Мечта прекрасная
Вторая книга-антидепрессант серии «Скрытый остров»
Михаил Авдеев-Ильченко

© Михаил Авдеев-Ильченко, 2024

ISBN 978-5-0065-0499-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

О чём книга

«А за то, что нас Родина выгнала,

мы по свету её разнесли…»

мы по свету её разнесли…»

Алексей Ачаир, город Харбин, 1924 год

Исход людей из России после революции и гражданской войны грандиозен по масштабам, поразителен количеством ярких судеб.

Около трёх миллионов человек покинули священную землю предков, оказались на чужбине.

Будто жизнь после смерти.

Прежний мир исчез, словно не было. Многолетние труды, мечты, планы на будущее, – всё-всё прахом. Сила бездны горя и скорби, казалось, не давала и шанса на сопротивление, затягивала в свой мрак.

Часть беженцев так и погибла. Травились, срелялись, спивались, теряли человеческий облик.

Большинство нашло в себе силы жить достойно «после первой смерти».

Каждое утро, не важно, насколько ты молод, здоров, сыт и успел отдохнуть – надо встать и покинуть место ночлега. Идти на завод или к машине такси, изобретать новую деталь самолёта или мыть писсуары в дансинге, прорубать в скалах туннель или рисовать картину, писать научный труд, выезжать с гастролями балета. Не счесть дел и профессий, которые покорились русской эмиграции. Трудолюбием и талантами она иногда творила невозможное, чудеса, сворачивала горы, пусть сегодня уже едва видимые за горизонтами времени.

Рассказ о судьбах русской эмиграции основан на её мемуарах. Сюжеты, которые, преподносит жизнь, не просто ценны тем, что правдивы, но и несоизмеримо богаче, поразительней выдумок обычного смертного. Фантазия человека безгранична, но едва ли он способен своим воображением создать картину грандиознее той, что творит Провидение. К тому же, попытки людей выжить в жестокие времена, когда всё безвозвратно обрушилось, неукротимое стремление заново отстроить свой мир, не важно – удалось или нет – заслуживают уважения, не нуждаются в «приукрашиваниях», разве что, иногда, в умолчаниях.

В некоторых эпизодах, вместо фамилии эмигранта, называется только заглавная буква – нет возможности спросить у родственников разрешения написать её полностью: вдруг кто-то не захочет огласки прошлого своих предков.

В 1924 году книга «Мечта прекрасная» удостоена приза Международного литературного конкурса «Читаемая книга года».

Это новый конкурс, скорее всего вам не известный. О его условиях, жюри, призах будет упомянуто в послесловии.

Глава первая. «Бродяга»

июль 1923 года

«…судите наш народ не по тому, что он есть, а по тому, чем желал бы стать. А идеалы его сильны и святы, и они-то и спасли его в века мучений.»

Ф. М. Достоевский, 1876 год

Память о тебе на земле останется в детях, внуках, делах твоих. Если они у тебя есть…

Борис и Анастасия стояли на дорожке Иностранного кладбища Йокогамы перед аккуратным каменным надгробием с надписью: «U (known) Of Russia» – неизвестный из России. Человек лежащий перед ними в могиле не смог позаботился о памяти, которая останется о нём после смерти.

Может быть в России есть люди, которые любят его? По крайней мере – ранее кормили, поили, одевали, растили и возлагали на него какие-то надежды. Сам неизвестный, скорее всего, имел душевные привязанности, влюблялся, мечтал, зарабатывал чем-то на жизнь. Возможно преуспевал, был способным или даже талантлив. Существовал какой-то круг знакомых, друзей, они строили общие планы. Детей вырастил? Людям помогал? Воевал за идею?.. Отступая в боях, шагнул через границу. Страшно по-простому быстро оборвались все связи: сердечные, душевные, деловые… Умерла идея, ради которой взялся за оружие, умер и он.

Теперь гостями последнего приюта этого человека на земле будут только солнце, ветер, дождь. Никто из родных и близких не найдёт, не придёт, никогда.

Впрочем… Если неизвестный сохранился в памяти людей любящих, то он не пропал без вести. Оживать будет его душа в добрых воспоминаниях…

Борис и Анастасия пошли по дорожке вглубь Иностранного кладбища. Оказалось, много «неизвестных из России» нашло здесь последний приют. Соберись они при жизни вместе, большая получилась бы компания, на многое способная.

Могилы на кладбище, как правило, располагались очень скучено: коммунальная квартира была бы дворцом в сравнении с той теснотой, в которой пребывали умершие люди.

Встретились могилы английских и американских моряков, с выбитыми на надгробьях датами второй половины девятнадцатого века.

Немало было надписей на английском языке, их переводила Анастасия. На несколько мгновений Борис остановился в недоумении перед могилой супругов: «Always together!» – «Навсегда вместе!». Смутило его наличие в надписи восклицательного знака. Видим, что вы вместе, но что за восторги?

Массивная плита с надписью «In memory of the unknown» – «В память о неизвестном» тоже заставила задуматься. Какая память должна быть о человеке, если о нём ничего неизвестно?

Наконец, они увидели первые русские слова: «Матрос фрегата „Владимир Мономах“ Иван Сердиценко, 22 года, скончался 6 мая 1885 года».

Далее, недалеко – места погребения матросов Ивана Васильева (фрегат «Герцог Эдинбургский», умер 9 октября 1882 г.) и Василия Рудакова (фрегат «Князь Пожарский», умер 13 апреля 1881 г.).

Наконец, стали встречаться могилы мигрантов: «Варвара Николаевна Кравцова, умерла в октябре 1920 г…»

Анастасия достала из сумочки листок и развернула его. Это был, составленный перед отплытием «Бродяги» список родственников, близких, друзей, чьи следы в мире затерялись, но кто мог, после эмиграции, оказаться в Японии… Варвара Кравцова в списке не числилась.

Борис вздохнул… Иностранное Кладбище очень обширно и добросовестное его изучение займёт несколько дней. Нет, конечно, они пытались найти путь проще. Посетили местную администрацию и, показывая листок с русскими фамилиями, жестами попросили регистрационные книги.

Им ответили также жестами: книг очень много, часть из них ветхие, поэтому, шли бы иностранцы со своим листочком прямо на кладбище.

После этой сцены общения Борис задумался: что проще, выучить несколько иностранных языков или освоить одно мастерство актёра театра мимики и жестов.

Они изучали кладбище почти целый день, жутко умаялись и чувствовали себя среди умерших почти что своими.

Покидая последний приют иностранцев Йокогамы, Борис и Анастасия выяснили, что думают об одном и том же: как бережно ухаживают японцы за могилами пришлых к ним людей, в том числе и «неизвестных из России». Всё чисто, в хорошей сохранности. Казалось бы, это естественно: относиться к людям с уважением и при их жизни, и после неё. Тогда отчего так привлекла внимание и мысли ухоженность всех могил кладбища?

На корабле ждала радостная весть: исследование кладбища можно прекратить. В городе опросили русских эмигрантов и выяснили, что никто из «списка разыскиваемых» здесь не объявлялся.

Пополнять запасы «Бродяги» в порту Йокогамы планировали ещё три дня, и у Бориса и Анастасии появилась масса времени друг для друга, на мир вокруг, на счастье. Вечером беззаботно кутили с друзьями в баре, потом долго гуляли по палубе, наслаждались тихой ночью.

Утром получили в кассе корабля местную валюту, сошли на берег.

– Послушай, – сказала Анастасия. – У меня три платья. Сегодня я – в лучшем. Оно – жесткое, убогое, вышло из моды ещё до революции. Появиться в таком виде в обществе ужасно неприлично. В былые времена я бы чувствовала себя жалкой и несчастной. Теперь – нет, мне стали лучше известны значения этих слов. Однако никакие опыт и знания не отменят нужду покупки новых платьев.

Анастасия заранее выведала и подробно записала дорогу к магазинам европейской одежды. Безошибочно находила дорогу к ним, азартно изучала товары. Впервые, за сколько-то там лет, предстояло не разжиться, по случаю, чем-то носимым от дождя, ветра или по снегу, а обновить гардероб! Основательно обновить: одеждой модной, качественной, при огромном выборе и не будучи стеснённой в средствах.

Этого дня как бы и не было – промелькнул в бесконечных примерках и всё. Борис покидал магазин, навьюченный, насколько это было возможно, коробками и свёртками. Он не роптал, изначально убедив себя в том, что если так закупаться раз в несколько лет, то можно попробовать смириться. Разве что, когда Настя увлеклась, заставляя его примерять различные рубашки, штаны и куртки, он пресёк эту пытку, дав понять, что недоволен – стал корчить невыносимо противные рожи.

День второй стал гастрономическим. Предстояло выяснить, чем балуют себя гурманы Йокогамы. Блюда японской кухни оказались страшно непривычными, иногда вкусными, но чаще странными. Исчерпав запасы смелости в дегустировании, пошли на рынок, где закупили сладкого в дорогу.

На третий день гуляли в ботаническом саду и в китайском квартале. Развлекались подмечая особенности мира «другой стороны луны», ощущали себя пришельцами. Купили несколько сувенирных безделиц, поразивших яркостью, необычностью.

Вокруг был мир чужой, но доброжелательный. Казалось, каждый японец – это человек безупречно вежливый, готовый помочь. Борис, правда, слышал, как злые языки утверждали, будто японцы только перед иностранцами раскланиваются, желая произвести впечатление; друг перед другом они не так любезны.

На то языки и злые, – думал Борис, – чтобы хороших людей оговаривать. Понятно, например, почему японцы хорошо относятся к русским морякам, привычки которых не меняют времена и расстояния – душа нараспашку и последний рубль ребром…

Мысль побежала без оглядки и вот он уже оказался в дебрях размышлений о наличии общего славян с японцами. Да, внешне ничуть не схожи и совсем разные во многом, но вместе, духовно, принадлежат к одной огромной части света, именуемой «Востоком», и одинаково не до конца понятны европейцам…

В этот же вечер Борис узнал, что гостеприимная Япония не задерживает у себя надолго чужаков. Вернувшись на корабль, попали на фуршет по поводу визита представителей русской общины города. Едва успели взять по бокалу шампанского, были вынуждены замереть: с коротким рассказом о делах эмигрантов выступил бывший полковник колчаковской армии, моложавый и совершенно седой. Сразу и не разберёшь: то ли полковник поседел молодым, то ли «серебро» такого оттенка, что молодит…

                                           * * *

Полковник рассказал, что русская община Йокогамы считается самой большой в Японии: включая евреев и татар, в ней состоит нескольких сотен человек.

Большинство эмигрантов – бывшие белогвардейцы, жители Поморья и Сахалина, беглые каторжники, их потомки.

Чаще всего, беженцы из России разобщены друг с другом. Зарабатывают торговлей вразнос. Например, приличный доход даёт продажа тканей – в Японии началась мода на европейскую одежду. Попутно русские продавцы дают японцам уроки, как правильно носить европейские наряды, шнуровать ботинки, завязывать галстук, прикреплять манжеты, запонки и сменные воротнички.

Хорошо продаются не известные японцам фруктовые варенья и соленья по русским рецептам.

Фабрикант-кондитер Морозов создал свою нишу на рынке продавая недорогие пакетики с набором конфет…

Борис с недоумением смотрел на колчаковского офицера: эй, полковник? Какие ткани, ботинки, конфеты? Какое количество взводов, рот для будущего похода сможет сформировать община? Обучаемые резервы? Чем вы тут вообще занимаетесь, господа?

Полковник продолжал рассказывать, чем именно они занимаются.

Русские женщины освоили производство парфюмерии, различных кремов и пудр. Особым спросом пользуются выбеливающие пудры – у японок модно иметь бледную кожу. Дамы из России уже по-хозяйски освоились на рынке, энергично расширяют круг покупательниц и первыми в Японии стали продавать в кредит. Конечно же, в Йокогаме распахнули двери множество небольших русских ресторанчиков с национальной кухней, всяких там «Калинок», «Волг» и «Балалаек».

Неожиданной новостью показалось то, что эмигранты из России стараются избегать смешанных браков: когда русский женился на местной – дети непременно начинают тяготеть к японской культуре, постепенно теряя свои русские корни. Ничего не поделаешь – Япония вокруг и везде.

Закончив своё короткое выступление, полковник, совсем без злобы и даже с каким-то непривычно сочувственным интересом сказал: «Надеюсь, вы нам расскажете, как там в России большевики справляются…»

Борис посмотрел на нескольких незнакомых ему людей, очевидно, также представителей русской общины, никакого желания общаться с ними не ощутил. Они с Настей присоединились к общему тосту за удачу русских беженцев и эмигрантов, поставили бокалы на ближайший столик и вышли прогуляться по палубе. Это один из верных признаков счастья – ты решительно не нуждаешься ни в каких новых знакомствах.

                                           * * *

Ранним утром следующего дня «Бродяга» ушёл из Йокогамы.

Это был первый день августа 1923 года.

Через месяц, первого сентября, не оставляя почти никаких шансов на спасение, на город навалятся ужас и смерть. Будто гигантский дьявол заревёт утробно под морским дном залива Сагами, сотрясёт ударами землю и поднимет двенадцатиметровые цунами, которые сметут прибрежные поселения.

«Великое землетрясение Канто» случится в обед. Первые толчки разрушат пятую часть зданий Йокогамы.

В разных концах города вспыхнут пожары, ветер быстро разнесет их. Лёгкие домики из дерева, коротко превратившись в пламя, обратятся пеплом. Повезёт тем, кто быстро задохнётся в дыму. Им позавидуют те, кто чувствовал огонь до последнего умопомрачения…

В бухте порта разольётся бензин, а затем взлетит пламя на шестьдесят метров.

Убытки от землетрясения будут в пять раз больше, чем все военные расходы страны во время Русско-японской войны.

Погибнет около шестидесяти русских эмигрантов. Полностью разрушится православный молитвенный дом. Многие выжившие беженцы, потрясённые катастрофой, покинут руины Йокогамы и Японию вообще.

Будут и те, кто останется восстанавливать жизнь. Они возведут в городе временный православный молитвенный дом и через четыре месяца впервые соберутся в нём. Через двенадцать лет, в центральной части города, приход отстроит церковь из кирпича – храм в честь Покрова Пресвятой Богородицы.

Глава вторая. Баловень судьбы

– Хорошо то как, Господи…

Никита присел на деревянный настил набережной порта, удобно облокотился спиной о мешок с чем-то мягким, зажмурился от солнечных бликов на волнах, блаженно замер.

Лошаков сказал, что шхуна с рисом, которую ожидала их бригада грузчиков, задерживается часа на два. Значит, можно отдохнуть. Ничего не делать. Лежать на солнце, в полудрёме. Вспоминать, мечтать… Счастье.

Хороший человек – Лошаков. Канонерской лодкой командовал.

В приливе симпатии, Никита подумал, что раньше мог купить Лошакову собственную канонерскую лодку. Хотя бы и три… Да только где те времена, когда Никита Андреевич Широкий, единственный сын миллионера, жил под защитой могучей империи, у ног его лежали все блага мира. От влиятельных друзей не было отбоя, красавицы любили и исполнения желаний не знали препятствий…

Никита улыбнулся: есть чем утешиться – в этом порту он, возможно, самый образованный и эрудированный грузчик. Как бы это выяснить? Остроумный, к тому же…

Он улыбнулся вновь: вспомнил старую знакомую мадам Кюри, из которой чрезвычайно сложно было вытянуть хотя бы одно доброе слово. Когда это вдруг удавалось, за добрым словом мадам следовало несколько оговорок, преимущественно оскорбительного характера, как бы оправдывающих её нечаянную милость.

Мадам Кюри лишь один раз похвалила Никиту: «Вы великолепно, даже избыточно образованы…» После, немного подумав, добавила: «Вследствие этого недостаточно умны… Вам следует более учиться размышлять, нежели просто поглощать прочитанное… Иначе уподобитесь ослу, нагруженному книгами…»

Теперь, пока не пришла шхуна под разгрузку, у Никиты было полно времени для размышлений и воспоминаний, чем он и занялся…

                                          * * *

В отцовских миллионах – в этом основании благополучия и источнике гордости – таились причины будущих бед семьи Широких.

Революция разорила их внезапно. Родители Никиты не смогли пережить крушения своего мира, ушли в мир иной – быстро, один за другим.

Дворянин и сын миллионера Никита оказался совершенно не нужен Советской власти. Что ему могли доверить большевики? Метлу дворника? Лопату на стройке? Если ты – классово чуждый элемент, значение блестящего образования, знание языков ничтожно. Благодари власть, что пока не расстреляли.

Никита погрузился в нищету.

Искренне изумлялся: разве возможны такие стремительные и ужасные перемены в жизни? В чём замысел божий? Надолго ли беда?

Потом пришла и накрыла волна чёрной обиды на весь мир. Вокруг внезапно оказалось много людей, которые маниакально стремились причинить Никите зло, пусть мелкое, хотя бы какое-нибудь.

Этого было не понять. Разве он обидел кого, нарушил закон? Всю жизнь был добр ко всем, с кем сводила судьба. Обожал делать подарки, приятные сюрпризы, Препятствий никому не чинил. Любил природу, красивых и умных людей. Собирался посвятить себя наукам…

Разве родиться у богатого папеньки – преступление?! Родители тоже ничего дурного не сделали. О рабочих своих фабрик заботились. Щедро раздавали пожертвования: от больниц до театров…

Множество великих книг хранила память Никиты, бессчётное количество гениальных мыслей, но не оказалось в его голове ничего, что помогло бы дать ответ на один-единственный вопрос: отчего хороших, добрых людей другие люди безо всякой причины притеснять и угнетать могут? И что самое невероятное – некоторые из них стремятся к этому, делают гадости с искреннем удовольствием!

Совершенно отчётливо стало понятно одно: он на краю пропасти и беда эта навсегда. Без денег и прежнего влияния – силы его презренно ничтожны. Их едва достаточно чтобы победить сквозняк в окошке полуподвала. События, происходящие за этим окошком ему ни в малейшей степени не подвластны.

Единственным человеком, кто удерживал на краю пропасти, была супруга Ольга. В ней сохранялся их общий счастливый мир, их самое важное пространство жизни, где дарят друг другу всё тепло и доброту души. Этот мир не имел никакого отношения ни к деньгам папеньки, ни к революциям, ни к большевикам.

Никита справился с паникой, осмотрелся вокруг: что происходит. Вскоре стал немного зарабатывать переводами – работу подбрасывали друзья, из тех немногих, кто сумел устроиться в новой жизни. Эта работа позволяла не умереть с голода сегодня, на этой неделе, может даже в следующем месяце, но ничего не обещала в более отдалённом будущем.

Особенно донимала новая жизнь регулярными обысками. В доме давным-давно ничего нет ценного. Совсем ничего. На буханку хлеба выменять нечего. Но всё равно приходят. Бесцеремонно всё разворошат, раскидают. Наступят уродливым сапогом на дорогие сердцу письма, записки. С подозрением будут вертеть грязными пальцами родные фотографии из того времени, которое жизнью было…

Счастливо ушла из кромешного бардака тётушка: тихо и спокойно – преклонный возраст и нарушения памяти не позволяли ей понять, и уж тем более прочуствовать, что происходит вокруг.

Денег или досок на гроб не оказалось. Тётушку опустили в общую могилу вместе с телами незнакомых мужчин и женщин, забросали комьями мёрзлой земли со снегом…

Конечно, надо было бежать. Пробираться к богатым и влиятельным родственникам в Германию. Там его помнят и любят. Там у Никиты есть деньги в банке и даже какой-то небольшой, но изящный замок – подарок отца на тридцать лет. Там можно будет отлежаться в покое, тепле, сытости и спокойно, взвешенно, без эмоций решить, как жить дальше.

Бежать! Иначе не выжить сыну миллионера в стране победившего пролетариата. Совсем, оказалось, это разные вещи: уметь планировать интересную, наполненную полезными делами жизнь и уметь просто выживать.

Пытаться прорваться через границу на западе – опасно. Бывалые люди утверждали, что там всё добросовестно перекрыто. Кого из перебежчиков ловят – тюрьма или расстрел.

Считалось, что на востоке страны перейти границу проще. Прямо так и говорили: вернее всего попасть на Запад, двигаясь на Восток.

Посовещались с Ольгой. Решили отправиться к её дальней родне, в небольшой городок Забайкалья. Никита почему-то был совершенно уверен, что люди, живущие среди красот Байкала, обязательно должны быть добрее и благороднее тех, кто ходит по грязным мостовым среди каменных стен, дышит гарью войн и революционных погромов.

Нищим сборы недолги. Дошли до вокзала. Какое-то время Никита и Ольга наблюдали за тем, как люди проникают в переполненные вагоны. Наконец две неприкаянные привокзальные тени дерзнули стать пассажирами.

С шестой попытки втиснулись. Через несколько часов труднопереносимой толкотни и давки смогли даже усесться на лавке.

Удача оказалась фальшивой. Никита и Ольга приобрели врага в лице соседа, мелкого чиновника, который присмотрел занятые ими места для своих братьев, скучающих в тамбуре.

Чиновник, улучив момент, пошептался с братьями, а те что-то наболтали милиционерам, которые ссадили супружескую чету Широких на станции какого-то провинциального городка, передав их в руки двум неприятным типам, по виду оборванцам, но при фуражках и револьверах.

Никиту арестовали. Равнодушно, на скорую руку допросили. Он, владея нескольким языками, решительно не мог понять сути бредовых вопросов про какие-то контрреволюционные настроения. Скучающим голосом ему объявили, что утром расстреляют и затолкали в подвал, в котором не было ничего, кроме каменных стен, холода и сырости.

Всю ночь Никита прошагал взад-вперёд, согреваясь и потрясённо раздумывая: какой же кошмарно правдоподобный сон ему снится и почему не получается наконец проснуться. Уже и по щекам себя звучно хлопал. По стене ударил, руке больно…

Не могут же человека убить так легко и обыденно, будто, мимоходом, мусор какой с дороги пнули. Не должна жизнь, в этом прекраснейшем из миров, о котором ему так много известно, обрываться столь нелепо, пошло и вообще из-за ничего. Нет, он слышал, конечно, что в нынешние времена среди вершителей судеб оказалось полно проходимцев и просто преступников, но не верил, гнал прочь от себя эти мысли. Его же это не должно это коснуться… Его совсем не за что убивать.

Ольга тем временем, в ознобе от испуга, продавала в тёмном углу местного рынка каким-то лихим бабёнкам кольцо с рубином, предпоследнюю семейную реликвию.

Ранним утром она выкупила Никиту у охранников здания. Те посоветовали супругам срочно убираться из городка, так как начальству доложат, будто Никиту пристрелили при попытке к бегству. Никто об этом, не пожалеет, бродягу искать не будут. Однако, если ещё раз попадётся, могут осерчать и уже не дать времени до утра.

Маятник везения вновь качнулся. Никите с Ольгой чудом удалось занять тормозную будку железнодорожной цистерны, что на какое-то время гарантировало вполне комфортные условия путешествия.

Более трёх суток им удавалось передвигаться в пространстве, покидая эту будку по очереди, на короткое время, пока голод не выгнал их за пределы запасных путей очередной станции.

Добрались, расспрашивая на бегу о дороге, до сельского рынка. Купили хлеба, яблок. Когда вернулись – поезд уже ушёл. Маятник удачи вечно в движении.

Дальнейшее путешествие Никита запомнил плохо. Защитный рефлекс – отключить чувства и эмоции, пройти через невыносимые обстоятельства бездушным механизмом. Так легче потом всё забыть.

Жизненные стратегии сводились к двум правилам: что-то поесть и к чему-нибудь прислониться, подремать. В полуобморочном состоянии втискивались в более чем по-скотски забитые вагоны. Отчаянно работали локтями и коленями, научились выражать своё недовольство по-простому, отчаянной руганью, с использованием слов, о существовании которых раньше только подозревали. Пару раз Никиту за что-то несильно побили. Он не сопротивлялся, только с удивлением смотрел на обидчиков.

В пути Никита не раз, как молитву, повторял слова деда: «когда всё рушится, из рук валится – это ещё ничего не значит. Спокойно жди, веря Богу и в себя – везение вернётся…»

Заклинание реально помогало, они двигались дальше, всё дальше на Восток.

Наконец, добрались.

Дальние родственники встретили Ольгу настороженно, без чрезмерного радушия, а Никите сразу посоветовали не задерживаться в гостях. Рассказали, что неделю назад посёлок прочёсывали чекисты, нашли каких-то трёх подозрительных бедолаг, повели расстреливать.

По дороге встретилась жена одного из несчастных, спросила:

– Куда это вы?

Чекисты отвечают: «пойдём с нами, узнаешь…»

Она пошла. Её тоже расстреляли.

Никита обиженно смотрел на дальних родственников жены и ничего не хотел понимать.

Ему продолжали терпеливо объяснять, почему прогоняют – морда у него уж больно интеллигентная. Заговорит только речью человека грамотного, учёного – местные сразу поймут, что из леса Никита вышел, где с добровольцами партизанил. Обязательно найдутся те, кто сочтёт своим долгом, донести чекистам, на этого фрукта, из недобитых.

Выбора не было.

Брать с собой Ольгу в дальнейшее путешествие было безумием. Плохонький был из Никиты защитник, добытчик или проводник. Чудом будет, если сам доберётся до первого порта целым и невредимым.

Несколько часов супруги обсуждали дальнейшие планы на жизнь. Сошлись на том, что Никите надо добраться до любого порта в Китае, чтобы устроиться на первый корабль, идущий в Европу. Пусть уборщиком за похлёбку или помощником заместителя последнего кочегара. Главная цель – Берлин. Ключи от спасения там.

Может к тому времени уже красных скинут или белые вернутся. В любом случае, располагая серьёзными средствами, возможно будет выкупить Ольгу у большевиков или нанять для её спасения серьёзную экспедицию, профессионалов.

Едва стало светать, вышли за околицу.

– Если вдруг что, – сказал Никита, обнимая Ольгу. – Последнее, что перед смертью сделаю – помолюсь за тебя.

– Брось о смерти. Знаю, что дождусь…

Они перекрестили друг друга. Никита повернулся в сторону Китая п пошёл не оглядываясь.

Родственники Ольги, как оказалось, очень уж дальние, были небогаты и смогли снабдить Никиту только узелком еды и пятью золотыми червонцами. Если деньги тратить только на еду, да по удачно низким ценам, был шанс добраться до порта, пусть и оборванцем, не имеющим ничего кроме ветхого носильного белья и до блеска вылизанной ложки.

Пару раз, по дороге, Никиту хотели расстрелять китайские патрули. Солдаты наводили на него винтовки и что-то пронзительно кричали. Никита покорно опускал голову и старался напоследок вспомнить что-нибудь сокровенное, из ослепительно-счастливых моментов своей жизни, когда всего было в избытке, через край: любви, друзей, таланта и удачи. Какой-нибудь из многих волшебных вечеров…

Китайцы смотрели на него внимательнее – дворянин и сын миллионера совсем не был похож на беглого солдата, грабителя или даже на бродягу. Он представлял из себя какое-то жалкое, стремительно угасающее создание из неведомого погибшего мира. Жалко пулю тратить, нож пачкать, лень прикладом замахнуться. Не сегодня-завтра сам помрёт…

Никита улыбался в эти последние, как он верил, мгновения жизни. Сначала цепенел от ужаса: миллионы его связей с огромным прекрасным миром, с родными, близкими, друзьями и знакомыми, сейчас безжалостно оборвёт китайская пуля. Потом ошеломлял внезапный восторг: но он всё же познал счастливую жизнь, успел оставить добрый след!

Вместо пули получал брезгливый, злой пинок. Какое-то время лежал ничком, затем поднимался и брёл дальше в сторону моря.

Он быстро научился издалека замечать патрули или группу путников, освоил искусство прятаться. Бесправному нищему «китайцы при власти» любой день могли сделать последним или превратить в пытку тюрьмой.

Когда-то, среди богатых бездельников Петербурга, Никита услышал, будто китайский судья может назначить преступнику казнь медленным удушением. Не поверил. Спорил: разве могут люди с такой древней историей и культурой прибегать к подобному бессмысленному садизму?

Настало время сверить книжные знания и абстрактные схемы мудрецов с реальной жизнью. Лучше было бы наоборот: сначала узнать, что бывает в действительности, а лишь затем, в тиши и уюте библиотеки, почитывать умников, которые всё знают, всё готовы объяснить. В такой последовательности получилось бы не больно и гораздо смешнее. Выходит, – развивал мысль Никита, настоящий мудрец, – это человек, который, глядя, скажем на палку, сможет не только рассказать всё о древесине, способах и областях её использования, но и прекрасно осведомлён об ощущениях, которые приносит эта палка, прилетая по заднице или по хребту.

За время всего путешествия вне городов, он один раз чувствовал себя спокойно, находясь не в одиночестве. Стирая рубаху у ручья, оказался в компании старухи, которая по причине слабосилия, была не способна на грабёж. Правда, злобной от этого, она была чрезмерно…

Когда дорога до горизонта чиста была, брёл механически, совершенно равнодушным к окружающим пейзажам. Шаг за шагом. Безостановочно упрямо. Надо вызволить Ольгу. Больше нечего просить от жизни.

Тоска по милой извела уже вечером в день расставания. Как она там? Крыша пристройки, где её поселили, показалась ветхой: протекает ли во время дождя? Досаждают ли мыши? Кот, он видел, справлялся на своей должности. Душил неосторожно наглых грызунов, но мало ли… Может мыши свой большевистский переворот устроили, объявили кота уволенным, сократили должность усатого…

Иногда развлекал себя воображаемыми разговорами с мудрецами прошлого. Встретит богатого путника в роскошном экипаже с большим количеством чемоданов и передаёт мысленно привет Сократу, соглашаясь с ним: «Как много есть на свете вещей, которые мне не нужны». Устраиваясь на ночлег и оценивая пройденный за день путь, умилялся мудрости старика Гёте: «Никто не знает каковы его силы, пока он их не попробует». Вот уже удобно устроился, согрелся, впору сладко засыпать, как неуместно является философ Юм со своей фразой: «Склонность к радости и надежде – истинное счастье».

– Врёшь, дядя, – вяло отмахивался рукой Никита, устраиваясь на ночь под кустами и проваливаясь в сон, – истинное счастье, это когда надежды сбылись…

Никите очень повезло устроиться среди брёвен товарного поезда, идущего в сторону побережья. Ехал королём почти сутки. Воды только совсем не было. Посасывал корочки хлеба, пока нестерпимая жажда не заставила слезть с вагона. Он был замечен путевым обходчиком и с побоями изгнан со станции…

Пинки и затрещины давно уже не являлись для Никиты сколько-нибудь впечатлением. Он побрёл дальше, с благодарностью думая, какое же это всё-таки прекрасное изобретение человечества – железная дорога!

Наконец добрёл до первого приморского поселения. Табличку с его названием пропустил, не читая, потому что издалека увидел море и шёл в его сторону как заколдованный.

Первый встретившийся Никите полицейский решил, что внешний вид бродяги может навредить нравственности горожан. По баловню судьбы несильно настучали дубинкой и погнали его в сторону пригорода, где ютились такие же грязные, вконец опустившиеся особи.

Полицейский даже не расслышал, что Никита пытался обратиться к нему на трёх языках. Если бы и расслышал – всё равно бы не поверил, что этот оборванец может издавать какие-либо другие звуки кроме голодного мычания.

Пришло чёрное отчаяние. Никита понял, что ему не только не попасть на борт корабля – к причалу не прорваться. Он не представлял, что возможно ещё предпринять, обречённо брёл неизвестно куда, глядя только под ноги. Голова была пуста, пошатывало от отчаяния. Когда всё же поднял глаза, то неожиданно возликовал, увидел вывеску магазина одежды на немецком языке!

Как же он раньше не подумал! В этом городе обязательно должны жить нормальные люди, а не только злобные полицейские. Немцы народ культурный, воспитанный и ему обязательно подскажут, как добраться до Германии. Может быть, ещё и помогут.

Зашёл в магазин.

Девушка-продавец европейской внешности, дежурившая у входа, отшатнулась от запаха давно не мытого тела.

Никита обратился к ней на немецком: «Добрый день. Извините за беспокойство. Не могу ли я поговорить с управляющим магазина?»

Выражение брезгливого недовольства на молоденьком лице продавщицы сменили удивление, затем сомнение, серьёзные размышления… Девушке потребовалось какое-то время на раздумья: какая из мыслей в её голове правильная.

– Дитрих! – наконец крикнула она куда-то в глубь магазина.

Появился массивный мужчина лет сорока.

– Что тебе? – спросил он продавщицу. Та кивнула на Никиту, который тут же страстно и сбивчиво стал рассказывать, как жизненно важно ему добраться до Германии.

Долго слушать его не стали.

– Русский? – спросил толстяк.

Никита кивнул в ответ.

– Пошёл вон.

– Как же так?

– Тебя следовало бы поколотить, – свирепо отчеканил управляющий, – Вы, русские, испортили для европейцев весь Китай. До вашего массового появления, местные и вообразить не могли, что «белый человек» бывает нищим, голодным или бесправным. Как ты сейчас. Раньше мы были для китайцев неуязвимыми, могущественными и богатыми, за что нас всемерно уважали.

– Так что пошёл вон! Все мы здесь: немцы, англичане и другие цивилизованные люди ненавидим вас, русских беженцев, за то, что вы скинули белую расу с заслуженного пьедестала.

Баловень судьбы, медленно шаркая, покинул магазин.

Он брёл неизвестно куда. Горько думал, как сильно свалял дурака в молодости: вместо того, чтобы транжирить время на балах, умничать на приёмах, торчать в библиотеках, надо было освоить мастерство воровства или лихого разбоя. Жалок бродяга, которому воспитание не позволяет не только кого-нибудь ограбить, но хотя бы напугать.

Размышления о собственной никчёмности дожгли последние внутренние силы Никиты. Оставалось прилечь где-нибудь поудобней, на солнышке, чтобы согрело напоследок, да помереть.

Может так и случилось бы, да только речь русскую услышал. Навстречу шли какие-то тени и говорили на родном языке. Никита поднял вверх руку и слабым срывающимся голосом позвал на помощь.

Глава третья. И другие…

Никита смутно помнил, как он ведомый спутниками добрался до какого-то одноэтажного здания. Зашли в небольшую комнатку, где его уложили на деревянную кровать, застеленную мягким одеялом. Под голову подсунули маленькую подушку и накрыли ещё одним одеялом. Люди вокруг него что-то говорили по-русски, но он не хотел понимать, что именно. Если Господь вспомнил о нём и послал помощь, беспокоиться уже не о чём.

Наконец, комнатка опустела. Никита провалился в сон.

Проснулся он от громкого стука чьих-то каблуков совсем рядом с собой. Кто-то вышагивал так целеустремлённо, будто в руке у него был наган, а перед глазами – манящая, давно желанная цель.

Никита не стал открывать глаз. Конечно же, это не по его душу.

Шаги удалились. Теперь Никита прекрасно слышал голоса женщин справа, обсуждающих какой суп варить на обед и мужчину слева, густым басом рассказывающего кому-то о эпической кулачной битве двух бригад грузчиков в порту.

Открыл глаза, осмотрелся. Очевидно, он находился в бараке, разгороженным на комнатки щитами тонких досок высотой в полтора человеческих роста. Вместо двери висело одеяло. В его клетушке, метра четыре на четыре, ничего кроме деревянной кровати не было. Вообще ничего и стены голые, хоть бы кто какую-нибудь дурацкую открытку налепил.

Какие гости – такая и гостевая, – улыбнулся Никита. Он ощутил запахи чего-то съедобного, вкусного, непреодолимо манящего и понял, что зверски голоден. Откинул одеяло, поднялся с кровати, вышел в коридор. Тут же столкнулся с грузной женщиной, которая ойкнула от неожиданности. Никита испуганно извинился.

– Бродяга проснулся, – услышал он густой бас позади себя. Оглянулся. За большим столом в тупичке коридора сидело трое мужчин. Усатый здоровяк приветливо махнул рукой: «Давай к нам! Знакомиться будем.» Затем бас прогремел уже на весь барак: «Хозяйки! Будьте добры накормить гостя. Заодно нам всем чайку с сухариками…»

Никите дали спокойно досыта отведать какой-то аппетитной сытной похлёбки и за чаем приступили к расспросам. Он рассказал свою историю без прикрас. Почти без прикрас – в разы преуменьшил состояние своего отца, сделав его просто богатым человеком. Потом начал расспрашивать сам.

Оказалось, его случайно подобрали люди из небольшой колонии соотечественников. Пять семей и восемь одиноких людей, всего – 32 души ютились на окраине города в ветхом бараке. Для человека капризного и избалованного быт общины напомнил бы арестантский: внутри жилища тесно, вокруг – грязновато. Однако те, кто видел жизнь с разных сторон, оценил бы условия проживания вполне сносными.

Обитатели барака гордились наличием удобств своего жилища: две душевых и два туалета.

Столовая оказалась просторной с элементами роскоши: кожаными диваном и двумя креслами, вполне приличными.

Кухня была богато укомплектована утварью на все случаи жизни. Имелось помещение прачечной. Колония располагала двумя десятками донельзя потрёпанных книг, преимущественно дореволюционных романов; коллекцией настольных игр и бадминтоном. Имелся небольшой арсенал: пять револьверов, коробка патронов к ним и дюжина гранат, однако, какая от этого должна быть польза в хозяйстве, пока не придумали.

Согревалось жилище большой грамотно сложенной печью на кухне, да только стены и крыша тепло держали плохо, а на весь белый свет не натопишь, поэтому в бараке, как правило, было свежо.

Большинство мужчин работали грузчиками в порту. Двоим морским офицерам посчастливилось устроиться в канцелярии английской торговой фирмы. Лучше всех зарабатывал бывший командир полка, выбившийся в переводчики французского при администрации города.

Женщины совершали вылазки в деревни, где торговали товарами из портовых магазинов и предметами дамских туалетов, лично ими изготовленных.

Никите предложили отдохнуть от странствий, по мере сил помогая по хозяйству, а там видно будет. Он согласился. Мужчины, говорившие с ним после смены грузчиками, отправились спать. Никита попросил разрешения принять душ – после бани у дальних родственников Ольги, водные процедуры он принимал только в попутных ручьях и речках. Ему дали полотенце, кусок мыла. От обильно льющейся по телу чистой и тёплой воды, Никита испытал неземное блаженство. После вернулся в свою комнатку, лёг досыпать. Чудесно было ощущать перевоплощение из презренного бродяги в человека, к которому относятся с уважением, забытую негу чистой постели, предвкушение сладкого сна в безопасности.

Всласть отоспавшись, Никита ощутил потребность возместить своим трудом, насколько сможет, проявленную о нём заботу.

Ему предложили, пока он не наберётся сил, по мере настроения, помогать по дому. Так и потекли последующие дни. Никита ходил за дровами, выгребал золу из печи, помогал дежурным по дому в уборке.

Работали в общине все за исключением двух беременных женщин, четырёх малых детей и двух безнадёжных больных.

С одним из больных Никита даже не успел толком познакомиться. Звали его Жорж. Выглядел он окончательно надломленным, болезнь его неумолимо обострялась. Жаловался, что чувствует себя насквозь трухлявым. От постоянных болей становился всё более занудлив и руглив.

Через неделю, после того, как к общине прибился Никита, Жорж вышел из барака с найденной на свалке настольной лампой, вполне рабочей, желая выменять её на какое-то количество дров или продуктов. Он не вернулся. Искали Жоржа три дня, обойдя популярные у эмигрантов места общения и морги, но безрезультатно. Будто не было этого человека. Ни следов, ни слухов, ни могилы.

Второй больной – капитан Дальневосточной армии. В эмиграции он сначала неплохо зарабатывал таксистом, обслуживал досуг мало обременённых делами людей Харбина. Затем заболел чем-то. Приступы, когда «болит всё» становились чаще и продолжительней. Потерял работу, без цели брёл «куда-нибудь» и этим путём попал в барак.

Держался капитан мужественно, но боли постепенно одолевали. Пытался несколько раз идти искать заработок, его отговаривали, он не сильно сопротивлялся. Последнее время всё больше лежал, едва слышно постанывая…

Община жила дружно, сообща мечтали и строили планы, как пробиться к будущему, где солнце греет и воздух полной грудью.

Старательно экономили на всём. Копили на переезд в США или в Европу, на первое время обустройства.

Еду закупали оптом, где дешевле. Завтраки и ужины готовили «дежурные смены». Сами чинили одежду, сами шили, что могли из дешёвых тканей.

Завели свою свечную машину и отлично научились делать свечи, перестав закупать их в городе.

Две трети заработанных денег каждый работающий человек общины вносил в общую кассу. Выполнялось это неукоснительно, но средства для переезда на другие континенты накапливались катастрофически медленно. Большую их часть съедали текущие расходы и оплата аренды барака.

Трое неплохо зарабатывающих деньги офицеров могли уехать сами, но это выглядело бы предательством, а в пересчёте на всю колонию их «богатства» растворялись почти до незаметности.

Такими темпами надо было копить ещё лет пять, семь.

Это никуда не годилось. Резервы трудолюбия, экономности, энтузиазма, да и просто терпения были практически исчерпаны.

Иногда, в выходной день, развлекались публичным пересчётом общих накоплений. Потом обсуждали, сколько можно выручить от продажи нескольких колец, серёжек из благородных металлов, а также набора столовых серебряных приборов из двадцати четырёх предметов. Фантазировали не скупясь, надежды вспыхивали мгновенно, становясь назойливым миражом.

Наконец, на воображаемый аукцион выставлялась самая ценная вещь, из тех, что имелась в бараке: собственность бывшего кавалериста, золотой герб России с гравировкой: «Победителю Екатеринбургской офицерской с препятствиями скачки лично из рук Её Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны – капитану Арсеневу Николаю Эмильевичу».

Эх, разве малограмотные, грязные перекупщики поймут, что за реликвия пройдёт через их руки? Золотой герб – это слава, гордость, щемящие душу воспоминания, а его будут измерять в граммах золотого лома. Да ещё по сильно заниженной цене. Не люди – сволочи…

Результаты тщательной оценки имеющихся активов казались неправильными, сильно злили. Пересчёт ошибки не выявлял – застряли они в этом бараке года на три. При благоприятном течении обстоятельств.

Результаты напряженного честного труда были легко прогнозируемыми и не оставляли надежд на заметное изменение качества жизни в ближайшем будущем. Мало виднелось впереди дорог, ведущих к свету, гораздо больше тёмных тупиков. Ладно, скупы небеса на чудеса, послали бы хотя бы везение. Что-нибудь неожиданно доброе, смывающее волной вдохновения робость перед препятствиями, приносящее вдруг радость и силы, перед которыми и скалам не устоять.

– Чтобы жизнь превратилась в чудо, – говорил бывший капитан канонерской лодки Лошаков, за которым в общине естественным путём закрепилась должность главного по оптимизму, – надо самим постоянно искать это чудо, вызывать его на себя, творить по крупицам каждый день.

Ему возражали: «Чудеса творить – забота Всевышнего. Людской удел проще. Терпи и пыхти».

– Бед разных, ловушек – в жизни без счёта, – бодро продолжал Лошаков. – Нас – малая горстка. Нет в этом нет ничего нового. Так всегда было. Судя по тому, что мы здесь с вами разговариваем – нашим предкам во все века, при всех катастрофах выживать удавалось. Несмотря на то, что жизнь у некоторых несравнимо опаснее была: то мамонт чуть не наступит, то соседнее племя скушать норовит… Но они считали мир вокруг своим и открытым для счастливой жизни.

– Только не для всех открыт, – ворчал чей-то безымянный дедушка… С болтуном свяжешься – без штанов останешься.

– Да ладно, невозмутимо поддержал Лошакова ещё один бывший морской офицер. То ли мы брали, то ли теряли… По молодости, с началом войны, ещё робость у меня была. Любая посудина, появившаяся на горизонте, поначалу казалась немецким дредноутом флота открытого моря. Потом первые потери друзей, неудачные бои, в которых наша сторона слабее вышла. Тут я познал, что значит оно – отчаяние…

Ночью однажды, вышел на палубу и как-то по-особенному звёзды увидел. Дорожку лунную. Вдохнул воздуха вкусного, запаха океанской свободы. Ощутил бесконечный головокружительный простор. Осознал всей душой, что грех на свою судьбу роптать. Тем уныние своё и вылечил… Приступы ещё случались, конечно. Например, когда в этом городе оказался. Подумал: всё, приплыли. Нет горизонтов. Старость наша – котомка. Но дождался звёзд, взмыл в небо над лунным серебром моря – прошла хандра.

– Думаете, выберемся отсюда? – просительно звучал голос кого-то из женщин, будто не знала она, что ответит «главный по оптимизму».

– Безусловно, – отвечал Лошаков будничным тоном. – Иначе считайте меня уволенным со службы без права ношения мундира.

– Скорее бы. Замечательные жители этого прекрасного города осточертели уже…

Никита полюбил приютивших его людей: они были бесстрашны, изобретательны, отчаянно стремились к цели. Он с удивлением открыл для себя, что концентрация замечательных людей в ветхом бараке может и побольше будет, чем на каком-нибудь великосветском приёме в роскошном дворце.

                                          * * *

— Подъём! – услышал Никита сквозь сон команду Лошакова. — Шхуна пришла.

Какие-то мгновения он не шевелился, не открывал глаза: замечательно выспался на свежем воздухе, приятно было ощущать прилив сил и бодрости.

Однако пора. Мешки ворочать.

У причала, в ожидании команды начать работу, скучало десятка три грузчиков, сведённых вместе судьбой с разных континентов. Никита и Лошаков разыскали трёх своих соотечественников, присоединились к ним.

Со шхуны что-то прогорланили, работа началась.

Мешки с рисом оказались не большими по размеру и не слишком тяжелыми – вполне было по силам таскать их в одиночку.

После пары ходок, стало ясно: где мешки брать, куда нести, как складывать; Никита перешёл в «механический режим существования».

Тело послушно шагало взад-вперёд по маршруту, зарабатывало на пропитание. Душа, чувствуя себя в порту никому не неинтересной, витала в воспоминаниях и мечтах.

Идя с очередным мешком к складу, Никита услышал позади себя разговор двух мужчин, по виду европейцев.

– …для него это был конфуз молодости, – рассказывал один из них. — Предстал перед ней – форма с иголочки. Лицо румяное, усы топорщатся и даже самогоном пока пахнет… Но, мнётся красотка. Не понимает своего везения.

Он грудь выпячивает: «Мадам, внимательнее! Не прощелыга какой перед вами — человек казённый!..»

Ещё медалями брякнул — воин заслуженный!

Никита свободно владел тремя европейскими языками и ещё на нескольких способен был объясниться, поэтому, понимая чужую речь, иногда не сразу задумывался – на каком же языке, собственно, говорят. Только спустя несколько фраз весёлого рассказчика, Никиту проняло – шедшие за ним люди были русскими!

Он разволновался, по спине, под мешком с рисом пробежала дрожь. Может, какой русский корабль в порт зашёл, вдруг они в Европу идут и удастся попасть на борт?

Рассказчик тем временем продолжал: «Вы симпатичны, мне красавица, говорит мой друг. Хватит прятаться от своего счастья. Я сегодня мягок и сговорчив как телёнок. Согласен проследовать в блудуар…»

Никита опустил мешок с рисом на землю, повернулся к незнакомцам:

– Может быть, в будуар, господин хороший? – спросил он.

– Нет, – улыбнулись ему в ответ. – Мой вариант в этой истории точнее и естественней будет…

– Собственно, с кем имеем честь? – вступил в разговор второй мужчина. По-русски говорите, в блудуарах разбираетесь. Дайте угадать… Интеллигентное лицо, благородная осанка, обноски. Развлекаетесь грузчиком. Скорее всего – не заезжий искатель счастья. Не миссионер. Не толстовские прожекты. Не разведка с конспирацией без чувства меры…

Вы – русский иммигрант. Неожиданно, по каким-то пустякам, разошлись во взглядах с большевиками, повздорили, погорячились, дверью хлопнули.

– Никита.

– Очень приятно. Борис, Павел. И много, вас, Никита, из России в этом городе?

– Община, где живу – тридцать два человека.

– Расширяете кругозор путешествиями?

– Познаём жизнь через труд и страдания.

– Молодцы! – почему-то похвалил его Павел.

Никита пропустил мимо ушей непонятную похвалу и продолжил: «Не хватает средств чтобы перебраться в места получше. Пытаемся заработать. Арендуем барак на окраине города. А вы кто?»

– Лично я, – ответил Лунин, – Прапорщик в изгнании. Это свободная профессия. Предоставляет широкие горизонты для творческого самовыражения. Кстати, военные, всякие там недобитые белогвардейцы в вашей компании есть?

– Более половины.

– Вот что, Никита, – сказал Борис. – Мы здесь накоротке. Завтра, после полудня, наш корабль пойдёт дальше. Думаю, сможем несколько помочь общине соотечественников. Кому интересно – будем ждать сегодня вечером, в десять часов, под этим фонарём у склада. Других возможностей встретиться не будет.

– Куда путь держите?

– Мы, Никита, такие же, как и вы – русские эмигранты. Только арендуем не барак, а землю на островах. Приходите на встречу. Дело простое, как рюмка водки. Сейчас, извините, дела.

Никита удивлённо смотрел в спины соотечественников, пока они не скрылись за зданием администрации порта. Очнулся. Схватил мешок и почти побежал к складу – надо было срочно избавиться от риса, разыскать Лошакова и всё рассказать.

                                           * * *

Никита привёл людей в условленное с незнакомцами место на пол часа раньше, чем договаривались. Переволновался.

Вокруг склада было пустынно. Сумерки сгущались. Свет фонаря отвоёвывал у полумрака небольшое пространство, на котором топтались в тягостном ожидании полтора десятка человек.

Некоторые сомневались, что Никита Широкий всё правильно понял и общался действительно с русскими эмигрантами, обладающими какими-то интересными возможностями, а не с шутниками-придурками.

– Откуда, вы говорите, молодцы явились, – в двадцатый раз спрашивали Никиту.

– С островов, землю которых они арендуют, – в двадцатый раз обречённо отзывался он.

– Вы ещё скажите, что это были посланцы Атлантиды, – язвительно предъявил кто-то свою начитанность.

– Не скажу, – огрызался Никита. – Научными исследованиями давно доказано, что остров-государство Атлантида в реальности не существовал и являлся плодом фантазий Платона.

– Не стыдно вам, Никита? Одной фразой убить веру в чудо! Кому нужны ваши пошлые разоблачения? Если логические умозаключения подводят к тому, что всё вокруг плохо, не романтично и надо повеситься – выбросьте эту логику на помойку. Она – не правильная…

Появились «таинственные незнакомцы». Впереди, показывая дорогу, шёл Павел Лунин. За ним – Сцепура и старпом, который держал в руке солидный портфель. Поздоровались, представились по именам.

Семён бегло опросил собравшихся: кто, откуда, почему. Затем он коротко, будто телеграмму диктовал, рассказал откуда прибыла команда корабля: «Арендовали острова. Завели хозяйство. Природа щедра и благосклонна. Живём сытно. Работы много. Желающие могут присоединиться. Проезд бесплатно…»

– Самовар с баранками каждый день не обещаем, – добавил он, – но в остальном, господа-представители русскоязычного населения земли, можете полностью положиться на наше гостеприимство.

Кого не привлекает предложение отдаться всей душой созидательному труду на свежем воздухе – могут озвучить сумму, которой не хватает для путешествия к месту новой жизни. Посмотрим, насколько сможем помочь. На принятие решения – пятнадцать минут. Предлагаю без митингов и не капризничать.

Пришедшие на встречу опешили – четверть часа на судьбоносное решение? Первый порыв души, конечно, есть самый верный, но почему должен быть таким быстрым? Вспыхнул яростный обмен мнениями.

Вскоре оказалось – обсуждать особо нечего. Всё давно решено, последние месяцы размышления о будущем терзали каждый день. Десяти минут определиться с судьбой, оказалось достаточно.

Желание отправиться на острова изъявили главы двух семейств, а также Лошаков и его друг Арсенев. Всего – четырнадцать человек. Будущих колонистов попросили, завтра в полдень, прибыть на причал, где их будут ждать катера.

Из оставшихся, две трети хотели попасть в США, остальные, к которым примкнул Никита – в Европу.

Обсудили примерную стоимость билетов. Никита кивнул старпому. Тот, спокойно и деловито, будто каждый день так, выдал деньги для приобретения восемнадцати билетов на пароходы. Суммы вручал процентов на десять больше запрашиваемой – на всякий случай и для комфорта в пути.

Коротко попрощавшись, делегация с корабля ушла в ночь.

Люди под фонарём не расходились. Удивлённо рассматривали полученные деньги, пересчитывали их, пытались осознать случившееся. С чего это, вдруг, такой аттракцион щедрости? Одни русские эмигранты впервые встретили других – и сразу деньги раздавать? В чём подвох, обман? Купюры, вроде бы, не фальшивые. Да и что за бред, куда-то идти, чтобы бесплатно вручить незнакомым людям поддельные деньги?

Устав размышлять, решили более не маяться. Может, на корабле секта какая. Или с рассудком у ребят что-то, а мы о них сразу плохое подозревать. Пусть переживают те, кто денег не взял, на какие-то острова плыть собрался. Фермеры, как же. Куда они доплывут неизвестно – с такими-то странными людьми, почти блаженными…

– Чёрт, – разочарованно выговаривал сам себе отец одного из семейств. – Почему, я дуралей, не попросил денег на билет куда-нибудь на север Гренландии? Может, богаче бы стал и домик приличный смог бы и здесь смастерить…

Никита первым покинул общество под фонарём. Теперь он обладал заветной суммой чтобы добраться в Германию, остальное не имело значения. В его новой, можно сказать второй жизни на земле, он крепко усвоил ряд основных жизненных истин, которым невозможно научиться на балах, великосветских приёмах, но которые хорошо известны бездомным, бесправным и прочим теням из подворотен. Одна из них: «дают – бери, бьют – беги».

Вернувшись в барак, Лошаков по-своему объяснил немногословность незнакомцев и скоротечность аттракциона щедрости. По его убеждению, делать добрые дела, в особенности щедрые подарки, необходимо без особой огласки, оставляя поменьше ведущих к тебе следов. Лучше всего – будучи невидимым. Иначе нагрянет тьма советчиков, завистников и доброжелателей всевозможного рода корысти. Тогда точно всё пойдёт прахом.

К полудню следующего дня Никита вместе с большинством общины пошёл провожать товарищей, пожелавших стать колонистами на островах. По дороге в порт фальшиво веселились, болтали о всяких пустяках. Строили предположения, где обязательно встретятся через какое-то время и делали вид, что ничего непоправимого не происходит.

В условленном месте набережной расположились небольшим табором, ожидая новых знакомых с неизвестного корабля.

В какое-то мгновение Никита оглянулся вокруг и замер поражённый.

Прямо на него шла графиня Штейнерт в сопровождении Сцепуры и Лунина.

– Варвара Васильевна! – Пролепетал Никита и протянул к графине руки.

Графиня остановилась, сердито взглянув на оборванца, вставшего у неё на пути. Потом ахнула с безмерным, по-детски, удивлением:

– Никита, ты?

– Да…

Лицо Варвары мгновенно приняло тревожное выражение:

– Где сестра?!

– У родных. В забайкальской деревне. Жива-здорова. Ждёт, когда вернусь и заберу её.

– Что же ты, Никита! – Всплеснула руками Варвара. – Из всех родственников у меня сестра одна, а ты её потерял… У тебя же была уйма средств, возможностей, связей. Я была уверена, вы смогли уйти подальше от войны и смуты.

Никита выглядел жалко, побитой собакой.

У обоих заблестели слёзы на глазах.

Графиня обняла Никиту. Немного постояли молча.

– Своячницей прихожусь этому оборванцу, – пояснила она, обернувшись к Сцепуре. – Помнишь незабвенного господина Широкого, миллионера-прогрессиста и мецената?

Сцепура молча кивнул.

– Это его единственный отпрыск. Был когда-то лидером завидных женихов столицы. Сейчас, судя по грязным и рваным штанам, миллионы он свои потерял. Приличный человеческий облик потерял. Да и ладно бы с этим. Не жалко! Сестру он мою потерял! Негодяй…

«Побитая собака» протестующе замотала головой, издавая невнятные звуки.

– К тёткам в Германию доберусь, – наконец удалось разобрать речь Никиты. – Там деньги в банке есть. Замок небольшой на меня записан, Продам. С деньгами Ольгу выручу.

Сцепура вновь кивнул: «Вашему родственнику, графиня, вчера мы деньги на проезд выдали. До Гамбурга.».

Варвара поморщилась: «Никита, чудесный ты человек. Талантлив, образован. Ты способен быть интеллектуальным украшением достойных обществ, но игры с большевиками тебе не по силам. Даже с большими средствами. Могу себе представить… Завсегдатай петербургских салонов, полный достоинства и благородства, нелегально пересекая границу, ползёт ночью под колючей проволокой. Обязательно будет светить луна и тебя выдаст блеск стёкол пенсне.

Никита хотел было возразить, что давно нет у него никакого пенсне. Научился обходиться. Однако не было и верного плана как выручать Ольгу. Представлял в общих чертах, что явиться к посланнику большевиков в Германии, предложит выкуп. А тот вдруг его обманет…

– Ольгу вместе спасать будем, – решительно сказала Варвара. – Приглашаю на корабль. Сколько времени тебе надо, чтобы собрать вещи?

– Вещи? – удивился Никита. – Простите за подробности, но всё, что имеет ценность, включая ложку – ношу с собой. Кое-какие накопленные трудом мелочи, включая одеяло, оставлю общине, в благодарность за приют. Готов последовать за вами прямо сейчас.

– Вы изменились, – улыбнулась Варвара. – Раньше не были столь легки на подъём. Размышляли дольше. К тому же стройнее стали, энергичнее.

Никита усмехнулся: «Бог, конечно, по-отечески ко мне отнёсся: лишил многих иллюзий и фальшивых надежд. Но в основном я не сильно изменился. Например, по-прежнему не жалею денег. Прежде они были безразличны, потому что было их без счёта. Теперь их нет совсем и жалеть нечего. Деньги нужны только, чтобы Ольгу вызволить.

– Это от внезапно свалившегося богатства человек поглупеть способен, – сказал Сцепура. – Дефицит наличности, в разумных пределах конечно, благотворно действует на талию и умственную активность.

– Деньги нужны! – Твёрдо произнёс Лунин, не глядя ни на кого, будто разговаривал сам с собой. – Немного, но всегда. Например, на баловство. Когда настроение игривое, праздничное.

– Вижу отряд колонистов готов выступить, – сказал Сцепура, обращаясь уже ко всем собравшимся. – Господа, прошу всех попрощаться с провожающими и проследовать к катерам!

Глава четвёртая. В походе

В час пополудни «Бродяга» покинул порт.

Никите предоставили одноместную каюту.

Широкая кровать, белоснежные простыни, кресло, шкафчик, тумбочка, пара полок с журналами. Много света – большой иллюминатор. Своя туалетная комната, душ, умывальник.

Он давно перестал верить в реальность старорежимной роскоши и ошарашено присел на кровать. Неужели маятник судьбы вновь перемещается из положения «грязный нищий» в сектор «баловень судьбы»?

Из ступора Никиту вывел громкий звук: кто-то громко пнул по двери. Затем она распахнулась, и в каюту ввалился Лунин, держа в руках большую стопку одежды.

– Вот, извольте приодеться, – сказал он, кладя на кровать свою ношу. – Портной наш видел тебя и подобрал на первое время. Там же – полотенце, мыло, разное для бритья… Поторопись прихорашиваться. Скоро обед. Напитки, добрые разговоры. Твой наряд грузчика, насквозь пропившегося ещё в прошлом году, в кают-компании будет неуместным.

Едва Никита привёл себя в порядок, прибыл вахтенный: «Капитан просит дорогих гостей пожаловать к столу!»

Дорогой гость не возражал, так как давно и отчётливо чувствовал голод, благосклонно дал проводить себя в кают-компанию.

В просторном зале было накрыто три стола, Никиту усадили за центральный, рядом с Варварой.

Участники трапезы собрались быстро, вошёл капитан и обед начался без лишних речей. Аппетит разыгрался и требовал удовлетворения. К добрым разговорам, о которых упоминал Лунин, наиболее расположен именно сытый человек.

Первым прозвучал короткий тост за знакомство. Позже – за удачу, как обстоятельство первой необходимости в любом походе.

Разделались с закусками, похвалили повара за суп с лапшой, приготовленный по китайским рецептам. В ожидании второго блюда, Лошаков спросил капитана:

– Как вам удалось угадать с покупкой кораблей до начала гражданской войны в России?

– Ной начал строить ковчег до того, как пошёл дождь, – улыбнулся Барков.

– Конечно, это сейчас, когда мы знаем, что случилось, идея с покупкой кораблей выглядит не просто здравой, но и отличной. Но тогда, до революции, она могла показаться бредовой. Надо было решиться на такой неординарный шаг…

Барков пожал плечами: «В руках человека часто значительно больше, чем он привык думать. Иногда просто не хватает смелости или фантазии сделать первый шаг. К тому же, не преувеличивайте нашу способность предугадывать будущее. Мы не исключали возможности беспорядков в стране, но о долгой гражданской войне и думать не могли… На первый остров нас выбросил случай, когда мы шли в Австралию, ферму строить…

Затем Артём Викторович неожиданно обратился к Никите:

– Вы, наверное, натерпелись в своём путешествии?

Удивлённый вниманием к себе, Никита задумался.

Вместо него вступила в разговор Варвара Васильевна.

– Господа, – чуть повысив голос произнесла она. За столом воцарилась тишина. – Позвольте представить моего родственника, господина Широкого Никиту Андреевича… Очаровательно противоречивая натура. Был чрезвычайно богат и совершенно не способен к мошенничеству. Энциклопедически образован и совсем не разбирался в простых делах обычной жизни. Увлечён постоянным самообразованием и питал массу иллюзий насчёт окружающих его людей. Горяч и непреклонен в заумных спорах, но чрезвычайно совестлив и стеснителен в общении с мошенниками, которые регулярно и откровенно его обманывали…

Никита сидел потупив глаза. Утром он проснулся видавшим виды портовым грузчиком и не был готов к тому, что уже к обеду, на него нападут робость и стыдливый румянец.

Варвара Васильевна тем временем продолжала веселиться: «Могу также ручаться, что никакое зло мира к Никите Андреевичу не прилипнет. Ничто плохое или страшное надолго в его голове не приживается. Думаю, что даже тюрьма на него повлияет не сильно – эту душу из своих миров в камеру не заманить…»

– Варвара! – встрепенулся Никита. – У общества может возникнуть обо мне однобокое представление. Я сильно изменился после того, как окончились средства родителя. Узнал жизнь с многих сторон…

– Лучше понимаю теперь, – уже спокойней и уверенней продолжил Никита, – сколь многое способен преодолеть человек, сохранив своё достоинство. Например, Варавара, помнишь хорошего знакомого нашей семьи великолепного князя У? Он тоже здесь, в эмиграции, в Шанхае. Накоротке встречались. Этот человек служит мне примером: духом не пал, ни своего честного имени, ни имени России не посрамил. Карьеру князь устроил лучше, чем я – служит швейцаром во Французском клубе…

– Слышал я, – сказал Семён, – в последнее время положение русских в Поднебесной укрепляется, китайцы оценили наши сильные стороны: приспособляемость, предприимчивость, находчивость…

– Это у кого они есть, – усмехнулся Лошаков. Мой личный жизненный багаж знаний и умений не позволяет сделать карьеру в этой стране… До революции сторожевым псам при казённых учреждениях полагалось содержание в размере 4 рублей серебром, китайцы мне платят меньше. Если повезёт со здоровьем и станешь бригадиром портовых грузчиков – за несколько лет заработаешь на вонючую рыбную лавку в бедном квартале. Существовать сможешь уже не впроголодь. Столь радужные перспективы стоят лишь того, чтобы утопиться.

– Неужели нет способов ускорить темпы обогащения?

– Если только подворовывать в порту, но эта не тема разговора среди гвардейских офицеров.

– Конечно, – кивнул Сцепура, – без чувства здорового авантюризма, накопление первоначального капитала это, как правило, изнуряющее нудный многолетний труд. Но бывают и изящные решения. Позвольте одну правдивую историю из жизни нашей эмиграции…

Никто не возражал, и Семён продолжил: «Константинополь, двадцать первый год. Терский атаман генерал Вдовенко и председатель терского правительства Букановский грустно рассматривают безнадёжно пустую войсковую казну. Потом вспоминают о постановлении Терского войскового круга, дающего право атаману сдавать в аренду войсковую собственность на территории области. Так они сдали в аренду часть Грозненских нефтепромыслов ловкому предпринимателю Шадинову из Парижа.

Всё было по-честному. Шадинов перевёл казакам 2 миллиона франков, а те подписали договор о том, что как только советская власть падёт и будет восстановлен законный порядок на Северном Кавказе, господин предприниматель может эксплуатировать промыслы и сказочно обогащаться. Мало кто тогда верил в сколько-нибудь долгую судьбу большевиков. Да и сейчас мы знаем, что они не навсегда.

Когда предприниматель из Парижа понял, что процесс возвращения казачьему войску его земель и имущества бессовестно затягивается, расторгать договор было поздно. Казаки – народ хозяйственный, денег у них уже не было. Войско обзавелось крупной хлеботорговой фирмой в Сербии, роскошной виллой на берегу Адриатического моря, большим имением под Софией и много ещё чем… Видите: никакого мошенничества. Просто, часто бывает, что хорошая идея – это явление, очень даже материальное…

При очередной смене блюд Барков спросил Никиту, куда он путь держит.

– В Берлин.

Капитан широко улыбнулся.

– Хороший выбор. Мне всегда нравился этот город. Сейчас, говорят, он населён сплошь миллионерами и миллиардерами. В магазинах цены меняются по нескольку раз в сутки. Зарплату выдают два раза в день. Вместо обеда получаешь первую часть жалования и бежишь в ближайший магазин, пока деньги не обесценились.

Показывали мне купюру в 50 миллиардов марок, прикурить от которой было бы совсем недорого. Доллар в Германии недавно стоил более трех триллионов марок…

– Семён, а триллион – это сколько нулей? – оживился Павлик.

– Не засоряй свою светлую голову, – отмахнулся Сцепура. – Позже попробуем нарисовать и посчитать.

– В остальном, – продолжил Барков – Берлин по-прежнему хорош. Архитектура величественна и прекрасна. Ходишь и искренне любуешься. Может быть, за фасадами красивых домов часто холодно и голодно – так этого с улицы этого не видно.

Нашего брата, эмигранта, в Берлине много. Возможно, более полумиллиона. На русском выходит полусотня газет, огромное число книг. Издательское дело там очень прибыльно, оттого русских книг там издаются больше чем в Москве или в Петрограде, поставляют их затем в Советскую Россию.

Никита оживился и всех удивил: «По данным немецкой статистики за 1922 год, годовая продукция книг на русском языке в Германии превысила количество изданий, выпущенных в стране для немцев.

В текущем году в Германии работают 3 русских театра, выпускаются 87 русских газет и журналов.»

В кают-компании наступила тишина. Потом Сцепура спросил: «Никита Андреевич, откуда вам это известно?»

– Я же трудился в порту, господа. Много транзитных пассажиров. Легко встретить интересных собеседников, а потом попросить милостыню газетами, журналами и даже книгами. Книги после прочтения, относил букинистам. Там то я умел торговаться. Выручку – в общий котёл…

– Есть ещё интересный факт о Германии, – сказал Сцепура. – Отношение немцев к беженцам из России пока преимущественно доброжелательное. Казалось бы, в Великую войну, наотмашь друг друга били. Первейшие враги. Совсем немного времени – и всё переменилось.

Поднялся с бокалом командир гвардейцев:

– Тост за то, что сохранилась, слава Богу, часть свободной и светлой Руси. Сохранилась и на нашей Родине, и за её границами. Это значит, не просто будем ждать «весеннего похода», а будем активно готовиться к нему. Так и победим.

Все встали. Прозвенели Бокалы. Застолье продолжилось.

– Вы уверены, что поход состоится? – спросила одна из дам.

– Безусловно. Иначе нет большого смысла ни в этом корабле, ни в наших островах. Приключениями, деньгами или ещё какими благами не заслониться от воспоминаний о России. Тем более, что со временем, о Родине всё больше хорошего вспоминаешь. Там осталась большая часть твоей жизни, на сегодняшний день – лучшая её часть.

Никита рассеяно слушал командира гвардейцев. В России осталась Ольга, а значит вся его жизнь.

Он поднялся. Извинился, что рано покидает милое общество и, сгорбившись, вышел из кают-компании.

Вновь воцарилась тишина. Застолье как-то сразу потеряло энергию. Кто меланхолично ковырялся вилкой в тарелке, кто рассматривал цветочные узоры белой скатерти.

Сцепура предложил прогуляться по верхней палубе, воздухом подышать: кому – чистым, кому – сигарным. Встал из-за стола первым и покинул кают-компанию вместе с Арсеньевым и Луниным.

Павлику сразу не понравился царящий на палубе ветер, его порывы казались недобрыми. В своей каюте было гораздо тише и теплее, туда он и засобирался.

– Отдохну, ответил Лунин на вопросительный взгляд Сцепуры. – Плотно покушали. Перезнакомились. Выпили за всех, кто на борту, кто за бортом – напьются сами.

Сцепура пожал плечами и обратился к Арсеньеву:

– Говоришь, не первый год странствуешь. Чем зарабатывал, кроме как грузчиком?

– Личным водителем одного англичанина, мойщиком паровозов.

– Не хотелось бы сразу тебя расстраивать, но у нас проблемы с грязными паровозами. На островах вообще нет железных дорог.

– Может у вас и такси нет? – улыбнулся Николай Эмильевич.

– Ни одного.

– Господи, в какую же дыру я собрался.

– Многие специалисты остались бы у нас без любимого дела: ростовщики, рантье, дрессировщики слонов, швейцары, продавцы дверных замков. Был бы ты театральным критиком – мог бы радовать народ статьями о любительских спектаклях. Но мы уважаем пристрастия любой личности – можешь остаться грузчиком. Тяжестей организуем, сколько осилишь. В работе по душе и кроется радость жизни.

– Есть такая радость. Но есть и посильнее: наслаждение чувством возвращения в свою стаю. Всем ты понятен, всё тебе ясно. Надоело существовать нищим чужестранцем, изначально в чём-то ущербным в любой стране. По прибытию на острова, Семён, попрошу тебя, для начала, угостить меня рыбной ловлей…

Никита вернулся в свою каюту, прилёг, но долго не мог заснуть – мысли приняли такой разбег, что разгоняли накопившуюся усталость.

Восторг, от того, что встретил своих и сможет скоро вызволить Ольгу, неожиданно испарялся от страха: не опоздать бы.

Нет, он будет вовремя! Отчаянная надежда сильнее страха. Рядом много прекрасных сильных людей, готовых помочь. Вместе справятся!

И вновь голова начинала кружится от глубокого чувства обречённости: красных несравненно больше. Они сильнее…

Очнулся Никита в тёмной каюте. Выходит, усталость от впечатлений всё же свалила в сон до ночи… Потом он ощутил себя бредущим по коридору. Надо было что-то предпринять – всё равно уже не уснуть…

Какие-то ступеньки. Верхняя палуба. Леера. Уходить от страхов и сомнений уже некуда. Дальше – море. Бездонные беспросветные глубины.

Он повернул лицо навстречу прохладному ветру. Луна была удивительно яркой. Будто кто накрыл мир светонепроницаемой крышкой, а затем просверлил в ней отверстие, через которое струился свет, напоминающий, что мрак не вечен, можно его пережить.

Никита улыбнулся: он видит отражённый от луны свет солнца. Сейчас оно согревает и освещает другую часть земли, но напоминает, что никуда не делось. Скоро вернётся. Принесёт тепло и краски. Так всегда было и будет.

Он стал успокаиваться. Остатки страхов и сомнений остудил ветер. Мысли о вечном усилили веру – всё хорошо будет. Он справится…

Неожиданно, с острым стыдом, вспомнил о больном капитане Дальневосточной армии, которого на носилках доставили из барака в корабельный лазарет «Бродяги». Никита так и не нашёл времени навестить его… Подлец Никита. Он решительно направился составить больному компанию – остаток ночи всё равно будет бессонным. Если ему повезёт – спать захочется только к утру.

Капитан в лазарете бодрствовал, узнал Никиту, улыбнулся. Сказал, что сегодня счастливый день: бесконечные боли отступили и друг пришёл.

Никита из всех сил старался не показать, как испугался. Все полагали, что недуг капитана был неизлечим и, если так внезапно отступил – веры подлой болезни нет. Чего ждать?

Они держали друг друга за руку. Больше молчали. Иногда шептали друг другу, каждый о своём.

К утру капитан сказал, что стало совсем хорошо. Забыл уже, когда последний раз в жизни его не колотило то ознобом, то жаром. Пропала из груди вечно скребущая боль. Даже провалился ненадолго в сон и вынырнул из него с удовольствием. Здорово! Только полежит с закрытыми глазами ещё чуть, чтобы повторить это волшебное пробуждение.

Около девяти утра он умер. Легко, во сне, чему-то улыбаясь…

Никита не понимал, а затем не слышал, как доктор несколько раз объяснял ему, что капитан уже покинул этот мир.

Медсестра молча рассоединила их руки.

Никита продолжал сидеть у койки, совершенно бессильный понять, что делать дальше.

Какой-то случайный свидетель происходящего, пациент лазарета с седой бородой, попытался «утешить». Положил Никите руку на плечо и проникновенно так, со знанием дела, сказал, что для большинства людей жизнь будет не просто коротка – она будет значительно, ошеломляюще короче, чем людям всегда это представлялось.

Медсестра с решительным неодобрением посмотрела прямо в глаза умника и тихим голосом отчеканила: «Бог над несчастным сжалился, к себе позвал…»

Глава пятая. Тяньцзинь

После завтрака Борис и Анастасия вышли на верхнюю палубу прогуляться. Скоро на горизонте должен был появиться большой китайский город Тяньцзинь. Остановиться в нём планировали дня на три-четыре и ожидали встретить большую общину соотечественников. Рассказывали, что они добротно обосновались и организовали в городе многочисленные русские заведения: от благотворительного общества, госпиталя, библиотеки, до школы верховой езды и салона модных дамских шляпок.

Стоять на палубе было зябко, но терпимо: от ветра можно закрыться пледом, а от скуки в каюте и под пуховым одеялом не скроешься.

Подошли Варвара с Никитой. Молча встали рядом, взявшись за леера. На серой полоске горизонта возникало всё больше кораблей, что намекало на близость порта.

– Желая развлечься беседой, Борис спросил Никиту:

– Бывали в этом городе?

– Никогда.

– Слышали о нём?

Никита ненадолго задумался.

– В довоенные времена, – начал рассказывать он, – русских в Тяньцзине проживало сотни полторы человек. Город сильно пострадал во время боксёрского восстания в 1900 году. Было много трагедий. Например, снаряды разрушили дом в Тяньцзине, а убили этим человека, который в это время находился под Владивостоком.

– Боксёры – это спортсмены, или просто люди темпераментные?

– Так называли китайцев, восставших против притеснений со стороны чужаков или белых дьяволов из США, Японии, стран Европы. Они часто дрались с противником врукопашную, голыми руками, за что и прозваны боксёрами.

– Как разрушенный дом в Тяньцзине убил человека во Владивостоке?

– Домом этим владел наш купец первой гильдии и промышленник Алексей Старцев. Был одним из самых богатых людей города: ему принадлежали несколько десятков каменных строений и типография.

В разрушенном снарядом доме погибли уникальная библиотека рукописей, книг по востоковедению и бесценная коллекция предметов буддийского культа из бронзы и меди.

– Так уж и бесценные?

– Да. Коллекции Богов, статуэтки, скульптуры и многое-многое другое, чего не вернуть, не повторить, нигде заново не найти.

Парижский Лувр предлагал купить коллекцию Старцева за три миллиона франков! Фантастическая сумма. В дореволюционных рублях – около миллиона ста тысяч!

Старцев ответил, что не бывает таких денег, за которые он мог бы продать слою коллекцию.

В результате, сокровища не продал, они погибли в разрушенным доме. Старцев узнал об этом, находясь недалеко от Владивостока и сердце не выдержало.

Анастасия удивлённо смотрела на Никиту.

– Странно, – сказала она. – Пусть сокровища. Пусть бесценны. Но это, по своей сути – некие предметы. Всего-навсего вещи. Любить их больше жизни? Больше близких тебе людей? Верить, что они ценнее неба над головой, солнца, воздуха – всего мира вокруг?

Теперь удивился Никита.

– При чём здесь предметы, вещи? Это же была уникальная коллекция! Самое главное дело в жизни всесторонне одарённого, невероятно трудолюбивого человека. Он мечтал оставить эти сокровища на добрую память потомкам. Оказалось, что огромное количество его усилий, бесценного времени, главная мечта – всё прахом! Тут не каждое сердце выдержит.

Борис едва дождался окончания монолога Никиты – он заметил, что Анастасия совсем озябла, и предложил спуститься в каюту.

                                           * * *

«Дельфин» бросил якорь напротив порта, делегация с корабля убыла на катере представляться китайским властям, а всех желающих сойти на берег, пригласили на давно приевшийся инструктаж – куда же без него.

В этот раз Сцепура был краток и просто напомнил, как надо себя вести в незнакомом городе чужой страны без конфликтов с местными населением и властью. Подробнее Семён остановился на возможных встречах с бывшими соотечественниками.

– Это не обсуждается, – внятно чеканил он. – Не приглашайте первых встречных русских на корабль! Вообще о нас ничего никому не рассказывайте. Представляйтесь обычным беженцем с руин дымящейся империи. В поисках лучшей жизни, двигаетесь в сторону Европы на попутном пароходе.

Это очень важно! Среди встреченных вами милых русских людей может оказаться коварный агент большевиков. Не пытайтесь опознать его по мохнатым ушам и кровожадному оскалу клыков. Он может быть очаровательной девицей или благовоспитанным старичком. Нельзя допустить, чтобы даже упоминание о наших островах достигло большевиков – это может обернуться многими бедами.

К тому же, возможности корабля принимать пассажиров совсем не безграничны. Если кто, на ваш взгляд, заслуживает внимания, в качестве нашего попутчика – докладывайте об этом капитану, старпому, мне. Вместе разберёмся, кого приглашать, а с кем не рисковать…

Катер из порта вернулся после обеда – китайцы пообещали делегации с «Бродяги» как можно быстрее рассмотреть просьбу пришвартоваться в порту и сойти на берег.

С катером прибыл и никому неизвестный молодой мужчина, в чистеньком чёрном костюме, чрезмерно плотно обтягивающим коренастую фигуру: то ли мода такая местная, то оделся с чужого плеча. Представился Эдуардом Войцеховичем.

– Вообразите себе, – рассказал старпом. – Только первые шаги по причалу сделали, а меня уже по-русски окликают. Будто не в китайском порту, а по ошибке в Одессе пришвартовались.

– Моё радостное изумление было более глубоким, – подхватил Эдуард. – Заскочил в порт на пять минут, по пустяшным делам. Поднимаю глаза и конечно же – катер под Андреевским флагом!

Лицом новый знакомый был открыт, улыбчив, манерами приятен.

Спустились в кают-компанию. Попросили чая. Семён стал расспрашивать.

– Откуда вы, Эдуард?

– Из Твери.

– По каким пустяшным делам вас занесло к китайцам?

– С самого начала рассказывать?

– Прям так.

– В детстве я много кем хотел стать, – не торопясь начал Эдуард, – сначала извозчиком, позже полярным исследователем, иногда даже околоточным. Правда, больше всего я любил изображать лихого гусара: восседал на моём пони и гонял кур по двору…

– Прелюбопытно, – одобрительно кивнул Семён. – К пони и курам мы обязательно вернёмся. Назовите, для начала, три крайних занятия, которыми вы зарабатывали на жизнь.

– Извольте. Капитан белой армии Дальневосточья. Таксист в Харбине, обслуживал досуг мало обременённых делами людей. Сейчас большей частью занят работой Российского благотворительного общества Тяньцзиня. Помогаем бывшим подданным Империи выживать на чужбине.

– И много их, бывших подданных?

– Много. Добираются сюда из Кореи, Маньчжурии, Китайского Туркестана, Западной Монголии. Большинство – офицеры, солдаты, казаки. Преимущественно без средств к существованию, измученные, полуголодные.

– Ваша организация в состоянии им помочь?

– Бог дал. В этом году бюджет общества – 55 тысяч долларов. Большая часть средств уходит на содержание Русского госпиталя. Принимаем больных за минимальную плату или вовсе без денег.

Содержим общежитие для неимущих. Наш предприниматель Вязгин любезно предоставил пустующее здание на окраине города, где сегодня проживает около пятисот человек. Этот же добрый человек помог организовать дешевую столовую. Регулярно бывают и бесплатные обеды.

– Сострадательные люди проживают в этом городе.

– Не ко всем. В двадцать первом году местная русская община основала Комитет помощи голодающим в Советской России. Менее чем через год он распался – не нашлось должной поддержки. У нас своих голодающих много.

– Состоятельные люди в общине есть?

– Большей частью не то, чтобы состоятельные, но с некоторыми ограниченными средствами. Кто ресторан открыл, кто столовую, кто парикмахерскую или сапожную мастерскую. Есть русские галантерейные лавки, молочные фермы.

Поначалу это были затеи узкого замысла: русские для русских – поддержим существование друг друга. Сейчас же, в умелых руках, например, бакалейные магазины и салоны модных дамских платьев стали приносить весьма приличный доход. Есть русский магазин широкого ассортимента на Дагу-роуд – рекомендую посетить. Там можете приобрести вполне приличные вещи…

Кроме кинотеатров, ресторанов и кафе – развлечений в городе не много. Поэтому устраиваем благотворительные вечера-концерты. Они очень популярны. Приносят неплохой доход, который тратим на помощь тем, кто в беде.

Но всё же общерусских дел пока мало. Наше беженство мечется по Китаю в поисках мест, где не так уж горько, да только нет таких. Большинству приходится выживать в одиночку. Судьба своей семьи – это в первую очередь, общие дела потом.

– Китайцы как к нам относятся?

– Когда наше соседство выгодно – вполне дружелюбно. В районах, где нас много, торговцы быстро научились объясняться и изготавливать вывески по-русски. В кинотеатрах есть афиши не только на китайском, английском, но и на русском языках.

– Надолго вы к нам? – в свою очередь спросил Эдуард.

– Как пойдёт. Может дня на три-четыре.

– Тогда, если будет свободный вечер, могу порекомендовать один русский ресторан. Уютно, хорошая кухня. Вечером в выходные – шансон, танцевальные номера, скетчи.

– Думаю, один вечер мы для этого освободим. – ответил Семён. Будем благодарны, если поможете зарезервировать столики. Позже смогу сказать, на сколько персон…

Китайцы, однако, не торопились давать разрешение зайти в порт и посетить город. Только после обеда следующего дня на борт «Бродяги» поднялись представители портовых властей, чтобы лично убедиться: прибыли не полуголодные нищие русские, до зубов вооружённые, а мирные гражданские, без пушек и пулемётов, но при деньгах. Только к вечеру с «Бродяги» был спущен трап на причал.

Бродить по незнакомому городу в полутьме было сомнительным удовольствием.

– Ведите нас в Ресторан, Эдуард, – сказал Сцепура.

                                           * * *

Ресторан занимал первый из трёх этажей каменного дома. Это было огромное помещение, где столы на дюжину человек, располагались полукругом и были отделены друг от друга лёгкими перегородками в человеческий рост.

В центре зала расположилась площадка для танцев, в глубине – сцена, где белел рояль и поблескивали инструменты оркестра. Справа от сцены находилась массивная стойка бара.

Скатерти на столах лежали роскошные, ручной работы, витиеватых узоров, сдержанно-праздничного цвета «кофе с молоком». Похожего неброского цвета были и стены, украшенные милыми фотографиями из потустороннего мира – довоенной усадебной жизни исчезнувшей России. На широких подоконниках, глухо закрытых тяжёлыми шторами окон, лежали различные бытовые предметы того исчезнувшего времени.

Эдуард провёл друзей за один из столов, который был уже сервирован, без излишеств, но со вкусом.

Едва присели, бесшумно подошли два официанта и на столе образовались кувшины с морсом и неизменный продукт национальной кухни – бутылка водки «Русское добро».

Эдуард пояснил по поводу водки: это господа-компаньоны Позняков и Тюменцев постарались – первые русские водочные предприниматели в Китае. Привносят элемент гармонии в жизнь русского эмигранта, оказавшегося в чужом, насквозь незнакомом мире.

– Водку «Русское добро», – продолжал рассказывать Эдуард, – будем закусывать колбасами и солёными огурцами изготовленными по рецептам отечественных бабушек. К кофе подадут русское кондитерское печенье, торты на выбор… Добро пожаловать в уголок мира, где беспощадно правит ностальгия.

– Странно звучит, – задумчиво вдруг произнёс Никита. – Большевики выгнали всех присутствующих из нашей страны. Фактически нет у нас уже Отечества, а соотечественники есть. В полном комплекте.

На эту реплику никто отреагировать не успел – со стороны входа в ресторан неожиданно раздались аплодисменты.

Все обернулись.

Аплодисменты адресовались скромно одетому мужчине средних лет, вида простецкого. Он, казалось, искренне смущён оказанным ему приёмом, кланялся присутствующим, скользил бочком, стараясь как можно быстрее спрятаться за перегородкой стола. Наконец, ему это удалось.

– Иван, – заочно представил посетителя Эдуард – Фамилию забыл. Кличка её вытеснила: Иван Счастливый.

В прошлой жизни зажиточный крестьянин. Работящий, скромный. Хозяйство его, как полагалось после революции, разграбили. В бега ушёл с большой семьёй. На чужбине, оказалось, зарабатывать ему нечем. Все умения, которые раньше кормили сытно: пахать, сеять, избу срубить, скотный двор содержать, теперь оказались бесполезными. Хозяйство завести – капитал требуется. Такой величины, что по местным реалиям, ещё жизни две-три горбатиться нужно.

Иван отчаялся. С последним долларом, по наитию, первый раз в жизни пошёл на скачки. Знал о них только по рассказам. Выиграл четыре тысячи! Теперь мечта сбудется – переедет с семейством в США, фермером станет. Счастлив, как никогда – большевики со своей продразвёрсткой и комитетами бедноты до Америки не доберутся.

– Молодец, повезло, но отчего же ему аплодировать?

– Как отчего? Иван доказал, что оно всё-таки существует – наше «беженское» счастье. Это вдохновляет, наполняет жизнь красками, смелыми планами на будущее…

Стали изучать меню. Неизвестно было, как готовят, но читать приятно: пирожки с мясом, соленья, блины с начинкой, пельмени, голубцы, котлеты и конечно же борщ… Сделали заказ.

Эдуард счёл необходимым предупредить, что часа через полтора в ресторане зазвучит музыка, начнётся развлекательная программа и из-за шума говорить станет труднее.

Борис спросил: «Многим ли в городе, как Ивану, улыбается „беженское счастье“? Или, хотя бы – удача?»

– Увы, не многим, – отвечал Эдуард. – Но такие есть. Например, земляк мой – иркутянин, талантливый саксофонист. С утра даёт уроки игры на саксофоне. С пяти до семи вечера играет в оркестре ресторана. После полуночи радует своим искусством в самом фешенебельном кабаре Тяньцзиня. Зарабатывает в месяц как российский губернатор до революции.

В городе востребованы опытные преподаватели музыки, особенно по классу рояля. Преподаватели пения имеют успех – учеников много. Наверное, время такое: если всё так трудно и непредсказуемо – хотя бы споём…

– Если нет ярко выраженных творческих талантов, – продолжал Эдуард, – надо учить английский. Иностранных контор полно. Заработки там вполне приличные. Перекладывать бумажки под крышей и в тепле – не мешки в порту ворочать.

С таким прицелом эмигранты своих детей в иностранные колледжи устраивают: смотрят, в первую очередь, чтобы по окончанию заведения, отпрыск владел бы в совершенстве английским, да лучше, чтобы учёба подешевле вышла. Какой специальностью при этом дитё овладеет, уже не так важно.

Начали приносить заказанные блюда. Выглядели они привлекательно, усиливая разыгравшийся аппетит. Друзья принялись за ужин, болтая о пустяках. Обслуживание и кухня ресторана показались им на высоте. Когда подали десерт, негромко и ненавязчиво зазвучал рояль, извещая о начале развлекательной программы.

После пары красивых мелодий, на сцену, в элегантном чёрном платье, вышла миниатюрная блондинка с простой и лаконичной причёской. В сопровождении рояля она стала исполнять песню Вертинского: «То, что я должен сказать».

Все уже покончили с десертом, были готовы вернуться на корабль, но ожидали Лунина, который немного надкусывал одно из поданных ему фруктовых пирожных, после того, как использовал графин коньяка.

Прозвучал очередной куплет песни:

«Осторожные зрители молча кутались в шубы,
И какая-то женщина с искаженным лицом
Целовала покойника в посиневшие губы
И швырнула в священника обручальным кольцом…»

Павлик отодвинул от себя тарелку с остатками десерта и удивлённо посмотрел на сцену.

Ещё один куплет заставил Лунина вопросительно посмотреть на друзей:

«И никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги – это только ступени
В бесконечные пропасти – к недоступной Весне!..»

– Это старая песня, Павлик, – сказал Сцепура. – Рассказывают, что она посвящена юнкерам, погибшим в Москве во время октябрьского переворота семнадцатого года. Неужели не слышал? Была популярной. Вдохновляла кадет и юнкеров во время гражданской…

– Не слышал, – сказал Лунин. – Вместе с мальчишками воевать не довелось. Удивляет только, разве уместна такая песня среди людей, расслабленных и умиротворённых обильным ужином?

– Вполне уместна, – ответил Эдуард. – В зале есть бывшие кадеты и юнкера. На закуску они могут много денег не найти, а водки уже откушали… Это заведение для русских эмигрантов и над столами клубится не дым сигар, а воспоминания, грустные миражи прошлого. Вскоре начнутся споры о судьбах Родины и сроках весеннего похода. Поэтому, господа, приглашаю на свежий воздух. Видите, и оркестр уже собирается зазвучать, полноценное общение станет невозможным…

Все поднялись. Последней – Анастасия, которая удивлённо и внимательно рассматривала певицу.

На улице Настя пояснила, что узнала в девушке давнюю знакомую, медсестру из санитарного поезда: «Совсем наивной девочкой была, Маришкой звали».

– Сейчас, наверное, она – Марго…

– Когда мы попадали под обстрел, пушками или пулемётами, Маришка имела безобидную привычку залезать под какое-нибудь укрытие: стол, кровать или хотя бы под матрас, одеяло. Будто так было возможно защититься от пуль или снарядов.

– Её план сработал – осталась жива. Теперь никто не переубедит Маришку, что она действовала неправильно.

– Во время Великой войны, – продолжала вспоминать Анастасия по дороге в порт, – она успела поработать в госпитале, где обязанности сестёр милосердия выполняли Государыня и Великие княжны.

Маришка очень тепло отзывалась об Императрице, которая не изображала из себя сестру милосердия, а обладала врождёнными качествами для этой работы. Александра Фёдоровна, помогая хирургу, подавала инструменты, вату, бинты. Уносила ампутированные руки и ноги. Перевязывала раны. Стойко переносила весь ужас госпиталя во время войны. Вот только один случай Маришке запомнился…

Солдатик, ставший безнадёжным калекой в бою за Отечество, узнал в госпитале Государыню, собрал всю свою смелость и попросил о какой-нибудь помощи семье.

Маришка ожидала, что Александра Фёдоровна поможет. Что ей стоит, хозяйке земли русской? Однако Императрица будто отмахнулась, ответила нечто вроде: «Бог терпел и нам велел…» Лишила калеку надежды быть своей семье не только обузой, но и принести какую-нибудь пользу.

Вот так. Много потрудилась Государыня на пути добра, а один поступок – отказ в помощи, которая тебе ничего не стоит и образ Императрицы стал не таким уж и светлым…

                                          * * *

День следующий дамы провели в осмотре местных магазинов и салонов принадлежащих преимущественно русским. Их сопровождали двое гвардейцев, сразу безнадёжно заскучавших после получения этого задания.

Друзья, в сопровождении Эдуарда, занялись подготовкой встречи с соотечественниками. Сначала договорились об аренде здания кинотеатра, внесли задаток. После распространяли среди соотечественников известие о предстоящем «интересном общении и бесплатном обеде» для чего посетили Российское благотворительное общество, Покровский храм, русские госпиталь и общежитие для неимущих. Утомились походами и разговорами, зашли на «поздний обед» в уже известный ресторан.

Утолили голод, отдохнули, пригласили за стол руководство ресторана. Договорились о доставке в кинотеатр дополнительных столов и организации обеда на двести человек, по числу зрительских мест в зале. Эдуард сказал, что больше полутора сотен едва ли сможет прийти.

Справедливо полагая миссию дня успешно выполненной, друзья заказали коньяк и десерт…

Людей в кинотеатр явилось много, в зрительском зале свободных мест не было. Около трети гостей были со своими дамами. Хотелось верить, что соотечественники так дружно собрались из-за неподдельного интереса к событиям в России и вокруг неё, а не по поводу бесплатного обеда.

Пришедшие казались Борису знакомыми незнакомцами. Люди привычной внешности. Лица большей частью славянских черт. Кажется, с некоторыми из них могли видеться в прошлой жизни: по службе пересекались, в купе поезда или гуляли за соседними столами кабака. Разве несколько непривычна одежда по местной моде. В облике некоторых проступает небрежность бедности. У других что-то с мимикой: вроде движения губ, бровей, глаз – всё ещё рязанские, но уже и тяньцзиньские. Во взглядах многих нечто беженское наглухо закрывающее от посторонних истинную внутреннюю жизнь.

Немного подождали опоздавших, и на сцену поднялся Сцепура.

Семён представился и заявил, что волей обстоятельств ему недавно удалось побывать в России. Коротко рассказал о последних событиях на Родине и перешёл к делам русской эмиграции.

– Вижу по выправке, – говорил Сцепура, – многие из собравшихся народ служивый. Так вот, хотел бы вам сказать, что наша армия никуда не исчезла. После эвакуации из Крыма, в лагере Галлиполи она насчитывала без малого пятьдесят тысяч человек. Потом пришлось временно рассредоточиться. Большая часть армии осела в Болгарии и Югославии, остальная рассеялась по всему свету. Плохо, что происходит очередная отсрочка «весеннего похода». Хорошо, что мы живы, наши вожди тоже. К походу готовы.

– Какие силы у нас для этого, – прозвучал первый вопрос из зала.

– Я в путешествии, – отвечал Семён, – мои знания могут быть несколько устаревшими. Однако в начале этого года, только в Болгарии, мы были готовы за пару дней собрать четыре дивизии. Дней пять ускоренного марша – и мы в России…

Большевикам это известно, и они везде, где возможно, строят козни, добиваясь нашего дальнейшего распыления по планете. Но их дела тоже не блестящи: то восстание, то саботаж, то масса других проблем, связанных с недостатком образования и опыта созидательной деятельности у захвативших власть в России.

– Напрасно вы так небрежно о большевиках, – прервал Семёна крупный косматый мужчина лет сорока пяти, сидящий в первом ряду. – Я тоже недавно побывал в России. Видел и то, за что новую власть уважать можно.

– Говорите, – кивнул Сцепура.

Мужчина встал, обернулся к залу: «Аронов, моя фамилия, – зычным голосом представился он. В прежней, лучшей жизни – помещик, землевладелец…

Так вот. После четырёх лет братоубийственной войны, разорванную на части Россию большевики вновь собрали уже к середине двадцать первого года. По сравнению с Российской Империей, территориальные потери составили не более одной десятой её части. Население, правда, сократилось процентов на двадцать. Но всё равно, страна сохранилась. На мой взгляд, действия большевиков по собиранию российских земель заслуживают уважения».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.