инструменты. А ночевать будем в придорожных отелях, по классике, с блэкджеком и шлюхами… Ну ладно, без блэкджека. Но про все остальное я серьезно. Вот мне семнадцать исполнится, я на права сдам. Буду вас сам возить, а иногда с тобой будем за рулем меняться. Кормить меня можно сэндвичами. Как тебе такое, Крис?

Его сестра сидит на кровати, поджав ноги. При этих словах она поворачивается к нему и улыбается. Пожалуй, в первый раз за этот вечер.

– Спасибо, брат, – говорит она. – Водитель нам точно пригодится. Так что ты уже на проекте… Осталось заработать миллион.

## 016. Просыпаемся и пляшем

Контрольный прогон для комиссии устраивают в учебном театре на Моховой. Это недалеко от института, за Летним садом, и еще немного пройти пешком. Там – настоящий зрительный зал с рядами кресел, расставленных полукругом, и выдвинутая вперед сцена, как в телестудии. Темный паркет и темный занавес. Если верить Бессонову, на этом фоне их костюмы будут смотреться сногсшибательно.

Жаль, что этого не видно, когда ты сам внутри костюма.

Ближе к вечеру ВИА «Молодость» собрался в полном составе. У девочек и мальчиков разные гримерки. Фил Филиппыч не преминул посетить обе. К парням зашел без стука, проверил костюмы и заодно принюхался: не курят ли какую-нибудь дрянь? К девочкам – вежливо поскребся, протиснулся в дверь и уселся на табуретку.

Вид у него важный. Черная двойка с отливом, белоснежная рубашка и галстук-бабочка.

– Комиссия приедет к пяти, – сообщает он. – С хлебом-солью встречать не будем, хотя было бы аутентично… Правда, о welcome drink я позаботился. Добавим вечер в ресторане – и документ у нас в кармане. О! Прямо стихи получились. Ладно, вы этого не слышали, я этого не говорил.

Крис морщит нос.

– Люди они взрослые, серьезные, – продолжает Фил. – Поэтому без фривольностей. И без этих вот саркастических улыбок. Никакой самодеятельности. Строго следуем программе. «И вновь продолжается бой», поняли? Это самая актуальная повестка. Поэтому глаза не закатываем, смотрим вдаль, чуть выше зрителя, как я вам показывал. На народном репертуаре можно сменить интонацию. Добавить, так сказать, интима.

Девицы с третьего курса радуются знакомому слову. Фил недовольно щелкает пальцами:

– Попрошу не расслабляться раньше времени! Напоминаю, если кто забыл: на «Вдоль по Питерской» устраиваем реальный хоровод, благо сцена позволяет. Ногами не топаем, гармониста в бочину не толкаем. Потихоньку разгоняем темп, следим за фонограммой. То же самое по «Валенкам». Эту историю инсценируем по полной. Реквизит не потеряли?

Одна из девушек демонстрирует новенькие валенки (из сувенирной лавки). Серенькие, с красной заплаткой на пятке.

– Когда по сюжету валенки примерять будешь – пожалуйста, без фанатизма, – дает наказ Фил. – Не надо пыхтеть там, кряхтеть, корячиться. С улыбочкой на ногу прикинула – и в сторонку отбросила. Смысл-то песни в чем? Нельзя валенки носить. Не в чем к милому сходить.

– Так, может, мне вообще босиком петь? – спрашивает девица.

– А что? Правильная мысль. Будешь у нас такая Сезария Эвора. Знаешь Сезарию Эвору?

Девица закатывает глаза (именно так, как просили не делать).

– Ладно, ладно, – говорит Фил. – С этим вроде разобрались. Теперь гитара. Крис, ты у нас на романсе солируешь. Бантик на гриф привязала? – (Крис неопределенно шмыгает носом). – Поясняю. «Гори, гори, моя звезда» – классическая стилизация под цыганщину. Но для богатых. С одной стороны, чтоб слушатель в трактире заревел белугой и погрузился мордой в салат, а с другой, чтобы и не забывал донатить, и коньяк заказывать. Скрытые смыслы мы здесь не затрагиваем! Это уже в твой огород камушек, Талашева.

– А? Что?

– Цой в пальто! Просыпаемся и пляшем! Мария, не разочаровывай меня. Вынь затычки из ушей, повторяю для тебя специально. Запомни: в этой песне нет никакого особенного драматизма, нет и не должно быть. Ты не Анна Герман. Не нагнетай жути. Звезда у нас по жизни оптимистичная. Можно сказать, много-го-обе-ща-ю-ща-я. Как пел упомянутый коллега? Звезда по имени Солнце. Моя бы воля, я бы последний куплет вообще отрезал, или фэйд-аут сделал, как на радио. Но мы, так уж и быть, допоем до конца. «Умру ли я – и над моги-илою… гори, сияй…» – и далее по тексту. Герой-то, как видите, еще не помер, а только собирается! И заранее звездочку себе заказывает!

Он объясняет еще что-то, и размахивает руками, и поминутно поправляет сбившуюся набок бабочку. Мало-помалу Маша и Крис перестают его слушать. Они смотрят друг на друга.

«Не обращай внимания, Маш, – как будто советует Крис. – Помнишь нашу песню? Пусть они все говорят, что ночь будет вечной. В общем, пусть говорят что хотят… Мы будем играть по их правилам и все равно победим».

«Ты веришь?»

«Я верю».

«А я буду верить тебе».

«Держись, – неслышно шепчет Крис. – Ты супер».

Бледные машкины щеки заливает легкий румянец, и от этого она становится еще красивее. Только это хрупкая, эфемерная, ускользающая красота, точно как ее голос – ломкий, почти мальчишеский, и такой же недолговечный: кажется, вот-вот последняя волна мутации проедет танковыми гусеницами по связкам и уничтожит всю эту прелесть навсегда.

Говоря проще – от Маши сейчас глаз не оторвать.

– Девушки, спокойнее! – сердится Фил Филиппович. – Глаза таращить перестаем! На сцене смотрим только на дирижера! То есть на меня. Пока программу худсовету не сдадим – никакой личной жизни!

– Да мы поняли, – говорит Крис за всех.

## 017. Больше не делай так

В темных кулисах перед сценой Крис сталкивается нос к носу с гармонистом. Он совсем молоденький, светленький и голубоглазый. И где Фил такого откопал, думает Крис. И как он его прослушивал.

Гармонист замирает и хлопает глазами, как старинная немецкая кукла.

– Тебе чего, Серега? – спрашивает Крис.

– Да я просто… это…

– Не тяни, мне еще гитару подстроить надо. Тебе-то хорошо, твой ящик всегда в тонусе…

– Ага, конечно, – обижается Серега. – Аккордеон – очень сложный инструмент. Там строй даже от давления воздуха зависит… плюс когда холодно, язычки замерзают… да еще, блин, неодинаково – одни больше, другие меньше…

– Прекрати, – машет руками Крис. – Язычки у него. Чего сказать-то хотел?

– Н-ну… я попросить хотел. Ты когда соло в романсе играешь, стой лицом ко мне. Ну, или вполоборота. Чтоб я аппликатуру видел. Я поведу второй голос контрапунктом, офигенно будет.

– Тебя Фил сожрет заживо за такие финты. Он перед комиссией знаешь как трясется?

– Да наплевать. Зато хоть услышим, как это все звучит в большом зале. Может, в последний раз.

Вот здесь Крис смотрит на него с интересом.

– Ладно, – говорит она. – Я поближе встану. Будешь видеть гриф. Это все?

– Ну и вообще. Успешно тебе отыграть.

– И вам того же.

Крис шутливо протягивает ему руку, он – легонько пожимает. Подушечки у него на пальцах упругие, но не грубые. Стучать по клавишам не так тяжело, как по струнам. Ну, или это гитаристы так думают?

Он перебирает ее пальцы, будто пересчитывает. Хоть и неловко, зато очень нежно.

Крис жмурится от удовольствия. Ч-черт. Нужно остановиться.

– Больше не делай так, – просит она.

– Почему?

– Ты все равно не умеешь.

Далеко по коридору, за серегиной спиной, хлопает дверь. Там музыканты выходят из гримерки. Серега беспомощно оглядывается.

– Я могу научиться, – говорит он.

– Ты даже не знаешь, что бывает дальше.

Сергей краснеет на глазах.

– Ты мне покажешь, – говорит он. – Основные… аккорды…

– Дурачок. Иди переодевайся. Смотри, ваши все уже в костюмах.

Непонятно почему, но Сергей улыбается. Радуется, что его дурачком назвали? Интересно, фольклористы все такие?

Он разворачивается и уходит. Крис разминает пальцы правой руки. Медленно подносит ладошку тыльной стороной к губам. Она еще чувствует на своей коже чужой запах. Еле заметный запах сигаретного дыма, выдохшегося парфюма, мальчишеского тела – или еще чего-то такого, древнего и дикого. Это странное ощущение.

Это неизлечимо.

## 018. Юные таланты

Комиссия – трое скучных мужиков чуть постарше Филиппа Филипповича. Господин Пехтерев явно самый главный. Особенно если судить по марке часов.

Комиссия занимает кресла в шестом ряду. Там для нее накрыт скромный столик, да и сцена как на ладони.

Сцена эта вытянута в сторону зрительного зала наподобие подиума. На ней можно проводить даже модные показы, а уж ВИА «Молодость» разместится тут с легкостью и удобством.

Первыми, потупив взоры, на сцену выплывают девчонки. Белоснежные атласные платья местами скрывают особенности фигуры, а местами подчеркивают. Лебединую походку оттачивали два дня. С этой целью просмотрели даже старинное видео валютного ансамбля «Березка».

Маша Талашева выходит последней. Ее белая масочка, как ни странно, не выбивается из общего ряда. Темные косички (привет, девочка Уэнздей!) Филипп Филиппович велел спрятать под шелковую косынку, тоже белую, и теперь Маша неуместно напоминает суровую Снежную Королеву с эскортом из толстеньких пингвинов. Хотя пингвины в тех широтах и не водятся.

За Снежной Королевой появляются и парнишки. Они – в льняных штанах и рубашках-косоворотках, расшитых алым шелком. Фил, особо не заморачиваясь, скупил целый магазин белорусской одежды. Алые сафьяновые сапожки нашлись в театральном гардеробе. Выходит и Есенин (такое погоняло дали безответному Сереге). Рубаха на нем и вправду красная, атласная, и зеленый аккордеон на широком ремне дополняет образ.

Следом за всеми выходит и Крис. На ней – вытертые голубые джинсы и синяя клетчатая ковбойка. Это – неожиданный кантри-стайл, но Фил одобрил. Нагло-рыжий американец «Гибсон» поверх белого лебединого платья смотрелся бы и вовсе возмутительно.

А так вроде и ничего.

Фил Филиппыч занимает дирижерское место. Кланяется залу. Поворачивается тылом к комиссии и незаметно нажимает кнопку на пульте. В громкоговорителях что-то щелкает, и звучит фонограмма-минусовка – да так мощно, что мужчины в шестом ряду переглядываются.

«Неба утреннего стяг!» – поют парни молодцеватыми голосами. Стремная рифмованная строчка пролетает как по маслу, без криминала. Фил Филыч выдыхает. Пока все в порядке. Бодро и весело. Комиссия ставит жирный плюс в своем протоколе.

Для Маши первые номера проходят как во сне. От оркестровой фонограммы у нее болят уши. Она ведет свою партию альта, не особо выкладываясь и не напрягая горло. На самом деле так и задумано. Торопиться некуда.

Пока что ВИА «Молодость» отрабатывает обязаловку. После боевиков Пахмутовой приходит черед современных композиторов. Местную повестку закрывает хит из 90-х: «Город, которого нет» с занудным гитарным соло. Потом парни на два голоса поют «Вдоль по Питерской», а девчонки заводят жидкий хоровод вокруг гармониста, у которого от их действий кружится голова.

Наконец движуха стихает. Комиссия прикладывается к коньяку.

Пора исполнять мегахит «Валенки»! Одна из певиц незаметно скидывает туфли и радостно шлепает босиком. Ну как босиком? Видно же, что под чудо-платьем у нее темные колготки.

Осталось примерить валенки.

Стоя на одной ноге, как цапля, девица вдруг теряет равновесие. Хватается за воздух. Поскальзывается на паркете. Роняет чертов валенок и в следующее мгновение уже сидит на полу в задранном платье и с выпученными глазами. Личная жизнь на сегодня отменяется. Какой уж тут милый, с отбитым-то копчиком!

Шестой ряд взрывается смехом. Еще один плюс в ведомость.

Теперь – романс о звезде, которая будет гореть над могилой. Маша поет в одиночку. Она приспускает маску и прячет лицо за микрофоном. Крис аккомпанирует на гитаре с розовым бантом.

И никакая это не цыганщина. Просто грустная песня о любви… и о смерти. С неуклюжим старомодным текстом. Но от души.

«Ты у меня одна, заветная».

И вовсе это не про любовь. Это же романс бедного музыканта. Неужели не ясно? Любовь рождается и умирает, и приходит снова, и только твоя звезда продолжает тебе светить из далекой неведомой галактики. Подмигивает, и мерцает, и транслирует сигнал, который ты все равно не расшифруешь.

Звезда твоей мечты. Звезда славы. Холодный красный карлик! Сколько поколений певцов молились ему, и скольких он убил, ослепив лазерным лучом, – об этом лучше не думать.

Маша старается не вслушиваться в текст. Иногда это помогает. Иначе она бы расплакалась на первой же репетиции. Как когда-то давно, в Архангельске, когда слушала ночное радио:


Wandering stars, for whom it is reserved —

The blackness of darkness forever?[3]


В финале на передний план выходит Крис. Мало кто может сочинить гитарное соло к русскому романсу, а она может.

Аккордеон следует за ней по пятам, выстраивая гармонический второй голос. Канон звучит неожиданно красиво. Оказывается, наш Серега умеет играть не только по нотам.

Только все это лишнее. Это сильно выбивается за рамки официально одобренного народного творчества.

Что-то такое чувствует и комиссия, потому что начинает волноваться.

Господин Пехтерев идет между рядов и подбирается к самой сцене. Внимательно вглядывается в солистку. Рассматривает гитару. Постное лицо чиновника темнеет на глазах.

Фил оборачивается. Мигом считывает сигнал. Подает знак музыкантам, и те замолкают. Аккордеон напоследок всхлипывает: вот все и кончилось. «Вельтмайстер» будет скучать по «Гибсону».

– Этого ничего не надо, – говорит Пехтерев скрипучим голосом. – Гитара не нужна, и баян тоже.

Серега обижается за «баян». Крис пожимает плечами. Пехтерев продолжает тише:

– И потом, что это у вас за певица? Откуда вы ее взяли? Нет, про голос ничего не скажу, тембр интересный. Но почему в маске?

– Боится простуды, – выкручивается Фил. – Ей надо беречь легкие.

– Выглядит демонстративно. Или она акционистка?

– Она даже и слова-то такого не знает.

– Зато мы знаем.

Филипп Филиппович бледнеет.

– Может, пусть лучше идет отдыхать? – говорит он примирительно. – Программа-то в общем закончена.

– Вот и зря, Филипп Филиппович. Хотелось бы услышать еще что-нибудь… жизнеутверждающее. Например, про Петербург. Вот вы спели «Город, которого нет». Как бы случайно, из сериала про бандитов. Вы-то должны помнить. Хорошо, это мы оставим за скобками. Но там даже место действия не упоминается. Весьма возможно, дело происходит в каком-нибудь… Архангельске…

Маша опять закрывает глаза. Теперь господин Пехтерев не виден. Зато слышен его скрипучий голос:

– Так что же, неужели у вас нет ничего эксклюзивного? Желательно, с узнаваемыми питерскими топонимами? Чтоб у Комитета по культуре не возникло вопросов?

Фил украдкой вытирает пот. Он понимает: все это не просто так. Грант запросто может уплыть к другим, более сговорчивым музыкальным коллективам.

– У нас есть одна песенка про Петербург, – вдруг говорит Крис. – Эксклюзивная. Мы с братом недавно сделали. А Маша спела.

Пехтерев смотрит на нее с недоумением:

– То есть как – сделали? Кто автор?

– Мы авторы. Кристина и Максим Кляйн. И Маша Талашева.

– Не понял. Текст утвержден?

Филипп Филиппович нервно поправляет галстук-бабочку:

– Как художественный руководитель, я читаю их тексты. Они вполне профессиональны. В целом соответствуют требованиям. Я ставлю свою подпись.

– Допустим. Потом не забудьте представить распечатку. А сейчас… так уж и быть, девушки… продемонстрируйте нам с коллегами свое творчество.

Крис откидывает рыженькую челку. Смотрит на чиновника зелеными глазами, и тот почему-то вздрагивает.

– Окей, не буду мешать, – говорит он. И отправляется на шестой ряд.

Певцы и певицы смотрят на дирижера и ждут команды. Фил показывает жестом: идите-ка от греха куда подальше. ВИА «Молодость» отступает в кулисы, и только непонятливый Серега не хочет уходить. Так и стоит в сторонке со своим аккордеоном.

На сцене – Маша и Крис. Все взгляды направлены на них.

Филипп Филиппович то бледнеет, то краснеет. Он снял бабочку и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Отошел в сторону и присел на кресло в первом ряду. На него страшно смотреть.

Крис и не смотрит.

Она невозмутимо достает телефон и подключает комбик по bluetooth. В телефоне записан плейбэк: медленные разглушенные барабаны и какой-то совсем уж потусторонний бас. Несколько тактов длится вступление, затем Крис начинает доигрывать свою партию.

Кстати, это не такая уж простая песенка, с пульсирующим ритмом:


Что за город – то ли дождь, то ли снег,

То ли день, то ли вечер.

Я пойду гулять на Невский проспект,

а ты выйдешь навстречу.


В Питере в июле обычно не бывает снега, но уж если ты там живешь, то надо быть готовым ко всему. Хотя и в Архангельске та же беда, и летние пуховики там висят в каждом шкафу.


До сих пор мне было легко

Уходить, не прощаясь.

Одиночество – это такое

Странное счастье.


Да, именно этот текст Крис сочинила совсем недавно, разъезжая в автобусе между домом и институтом. Он немного печальный. Зато про Питер, что и требуется комиссии. Что поделать, если все тексты про Петербург немного печальные.


Может, это не нужно,

Но когда тебе грустно,

Иногда вспоминай меня…


«Вот хотя бы сегодня», – добавила Маша в текстовом сообщении.

Дело в том, что эту песню они придумывали прямо в чате. И репетировали тоже. Они еще ни разу не играли ее вживую.

«Про кого эта песня? – спросил Макс, когда услышал. – Кто главный герой?»

«Там нет героя, – сказала Крис. – Хочешь, ты будешь?»

Ее брат повторил про себя несколько строчек.

«Хочу», – сказал он.

И вот сейчас серьезные мужчины в шестом ряду перешептываются. Возможно, их волнует тот же вопрос. Кто герой?

Последний припев Маша повторяет дважды: в минусовке записано два лишних квадрата про запас. Последние строчки она поет, опустив голову. Это похоже на слепое прослушивание на «Голосе», когда к певцу не обернулся никто из жюри, и он уже готов впасть в отчаяние – и так до самой последней секунды, когда кто-то может еще хлопнуть ладошкой по красной кнопке!

Но по виду членов комиссии нельзя понять ровным счетом ничего.

Номер близится к финалу, когда голубоглазый аккордеонист вдруг выступает вперед и жмет на свои клавиши. И откуда что взялось? Пронзительная тема как будто украдена из старого французского фильма, только такого фильма, который никто никогда не снимал. Этот парень доигрывает мелодию примерно до середины и вдруг замирает на субдоминанте. Словно пугается собственной смелости.

Песня кончилась. И мечта кончилась. Ему тоже ничего не светит. Ни одной, даже самой крохотной звездочки.

Но Машка и Крис оглядываются на него и улыбаются. Крис тянет большой палец вверх. Это «лайк».

Как мало надо музыканту для счастья!

Но в шестом ряду трое серьезных мужчин поднимаются со своих мест. Стоят с каменными лицами. Пехтерев смотрит на часы. «Молодость» давно превысила регламент.

Машка снимает маску и роняет на пол. Ей тяжело дышать.

– Спасибо, – говорит она в микрофон. – Извините. Мы, наверно, пойдем.

Господин Пехтерев видит ее лицо. Его брови ползут наверх. Двое других косятся на него и все еще не понимают.

И тут он не спеша начинает аплодировать: хлоп, хлоп, хлоп. В пустом зале эти хлопки отдаются звонким эхом, как в пещере.

– Вынужден вас поздравить, – говорит он. – Программа в целом принята. Можете исполнять на концертах. Хотите в масках, хотите без. Детали внешности мы не обсуждаем.

Филипп Филиппыч подходит ближе. На ходу он вытирает пот белым платочком.

– Кроме последней авторской композиции, – говорит Пехтерев. – Она не нужна. Давайте договоримся, что мы ее больше не услышим.

– Почему?

– Вы правда не понимаете?

Фил приглаживает волосы.

– Н-ну… по-моему, это по-своему неплохо. Свежо. Талантливо.

– Вот именно поэтому. Из-за этих свежих талантов мы с вами когда-нибудь останемся без работы. Но вы – раньше, чем я. Надеюсь, я донес до вас свою мысль?

– В полном объеме.

– Вот и славно. Вечером обсудим нюансы. А пока что отпускайте ребят по домам. Пусть отдыхают. Валенки штопают. Поплясать еще придется, и не раз. Кстати, – говорит он тише, – напомните, как зовут ту рыженькую?

– Крис. Кристина Кляйн.

– Интересно. В смысле, гитара интересно звучит. И эта, вторая… замаскированная… тоже ничего. Одолжите на корпоративчик в Репино?

Фил молчит.

– Да шучу я, шучу, Филипп Филиппович, успокойтесь, – тихо смеется его собеседник. – Какое там Репино. Какие девочки. Вот лет двадцать назад – это да… Помните опен-эйры на фортах? Как со спонсорами эффективно работали? Туборги-хренуборги… помните?

Фил прозрачно улыбается.

– Вот и правильно, что забыли. Теперь нам с вами о других вещах надо думать. Как вот эти юные таланты поддержать. И удержать. Чтоб они… лыжи не навострили куда не надо. Согласны со мной?

– Это важнейшая задача, – кивает Филипп Филиппович.

Господин Пехтерев мягко берет его за локоть:

– Вот и решайте.

## 019. Братья по оружию

За сценой бедный Серега догоняет Машу и Крис. Аккордеон он кое-как закинул за спину.

– Девчонки, не уходите, – зовет он. – Меня подождите.

Солистки оборачиваются.

– Не уходите, – повторяет он. – Я ведь знаю, вы все равно когда-нибудь сбежите… из нашего цирка. Но я чего хочу сказать? Если вы уйдете, то я с вами.

Крис неожиданно смеется.

– Слышал сказку про Бременских музыкантов? Там все звери один за другим просились к Трубадуру в группу. Ну, или что-то вроде.

– К трубадурищам, – поправляет Маша. Под маской не видно, смеется она или нет.

Крис пихает ее в бок:

– Сама такая.

Серега улыбается тоже. Поправляет ремень. Его «Вельтмайстер» должен знать немецкие сказки.

Инструмент негромко вздыхает. Кажется, он не против.

– Может, я и осел, конечно, – говорит Серега. – Ну, или кто там. Мне все равно. Я хочу с вами играть.

Его красная шелковая рубаха под мышками промокла от пота. Ну да, аккордеон тяжелый. Гитара в кейсе – тоже. Они почти что братья по оружию.

Крис медленно проводит пальцем по его мокрой груди в разрезе рубашки. Серега похож на поэта Есенина, прямо один в один.

– Сережка, – говорит Крис. – Ну вот куда тебе к нам? Ты не понял, что комиссия сказала? Наши с Машкой песни нельзя исполнять. Можно только «Валенки».

– Значит, я все же осел. Но я только ваши и хочу исполнять. Если там все такие, как эта сегодняшняя. Если надо, я могу даже на улице играть… Зимой – в теплой трубе у Гостинки… ну, в подземном переходе, знаете?

– А иначе язычки отмерзают?

Серега краснеет. Ну почему же я такой дурак, думает он. Один раз скажешь глупость, всю жизнь будут вспоминать.

– Не обижайся, – успокаивает его Крис. – Ты на самом деле умную вещь сказал. Давайте и правда как-нибудь замутим уличный концерт? Возьмем на точке комбик. Максу купим кахон, чтоб ритм был. Потренируемся вживую играть. Многие начинали на улицах, даже в Европе. Annen-May-Kantereit, слышали про таких? Потом стадионы собирали.

– А чего, я хоть завтра готов, – говорит Серега.

– Я слышала, в Питере для этого разрешение нужно, – говорит Маша.

Крис усмехается. Откидывает челку.

– Спорим, мы его получим, – цедит она сквозь зубы. – Мне понадобится только телефон… господина Пехтерева.

## 020. Я докажу вам

Играть решили у «Черной речки». Перед станцией метро довольно широкая площадка, вымощенная плиткой, павильон с кофе и пирожками, подземный переход и автобусная остановка. Иногда грохочут трамваи, скатываясь с моста, но это только добавляет мистики, особенно если потом слушать запись в наушниках.

Полиция здесь не самая злая. Она еще больше добреет, когда ей покажешь бумагу от Комитета по культуре в прозрачном файлике.

На заднем плане – розовый особняк с башнями. В старом фильме про Шерлока Холмса он выглядел жутко и угрожающе. А сейчас в нем торговый центр и какая-то пекарня.

Аппаратуру привезли на такси. Взяли два комбика и тяжелый аккумулятор к ним, стойки с микрофонами, деревянный ящик-кахон и табуретку для аккордеониста.

Расставили все это в сторонке от метро, но так, чтобы не сильно выпадать из трафика. Когда пешеходам приходится обходить музыкантов, они злятся и не донатят. Но когда стоишь слишком далеко, никто к тебе и не подойдет. Поэтому лучше разместиться посерединке, на открытом месте, чтобы всем было видно, и чтобы не мешало эхо от соседних зданий.

К комбику прилепили стикер с названием группы:


Крис Талл и К


«Крис» и «Талл» – это Крис и Маша Талашева, а «К» – это их компания. Конечно, всю эту чушь придумала Крис, а остальные не решились возразить.

В довершение всего прямо на асфальте положили большую белую картонку с кьюар-кодами и телефоном, куда донатить. Открытый гитарный кейс положили на асфальт: кто хочет – может кидать туда деньги. Если что, в кейс влезет примерно сто миллионов крупными купюрами.

Летний день перевалил за середину. Солнце скрывается за деревьями. Ветерок дует с залива. Самое время начинать.

Встрепанный Макс усаживается на свой ящик. Кахон похож на большой скворечник с дыркой. В нем могла бы жить капибара или дружное семейство белок.

Макс постукивает ладошками по стенке-резонатору. Кахон звучит лучше, чем африканские конги. Основательнее. Хотя это на любителя: кому-то больше заходит черная музыка, кому-то – белая. А кому-то и валенки вполне себе нравятся, и это даже не шутка.

Маша двумя руками держится за микрофон. На подбородке – черная маска. Темные волосы растрепал ветер. Она молчит и даже дышать боится.

– Все будет норм, – говорит Крис своим музыкантам. И громче, для публики: – Всем здравствуйте. Наш проект называется «Крис Талл и К». Прошу не кидаться бутылками… Так говорил один мой знакомый ресторанный музыкант… Не смешно, правда? Вот и не смейтесь. «Что-то может случиться». Это наша первая песня.

С этими словами Крис берет первые аккорды на гитаре. Серега с аккордеоном ждет своей очереди. Вместо концертной рубашки на нем скучная серая футболка. Он тоже волнуется, хотя и не подает вида.

Один Макс как будто спокоен. Он легонько и ритмично постукивает ладонями по кахону.

Маша поет первые строчки. Сбивает дыхание, но кое-как выправляется. Фил Филиппыч был прав. Ей надо привести в порядок нервы.

Прохожие замедляют шаг. Двое или трое останавливаются. Несколько малолеток подъезжает на электрических самокатах. Два бомжа приползают от метро. Куда же без них.


Стоит лишь сделать шаг, и уже не вернуться.

Под ногами лежат бесконечные улицы,

и стены домов вырастают до неба,

до самого неба.


Это их первая песенка. Если кто помнит, демо-версию они с Крис записали прямо в кабинке колеса обозрения. Потом Макс за два часа соорудил минусовку. Но сегодня они играют вживую.

Соло для аккордеона они придумали на прошлой репе. Крис удивилась: Серега записал мелодию нотами и с тех пор не сбился ни разу.

Он вообще играет очень аккуратно. Старательно. Как-то раз он признался Крис, что был лучшим учеником в своей купчинской музыкалке. Девчонки ему предлагали вдвоем репетировать, а он все как-то не решался. Крис подняла его на смех, надрала уши и даже как-то случайно приобняла за плечи. Под футболкой у него совсем не слабые бицепсы. Ничего удивительного, подумала тогда Крис. Потаскаешь на шее пятнадцать кг, еще и не то себе накачаешь.

Интересно, врал он или нет насчет девчонок?

Не забыть потом спросить.

Финальная кода закончилась, и Крис даже испугалась наступившей тишины.

Никто их как будто и не слушал. Ах, нет. Им вяло машет какой-то парень с длинными дредами, как у растаманов с Ямайки. Он определенно потерялся во времени. Может быть, он тоже музыкант?

Музыканты – люди душевные. Они жалеют неудачников.

Какого черта, сжимает зубы Крис. Я докажу вам.

– Следующая песня – это песня для Невского проспекта, – говорит она в микрофон.

– Ну так и шли бы на свой Невский, – перебивает какой-то мужик бомжацкого вида. – Хрен ли к нам на речку полезли?

– На речке, на речке, на том бережочке, – дребезжащим голосом подхватывает второй.

– Вот кстати да… Вы нормальные-то песни будете играть? А то гундосят какие-то свои псалмы моромойские. Еще не все уехали?

Крис сжимает кулаки.

Мрачный Маск поднимается со своего ящика. Он довольно рослый, и Серега тоже. Бомжи призатыкаются.

Конечно, глупо махаться с публикой уже на второй песне. Хотя в истории музыки такое случалось нередко. Sex Pistols – только один пример.

– Мы все же сыграем, – говорит Крис. – Это песня о том, как легко в жизни пройти мимо… своего счастья… и никогда больше не встретиться.

Парень с дредами подходит ближе на несколько шагов. Вейп у него в руках. Если он и растаман, то продвинутый. Он даже бросает курить, чтобы лучше слышать. А может, из вежливости.

Крис играет вступление, и Маша начинает петь, стараясь не обращать внимания вообще ни на кого. Вокалисты на сцене так не делают. Но иначе она вообще замолчит. И отвернется. И сбежит отсюда без оглядки.


Одиночество – это такое

Странное счастье.


В середине песни теперь есть место для соло. Аккордеон красиво въезжает все с той же небывалой французской мелодией на три четверти. Услышав такое, сразу несколько прохожих замедляются и смотрят с интересом. Иностранцы? Да ну, какие теперь иностранцы. Просто любят ретро. Возле метро.

Песня кончается, и слышно несколько хлопков. Кажется, кто-то даже снял видео на телефон. Растаман подбирается совсем близко.

– А на вторую долю играете че-нить? – интересуется он.

Наконец-то вопрос по делу! У Крис есть такая песня. Русский народный «ска». Не хоккейный клуб, конечно, а просто быстрый вариант ямайской музыки. Reggae вприпрыжку.

Да еще и в валенках.

– Да не вопрос, бро, – улыбается Крис. – Слушай.


Не ходи гулять одна, Маша

За окном уже весна – страшно

Всякий знает, пора дрянная


Текст Машу позабавил. Она даже посмеивалась на репетиции. Правда-правда.

– Йоу! – оценивает растаман, когда песня кончается. – Roots! А где вы вообще играете? Типа где вас можно послушать?

– Пока нигде, – признается Крис.

– А чего ждете?

– Н-ну…

Походу они уже дождались. Маша поднимает голову и с испугом оглядывается. Из-за павильонов с кофе и выпечкой к ним уже подходит четверо крепких ребят.

Маша не в курсе, но смотрящий по району сидит неподалеку в ресторане и решает совсем другие вопросы. Над ним тоже есть свой босс, и обоим в душе пофиг на каких-то приблудных лабухов, но порядок есть порядок. Это их территория и кормовая база. Нет, это не девяностые, но смысл примерно тот же.

Кто-то присылает ему видео, и он с полминуты смотрит. Криво усмехается. Выключает и делает короткий звонок.

И вот крепкие ребята подходят вплотную к музыкантам.

У них незапоминающиеся лица. Тусклые и в общем одинаковые. Примерно как пельмени в тарелке.

Музыка смолкает.

– Хорошо играете, громко, – говорит один. – Много набашляли?

Другой с любопытством смотрит в гитарный кейс. Он позорно пуст.

Крис крепко держится за гитару. Один раз ее уже чуть не арестовали вместе с «Гибсоном». Ограничились предупреждением и попробовали отодрать пацифик с футляра.

Макс опять поднимается со своего места. Встает рядом с Машкой. Он чувствует ее страх. Только он не знает, как ей помочь. Эти ребята очень убедительны. В школе он с такими не сталкивался.

Сергей тоже на ногах, вместе с тяжелым аккордеоном. Они выстроились трое в ряд – один за всех, все за одного. И только Крис впереди всех.

– Короче, так, – говорит первый. – Доигрываем последнюю песню. Потом собираем свои шарманки и плавно эвакуируемся. И чтоб я вас тут больше никогда не видел.

– У нас есть разрешение, – говорит Крис.

Гость косится на прозрачный файлик с бумагой от Комитета по культуре.

– Вижу, – серьезно говорит он. – С печатью. Но есть проблема. Печать немножко не та. Полчаса действует, дальше нет.

– Это как? А какая должна быть?

– Запомни, подруга. У кого правильная печать, тому и на улице лабать не нужно. Те на закрытых вечеринках работают. Во-он там, подальше, на островах.

– Но тут же у вас всегда играет кто-то?

– Это свои колдыри, местные. Если по чесноку, нихрена они тут не срубают. Максимум себе же на пивасик. И вы вряд ли что получите, кроме плоскостопия… Не ту вы профессию выбрали, дети.

– А вы ту, что ли?

Зря она так наглеет. Гость темнеет лицом. Делает еще полшага вперед.

– Ну-ка, резко с вещами на выход, – говорит он. – Чтоб духу вашего тут не было.

Серега делает шаг вперед. Но аккордеон слабо похож на рыцарский щит.

Один из гостей опускает руку в карман. Делает легкое и неуловимое движение. Щелк! И в кожаных мехах аккордеона образуется сквозная продолговатая прорезь. Инструмент издает легкий жалобный свист.

– Вы чего делаете? – голос у Сереги такой, будто нож воткнули в него самого. – Блин, вы чего творите?

Гость смотрит на него с непонятной улыбкой.

– Усохни, Есенин, – советует он. – У тебя… с твоей фотографией… в любой ВТК много друзей будет. Только ты их не запомнишь… потому что будешь смотреть в другую сторону.

Сергей сжимает кулаки, Макс его удерживает.

– Ладно, Леха, – говорит первый. – Хорош детей прессовать. Они же тут не по крысе, а по незнанию. Они все поняли. Дети, вы все поняли?

Крис скрипит зубами.

– Мы уходим, – говорит она.

## 021. Знаки судьбы

Мальчики уже грузят комбики в багажник такси, когда Крис наконец разжимает кулаки.

– Маш, – говорит она. – Не плачь. Пожалуйста, не плачь.

Но ее подруга будто не слышит. Слезы текут по ее щекам и исчезают под маской.

– Зачем, – шепчет она. – Зачем это все. Это никому не нужно. Мы никому не нужны.

– С чего ты взяла? Маш… надо просто потерпеть. Выдержать. Мы всех еще уделаем. Я тебе обещаю.

– Как ты можешь обещать… ты не бог и не ангел. Помнишь того, золотого? Плевать он хотел на нас… со своего шпиля… Тебе на меня тоже наплевать…

Машка вся дрожит. Вряд ли она сама понимает, что говорит неправильные и несправедливые слова. С девочками так бывает. Когда ты говоришь плохие вещи, ты не примеряешь их на себя. В отличие от хороших: от них ты отнимаешь процент в свою пользу. А вот всякий шлак даришь другим без остатка.

Крис берет ее за руку:

– Ну да, я вообще не ангел. Меня отчим иногда ведьмой называет. Точнее, ведьмочкой… Только давай опять забьемся на сто рублей, что все будет хорошо. Прямо сегодня. Край – завтра. Если с нами за это время ничего хорошего не случится, я вернусь к Филу и буду всю оставшуюся жизнь у него на сцене плясать. Вместо той жабы, Аньки. Помнишь, как она на пол шлепнулась в своих колготках? Смешно было.

Машка поневоле пытается улыбнуться. Сквозь слезы.

– Вот и слушай, чего я скажу, – продолжает Крис. – Я верю. Я верю в тебя. И ты верь в меня. Тогда все получится. Когда только в самого себя веришь, это эгоизм. Это не работает. Надо верить… друг в друга. Это если без феминитивов, как Фил просит. Нам надо верить в нас. Понимаешь?

Крис говорит сбивчиво, но горячо. Конечно, она не врет. Конечно, она верит.

Надо верить друг в друга. В русском языке это звучит четко. Дружба творит чудеса. Дружба меняет судьбу. Дружба делает тебя счастливым. Даже вернее, чем любовь. Даже надежнее. Крис это точно знает.

– А как же твой ангел? – Маша приспускает масочку на подбородок. Когда она промокает насквозь от слез, это неприятно.

– Он не ревнует, Маш. Он добрый.

– Правда?

Крис не успевает ответить. «Вжик!» – говорит телефон у нее в кармане, и она смотрит на экран.

– Странно, – говорит она. – Упало пять косарей от… какого-то Алексея… и еще написано… Серега, угадай, что там написано? Ты будешь смеяться. «На ремонт гармошки».

Сергей уже погрузил в машину футляр с раненым аккордеоном. Он не смеется. Он даже как будто не удивляется.

– По минимуму, но на заплатку хватит, – говорит он.

Зато Маша смотрит на Крис круглыми глазами:

– Ты это имела в виду? Это… должно было случиться?

Крис задумчиво потирает нос.

– Так-то знаки судьбы не выбирают, – говорит она. – Но если это не знак, то я тогда всю жизнь играю «Валенки».

Дверцы захлопываются, и такси срывается с места. Над Каменным островом горит алый закат. Перелететь через пару мостов – и они дома.

## 022. Ведите себя прилично

Вчетвером они поднимаются по широкой лестнице. Макс тащит комбик и микрофонные стойки. Серега несет свой инструмент в тяжелом кофре и пару тяжеленных аккумуляторов. Но он не жалуется. Он с любопытством смотрит вокруг. На высокие окна и на лестничные площадки, выложенные метлахской плиткой, белой с синими ромбиками.

Сегодня дома у Крис одна только мама. Она встречает побитую банду в прихожей.

– Ну-ну, – только и говорит она. – И зачем вы приволокли свое хозяйство? Будете концерт дома устраивать?

– Нет, мам, – уверяет Крис. – Мы посидим тихо.

– Вчетвером? Тихо? Тайные оргии тоже запрещаются, имейте в виду. Я только что с суток. Хочу отдохнуть.

Ее мама – хороший врач, невролог. Она давно стала бы завотделением в своей больнице, но… у взрослых свои звезды. И далеко не всегда они складываются на небе в нужные фигуры.

«Может, детям повезет больше», – иногда думает мама Крис.

– Если обещаете вести себя прилично, можете заглянуть в холодильник, – говорит она. – Шампанского не обещаю, но пельмени там найдутся.

– Спасибо, – говорит дочка. – Кстати, познакомься. Это Маша Талашева. Я тебе про нее рассказывала… А это наш друг Сергей Некрасов.

– Некрасов? Как это жестоко. Должен быть Есенин.

Белокурый красавчик Серега часто слышит от взрослых эту шутку. Школота ее не понимает, к сожалению. Сергей не похож на поэта Некрасова, у него даже борода еще не растет. И стихов он не пишет. Кажется.

– Нас в роддоме перепутали, – отвечает он.

– Приходите ко мне в клинику. Я вас обратно распутаю. Это аккордеон у вас? Немецкий? Великолепный инструмент.

Сергей улыбается. Он сразу все прощает этой врачихе. На беду, у него опять развязывается язык.

– Аккордеон очень хороший, да, – рассказывает он. – Мне на него полгода копить пришлось. Я курьером работал, на самокате, все прошлое лето… Я бы и зиму работал, но зимой холодно…

– У него язычки замерзают, – хихикает Крис.

Но ее мама говорит серьезно:

– Вы с этим осторожнее. С самокатами вашими. Одно хорошее ДТП – и карьера закончена…

Маша нервно поправляет масочку.

– Вы бы сняли это в помещении, – советует мама Крис. – К тому же маска у вас вся влажная… Пользы от нее уже никакой.

Маша снимает петельку с уха и держит маску в руке.

– Ах, ну да, конечно, – говорит женщина-доктор. – Дочка говорила мне о чем-то таком. Правда, без подробностей. Подойдите-ка поближе… вот сюда, к свету, не стесняйтесь…

Отчего-то Маше не страшно. Ведь это мама Крис. Она не будет ее обижать.

Пальцы у кристинкиной мамы такие же длинные, как у дочери. Холодные и требовательные.

– Повернитесь… Дайте-ка я посмотрю… Ну кто так накладывает швы? Вас явно оперировали в бюджетной клинике, причем наспех. Так ведь?

– Да, – говорит Маша. – Это было в Архангельске.

– За нее некому было платить, – уточняет Крис. – Ее родители погибли в аварии.

– Бедная девочка…

Доктор Кляйн проводит подушечками пальцев по машкиному шраму – даже еще ласковее, чем когда-то ее дочка.

– Я знаю, это больно, – говорит мама Крис. – Но близких не вернешь. А вот с этой… недоброй памятью… кое-что сделать можно. Небольшая операция на челюстной кости. Ну, и современная косметическая хирургия творит чудеса. Регенерация кожи вместо хирургической пересадки – слышали о таком методе?

– Я старалась не слушать, – глухо говорит Маша. – Это слишком дорого. И не у нас.

– Когда-то и эндопротезы считались фантастикой. Поэтому не расстраивайтесь раньше времени. Надежда умирает последней. Меня, кстати, зовут Надежда. Можно тетя Надя.

– Пожалуйста, не умирай, – Крис цитирует иноагентку.

– Пока подожду. Я собиралась всего лишь выспаться как следует. Кстати, если вы все же планируете молчаливо концертировать здесь до утра… предупреждаю: мальчики лягут спать в своей комнате, а девочки в своей. Специально зайду и проверю.

# Примечания

1

Авторы: Sam Brown, Gregg Sutton, Bruce Brody.

2

Текст Ольги Фадеевой.

3

Исполнитель: Portishead.