Мне голос был…
Книга прозы
Юрий Иванович Максименко

© Юрий Иванович Максименко, 2024

ISBN 978-5-0065-0526-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Письма другу

Вполне возможно, что эти письма были написаны, но волею судеб не дошли до своего адресата. Впрочем…

Вы читаете их, а значит – они достигли своей цели…

Письма Леонардо да Винчи королю Франции Франциску Первому

Посвящаю другу моему Николя Скинтияну

Сир!

Рад Вашему лестному предложению поработать во Франции. Я отправился к Вам, как только закончил в Бельведере «Иоанна Крестителя». Что же касается Италии, то после смерти Лоренцо Великолепного меня там уже давно ничто не держит. Никто не понимал меня так, как он! Выражаю надежду, что такие отношения у меня сложатся и с Вашим величеством. Повод для надежд дают те небольшие беседы с Вами у папы Льва X и в Лионе, где Вы изволили принимать сконструированного по Вашему поручению статуи механического льва.

Да Винчи

Рим, Бельведер, 3 марта 1516 года

Сир!

Вот уже год, как я живу по Вашему приглашению в замке Кло-Люсе. Приятно жить в месте, где прошли детские годы жизни Вашего величества. Я о своих детских годах вспоминать не люблю. Тягостно мне думать о местах, где меня разлучили с матерью, где отец быстро забыл мать и женился трижды, нарожал дюжину детей, а меня хотел меня приобщить к ненавистному делу юриспруденции, которому посвятило свои жизни не одно поколение да Винчи. Но я уже тогда чувствовал своё иное предназначение – художника. Когда я написал голову Медузы Горгоны – все были в ужасе.

Помните, я имел счастье показать Вам «Портрет госпожи Лизы Джокондо»? Это – самая лучшая работа моей жизни! Я отдал ей столько души! И рад, что Вы высоко оценили картину. Но она ещё не закончена, как не заканчивается никогда история настоящей любви, а я всем сердцем прикипел к картине. И буду продолжать её здесь. Когда у Вас будет свободное от государственных дел время, наведайте меня. Амбуаз и Кло-Люсе, слава Всевышнему, находятся так близко.

Ваш покорный слуга – Да Винчи

Кло-Люсе, 1 февраля 1517 года

Сир!

Наши встречи не так часты, как мне хотелось того. В Вашем лице я обрёл во Франции не только высокого покровителя, ценителя искусств, но и друга. Звание королевского художника многому обязывает, но я стал реже работать над картинами. Неметь стала правая рука, да и задания Ваши мало связаны с живописью. Конечно организация придворных празднеств дело важное и ответственное, но хотелось бы, чтоб Вы в полной мере использовали и мои способности инженера и архитектора. Мне доставляет искреннее удовольствие работа над проектом дворца в Роморантане и канала между Луарой и Соной. Думаю, что Вы будете довольны.

Да Винчи.

Кло-Люсе, 3 июля 1517 года

Дорогой друг!

Если бы Вы знали, каково называть Вас этим именем. Вы стали мне настоящим другом! Видимся мы редко, но это никак не влияет на качество наших отношений. Вы дали мне свободу грезить, мыслить и творить! Вы горячо поддерживаете меня. Вы разделяете мои взгляды на жизнь и творчество. А что может быть важнее!

Моя правая рука окончательно онемела, поэтому письма мои будут написаны моим учеником Франческо под диктовку. Почерку у него хороший в отличие от моего. Тёмный народ называл меня колдуном за мой неразборчивый почерк и опыты с написанием текста в зеркальном отображении.

Силы мои иссякают. Прошу Вас позаботиться о Франческо, которого я горячо люблю. Детей у меня нет и он мне заменил сына. Где-то в Италии остался первый мой ученик Салаи, которому я отдал двадцать пять лет своей жизни. Он хороший малый, хотя и строптивый, вспыльчивый, неуёмный. Часто встревает в уличные драки. Боюсь, как бы жизнь его не оборвалась рано в одной из таких драк.

Салаи я многому научил в искусстве, хотя многие его живописные работы пришлось изрядно поправлять. Он послужил моделью, когда я работал над «Иоанном Крестителем». Признаюсь, парень он, далекий от святости. Несколько раз я хватал его за руку за мелкое воровство. Я жалел его и многое прощал, так как он, как и я в детстве, был лишен родительской ласки и детских радостей. Он остался в Риме, чтобы начать самостоятельную жизнь. Рад, что за мной последовал Франческо. Из-за болезни я почти не встаю с постели и он терпеливо ухаживает за стариком. Франческо талантливее Салаи. Его «Коломбина», как и моя «Джоконда», прекрасна!

Если мне случится вскоре покинуть этот мир, моему Франческо завещаю мою библиотеку, архив и половину виноградника на моей родине, а Салаи – вторую половину виноградника. До того, как я навсегда закрою глаза, надеюсь увидеть Вас, сир. Мы будем снова говорить о науке, живописи, поэзии. Я прочту Вам мои новые сочинения. Память моя ясна, как у юноши.

Приезжайте скорее.

Ваш Леонардо

Кло-Люсе, 23 апреля 1519 года

Письмо Николая Васильевича Гоголя Александру Сергеевичу Пушкину

Желаю здравствовать, многоуважаемый Александр Сергеич!

Сумерки объяли вечный город и, отдыхая от дневной суеты, решил черкнуть Вам пару строк. Вы уж простите, что не писал Вам. Не любитель я переписки. Когда берусь кому-нибудь писать ответ (скажем, Василию Андреичу Жуковскому), то не один лист бумаги закапаю чернилами и искомкаю, не одно гусиное перо сломаю. От этого нападёт на меня такая необъяснимая гневность, что брошу занятия эпистолярным жанром и иду на кухню отведать что-нибудь вкусненькое. Поем – и сразу успокаиваюсь и добрею. И снова иду к письменному столу. Или отправляюсь в библиотечку свою, чтоб успокоится окончательно, почитав томик Ваших стихов или прозы. Люблю Ваше творчество ещё с младых ногтей. В Нежинской гимназии зачитывался «Евгением Онегиным». Да не просто зачитывался, а главами переписывал, чтоб читать дома батюшке и матушке.

Познакомиться с Вами было мечтой моей жизни. В Петербурге я отправился к Вам на аудиенцию со своим «Гансом Кухельгартеном». Чем ближе подходил к Вашей квартире, тем более мною овладевала им робость и я развернулся у самых дверей и убежал в кондитерскую, потребовав рюмку ликера. А уж потом вернулся и смело позвонил, и на вопрос свой: «дома ли хозяин?» – услыхал ответ слуги, что вы изволите почивать. Было уже поздно на дворе. Счастлив, что мы тогда не свиделись с Вами – иначе не пережил бы позора, когда бы Вы прочитали сей опус.

Моя мечта осуществилась значительно позже. Помните, я подошёл к Вам на вечере у Петра Александровича Плетнёва? Благодарен, что Вы уделили много времени и внимания моей скромной персоне.

Потом Вам попали в руки мои «Вечера на хуторе». Как приятно, что они заставили Вас смеяться. Рад, что Вы нашли в них поэзию и чувствительность. Польщён, что назвали «Вечера…» истинно веселою книгою. А ведь многие говорили, что смущены обилием ужасов и всякой нечисти, которая не к лицу православному человеку.

Причина той веселости, которую Вы заметили в первых сочинениях моих, заключалась в некоторой душевной потребности. На меня часто находили припадки тоски, мне самому необъяснимой, которая происходила, может быть, от моего болезненного состояния. Чтобы развлекать себя самого, я придумывал себе все смешное, что только мог выдумать. Выдумывал целиком смешные лица и характеры, поставлял их мысленно в самые смешные положения, вовсе не заботясь о том, зачем это, для чего и кому от этого выйдет какая польза. Рад, что Вы заметили и высоко оценили это.

Не забуду лето в Павловске и Царском Селе, незабываемые вечера с Вами, Василием Андреичем. Они столько дали моему сердцу!

В год, когда я получил должность профессора всеобщей истории в Петербургском университете, вы пришли инкогнито на одну из моих лекций, после которой подошли ко мне и хвалили – и мою лекцию, и мои сочинения, и мою способность угадывать человека и несколькими чертами выставлять его вдруг всего, как живого. Я зарделся тогда, слыша лестные слова от первого человека в нашей литературе. А потом Вы рассказали мне историю о городе Бендеры, где в течение нескольких лет не было зарегистрировано ни одной смерти. Рассказали так живо и красочно, что мне тут же захотелось написать рассказ или повесть. Вы щедро подарили мне эту историю. Но ни рассказа, ни повести у меня не получилось. А целый роман! Вы вдохновили меня, сказав, что Россия, нравы которой я умею подмечать и тонко описывать, будет гордиться мной.

Я имел большое счастье читать Вам главы из «Мёртвых душ» (название – такое точное! – тоже придумали Вы) в июне 1836 года, перед моим отъездом за границу. Помню, как Вы поначалу смеялись, потом помрачнели, чего я сильно испугался, думая, что моя писанина раздосадовала, но Вы, Александр Сергеич успокоили, просили продолжить чтение и, когда оно кончилось, произнесли: «Боже, как грустна наша Россия!». Большей похвалы и не нужно было мне! Я услышал высшую оценку и был на седьмом небе от счастья. Может, потому я так быстро работаю над романом, а в моей голове уже зреет замысел продолжения. Когда я вернусь в Петербург, первым, кто прочтёт весь роман, будете Вы! А пока здесь, за границей, первой слушательницей моих литературных исканий является известная Вам Россети.

Александра Осиповна могла бы стать хорошим литературным критиком – вровень с Плетнёвым. Она делает мне весьма ценные замечания, даёт советы. От этого мои «Мёртвые души» становятся только лучше. Особенно ей благодарен за подсказки по поводу образа Коробочки, которая не только богатая помещица, но и бережливая хорошая хозяйка своего имения, знает наизусть имена своих крестьян, но упрямая, подозрительная, недоверчивая старуха, ухватистая особа.

Александра Осиповна высоко оценила моего «Ревизора». А ведь его не было бы, если бы не подарок. Я бросил комедию «Владимир 3-й степени», чтобы немедленно начать работу над пьесой по Вашему сюжету. Может быть, Вы обидитесь и оскорбитесь, но живость характера Хлестакова мною списана с Вас! Потому-то я так дерзко пошёл дальше и вложил в уста Хлестакова фразу о том, что он с Вами на дружеской ноге. Не серчайте, Александр Сергеич. Поверьте, всё это делал из глубокой любви и уважения к Вам. А уж как любит Вас мой Яким! Души в Вас не чает. Потому как Вы всегда добры к простому мужику, а не только к людям своего круга.

На этом заканчиваю своё письмо. Сердце и помыслы мои всегда с Вами, несмотря на то, что Вы в России, а я в Европе. Жду не дождусь когда приеду в Петербург, чтоб обнять Вас и скоротать вечер, слушая Ваши новые сочинения.

Ваш Гоголь.
28 января 1837 года

Ненаписанное письмо Ханса Кристиана Андерсена Александру Сергеевичу Пушкину

Приветствую Вас, господин Пушкин!

Вы – всемирно известный поэт, а я всего лишь малоизвестный датский писатель, которого, к моему огорчению, называют сказочником, хотя я написал пять романов, двадцать пьес, а уж очерков и путевых заметок хватило бы не на один десяток томов. Но сказки мои пользуются спросом, и я вынужден их писать, думая о хлебе насущном, а выходит у меня лишь пища для четвероногих и тупых критиков.

Мы немножечко разминулись с Вами во времени и на этой земле, полной счастья и невзгод. Счастлив, что прикоснулся к Вашему творчеству. В 1862 году, путешествуя по Швейцарии, я познакомился с дочерью русского генерала Мандерштерна фру Елизаветой и признался ей, как рад, что мои произведения читают в великой, могучей России, чью цветущую литературу я знаю и люблю, особенно Ваши произведения. Фру Мандерштерн сделала мне подарок, о котором я и мечтать не мог – листок из Вашей тетради, которой владеет господин Капнист. На этом драгоценном листке Вашей рукой было написано стихотворение «Пробуждение» и начало элегии «Друзьям». Я с особым трепетом храню это истинное сокровище!

В Вашем творчестве описана история России и этим Вы велики. А я, забросив пьесы и романы, пишу сказку «Калоши счастья», в которой, как и в других моих сказках, описаны все боли моего истерзанного сердца, все мои думы, надежды и несбывшиеся мечты.

Когда-то вы написали:

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

В моей жизни было столько любви! Жалко, что её никто не видел. Женщины, которых я имел счастье или несчастье любить, и, потеряв голову, писал пылкие письма, считали меня безумцем. Откроюсь только Вам: мысль потерять девственность во что бы то ни было стала идеей фикс. Я страстно вожделел, но ещё больше боялся женщин, которых у нас принято называть непорядочными. Будучи в Неаполе, я целыми днями ходил за такими лже-фру и фрекен и шептал себе: «Если я и здесь не потеряю невинность, я её никогда не потеряю». Я стал посмешищем в публичных домах, так как с тамошними дамочками я занимался только одним – вёл с ними длинные беседы. Говорят, что это наследственное: моя бабка Анне слыла гулящей и даже была посажена в тюрьму за «моральную распущенность», а моя тётка Кристиана в Копенгагене содержала бордель. Мне горько слышать доносящиеся вдогонку, вроде бы шепотом, всякие скабрёзности. Почему я, никогда не знавший женской любви, должен расхлёбывать за грехи родных?

Моя жизнь полна страхов, над которыми смеются и шепчутся по углам. Боязнь ограбления, наёмных убийц и сумасшествия стала притчей во языцех. Однажды я имел неосторожность уронить веревку, которую везде носил с собой, чтобы, в случае пожара, выбраться из окна. Как надо мной смеялись: «Господин Андерсен, Вы наконец решили повеситься? Или пишете новую сказку – о верёвке?». Как горько было слышать этот смех!

Я, как Ваш великий соотечественник Гоголь, всю жизнь боюсь быть погребённым заживо, а потому, укладываясь спать, всегда кладу рядом с собой записку с предупреждением.

Я всю жизнь мучился от зубной боли. Однажды во сне мне явилась зубная фея и сказала, что от количества зубов во рту зависит моя плодовитость как писателя. И как я мог не поверить ей?! Ведь когда выпал последний зуб, я утратил возможность писать. Благодаря моим друзьям мне вставили искусственные зубы и – о чудо! – способность творить вернулась!

Меня считают чрезмерно самолюбивым и даже самовлюбленным. Господин Мармье, который сделал меня самым модным писателем Франции, в «Сказке моей жизни», где перечислены все мои триумфы и комплименты в свой адрес, увидел только тщеславие. А ведь там речь совсем о другом! Я хотел исповедаться перед миром не через сказки, а рассказать нелёгкую историю моей жизни глубокой прозой, понятной духовным людям. Даже друг мой Эдвард смеялся надо мной: «Ханс, разве Вы не можете хоть один раз пройти мимо зеркала, не посмотревшись в него и не строить «гениальное лицо»? Но я прощал ему всё, так как знаю, что он меня искренне любит и ценит.

Как бы мне хотелось, чтобы мы с Вами жили в одном городе, были закадычными друзьями и, встречаясь, подолгу разговаривали о том – о сём и хохотали. Уверен, что у нас с Вами было бы много тем для разговоров и шуток. Фру Мандерштерн поведала о Вашем потрясающем чувстве юмора и рассказала несколько историй, из которых меня особенно впечатлила одна, из Вашей послелицейской жизни, когда однажды на Невском проспекте Вам повстречался выпускник Царскосельского. Вы, увидав на нем лицейский мундир, спросили: «Вы, вероятно, только что выпущены из лицея?». – «Да, только что выпущен с прикомандированием к гвардейскому, – ответил лицеист и спросил: – Вы тоже воспитывались в нашем лицее?». – «Да». – «А позвольте спросить Вас, где Вы теперь служите?». Мне понравился Ваш ответ: «Я числюсь по России!». А ведь Вы тогда сказали правду, и никто Вас не упрекнул в тщеславии.

Пишу это письмо, хотя понимаю, что Вы его никогда не получите. Спросите: почему? Да просто мне отрадно знать, что явились мы с Вами на этот свет, чтоб другим от нашего творчества было немного светлее в жизни. Нам с Вами предначертано свыше, как правильно Вы сказали, «глаголом жечь сердца людей». Кланяюсь Вам низко.

Ваш Андерсен.

1 августа 1875 года, Копенгаген

Последнее письмо Федора Васильева Ивану Крамскому

Добрый сентябрьский день, дорогой Иван Николаевич!

Хотя он для меня не совсем добрый. Ялта, в которой я прожил более двух лет, не оправдала мои надежды. Сильно тоскую по России и не верю Крыму. Ни его море, ни его солнце и воздух не принесли ожидаемого облегчения. Болезнь отняла у меня даже возможность разговаривать с родными. С матушкой и братом Романом я теперь общаюсь с помощью разговорных тетрадей. Писать стал больше. Но это, увы, не картины. Врач мне разрешает работать не больше часа в день, более того – передвигаться из комнаты в комнату. Прописан строгий постельный режим. А зачем он мне нужен, если в постель я не могу взять холст, чтобы поработать хотя бы над этюдом?

Я чувствую постоянную потребность и силы работать, хотя чахотка всё больше парализует меня. В свои двадцать три года чувствую себя немощным стариком. Только наши с Вами встречи вливают в меня новые силы и надежды. Многие удивляются нашей с Вами дружбе, говорят: какая может быть дружба у людей с разницей в возрасте в тринадцать лет? Смешные люди! Причём тут возраст физический, когда душа не знает возраста?

Благодарен судьбе за счастье знать Вас, учиться у Вас и дружить с Вами. Жизнь моя не была бы такая богатая, гордость моя не была бы так основательна, если бы я не встретился с Вами в жизни…

Ваш приезд в сентябре 1871 года был живительнее для меня всех лекарств, благотворнее крымского климата. Я никогда не забуду, как мы с Вами подолгу гуляли у моря, ходили в горы и вели нескончаемые разговоры об искусстве и творчестве. Только хочу в очередной раз возразить, любезнейший Иван Николаевич, как возражал Павлу Михайловичу Третьякову: Ваша оценка моих скромных заслуг перед живописью, мировым искусством явно завышена. Я не Рафаэль! Не Коро, не Рёйсдал, не Констебль, не Поленов. Я всего лишь Федя Васильев. Ни в наших разговорах, ни в письмах Вы не смогли убедить меня в противном.

Я благодарен Вам за несколько десятков писем, которые я храню как сокровище и перечитываю в постели, когда у меня отбирают кисть и холст. Спасибо за мой портрет, выполненный Вами. Но в нём, как и в Вашей оценке моего творчества, Вы явно пристрастны и написали Васильева таким, каковым я себя не вижу. Ну да ладно. Я прощаю это невольное украшательство. Хотя друзьям нам даны ещё и для того, чтоб видеть и указывать на наши недостатки.

Покровительство Павла Сергеевича Строганова не сделало меня успешным художником, не помогло в борьбе с нежданной болезнью. Хотя в миру за мной постоянно шла молва о том, что я – побочный сын графа Строганова, я был и буду сыном письмоносца Александра Васильевича Васильева.

Главные люди в моей судьбе – матушка, Роман, Вы да Иван Иванович с Еленой. Я сердечно благодарен Шишкину за опеку и поддержку. Он много сделал в становлении меня как художника. Кроме наших с Вами душеполезных бесед и встреч мне никогда не забыть наши ежегодные летние поездки с Шишкиным на Валаам. Одна из них затянулась до глубокой осени – настолько пленила меня святая земля. Я привёз оттуда массу впечатлений, этюдов и картин. Многие из них приобрёл граф Строганов – может не столько из высокой оценки моего творчества, сколько из желания подправить моё финансовое положение, которое никогда не было блестящим. Но мне приятно, что на одной из стен в его имении висит моя работа «На острове Валааме. Камни» или что-то другое.

Здесь, в Ялте, близким человеком нашей семьи стал Платон Александрович Клеопин, управляющий имением Мордвиновых. Он оказался не только большим любителем живописи, но и добрейшим человеком. Платон Алексеевич не раз в трудные минуты выручал нас деньгами, которые были нужны не столько на моё лечение, сколько на учёбу любимого младшего брата. Я хотел бы, чтобы Роман получил блестящее образование и не видел, как я чахну здесь от чахотки.

Ну да не будем о грустном. Я рад, что у Вас всё хорошо, что Вы горячо поддерживаете идеи передвижничества. Тут, в Ялте, только и говорят о Вашей картине «Христос в пустыне». Я всегда говорил и не устану повторять: Вы – великий художник. И все будущие поколения россиян будут гордиться Вами! Как горжусь Вами я.

Вот пока и всё. До скорой встречи! Жду Вас в скором времени в Ялте.

Отставной чтец Общества Вольных шалопаев

23 сентября 1873 года, Ялта

Письмо Максима Богдановича отцу

Здорово, старый воробей.
А молодому воробью ужасно плохо.
Мне часто снится длинная дорога
И я иду, иду, иду по ней.

Ну вот и пройден
Двадцать пятый километр.
Минск, Вильно, Нижний Новгород и Ялта.
И я не знаю, что же будет завтра,
Куда меня несёт судьбины ветр.

Хотел бы Гродно снова посетить.
И в Нижнем говорить, как ты, с Максимом Горьким.
Но добреду ль до Нижнего я только?
Как время быстрокрылое летит!

Я подарил себе и всем «Венок».
А подарить хотел хоть два…
Совсем немного?
Мне часто снится длинная дорогая
И я иду куда-то, не жалея ног.

Иду, иду, иду, иду…
Стихи пишу уже в бреду.
Иду, иду, иду, иду
В грядущее, где меня ждут…

Последнее письмо Исаака Левитана Антону Чехову

Здравствуйте, дорогой мой крокодил!

Вы правы. Дела мои совсем плохи и сердце не стучит, а дует. Сейчас, когда за окнами бушует обожаемая мною сирень, вспоминается прошлогодняя зима в Ялте, где мы встретились с Вами. Вы уж простите, что жил я несколько отчуждённо и мало виделся с Вами – мне не хотелось, чтобы видели, как тяжело я хожу, опираясь на палку, задыхаясь и повторяя, что близок последний час мой… Ялта не помогла мне и я, не попрощавшись, вернулся в Москву.

Друг мой, простите меня за мой вздорный характер, из-за которого нас разделила ссора на долгих три года. Только теперь я понимаю, что, написав свою «Попрыгунью», Вы не хотели выставить мои чувства напоказ. Ваше художественное начало поспешило облечь историю моего увлечения в художественный текст. Но кто, кроме нас с Вами, знал подлинную историю?! Теперь мне смешно и горько вспоминать об этом. Горько, потому как мы с Вами пропустили целых три года, которые и мне, и Вам могли дать очень много. Мне – несомненно. Обожаю Вашу тонкую глубокую прозу. Перечитываю «Скрипку Ротшильда» и снова вспоминаю нашу глупую ссору из-за ничего. Была бы у меня сейчас какая ни на есть скрипка – подарил бы Вам! А пока пишу новый пейзаж с озером. Специально для Вас. На ней столько солнечного света! Как от Вашего золотого сердца и таланта. Как только закончу работу – непременно приеду к Вам с подарком.

Я почти не выхожу из своего дома в Трёхсвятительском. Но надеюсь, что Вы заглянете ко мне. И мы будем у огня вспоминать нашу с Вами историю, которая началась благодаря Вашему брату Николаю. Как мы познакомились, как дурачились, хохотали и на пару сочиняли уморительные небылицы, которые потом Вы облекали в тексты рассказов, написанные от имени Антоши Чехонте.

А помните, как Вы, Коля и я скупили у лавочника апельсины и стали продавать их на улице так дёшево, что тот вызвал полицию и нас в забрали в участок? Тогда впервые я, сам не знаю, почему, назвал Вас крокодилом, а Вы меня – Левиафаном. Уж простите, что тогда я называл Ваши рассказы пустяками. Деньги, полученные Вами от журналов за «пустяки», не дали мне умереть голодной смертью.

А помните историю «с тесаком»? Вы с Колей и Машей, уезжая в Бабкино, уговорили меня ехать с вами на дачу к Киселёвым. Я согласился, а потом пожалел, потому как не имел ни копейки платить за жильё, да и вам не хотелось навязываться. Потому я и поселился в Максимовке, в домишке горшечника. Эти золотые дни на Истре я вспоминаю очень часто! Как мы устраивали концерты и спектакли, ходили на охоту, удили рыбу, много говорили – всё это было в радость мне. А потом на меня напала такая хандра, что света белого не хотелось видеть. Каюсь, мне тогда начинало казаться, что вы надо мной насмешничаете всерьёз. Я валялся одетым в своей постели, плакал, пытался уснуть под пьяные вопли вечно нетрезвого горшочника. Хорошо, что на третий день явились Вы с братом. Неожиданно появились из темноты и ослепили меня свечкой. От неожиданности я выхватил револьвер и чуть было не выстрелил, но увидел ваши с Колей лица и рухнул на постель. Ух, черт бы вас подрал! Дураки какие! Нельзя же так пугать!

сула Вас в сени и сказала: «Твой Тесак (так она меня называла) два дня пролежал на постели ничком, а потом стреляться из ружья вздумал. Тоскует…». И я благодарен сердечно, что Вы, вопреки моему упрямству, забрали в свой очаровательный флигилёк в Бабкино. Три счастливых лета я провёл там! Писал много и взахлёб! Мой чуланчик был от пола до потолка завешен этюдами. Вы с Колей, резвясь, повесили на мою дверь шутливую вывеску, которую я сначала посчитал издевательской: «ТОРГОВЛЯ СКОРОСПЕЛЫМИ КАРТИНАМИ КОВЕНСКОГО КУПЦА ИСААКА СЫНА ЛЕВИТАНОВА». А потом у меня случилось некое прояснение и я на Вашу дверь, «в отместку», разместил надпись: «ДОКТОР ЧЕХОВ ПРИНИМАЕТ ЗАКАЗЫ ОТ ЛЮБОГО ПЛОХОГО ЖУРНАЛА. ИСПОЛНЕНИЕ АККУРАТНОЕ И БЫСТРОЕ. В ДЕНЬ ПО ШТУКЕ».

Мало кто понимал это наше подтрунивание друг над другом. Помните, как Маша ужаснулась, когда Вы вслух прочитали моё письмо, в котором я называл Вас полосатой гиеной, крокодилом окаянным, лешим без спины с одной ноздрей и квазимодой сплошным? Я понял, что она не понимала ни меня, ни Вас. Может это и к лучшему, что тогда она ответила отказом на моё скоропалительное предложение стать моей женой. Впрочем, после того случая я не искал более счастья семейной жизни.

Благодарен Вам, что Вы, когда однажды я снова захандрил, позвали меня «под пожарную каланчу», где я имел счастье познакомиться с драгоценнейшей Софьей Петровной, моей музой. Напрасно Вы изобразили её ветреной особой в своём рассказе. Ну да мы давно простили друг друга за историю, случившуюся из-за «Попрыгуньи».

Софья Петровна вернула мне радость жизни! Вы сразу заметили это, написав в одном из своих писем, что на моих картинах появилась улыбка.

Я сейчас улыбаюсь, перечитывая Ваши письма. В них много того, что стало бы сюжетами для небольших рассказов. Жаль, что они не написаны Вами. Двадцать лет, почти еженедельно получая от Вас письма, я никогда не оставлял их без ответа. Они очень много, как и Вы сам, значат для меня.

Дорогой мой крокодил! В этом году небывалое лето – сирень цвела в мае и цветёт сейчас, в конце июля. Божественный аромат проникает в дом сквозь распахнутое окно и мне становится легче дышать. Как легче становится от Вашего присутствия в моей жизни. До скорой встречи! Ваш Левиафан.

21 июля 1900 года

Письмо Марлен Дитрих Эдит Пиаф

Париж, 5 мая 1992 года

Дорогая моя Эдит!

Последние 13 лет я прикована к постели из-за проклятой шейки бедра. И 29 лет, как тебя нет со мной. Боли мучают меня. Не знаю только, какая из них сильнее – боль из-за сломанной кости или из-за потери близкого друга, каким ты для меня была и есть. Никакие лекарства мне не помогают. Только алкоголь ненадолго служит анестезией. Правда, в последнее время из-за него у меня начались проблемы с почками. Когда врач журит меня за наплевательское отношение к своему здоровью, я отделываюсь шуточками. Вот вчера ему сказала: «Если есть почки, то они должны распуститься». Врач меня не понял. Ушёл мрачнее тучи оттого, что я в очередной раз отказалась от госпитализации.

Ты, наверно, сильно удивишься, что я пишу тебе. Писать письма я никогда не любила. В крайнем случае – меня хватало на коротенькую записку с парой фраз. И вот решила тебе написать. На тот свет. Может потому тридцать лет без тебя – каторга. И это письмо тебе – вместо молитвы. Оно должно долететь до неба, где ты ждёшь меня.

Помнишь, как мы познакомились с тобой? Ты приехала в Штаты на самом пике своей славы. Когда я узнала о твоих гастролях – решила во что бы то ни было познакомиться и поговорить с тобой, добиться дружбы. Хотя дружбы не добиваются. Дружба приходит сама, как неприметная весна. Вольтер однажды сказал, что все почести этого мира не стоят одного хорошего друга. Он прав тысячу раз!

Помнишь, как мы встретились и проговорили вечер допоздна, будто сто лет не виделись? Нам надо было сказать друг другу многое! Например, о музыке. Я восхищаюсь твоим даром. И при первой же встрече обратилась к тебе с просьбой поставить голос. И как рада была, что ты не отказалась стать моим учителем.

Тот вечер убедил меня, что ты – мой человек и я всегда должна быть с тобой рядом – какие бы перипетии не изменяли причудливо наши пути.

В Штатах я помогала тебе одеваться перед выступлениями в театре или в клубе «Версаль». Как я радовалась, когда ты светилась, рассказывая о своём Марселе. Назавтра ты собиралась в аэропорт встречать Сердана. Я боялась разбудить тебя, когда пришло известие, что Марселя больше нет – его самолет разбился над Азорскими островами. С тобой случился удар, припадок, что-то иное – не знаю, каким словом назвать то, что с тобой произошло. Последовали врачи, таблетки, уколы, дни и ночи в слезах. Тебя спасал тогда не морфий, как принято сейчас писать, а Любовь. В твоей жизни Она была на первом месте после Музыки.

Знаешь, я была уверена, что ты после такой потери отменишь свое выступление в «Версале», но ты даже слышать об этом не хотела. Ты вышла и спела как никогда. Этот концерт сравним разве что с твоим парижским выступлением в сентябре 1962 года. Ты пела с Эйфелевой башни Парижу и всему миру мои любимые «Нет, я ни о чём не жалею», Ты не слышишь», «Право любить» и, конечно же, «Гимн любви».

Я восхищаюсь тобой! Ты не сломалась тогда, в Штатах, ты не сломалась, попав в автокатастрофу. Мне было у кого брать пример! Что моя сломанная шейка бедра ничто по сравнению с твоими болями! Ты пела, как будто ничего не произошло, никакой трагедии. Актеры говорят: «Что бы ни случилось, представление продолжается». Ты одна из плеяды великих и потому ты, хрупкий мой воробышек, свои боль и горе вложила в песни.

Я очень рада, что новая любовь вернула тебя к жизни. Когда ты влюбилась в Жака Пилса, я, как настоящая подружка невесты, собирала тебя под венец. Все бросали на нас косые взгляды, когда мы любя обнимались и целовались после бракосочетания. Я видела, как побледнел Жак. Потом до меня дошли слухи, что в артистической среде стали ходить едкие стишки обо мне, авторство которых приписывалось Жаку. Ты была страшнее фурии. Ты устроила ему сцену! Может, поэтому вы так быстро разбежались.

От новых бед и болезней тебя спас Тео! Измученная бесконечными турне, с больной печенью, исчезла с глаз публики на несколько месяцев, но была под нашим с Тео неусыпным присмотром. Его, как и Ива Монтана, ты вывела на сцену. Они благодарны тебе за веру в их талант и поддержку.

В твоей жизни было два Жана – Жан Маре и Жан Кокто. Признаюсь, я чуточку ревновала тебя к этим красавцам. С одним тебя сдружили «Тайны Версаля», а с другим – его литературное творчество. Ты всегда много читала – до концертов, во время турне, в больнице. И однажды призналась мне, что зачитываешься стихами, пьесами и романами «некоего Жана Кокто». И вдруг, после одного концерта, судьба привела Его к тебе! Не удивительно, что вы стали друзьями. Я ценила тебя за то, что ты, кроме могучего певческого дара, обладала даром дружить с достойными мужчинами, любить их до самозабвения.

Твоя душа отошла в небесные выси, и ты не знала, что, услышав по радио известие о твоей смерти, Кокто произнес: «Корабль идет ко дну». Через несколько часов после твоего ухода не стало и его. Все называли тебя воробышком, а он – соловьем. Он успел написать: «Эдит Пиаф, подобно невидимому соловью, теперь сама станет невидимой. Нам останется от нее только взгляд, ее бледные руки, этот высокий лоб, собирающий лучи рампы, и голос. Голос, который заполняет все вокруг и летит все выше и выше, постепенно оттесняя певицу, увеличиваясь подобно тому, как росла ее тень на стене, и, наконец, величаво воцарясь на месте, где стояла маленькая робкая женщина. Душа улицы проникает во все поры города. Это уже поет не мадам Пиаф, а моросит дождь, жалуется ветер, и лунный свет стелется по мостовой…».

Я провожала тебя на кладбище Пер-Лашез с сорокатысячной толпой. Над катафалком кружили растревоженные птицы. В одной из них я пыталась разглядеть тебя, мой друг. Никого в жизни я не любила так, как тебя. Спасибо за твой «Гимн любви». Он, как и ты, всегда со мной!

Твоя Марлен.

Мне голос был…

Звучащий свет. Увертюра

Густой туман… Словно плещется молоко вблизи, около самых зрачков. На мгновение туман расступается, и тогда мы видим фрагменты жизни, фрагменты полотна «Загадка гения»…

…в саду, возле своего дома, светловолосый мальчишка, чьи голубые глаза полны слёз, хоронит птичку – щегла или скворца – и подписывает его могилу: Штарль…

…двадцатипятилетний парень, в котором угадывается прежний плачущий мальчик, приносит в дом птицу, купленную у уличного тогровца живностью…

…Моцарт (а это его мы видим сквозь разрывы тумана) музицирует, и вдруг возбуждённо-радостный бросает инструмент, чтобы послушать, как птичка со знакомым именем Штарль, насвитывает его мелодию [тему финала фортепианного концерта соль мажор]…

…Из-за пелены тумана пытается пробиться музыка… Вспышка яркого света… Это и есть музыка Моцарта!

И вдруг свет меркнет, будто на смену привычному солнцу взошло чёрное. И снова свет возвращается…

…Каменный столб с загадочными символами – герм, отмечающий место погребения… Люди со скорбными лицами у него… Седая древность…

…Колонна Святой троицы, названная венцами колонной чумы. Улица Грабен («Могилы»). Собор Святого Стефана. В нём совершается месса…

…Музыка наконец разрывает пелену тумана и ослепительным блеском заполняет всё пространство. Этот свет и есть музыка Моцарта! И теперь сквозь слепящий свет мы видим…

…бегущий по облакам Гермес бросает вниз, на землю, флейту..

…всё та же Вена, театр. «Die Zauber Flote» – «Волшебная Флейта», – гласит театральная программка, – 30 сентября 1791 г. Начало в 7 часов…

…Папагено, получеловек, полуптица, – комичное существо на сцене, распевающее арии…

…и снова маленький Моцарт в саду опускает мёртвую птичку в землю…

…умершего Моцарта погружают на повозку, накрывают и увозят всё дальше и дальше от дома №970 по Рауэнштайнгассе… к собору святого Стефана? Нет! В вечность!

Мне голос был…
(Современная фантазия на темы Шекспира)

…Чего-то хотелось… Марат сидел за столом и тупо смотрел в слезящееся от дождя окно. Тоска медленно и неотвратимо разъедала душу. Как кислота.

Городок наш… ничево…

Населенье… таково…

В общем, скучно, братцы, скучно в наших тмутараканях вдали от огней большого города. Прав, однако, Антон Антоныч, всем известный городничий: отсюда хоть три года скачи, – ни до какого государства не доскачешь. Всюду безрадостная действительность, бездорожье, безденежье, почти повальное пьянство да тоска, всеми тремя вышеназванными «б» вызванная.

Правда, есть и своя гордость – местный краеведческий музей, на который за тридевять земель со своих Хонсю и Хоккайдо приезжают подивиться японцы, китайцы, корейцы и прочие маодзэдуны. Для них в нашем Хотелове девять «хотелей» построено. И все – «пятизвёздочные»!

А недавно мэр Хотелова, потомственный шаповал, на волне повального увлечения музейонами задумал пополнить «Золотое кольцо Хотеловщины» ещё одной диковинкой – музеем валенка. И первый эскпонат сам в музей принёс – те самые валенки, в которых когда-то бегал в школу в соседнюю деревню. Старожилы Хотелова и специалисты краеведческого музея дивлись: давно таких Валенков не встречали – большая редкость они для этих мест. Мэр города возрадовался необычайно и предложил будущую достопримечательность Хотелова назвать никак иначе, как музеем редкого валенка. Чему никто не возразил. Народ безмолвствовал и одобрял идею мэра, тщательно маскируя бродячие под кожей желваки и опуская глаза долу, чтобы искра «одобрения», полыхающая во взоре не подпалила нарождающийся в муках музейОн.

…Марат служил в музее главным помощником мэнээса и, в свободное от разыскания валенок время, кропал вирши по велению собственной души или профкома. Второе приветствовалось начальством, первое всячески осуждалось как несанкционированное злоупотребление рабочим временем. Об этом Марату иногда напоминала старшая по званию, Зиночка, робко появляясь в проёме полуоткрытой двери. Марат дерзко посылал вслед ей очередной экспонат, приговаривая:

– Редкий валенок долетит до середины музея. А если долетит, то… «Славная бекеша у Ивана Ивановича! отличнейшая! А какие смушки! Фу ты, пропасть, какие смушки! сизые с морозом! Я ставлю бог знает что, если у кого-либо найдутся такие! Взгляните, ради бога, на них, – особенно если он станет с кем-нибудь говорить, – взгляните сбоку: что это за объядение! Описать нельзя: бархат! серебро! огонь! Господи боже мой! Николай Чудотворец, угодник божий! отчего же у меня нет такой бекеши! Он сшил ее тогда еще, когда Агафия Федосеевна не ездила в Киев. Вы знаете Агафию Федосеевну? та самая, что откусила ухо у заседателя», – заслышав такое Зиночка ретировалась и бежала прямиком в кабинет к Ивану Ивановичу ябедничать: мол, наш молодой спесьялист опять на Вас пасквильничает.

Иногда Марата журили за это, но превентивных мер не применяли: считали, что не стоит обижать того, кто и так обижен судьбой. Да и maman Марата была троюродной племянницей Ивана Ивановича. А родственные корни – это святое.

Кроме друга, такого же чудаковатого, как он сам, у Марата никого не было. О них двоих в Хотелове говорили: два сапога пара – Марат да Кондрат, братья Дуралеевы.

Мать Марата, увлечённая устройством личной жизни, о сыне позабыла сразу же после скоропостижной кончины мужа. Марату было чуть более двадцати. Смерть отца словно оглоушила его – с тех пор он ходил, как контуженный. Дома его терпели как нечто вечно путающееся под ногами. На работе жалели и старались Прынца сильно не нагружать, поручая лишь инвентаризацию и классификацию экспонатов будущего музея да опрос старушек на предмет редких Валенков и их владельцев для местной кунсткамеры.

…Оторвавшись от валенка мэра, Марат следил за стекающими зигзагами дождевыми каплями и на бумаге пытался графически повторить их извилистый путь. Да вспоминал слова Антон Антоныча, сказанные давеча по каналу «Культура»: «…сегодня мне всю ночь снились какие-то две необыкновенные крысы. Право, этаких я никогда не видывал: черные, неестественной величины! пришли, понюхали – и пошли прочь…».

Сему «учёному занятию» помешал «Кондрат» (Игорь Кондратюк), друг Марата, большой оригинал. Он ворвался в музейон с гомеровской тирадой: «О муза, скажи мне о том многоопытном муже, который… Который Маратом зовётся и бумагу усердно марает». Вырвав из его руки старую деревянную перьевую ручку, Кондрат подносил артефакт то к носу, но к глазам, будто пытался рассмотреть и обнюхать прежде чем с жадностью расчленить и съесть.

– Откуда дровишки? Тоже подарок мэра? – спросил Кондрат. – Ты, брат, оседлал Пегаса или строчишь о валенках доклад?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.