# 1. Режиссёр смерти: Последний Дебют

Сан Кипари

Знаменитый режиссёр Добродей Затейников решил перевернуть классическое видение театра и, собрав команду из известных мастеров, устроить грандиозный спектакль на родине театрального искусства Кайдерске!
Лучшие друзья Стюарт Уик и Сэмюель Лонеро отправляются в город по приглашению режиссёра, однако еще не подозревают, что попали в лапы ужаснейшего психопата, чей спектакль должен пролить реки настоящей крови...

## Глава 1: Приглашение

I

Союз противоположностей

Столица Яоки Даменсток, 8 января, 1043 год

Забегаловка «Блэк & Уайт»

Время 17:09


Зима нынче выдалась морозной.

Улицы замело: мириадами бриллиантов сверкали высокие сугробы, ноги по щиколотки тонули в необъятном белоснежном океане, армады снежинок кружили пируэты, мерцали при блеске фонарей и порошили людские одежды, раскидистые ветви деревьев и крыши зданий украшали снежные шапочки, а вереницы закрытых окон – витиеватые узоры. Пустые иссиня-чёрные небеса подчёркивали лучистую красу зимы, такой мистической, такой великолепной…

В тёмном углу у жарких батарей забегаловки, куда непрерывным потоком заплывали погреться и отужинать горожане в шубах и пуховиках, сидели двадцатиоднолетний скрипач Стюарт Уик и семнадцатилетний композитор Сэмюель Лонеро.

Несмотря на столь юный возраст, неоконченную школу и недавний переезд из небольшого городка в столицу, Сэмюель благодаря своему блистательному музыкальному таланту, абсолютному слуху и общительности обрёл широкую известность и был очень востребован в музыкальной стезе: его приглашали на работу в именитые театры и элитные рестораны с живой музыкой, предлагали дирижировать атмосферой в кино и даже преподавать в училища. И он заключал множество сделок, в основном с режиссёрами (в преподавательство он пока не решался идти, ибо побаивался груза ответственности). Однако у этой золотой медали была и обратная сторона – завистники, которым не хотелось, чтобы их место занимал приезжий мальчишка, оттого они строили ему козни и пытались впутать в какой-нибудь скандал, дабы разрушить начинающуюся карьеру. Именно из таких ситуаций и передряг Сэмюеля спасал Стюарт – его лучший друг и его полная противоположность. Если композитор был наивен, добросердечен и весьма неуклюж, то скрипач был очень суров, собран и сдержан. Даже внешне они кардинально разнились: кожа у композитора была почти белой, когда скрипач был темнокож; первый был блондином с длинными, убранными в густой хвост волосами, второй – брюнетом с зализанной вбок фиолетовой чёлкой и уложенными в необычную причёску короткими волосами: завитые концы прядей образовывали подобие осьминожьих ножек и блестели от лака.

Очертим детальнее их внешности и характеры.

Сэмюель был воистину солнечным человеком: светлый мягкий лик всегда озаряла широкая улыбка с белоснежными рядами зубов, а большие апатитовые глаза, под которыми темнели поцелуи бессонницы, сияли и с постоянным любопытством озирались по сторонам. Характером он был очаровательно мил, бесконечно щедр и чрезмерно сердоболен, и за свои семнадцать лет ещё не успел никого возненавидеть. Казалось, ни одна чёрная мысль не оскверняла его светлый ум, ни злоба, ни раздражение никогда не омрачали его лицо, брови не знали хмурости, никакие обидные слова или оскорбления не крутились на его языке, – он был кристально чист и душой, и совестью. Своих конкурентов и завистников он любил, поддерживал и уважал, чем заслужил всеобщую любовь; все его прославляли, рекомендовали и ласково звали «восходящей звёздочкой». Каждый раз при виде знакомого человека (коих было немало) Сэмюель окликал его, распростирал руки для крепких объятий, осыпал расспросами о работе и здоровье и с улыбкой внимал словам собеседника, поднимая ему настроение и заряжая энергией. Даже не тактильный Стюарт никогда не уклонялся от его объятий и приобнимал одной рукой в ответ. Кстати о Стюарте…

Сам Стюарт и все, кто с ним знаком, согласятся с тем, что характер его очень сложен и тяжёл. Он циничен, неприятно прямолинеен, недоверчив и замкнут. Могло показаться, что он высокомерен, однако это было не так: он совсем не считал себя лучше и выше всех, но и людей не считал лучше себя (не считая Сэмюеля, его он почитал как своего мастера). Стюарта многие не любили, но уважали, к его мнению и критике прислушивались, его советам всегда следовали, но с сомнениями и опасениями. Сам скрипач прекрасно знал, что мог перегибать палку и разбрасываться не самыми приятными словами, потому старался сдерживать себя от колкого словечка и вовремя замолкал. Абсолютно все люди, даже коллеги для него были чужды, лицемерны и злы, а близких для себя людей он мог пересчитать по пальцам, да и то не мог всецело им доверить свою душу.

Природа не обделила музыканта красотой: внешне Стюарт был истинным аристократом. Одетый со вкусом (в основном в светлые многослойные костюмы), увешанный различными украшениями, по-кошачьи изящный и утончённый он привлекал к себе большое количество внимания и постоянно ловил на себе удивлённые взгляды, чаще всего устремлённые на его лицо, украшенное белой повязкой на правый глаз. Никто не знал причины, по которой он носил повязку, и даже его семья не понимала, зачем он скрывал свой целый работающий глаз, но никто вопросов никогда не задавал.

И вот, эти яркие противоположности обсуждали очередной контракт Сэмюеля с театральным режиссёром, про который Стюарт ничего не слышал.

– …так вот, я достаточно долгое время помогал господину Затейникову с его новым проектом и больше полугода писал музыку под лирику Варо… Ворожейкина, вроде (правда, почему-то я был без полного сценария на руках и даже в глаза не видел ни Ворожейкина, ни господина Затейникова, ну да ладно!) И-и господин Затейников всегда был доволен моей работой и вообще никаких правок не вносил, ни-ко-гда! Вообще он тоже музыкант, как я слышал, и… а к чему это я? А! Так вот, так как скоро состоится премьера этого мюзикла, меня пригласили дирижировать!

Стюарт хмыкнул, задумчиво ковыряя макароны вилкой.

– Интересно… И где это будет?

– В Кайдерске! Я там никогда не был, но, говорят, это очень красивый город!

– Да, я тоже наслышан.

– А ты туда ездил?

– Нет.

– А хочешь съездить? – загадочно улыбнулся Сэмюель.

– Хм, возможно. А что?

– Не хочешь, ну… поехать со мной? Мне одному немного страшно ездить в незнакомые места к незнакомым людям, да и господин Затейников не против, чтобы я привёз с собой ещё одного музыканта: у них как раз скрипки не хватает, да и у тебя пока работы нет, насколько помню…

– Да, я свободен, – он нахмурился и придержал паузу. – Но почему-то от вашего рассказа об этом режиссёре мне не по себе…

– Ну пожалуйста, Стюарт, съезди со мной! Мне страшно одному в незнакомом месте, да и с господином Затейниковым я ни разу не виделся, а рядом с тобой я буду храбрее и… и лучше!

– Вы и так хороши, зачем вам быть лу…

– Ну Стю-юарт, ну пожа-алуйста! Прошу, прошу, прошу, прошу-у!

– Хорошо-хорошо, я поеду, только не пищите, умоляю вас!

– Ура, ура! Я обещаю, что тебе понравится, что я не буду тебе надоедать и, вообще, клянусь, ты получишь огромное удовольствие от этой поездки! Вот увидишь! В конце концов, ты там ни разу не был, так что наверняка получишь много хороших впечатлений, вдохновишься и… захочешь что-нибудь написать! Тебе ведь хочется там побывать, да? Да?

– Да-да, хочется…

Сэмюель просиял:

– Отлично! Мы поедем завтра утром! Билеты уже есть, господин Затейников нас всем обеспечил!

– Оу, даже так… Оперативно. И у меня больше нет выбора, да?

– Так ты не хочешь?..

– …хорошо, я поеду с вами, но…

– Ура!

Стюарт тяжело вздохнул и улыбнулся краешком губ, однако непонятная тревога играла с расстроенными струнами его души. «Пройдёт», – подумал он и привычно отмахнулся от своих чувств.

Сэмюель продолжал о чём-то восторженно рассказывать, однако сосредоточиться на его словах было трудно, – тревога никуда не уходила, всё возрастала и плоскогубцами стискивала виски. Голову скручивали различные мысли и нехорошие предчувствия: Стюарту казалось, что что-то не так с этим загадочным режиссёром и мюзиклом без сценария, но что именно ему не нравилось он не понимал, потому ничего не сказал приятелю.

***

Даменсток, 9 января, 1043 год

Улица Проклятья

Время 04:02


Ранним утром, когда тьма ещё господствовала небесами, извозчик подъехал к старому, покрытому трещинами пятиэтажному жёлтому зданию и встретил утомлённого бессонной ночью Стюарта с небольшой сумкой и скрипкой. Одет скрипач был в длинное белое пальто с охристыми вставками и с брошью в виде красного глаза на лацкане; под пальто на нём была рубашка, жабо с овальной аметистовой брошью, белые перчатки, брюки на фиолетовом ремне и туфли на замке.

– Доброе утро, сударь! – воскликнул русый извозчик с длинным шрамом на левой стороне лица из открытого окна автомобиля. Одет он был в чёрную поддёвку с широким бордовым поясом и восьмиклинку. – Вас подвезти?

– Да, вы как раз вовремя. К вокзалу «Механический медведь», пожалуйста. Сколько будет стоить?

– О, не так дорого, как предложили бы вам иные извозчики! Я дёшево беру даже за долгие поездки.

Извозчик помог загрузить вещи в багажник и сел обратно за руль, Стюарт же занял заднее сиденье, подпёр щёку кулаком и под тихое насвистывание извозчика впал в тревожную дремоту. Несмотря на пустую дорогу и достаточно высокую скорость автомобиля поездка затянулась до двух с половиной часов.

– Ох уж этот обширный Даменсток! – по прибытию воскликнул извозчик, потирая посиневшие ладони.

Нехотя очнувшийся Стюарт щедро расплатился за проезд и вышел из машины, забрав сумку со скрипкой. На улице к нему сразу же подбежал Сэмюель в чёрно-белой шубе и с обклеенным наклейками старым чёрным чемоданчиком наперевес.

– Стюарт, наконец-то! – композитор схватил приятеля за руку и повёл к вокзалу в форме стальной медвежьей морды с разинутой пастью. – Ты как раз вовремя! Нас уже собирают.

– Кто и куда?

– Господин Хайрон, помощник господина Затейникова! Он встречает всех, кто причастен к мюзиклу. Представляешь, мы поедем на отдельном поезде!

– О как… К чему бы это?

– Я думаю, таким образом господин Затейников выражает нам своё уважение!

– Или ему некуда тратить деньги.

– Кстати, может быть: он ведь один из богачей Кайдерска!

Стюарт хмыкнул.

Неподалёку от входа в вокзал перед толпой, приглушаемый транспортным гулом, ораторствовал высокий тридцатилетний блондин с узкими сапфировыми глазами, большим лбом, длинными растрёпанными волосами и лукавой улыбкой – помощник режиссёра Хайрон. Одет он был в сине-голубые оттенки: тёмную короткую шубу, рубашку с чёрной бабочкой, брюки и коричневые утеплённые сапоги. Уик с подозрением покосился на него и примкнул к разношёрстной толпе, украдкой разглядывая собравшихся незнакомцев. Ощутив на себе пристальный взгляд, он обернулся и встретился с парой хладнокровных сладко-медовых глаз. Сердце тут же пропустило удар. Его соглядатаем оказалась женщина с неестественно бледной кожей, шелковистыми каштановыми волосами, собранными в высокий пучок, прямым носом и тонкими острыми бровями. Они смотрели друг на друга, словно играли в гляделки, пока женщина с ухмылкой не отвернулась, что заставило скрипача впасть в ступор. Не до конца поняв, почему ему вдруг стало душно, он решил рассмотреть не только лицо незнакомки, но и её костюм. Одета она была под стать своей аристократической внешности: фиолетовое пончо с эполетами, мехом и золотой тесьмой скрывали бордовое платье с длинными рукавами и чёрное жабо. Стюарт не мог ни проглотить встрявший ком в горле, ни отвести от неё восхищённого взгляда и всё любовался её аккуратным профилем. Однако, когда она вновь подняла на него глаза, он отвернулся.

«Почему здесь так душно? Лицо горит… и сердце рвётся наружу. Чёрт… Что со мной? – он украдкой посмотрел на неё и снова отвернулся. – Тревога вся будто испарилась, а волнение осталось… неужели я?..»

Мысль его прервал громкий голос Хайрона:

– Итак, дамы и господа, устроим перекличку, дабы убедиться, что все на месте! – и он начал один за другим называть имена, получая в ответ поднятые руки или громкое: «Я!» Когда назвали Сэмюеля, композитор представил Хайрону Стюарта, который упорно ожидал, когда назовут имя воспламенившей его сердце незнакомки. Ею оказалась Элла Окаолла.

– Итак, дамы и господа, – завершил перекличку Хайрон, – сейчас мы пройдём проверку, и я поведу вас к поезду, где мы распределимся по местам.

Внутри вокзала они прошли тщательный досмотр, многочисленные чемоданы с сумками провели через интроскоп и вслед за синим компаньоном будущие коллеги отправились на перрон, где Хайрон раздал всем билеты. Музыкантам достались нижняя и верхняя полка купе в третьем вагоне.

Вскоре вдоль затуманившейся платформы вытянулся кроваво-красный поезд, чей оглушающий рёв возродил тревогу в душе Стюарта. «Не к добру это всё… – гудела единственная мысль, и сердце уже стучало не от приятного волнения, а от животного страха. – Может ещё не поздно отказаться?..»

– Стюарт, ты идёшь? – окликнул его Сэмюель.

– Да, иду-иду…

Они подошли к заспанному проводнику своего вагона, предъявили паспорта с билетами и зашли внутрь.

II

Купе

В купе музыканты встретились с соседями: болтливым солистом, болтавшим ногами на верхней полке, и молчаливым доктором на нижней.

Двадцатисемилетний артист оказался человеком очень приятной наружности: короткие каштановые волосы лентами выглядывали из-под красной фетровой шляпы, большие малахитовые глаза сверкали озорным блеском, на веках ото лба до глаз и по подбородку широкими линиями темнели широкие линии тату. Под коричневым пальто с красным шарфом он был одет в бирюзовый клетчатый фрак, белую водолазку с красным галстуком, белые брюки и чёрно-белые шнурованные туфли.

Доктор был темнокожим тридцатиоднолетним мужчиной с волнистыми иссиня-чёрными волосами, собранными в гульку, густыми бровями, круглыми ушами, большим лбом и очками ромбовидной оправы, за стёклами которых таились рубеллитовые глаза. Он был в розовой рубашке с синей поясной сумкой, тёмно-малиновых карго и коричневых туфлях с тёмным градиентом.

Пока доктор читал детские сказки, солист сразу же завёл композитора в разговор и крутился с ним в словесном танго, обсуждая то чудесные морозы, то предстоящее путешествие. По мнению молчаливого Стюарта солист был человеком, который только хотел казаться простым, а на деле был совершенно не прост и походил на сложный труднопонимаемый механизм. Хотя его светлый лик и озаряла добродушная улыбка, в душе Уика она вызывала сплошные подозрения. Что-то не так было в том, как солист улыбался, что-то совершенно иное царило в его мыслях, пока он протягивал руку для рукопожатия и, мешая языки, мелодично лепетал о том, о сём, и Стюарту это совсем не нравилось.

– Quel charmant compagnon vous avez!(фр.: Какой очаровательный у вас компаньон!) – обратился солист к скрипачу и снова вернулся к композитору: – Что ж, будем знакомы, чудесный мальчик! Я Пётр Радов, солист.

– А я Сэмюель Лонеро!

Пётр блаженно улыбнулся, но, поняв, кто перед ним сидит, вдруг опешил и разинул рот.

– Quoi-quoi?(фр.: Что-что?)

– Я не понимаю иностранный.

– Я переспрашиваю твоё имя.

– Я Сэмюель Лонеро.

– Ах, вот оно как… А какой у вас род деятельности?

– Я композитор! Я еду помогать с премьерой мюзикла, буду дирижировать! А это – Стюарт, мой лучший друг и скрипач!

Пётр усмехнулся, стянул с шеи шарф и шумно сглотнул.

– Мне Затейников рассказывал о великом и непревзойдённом Сэмюеле Лонеро, но я не думал, что это вы… Я представлял вас как мрачного старика или серьёзного мужчину, думал, что великим маэстро должен быть человек не младше тридцати… Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Ба! Да вы совсем мальчик! Я… Честно, я поражён.

– Мне все так говорят, я уже привык.

– Но это правда поразительно! Вам только семнадцать, а ваше имя гремит по всей столице! А откуда вы родом?

– Я из Октавиуса.

– Октавиус… Это небольшой городок близ юга Даменстока, верно?

– Да! Мы пару лет назад с отцом переехали в Даменсток.

– А ваш отец?..

– Он судья.

– Ба! Я думал, вы однофамильцы, а вы, оказывается, родственники! Что ж, будем знакомы ещё раз, господин Лонеро!

Они вновь пожали друг другу руки.

– Но почему вы назвали меня господин Лонеро?

– На ты, давайте на ты!

– Хорошо, но тогда никаких господинов! Можно просто Сэм или Сёма. А то ты как Стюарт «господин» да «господин»!

– Потому что вы – гений, музыкальный мастер, а мастера называть «Сёмой» очень странно, – ответил Стюарт.

– Соглашусь со Стюартом, «господин Лонеро» звучит солиднее.

– Но я младше вас всех!

– Мы так выражаем своё уважение вам, господин Лонеро, – сказал Стюарт и замолк. Больше он не проявлялся в разговоре Петра и Сэмюеля, которые без устали обсуждали искусство и предстоящую премьеру мюзикла. Доктор краем уха слушал их беседы, пока читал сказки, и всё бросал беглые взоры на соседей.

Незаметно подкрался вечер.

Сэмюель и Пётр, утомлённые бурной беседой, вовсю смотрели десятые сны, пока Стюарт, лёжа на спине, терзался беспричинной тревогой. В попытках отвлечься, он то читал книгу, то рассматривал освещённый настенной лампочкой потолок, то вертелся с боку на бок, отчаянно пытаясь заснуть, но всё было бессмысленно: тревожность не покидала. Тогда он решил прогуляться по вагону и полюбоваться красотами природы через окна, которые могли вполне подействовать как успокоительное или даже снотворное. Однако вместо желанного спокойствия в коридоре он встретил Эллу Окаоллу с подругой – приятного вида блондинкой с пухлыми бордовыми губами, немного мясистым носом, румяными щеками, большими чароитовыми глазами с ресницами, походившими на лапки насекомого, длинными волосами, убранными кокошником, и двумя косичками на плечах. На ней было длинное синее платье с белыми узорами и красной шалью на плечах. Но подруга не интересовала Стюарта, его интересовала Элла. Неземная красота этой женщины, с которой он ни разу не говорил и ничего о ней не знал, кроме имени, дурманили некогда хладнокровный разум, и скрипач был уверен, – они найдут общий язык.

– Понаехали! – громко шепнула блондинка, нахмурила толстые брови и недовольно цокнула языком. Ей было всё равно, услышал её музыкант или нет.

– Не стоит так говорить, Марьям, – прошептала Элла и – о боже! – этот бархатистый меццо-сопрано пленил скрипача окончательно. Посмотрев вслед удаляющейся парочке, он с приятным трепетом в груди вернулся в купе и, словно пристреленный, рухнул на постель. Доктор окинул его мимолётным взглядом и продолжил решать судоку.

Стюарт, поняв, что как бы он ни пытался, он не уснёт, что помимо тревожности его сердце начала терзать внеплановая влюблённость (в которой он до сих пор не хотел себе признаваться), повернулся к доктору и спросил:

– Знаете сколько нам ехать до Кайдерска?

– Наш путь занимает два дня. Утром шестнадцатого мы приедем, – помолчав, сосед отложил судоку и повернулся к нему. Лампа освещала половину его спокойного тёмного лица. – А вы знали, что пару веков назад Кайдерск был больше Даменстока и некоторое время являлся столицей Яоки?

– Не знал.

– Теперь знаете.

– А вы, кажется, знакомы с этим городом. Можете рассказать, что он из себя представляет?

– Я родился в Кайдерске, конечно, могу рассказать о нём, – слабо улыбнувшись, он сел и скрестил руки на груди. – Кайдерск был основан в шестьсот шестьдесят шестом году Апостолом I и в том же году основал там самый большой театр во всей Яоки. Следственно, в Кайдерске более развито театральное искусство, чем в иных городах, и многие профессионалы стремятся переехать туда. Именно в Кайдерск всегда съезжалась вся знать, чтобы насладиться разножанровыми постановками, балетами, операми или мюзиклами. Поверьте, там есть всё на любой вкус и цвет! Даже Гальгены, основатели Даменстонского театра, родом из Кайдерска.

– Ого! – воскликнул опустивший к ним голову Сэмюель, испугав Стюарта. – А вы много знаете! Я в восторге!!

– Спасибо, Сёма, – усмехнулся доктор. – Но я не представился. Меня зовут Табиб Такута, я – доктор. Господин Затейников попросил меня приехать для вашей моральной и физической поддержки. Будем знакомы.

Он пожал им руки и по просьбе Сэмюеля продолжил исторический рассказ о своей горячо любимой родине.

Повествование это продолжилось вплоть до раннего утра, пока музыканты не погрузились в сон. Табиб замолк и уже с улыбкой продолжил решать судоку. Спать ему не хотелось.

…

Жгучий мороз глубоко царапал синие щёки. В сощуренных глазах рябило от резей в животе, а в ушах тянулся тихий, настойчивый звон. Каждый вдох ощущался битым стеклом в груди. Пальцы немели, и он старался сжимать их в кулаки, чтобы хоть как-то согреться. Казалось, каждую мышцу тянуло. Тело требовало энергии, которой давно уже не было. Голова шла кругом от грызущего внутренности холода.

«Час прошёл, два… Сколько я здесь хожу? Этот бесконечный лес скоро сведёт меня с ума!»

Стюарт шёл по заснеженной дороге, босой, одетый лишь в белое льняное платье. Ноги увязали в кусающем стопы снегу. Идти с каждым шагом становилось невыносимо тяжело, он почти слепнул от боли, но останавливаться нельзя, – вдруг скоро покажется то, что он ищет? Но что он ищет? Он не понимал и продолжал путь вперёд, осматриваясь, но ничего, кроме нескончаемых голых стволов, не видел.

Он был готов рухнуть наземь, сдаться беспощадной природе, но – о, чудо! – вдалеке показалась тёмная дверь с ярко-зелёной табличкой выхода – то, к чему он так упорно шёл все эти томно тянущиеся часы! От радости Стюарт потерял рассудок и почти бегом устремился к выходу, не обращая внимания на боль и кровавые следы, которые шлейфом тянулись за ним. Однако заветная дверь не приближалась, а наоборот отдалялась, и, сколько бы он ни бежал, он не мог достичь цели, постоянно спотыкаясь о притаившиеся в сугробах ветви. Споткнувшись в десятый раз, он увидел, что ветвями всё это время были бледные руки, тянущиеся из недр земли. Ужас обуял его, и он вновь устремился к выходу, который продолжал отдаляться. Истощённый, он потерял всякую надежду на спасение, рухнул навзничь и закрыл глаза. Голод тянул внутренности. Сознание туманилось.

…

Стюарт страшно закашлялся, резко сел на постели и испуганно осмотрелся. Табиб недоумённо уставился на него, отложив судоку.

– Что случилось?

– А?.. Да так, – придя в себя, отмахнулся Уик. – Дурной сон.

– Не к добру дурные сны в поездах.

– Не знаю… наверное… Сколько времени?

– Только полседьмого, можешь дальше спать.

– Не хочу.

– Расскажешь, что тебе приснилось?

– Зачем?

– Я немного разбираюсь в символике снов, может, подскажу, что означает тот или иной предмет.

– Спасибо, не надо. Я не суеверный.

– Как скажешь.

– Я… я лучше пойду позавтракаю.

– Хорошо. Приятного аппетита.

Заправив рубашку в брюки, поправив помявшееся жабо и накинув жилет, Стюарт вышел в коридор и испугался вида на мрачный лес.

«Просто дурной сон…»

Он мотнул головой и, оставив позади пару коротких вагонов, прошёл в полупустой ресторан.

III

Элла

Полупустой вагон-ресторан пропах корицей и кофе.

Людей было совсем немного: за дальним столиком расположилось двое мужчин – крупный седой господин и темноволосый мужик в военной каске, а у двери сидела парочка, состоявшая из тонкой статной женщины, похожей на чёрного лебедя, и её возлюбленного со странными изумрудными глазами и закрученными в большие кудри персиковыми волосами. Но первым, что бросилось в глаза Стюарту, был столик, где в гордом одиночестве сидела Элла Окаолла. С маленьким стаканчиком эспрессо он подошёл к ней и, подавляя робость, спросил:

– Можно подсесть?

Элла холодно посмотрела на него и кивнула.

Около четверти часа они просидели в молчании, пока Стюарт не взглянул на тонкую бирюзовую книгу возле её тонкопалой ладони.

– Что читаете?

– «Лёд» Винина.

– О-о… э-э… впервые слышу эту фамилию…

Женщина тут же просияла:

– Да? Тогда советую ознакомиться с его творчеством! Обещаю, не пожалеете! Винин невероятно романтичный и душевный писатель, а таких в наше время не так уж и много, к сожалению. Но именно его читать – одно удовольствие! Все его истории имеют хороший конец и язык у него изящный, лёгкий, чёткий, льётся, как чудесная песня! Знаете, читать про страдания очень тяжело, потому я не особо люблю нашу мрачную классику в целом. Страдать я могу и сама, не вижу смысла страдать и при чтении, что я считаю отдыхом, а не тяжкой рутиной… – она запнулась, прижала палец к губам и густо покраснела. – Извините, я слишком разговорилась…

– Нет-нет, продолжайте! Мне нравится вас слушать. Вернее, в целом слушать мне нравится…

Глаза под пышным пушком ресниц сверкнули янтарём, на бледных губах заиграла смущённая улыбка. Сердце пропустило удар.

– Я Элла Окаолла.

– Я знаю, то есть… я… а я Уиарт Стюк, нет, постойте…

Элла тихо посмеялась. Стюарт мотнул головой, пригладил волосы и отчеканил:

– Я Стюарт Уик.

– Будем знакомы, господин Уик.

– П-просто Стюарт.

– Хорошо, Стюарт. Тогда я просто Элла, – она очаровательно наклонила голову. – Кажется, вы чем-то взволнованы.

– Вам кажется, я-я абсолютно спокоен… Я всего лишь немного… удивлён.

– Удивлены? Чем?

– Я не ожидал встретить здесь настолько милого человека… Ну, вернее, вы милая в плане общения, а не то, что вы могли подумать… то есть нет, вы милая и внешне! Э… я запутался, подождите…

Ласковый смех коснулся его слуха, и юноша сконфуженно прокашлялся, истинно не понимая, почему его мысли разбегаются в разные стороны. Никогда, никогда в жизни он не чувствовал себя так неуверенно и глупо!

– Не переживайте так, я не кусаюсь, – она подпёрла щёку кулаком. – Вы тоже очень мил, Стюарт, особенно когда смущаетесь.

– С-спасибо… – его голова качнулась, и шёпот слетел с поджатых губ: – Странно, это всё так… странно…

– Что именно?

– Не знаю даже, как объяснить… Я обычно держу себя под контролем, но сейчас… В общем, не важно. Лучше расскажите что-нибудь о себе.

– Даже не знаю, что рассказать… Если возвратиться к литературе, то я выделила для себя любимую троицу: ранее упомянутый Винин, Тарас Байдовский и Узэг Ном. Если говорить об увлечениях, то иногда балуюсь живописью и, когда есть настроение, играю на флейте. Правда, таланта у меня нет ни к тому, ни к другому, но мне просто нравится сам процесс работы. А теперь ваша очередь.

– А я… я попал сюда совершенно случайно. Я скрипач, и господин Лонеро решил меня взять в помощники.

– Господин Лонеро – композитор?

– Да, именно.

– Я много слышала об этом юном гении. Значит, вы ему нравитесь.

– Мы хорошо дружим, поэтому он предложил мне поехать.

– Даже так… Всегда восхищалась музыкантами, особенно скрипачами. Это ведь какой талант надо иметь, чтобы овладеть таким капризным инструментом? Вы ведь с детства занимаетесь музыкой?

– Да. Мама говорила, что лучше всяких шалостей будет скрипка. И когда я впервые взял инструмент в руки, – не поверите, – всё будто встало на свои места. Будто паззл моей жизни сложился, и я понял, ради чего я хочу жить, – он хмыкнул. – Наверное это звучит глупо…

– Нет, нет! Это звучит очень… романтично. Именно такими творцами я восхищаюсь! Вы ведь готовы за своё ремесло отдать жизнь, жить одной лишь мыслью об искусстве и… я восхищена вами.

– Я просто делаю то, что люблю… – в смущении пробормотал он. – Элла… можно я когда-нибудь сыграю для вас? На двоих. Без публики.

Она изумлённо приподняла бровь:

– Для меня? Хорошо. Только если обещаете не нервничать так сильно.

Стюарт чуть ухмыльнулся, но тут же подавил этот жест. Ему хотелось казаться серьёзным и спокойным, однако рядом с ней это было так непросто.

– Постараюсь…

Их взгляды встретились вновь, и на мгновение он забыл, как дышать. Теперь эти медовые глаза не казались холодными и строгими, в них сверкали звёзды нежности. Казалось, время застыло, а всё вокруг исчезло, оставив их наедине друг с другом. Стюарт хотел что-то сказать, но слова вязкой массой застыли у него в горле.

– А каких авторов вы читаете? – помогла ему Элла.

– Я? Я очень люблю творчество Иосифа Эпикура, особенно его критические статьи. Я в целом люблю читать критику, наверно даже больше обычной литературы… И лирику люблю, Вагошина, к примеру, или Куро…

– Куро… – она ухмыльнулась. – Если б было небо, краше глаз твоих…

– …я бы птицей облачился вмиг.

– Но я не птица, ты – не небо…

– …и я люблю тебя безмерно.

– Так вы тоже романтик, раз любите Куро?

– Я… не совсем…

– …пачка сигарет мне не заменит поцелуя…

– …не забуду касаний твоих никогда.

– Я полюбил тебя странную, злую…

– …и никогда не любил так себя.

– Вы уже второе стихотворение о любви за мной продолжаете, а говорите, что не романтик. Вы совсем не умеете врать.

Уик не знал, что ответить, и не понимал, как спрятать то, что он так старательно пытался скрыть даже от себя. В голове царила мысленная какофония. Окаолла посмеялась.

– Какой вы милый!

– Зачем вы меня смущаете?..

– Потому что вы прелестно смущаетесь. Прямо как… котёнок.

– Котёнок?.. Вы ведь в курсе, что называете котёнком взрослого мужчину?..

– Да, но я люблю говорить правду, в отличие от вас.

Он прокашлялся и решил перевести тему:

– А Винина… Что бы вы посоветовали у него прочесть?

– Хм… Думаю, «Лёд» как раз подойдёт. Я уже дочитала его, так что, если хочешь, могу одолжить. Думаю, ты не пожалеешь.

– Буду рад.

Стюарт получил книгу в руки, на мгновенье соприкоснувшись с Эллой пальцами, и вздрогнул. Эта случайная, невинная близость взбудоражила кипящую кровь, сбила с толку, и он на некоторое время замолк, пробуя приятные, неизведанные чувства и ощущения.

– Спасибо за… книгу, – произнёс он хрипло.

– Буду ждать твоих впечатлений.

– Да… – он посмотрел на свои пальцы, всё ещё ощущая то мимолётное прикосновение. – Знаешь, Элла, у меня такое чувство, будто мы очень давно знакомы. Я не знаю, что это, я никогда такого не испытывал… но мне нравится.

– Я тебя понимаю. Увидев тебя, я сразу ощутила родную душу…

После её слов ему стало как-то легче; было приятно знать, что он не один чувствовал эту странную близость. От её улыбки сердце сбилось с ритма, от одного её взгляда в его груди распускался чудесный бутон розы, а сердце наполнялось сладкой истомой. Он впервые в жизни чувствовал себя по-настоящему живым.

Вскоре они разошлись по своим купе.

Стюарт, прижав книгу к груди, мечтательно вздохнул и рухнул на постель. В голове всё ещё звучал её голос, улыбка жила в мыслях, а пальцы вспоминали то мимолётное соприкосновение. Он прикрыл глаза рукой и услышал лёгкий смешок.

– Стю, ты такой довольный! – радостно воскликнул Сэмюель. – Что-то случилось?

– Нет, я всегда такой, – потушив улыбку, сказал Стюарт и привычно нахмурился. – Ничего не случилось.

Удивлённые соседи переглянулись.

Оставшееся время до обеда Уик провёл за чтением, а после вернулся в ресторан к Окаолле; та вновь сидела у «Влюблённого юноши» кисти Бесонновой и пила апельсиновый сок. Заказав чай, он подошёл к столику и с позволения подсел к ней.

– Вот мы и снова встретились, – счастливо улыбнулся Стюарт.

– Да, я ждала тебя! А ты не голоден? У тебя только чай, да и ты на завтраке ничего не ел…

– Я сыт. Вернее, я совсем не хочу есть.

– Неужто бабочки в животе порхают?

– Не просто бабочки, а это целый оркестр репетирует без дирижёра, – попытался отшутиться он.

Пётр и Сэмюель, сидевшие неподалёку, не могли поверить своим глазам.

– Впервые вижу такого Стюарта… – изумлялся композитор. – Он… улыбается, нет, счастливо светится!

– Заплутал в чаще любви наш мальчик! – качнул головой солист. – Et pourtant, il a choisi une bonne dame!(фр.: И неплохую даму выбрал, однако!)

– Что?

– Говорю, неплохую пассию выбрал! Красавица эта дама, правда, старше его. Но ему такую и надо. Как говорят в её случае: породистых псов берут щенками. Думаю, он в надёжных руках.

Завершив обсуждение прочитанного, Стюарт поинтересовался:

– Кстати, Элла, а кто ты для Затейникова? Вернее… Кем ты работаешь? Тут же весь поезд отправляется к нему, верно?

– Верно. Я солистка, работаю в Сладком доме мюзиклов. Господин Затейников заключил договор с нашим театром, ему порекомендовали меня и теперь я здесь.

– Порекомендовали… Я бы хотел увидеть тебя на сцене.

– А-ах, не стоит, я посредственная актриса.

– Но из всех Затейников выбрал тебя, я думаю это что-то да значит.

Элла с усмешкой пожала плечами.

– …а можно попросить тебя ещё кое о чём? – после паузы спросил скрипач.

– Да, конечно.

– Можешь рассказать мне про Затейникова? А то я без понятия, к кому еду работать. Совсем, как профан; со мной такого никогда не было…

– Ничего страшного, всякое бывает. А о господине Затейникове… Я сама мало о нём знаю, хотя его имя всегда у меня на слуху. Он ведь очень знаменит в театральном мире, так как по молодости долго работал в Даменстонском театре Гальгенов. Однако он покинул его после какого-то инцидента (не помню точно, но что-то связанное с чьей-то смертью) и переехал в Кайдерск, где работает по сей день. Там у него появилась своя свита, состоящая из охранников Цербетов, какой-то девушки и Хайроном. С ними он никогда не расстаётся, насколько я слышала.

– Хм, забавно… Такой важный человек и вдруг переезжает из столицы… Ты точно не помнишь ничего про инцидент?

– Нет, не помню. Но, похоже, его покинул близкий человек.

Странный образ выстроился в голове у Стюарта, который он ещё долго пытался осмыслить. Кем был Затейников на самом деле? Какой у него характер? Что за инцидент, после которого он покинул Даменсток? И зачем ему такая большая свита? Однако буйство тревоги укрощала Элла. Элла…

…

Прошёл обед, за ним – ужин. К сожалению, Стюарт не сумел провести вечер с покорительницей своего сердца, ибо с ней ужинала её подруга, потому он, лёжа в постели, зачитывался «Льдом» Винина. Тихо шуршали страницы, один за другим пролетали абзацы, воображение играло со струнами его души. Почти каждое слово отдавалось в его сердце искрой, и улыбка невольно прорезала его губы. Казалось, будто автор хорошо знал такие сердца, как его: холодные извне и трепещущие внутри. И Стюарт узнавал в главном герое себя: замкнутого, подозрительного и такого же не смыслящего в любовных делах человека, что наконец встретил на пути долгожданную звезду. «Влюблён», – писал автор о герое, и скрипач всё больше понимал свои чувства к солистке. Влюблён.

Табиб тоже заметил изменения в ранее хладнокровном соседе, но вслух мысли не озвучивал и лишь загадочно ухмылялся. А хорошо сдружившиеся Пётр и Сэмюель сидели в углу ресторана и вновь обсуждали влюблённость товарища, искоса рассматривая объект его обожания.

– А они даже внешне похожи, – подметил солист. – Я всегда думал, что притягиваются лишь противоположности, а одинаковым людям друг с другом скучно. Не знай я его даму, я бы ставил на блондинку.

– Нет, совсем ему не по характеру… Он любит тишину, а её подруга слишком болтливая.

– Прямо как ты.

– Ну, рядом со Стюартом я стараюсь себя контролировать!

– Oui-oui(фр.: Да-да).

Ночь.

Ни кошмары, ни тревога больше не мучили Стюарта, но уснуть ему не удавалось, ибо мысли его занимала Элла. Прижимая книгу к груди, он смотрел во тьму и представлял пред собой её светлое улыбающееся лицо, искрящиеся сладко-медовые глаза и нежную улыбку, ради которой он готов на всё. Повернувшись набок, он вновь и вновь прокручивал в голове сцену своего признания. Ему хотелось скорейшего наступления утра, чтобы за завтраком раскрыть ей свои чувства и получить в ответ смущённое «да». Об отрицательном ответе он даже не задумывался, так как чувствовал, что любовь его взаимна.

«Это безрассудно!» – гудел приглушаемый сердцебиением голос разума. Но он его не слушал. Да, они знакомы лишь день, да, она старше его, да, он ведёт себя как глупый мальчишка, но разве не всё ли равно? Жизнь и так коротка, надо брать быка за рога!

Встав раньше всех, Стюарт в спешке отправился в ресторан и столкнулся в дверях с Эллой.

– Ах, Стюарт! – воскликнула испугавшаяся солистка.

– Извини, что напугал.

– Ничего-ничего… Ты куда-то торопишься?

– Да, к тебе. Я подумал, что могу составить тебе компанию…

– Правильно подумал. Марьям осталась в купе, отказалась завтракать.

– Вот и славно, то есть… Я рад тебя видеть.

Они заказали себе по чашке кофе и заняли привычное место у картины, а после взялись за обсуждение «Льда». Стюарт вернул книгу и с восторгом отозвался о слоге Винина, персонажах и наивкуснейших описаниях, сказав, что книга тронула его до глубины души, а Элла, сияя от счастья, слушала его похвалу, словно хвалили не Винина, а её.

Внезапно прервавшись, скрипач перевёл дыхание и, пристально посмотрев ей в глаза, словно следователь на допросе, спросил:

– Могу я кое-что сказать?

– Конечно, говори.

– Мне хочется быть и с тобой, и с собой откровенным. Эта книга теперь для меня много значит. Знаешь, Винин словно писал про меня, про мою замкнутость, подозрительность, страх выйти из скорлупы… И впервые в жизни я почувствовал, что понимаю себя, – он глубоко вдохнул и выпалил: – И… кажется, я влюбился. Нет, не так, это звучит слишком просто и странно… так, так… да, так! Именно! Пожалуйста, послушай меня до конца. Я… я хочу сказать… я бы никогда не подумал, что это случится со мной. Со мной! Я не думал, что испытаю это глупое чувство, что вообще когда-либо влюблюсь, тем более с первого взгляда, но сейчас я сижу и краснею перед тобой, как мальчишка. Я был не прав: это оказалось вовсе не глупым чувством, а очень серьёзным и… не знаю, какие мне подобрать правильные слова… да и есть ли тут правильные слова? В общем… я тебя люблю.

Бледное лицо с каждым произнесённым словом пунцовело. Элла не сразу ответила на его признание, задумалась, словно взвешивала каждое следующее слово. В глазах её мелькнула неуверенность.

– …если ты откровенен со мной, я тоже буду откровенна.

Её слова повисли в воздухе, как первые капли перед грозой.

Стюарт замер, посерел. «Неужели отказ?..»

– Ты мне очень мил и… кажется… твои чувства взаимны. Когда мы впервые встретились, – это было странно, – я даже не успела ничего о тебе подумать, а сердце уже откликнулось, будто я встретила близкого человека. Я тогда решила, что обязана поговорить с тобой, и это было не случайное желание, а душевный порыв, необходимость. Я чувствовала, что если мы не поговорим, я задохнусь, иссякну… – их глаза встретились. – Но, как видишь, это свершилось, чему я несказанно рада. Но всё же… я переживаю.

– О чём?

– Мне уже тридцать один. Ты молодой ещё, неопытный… – она усмехнулась. – Не знаю… Не стану ли я для тебя лишним грузом? Я ведь…

– Возраст – не помеха! – прервав её, воскликнул он и в смущении прокашлялся. – То есть… я люблю тебя такой, какая ты есть.

Стюарт накрыл своей холодной ладонью её тонкие тёплые пальцы и легко сжал их. Элла посмеялась.

– Как странно! Мы знакомы всего лишь день, а ты уже признаёшься мне в любви! Мне, незнакомке из поезда… И я тоже хороша, призналась незнакомцу. До сих пор не верится…

– Да, это всё будто странный, но приятный сон… Я всегда считал, что любви с первого взгляда не существует, а сейчас сам признался незнакомке. Смешно, странно, но так хорошо… Я теперь самый счастливый человек на свете.

– А я – самая счастливая женщина… Неужели тебя и вправду не останавливает разница в нашем возрасте?

– Нисколько.

– А то, что мы почти не знаем друг друга?

– Это тоже не проблема! У нас есть много времени, чтобы узнать друг друга. Всё-таки, теперь мы коллеги.

И он, взяв её ладонь, коснулся губами белых костяшек.

Изумлённые Сэмюель и Пётр наблюдали за представшей пред ними картиной.

– Надо же, они знакомы лишь день, а уже признание! – шептал Радов. – Никогда не видел ничего подобного в жизни, лишь в романах!

– Я тоже… – кивнул Лонеро. – Кажется, они даже не замечают, что вокруг собралось много людей.

– Влюблённые, что с них взять?

Они переглянулись.

Ужин.

Придя в ресторан, Стюарт надеялся провести время с возлюбленной, но с досадой увидел рядом с ней подругу, заказал себе борщ, чай и со вздохом подсел к соседям за стол.

– Только борщ? – удивился Лонеро.

– Мне не хочется есть, – ответил Уик.

– Сыт любовью, да? – усмехнулся Такута. Скрипач вперил в него смущённо-хмурый взгляд.

– Ну, – улыбнулся Радов, разливая всем, кроме несовершеннолетнего композитора, шампанское, – давайте выпьем за твоё счастье, Стюарт! Мы уже всё слышали. «Возраст – не помеха»…

– Вы подслушивали?!

– Ну, вы так громко говорили о своей любви, что невольно прислушаешься! Не думал, что ты сможешь так смело заявить о своей любви незнакомой даме. Я не осуждаю, нет, я, наоборот, восхищён! Это сколько смелости надо иметь…

– Да хватит!

– Засмущался, – смеялся Табиб. – Ладно-ладно, больше не будем вгонять тебя в краску. Давайте выпьем за любовь!

– Да, за любовь!

И все, включая Лонеро с яблочным соком, подняли бокалы, звонко чокнулись и залпом опустошили их.

Следующим утром поезд остановился в Кайдерске.

## Глава 2: Кайдерск

I

Гостиница «ТарТар»

Кайдерск, 12 января, 1043 год

Вокзал «Кокитос»

Время 07:13


– Итак, дамы и господа, – собрав всех перед помпезным вокзалом, сказал Хайрон, – сейчас мы отправимся в гостиницу «ТарТар», куда вас всех заселят. Эта необычное и весьма уютное место подготовлено специально для приезжих актёров господина Затейникова и находится в недоступном для простых обывателей месте, дабы вы могли полноценно отдохнуть после тяжёлого рабочего дня. Уверен, вам там понравится. А теперь прошу вас следовать за мной.

Стюарт тихо хмыкнул, когда услышал шутку от мужика в каске про то, что они «отправляются в тартарары», и встревоженно нахмурился при взгляде на хищный оскал Хайрона.

Следуя за синим чичироне, группа подошла к расписному рубиновому автобусу, сложила чемоданы в багажный отдел и расселась по местам: Стюарт сел с Сэмюелем, Пётр с Табибом, а Элла с подругой. Хайрон занял место у водителя и что-то записал в блокнот.

Когда автобус тронулся с места, водитель в сине-фиолетовом костюме задорно воскликнул:

– Добро пожаловать на родину театрального искусства, господамы! Наш путь займёт около двадцати минут. Советую не зашторивать окна и вместо дремоты насладиться видами на наш чудесный город! Надеемся, вам здесь понравится!

По тёмному салону всколыхнулась волна перешёптываний. Стюарт прижался виском к стеклу и закрыл глаза. Глухо стучащее сердце обвили терновые ветви.

Водитель включил радио, – громко запела известная оперная дива под протяжный скрипичный вой:

Встретимся вновь за горизонтом,
Но пока живи, не спеши ко мне!
Я приду колокольным звоном,
Духом приду домой к тебе!

– Стюарт, смотри! – дёрнул за плечо задремавшего приятеля Сэмюель и указал в окно на вытянутое готическое здание с крепкой каркасной конструкцией и аркбутанами: мощные стены были высечены из бордового камня, длинные окна украшали пёстрые мозаичные витражи, а острые крыши с гранатовыми треугольными камнями на пиках устремлялись к чистым безоблачным небесам. При взгляде на это здание Стюарта пробила дрожь.

Автобус с клокотанием остановился возле здания. Растрёпанный водитель с длинными сиреневыми волосами и округлыми, будто вечно удивлёнными сугилитовыми глазами вышел на улицу и, надев кепку охранника, вместе с Хайроном повёл пассажиров к чёрному ходу в угрожающе-роскошное здание. Отворив тяжёлые врата, он любезно пригласил всех в длинный белый коридор.

– Этот проход нужен, чтобы вас точно никто не потревожил, – пояснил Хайрон и обратил всеобщее внимание на водителя. – Кстати, прошу любить и жаловать – Ехид Цербет, наш водитель и, по совместительству, охранник гостиницы.

Ехид поклонился. Движение возобновилось.

– Выглядишь встревоженным, – обратился к Стюарту Табиб.

– Да. Это место… меня пугает.

– Своими размерами или роскошью?

– И тем, и тем.

Достигнув конца коридора, группа прошла по лестнице наверх к позолоченной разрезной арке и оказалась в широком розовом фойе с мраморным полом и белоснежными колоннами. По левую сторону от входа расположилась просторная столовая, возле неё – кухонька и моечная, а также проход на лестничную клетку. Хайрон подвёл всех к стойке регистрации и представил Ахерону – темноволосую регистраторшу с короткой стрижкой с двумя косичками, обрамлявшими её бледное лицо, и треугольной чёлкой. Тёмная помада украшала лишь её нижнюю губу, а одета она была в бордовый костюм, состоявший из подпоясанной кофточки с красными рукавами и юбки-карандаша. Строго посмотрев на гостей, Ахерона не произнесла ни слова и записала что-то в журнал.

– А также, – продолжил Хайрон, – вас будут охранять наши Цербеты: уже знакомый вам Ехид и его старший брат Сифон. Сейчас они вышли на перекур, но скоро вернутся, и тогда вы можете познакомиться с ними ближе. Но предупреждаю: будьте аккуратнее с Сифоном. Он часто бывает немножко не в себе.

После регистрации каждый получил по ключику с серебряным номерком. Все рассыпались по этажам: Табиб Такута отправился на второй этаж, Стюарт Уик, Элла Окаолла и Сэмюель Лонеро – на третий, Пётр Радов – на четвёртый.

Поднявшись на этаж, музыканты замерли в восхищении: безоконные лазуритовые стены с позолоченными узорами украшали оригиналы картин именитых художников, пол застилали крокоитовые ковры с ромбовидными узорами, с потолка свисали тёмные люстры. По углам стояли чёрные диванчики и стеклянные журнальные столики, а посередине коридора расположился длинный берёзовый стол.

– Как тут красиво! – восторженно воскликнул Сэмюель.

– Похоже Затейникову действительно некуда девать богатства… – хмыкнул Стюарт.

Приятели разошлись по комнатам.

Уик, стянув пальто и устало рухнув на кровать, пробормотал:

– Наконец-то, – и прошёлся взором по своему временному жилищу – светлой, достаточно просторной и уютной комнате. Большую двуспальную кровать с двух сторон окружили угловатый дубовый стол (на котором стояли проводной телефон, ажурная лампа, чайник, широкая тарелка со столовыми приборами, под столом – холодильник), тумбочка и вместительный шкаф. В углу напротив расположилось бордовое кресло с круглым столиком, у двери перед туалетом и душевой – трюмо. Единственное окно затемняла ткань снаружи, что показалось Стюарту странным.

– Снова эта беспричинная тревога… Ладно, пройдёт, – отмахнулся он, поднялся и начал разбирать сумку.

Внезапно раздался траурный колокольный звон, за которым последовал задорный голос:

– Добр-рое утро, дорогие коллеги! На связи Добродей Затейников, ваш режиссёр. Поздравляю с приездом в наш славный театральный город! Надеюсь, ваша поездка прошла замечательно и мои старания не напрасны. Я хотел предупредить вас, что воочию мы увидимся завтра, когда Хайрон покажет вам путь к Большому театру. А сегодня, прошу, отдыхайте и набирайтесь сил, поднимайте театральный дух и готовьтесь к работе! До завтра!

Стюарт удивлённо смотрел на потолок. Не такой голос он себе представлял…

– Нехорошее у меня предчувствие…

Мрачные думы прервал стук, – пришла Элла.

– Можно? – спросила она.

– Да, конечно.

Солистка прикрыла за собой дверь и с позволения присела на край кровати.

– Как тебе гостиница? – поинтересовалась она.

– М… В целом неплохо, но что-то меня настораживает.

– Что именно?

– Без понятия.

Стюарт со вздохом сел рядом. Элла погладила его по волосам.

– Ты мне с самого начала поездки показался встревоженным.

– Да. Сам не понимаю, что именно меня смущает…

Короткий поцелуй обжёг его холодный лоб.

– Я разделяю твою тревогу, но давай не будем на ней концентрироваться. Сейчас нам лучше расслабиться и отдохнуть. Завтра нас ждёт насыщенный день.

– Да, ты права. Спасибо, Элла. Рядом с тобой мне легче.

– Мой хороший, – она поцеловала его в висок и положила голову ему на плечо. – Я хотела кое-что тебе сказать…

– Что такое?

– Ты ведь видел Марьям, мою подругу?

– Видел. Это ведь она в узорчатом синем платье?

– Да, она. В общем… Марьям не очень хорошо относится к темнокожим. Я ещё не говорила ей о тебе и наших отношениях. Боюсь представить, что будет, если она узнает… Поэтому давай пока неделю будем осторожнее при людях, хорошо? Так наши отношения будут более логичны, если мы постепенно их проявим. Позже я ей всё обязательно расскажу, хорошо?

– Хорошо, однако уже многие с поезда знают про нас.

– Ну и пусть, я лишь переживаю за Марьям. Она точно сидит в неведении.

– Хм… А почему она плохо относится к темнокожим?

– В юности её долгое время домогался друг семьи – старый темнокожий мужчина. Когда домогательства грозили перерасти в преступление, она всё рассказала родителям и написала заявление в полицию. Тогда были долгие разбирательства, пока этот человек не уехал из страны. С тех пор она остерегается темнокожих и остерегает меня.

– Ты, надеюсь, не боишься меня?

– А чего бояться? Я тебя люблю, а не боюсь.

– И тебя не пугают наши спонтанные отношения?

– Нисколько. Я всегда верила в любовь с первого взгляда, потому счастлива, что со мной это произошло. Знаешь, я безнадёжный романтик, хоть и пыталась это отрицать. Прямо как ты.

– Я не романтик…

– Снова отрицаешь очевидное.

– М… Если честно, мне поначалу казалось, что ты очень строгая.

– Все мне так говорят, но ошибаются. Я совсем не строгая, даже чересчур мягкая и ранимая, – она посмотрела ему прямо в глаза. – Скажи, а ты любил когда-нибудь?

– Никогда. Я всегда твердил себе, что эти тёплые чувства мне чужды и я навеки останусь одиночкой, но… «Любовь выскочила перед нами, как выскакивает убийца, и поразила нас сразу обоих», да?

– Да.

Их дыхания смешались. Стюарт с нежностью провёл холодной ладонью по её горячей щеке и осторожно прильнул губами к её губам. Сердце трепетало, живот скручивало от приятного волнения. Элла обвила руками его шею и углубила поцелуй, закрыв глаза.

Почти сразу их прервал постучавшийся в дверь Сэмюель. Нахмурившийся Стюарт нехотя отстранился и тяжело вздохнул, когда его громко позвали по имени.

– Я сейчас, – сказал он Элле и вышел в коридор.

– Стюарт, пошли завтракать! Там така-ая вкуснятина!

– Хорошо-хорошо… Вы идите, я позже подойду. Я… ещё не все вещи разложил.

– Хорошо!

Скрипач вернулся к поднявшейся с кровати возлюбленной.

– Наверно Марьям меня заждалась, – сказала она. – Я… пойду, хорошо?

– Да, конечно, – с досадой кивнул он.

– Ты только не расстраивайся, вечером я постараюсь к тебе прийти и буду в твоём распоряжении.

– Спасибо, дорогая. Буду ждать.

Они попрощались коротким поцелуем и спустились на первый этаж, по которому разливалась брань хриплых голосов, резавших слух. Сильно похожий на брата усатый Сифон Цербет и темноволосый мужчина в каске рьяно спорили о чём-то, пока Ахерона и Ехид наблюдали за ними, как за скучным фильмом. Влюблённые, решив не обращать на словесную дуэль внимание, зашли в столовую и, наполнив подносы едой, расстались: Элла подсела к подруге, а Стюарт направился к Сэмюелю, Петру и Табибу.

– Ба! Вот и наш романтик! – усмехнулся Радов. – Ну что, как тебе гостиница?

– Неплохая, – хмыкнул Уик.

– Согласен, но-о я бывал в гостиницах получше! Здесь интерьер странный, да и окон нет…

– Тоже мне, сравнил ляшку с пальцем. Это трёхзвёздочная гостиница, а ты нам про пятизвёздочные рассказывал, – сказал Такута.

– Откуда ты узнал, что она трёхзвёздочная? – удивился солист.

– Ахерона сказала! – ответил композитор. – Мы разговорились, и она мне всё-все рассказала про «ТарТар»! А Табиб рядом сидел.

– О как… И что же она рассказала?

– Ну-у, то, что гостиница специально строилась для таких, как мы, и что господин Затейников активно участвовал в её постройке. Говорят, это здание таит в себе множество секретов, но их раскрывать нельзя…

– Потому что любопытным могут нос оторвать, – добавил Табиб.

После завтрака приятели разбрелись по этажам. Стюарт зашёл в комнату и, встретившись с Эллой, приятно удивился.

– Элла?

– У Марьям болит голова, она решила вздремнуть. Теперь я здесь, – улыбнулась солистка.

Они сели на кровать и долго молчали, с нежностью смотря друг на друга. Даже молчание было им приятно, ведь они – вместе, слушают сердцебиенный дуэт и чувствуют прикосновения друг друга.

– Ох, я вспомнил… – первым заговорил Стюарт, сведя брови к переносице. – Я хотел спросить, не знаешь ли ты сюжет этого загадочного мюзикла?

– Хорошее слово: загадочный… А сюжет знаю, но лишь частями, да и то только зачин. Господин Затейников решил сохранить интригу даже для нас, потому напрямую ничего не скажет вплоть до первой репетиции.

– А в чём зачин, если не секрет?

– М-м, насколько я поняла, это история выживания группы людей в брошенной гостинице «Неделя». Это что-то наподобие закрытого детектива: среди этой группы затаился убийца, который каждую ночь выходит на охоту. Задача персонажей – отыскать убийцу и прекратить вереницу преступлений. Я играю супругу известного музыканта, но что дальше предстоит по сюжету этой роли, не до конца понимаю. Завтрашний день должен раскрыть нам все карты.

– Да, надеюсь раскроют… Забавно будет, если этот сюжет вдруг станет реальностью, учитывая, как меня настораживает эта гостиница.

– А ну-ка сплюнь!

Элла засмеялась.

К ужину Стюарт пришёл раньше всех. Он не был голоден, потому поспешно выпил кружку кофе и вышел в фойе, где пересёкся со старшим Цербетом и Сэмюелем. Сифон театрально лил слёзы, громко сморкался, всхлипывал и рассказывал о своей непростой жизни: как над ним издевались в школе, как его чуть не убили в юношестве, как его бросила жена, когда он лежал в больнице с травмой головы, как он долгое время после этого находился в трауре и медленно травил себя алкоголем и проч. Композитор слушал его с неподдельной жалостью и утешающе поглаживал по спине.

– Когда-то нас было трое, трое братьев, трое Цербетов! – поднимал палец к небу охранник. – Но после ужаснейшей автокатастрофы нас осталось двое! Двое! А ведь мы были как трёхглавый пёс: сильные, опасные, многоуважаемые!.. Без Аила мы не так сильны… Горе, горе!..

Стюарт недоумённо застыл в дверях. Возле него зевал Ехид со скрещенными на груди руками. Завидев музыканта, он лениво сказал:

– Вы уж не пугайтесь моего брата. Он немного того… – он прокрутил палец у виска. – …чудаковатый! Мы с ним как палка на двух концах или типа того. Это он после травмы головы таким стал, громким, психованным и о-очень странным. Вот сейчас вы видите, как он лапшой наседает на уши бедному мальчику и неизвестно, когда остановится, да и остановится ли вообще? – неизвестно.

– Думаю, этому мальчику действительно интересна жизнь вашего брата, так что вы не переживайте на этот счёт.

– А я и не переживаю! Пусть болтают, пусть! Брату забава на вечер нашлась, а то его обычно никто не слушает.

Вернулся в комнату скрипач с острым желанием вести дневник, чтобы освобождать перегруженный мозг от мысленных камней. Сев за стол, он вкратце записал события сегодняшнего дня, безуспешно попытался на бумаге сформулировать причины своей тревоги и после с ноющими висками лёг в постель.

– Завтра раскроются все карты… завтра.

II

Добродей Затейников

Кайдерск, 13 января, 1043 год

Гостиница «ТарТар»: фойе

Время 07:07


К семи часам столовая открылась, приглашая к себе проголодавшихся жителей гостиницы.

Набрав немного еды с фуршета, зевающий Стюарт подсел к возбуждённому Сэмюелю и принялся за скромную трапезу, искоса поглядывая в сторону Эллы и её подруги. Конечно, эти взгляды не ускользнули от счастливого композитора.

– Всё смотришь на свою красавицу? – промурлыкал он.

– Что? Я… А разве это так заметно?

– Очень! Вы двое совсем не скрываетесь, и то мило! Я так рад, что ты наконец-то счастлив! – после небольшой паузы он поднял палец вверх и сказал: – Кстати, я от Ахероны узнал немного о господине Затейникове. Хочешь послушать?

– Давайте.

– Знаешь, почему он так богат?

– М?

– Потому что несколько лет назад у него трагически погиб дядя и оставил ему большое наследство, в том числе особняк в Кайдерске.

– Даже целый особняк…

– Да! И вся свита живёт вместе с ним! А знаешь почему он седой?

– Он седой?

– Ну-у, я его ещё не видел въявь, но поговаривают, что после смерти близкого друга он поседел от горя.

– …а какие волосы у него были раньше?

– Красные, вроде.

– Вам не кажется, что это домыслы сплетников?

– Ну, наша жизнь бывает так удивительна и странна, что я охотно верю в это! Если бы ты умер, я бы тоже поседел от горя.

– Вы и так светлый.

– Стал бы ещё белее! Так что не умирай рано, пожалуйста.

– Я и не собирался.

После завтрака приятели укутались в тёплые одежды и вернулись в фойе, где перед пишущим что-то в блокнот Хайроном толпились их коллеги. Когда все собрались, проводник с блаженной улыбкой воскликнул:

– Доброе утро, дамы и господа! Как вам спалось? – получив несколько положительных ответов, он поднял руку, прося тишины. – Очень рад, что вы все довольны и бодры! Я передам это господину Затейникову, он будет счастлив. А сейчас кутайтесь в шубы, мы отправляемся к Большому театру! Все за мной!

Хайрон вместе с Ехидом Цербетом вывел всех по тоннелю на улицу. У ворот прозябший охранник пожелал всем удачи и вприпрыжку вернулся на пост, а чичироне повёл коллег по редкой аллее к роскошному персиковому зданию с восьмью колоннами и мраморными статуями трёх рычащих львов на крыше – Большой Кайдерский театр.

Обойдя театр, восхищённые коллеги зашли внутрь через служебную дверь и сдали верхнюю одежду в гардероб. Повторно пересчитав всех, Хайрон объявил, что господин Затейников немного опоздает, и около четверти часа развлекал толпу рассказами о Большом театре.

Часовым боем раздались шаги, – с лестницы к ним сошёл невысокий мужчина в оранжевом костюме, жёлтой рубашке, синем галстуке (галстук был необычный: он соединял в себе классический галстук и галстук-бабочку) и коричневых туфлях с тёмным градиентом; в руке у него покачивалась трость с маленьким черепом на набалдашнике. Стюарт посмотрел на его бледное лицо: кристаллически-белые кудри до плеч, белые длинные ресницы, железный взгляд рубиновых глаз, вздёрнутый нос, овальное пенсне с оранжевыми стёклами и широкая улыбка, нет, хищный оскал. Что-то в груди ёкнуло, сердце застыло в напряжении. Нехорошее предчувствие молотком ударило в голову, заскрипели колёса мыслей.

– Добр-рое утро, коллеги! – живо воскликнул мужчина. – Прошу простить за опоздание. Надеюсь, Хайрон развлёк вас рассказами о нашем театре, и вы не заскучали.

Толпа хором поприветствовала его.

Скрипач наклонился к уху композитора:

– Это Затейников? Не таким я его представлял…

– Я тоже, но он выглядит очень бодро и живо!

– Да, живо…

– Спасибо, Хайрон, можешь быть свободен, – махнув в сторону тростью, обратился режиссёр к подручному. Хайрон поклонился и ушёл. – Итак, коллеги, наша первая репетиция пройдёт завтра, а сегодня я хотел бы провести вам небольшую экскурсию по нашей творческой обители и после устроить финальную читку. Все готовы?

– Да!

– Отличный настрой, коллеги! Тогда все за мной!

Затейников повёл всех за собой по этажам, делясь планом работы и своей заразительной радостью. Сначала он показал им обшитые изумрудным бархатом ложи, затем обширные гримёрные и небольшой подземный репетиционный зал, а в конце привёл в просторный, сверкающий золотом зрительный зал с многочисленными рядами узорчатых малахитовых стульев. Многотонная люстра переливалась всеми существующими цветами у искусно расписного потолка, а перед сценой, сокрытой тяжёлым охристым занавесом, расположилась подвижная широкая оркестровая яма.

– Завтра мы репетируем здесь. Послезавтра этот зал будет занят, и мы отправимся в малый, – предупредил режиссёр и взглянул на карманные часы. – Даю вам полтора часа на то, чтобы прийти в себя, и после приходите в малый зал на читку!

На том экскурсия кончилась.

Затейников отвёл в сторону несколько сотрудников, не относящихся к солистам: то был доктор Табиб Такута, композитор Сэмюель Лонеро (он мимолётно представил Стюарта Затейникову), фотограф Илона Штуарно, автор либретто Гюль Ворожейкин, хореограф Лебедина Грацозина и драматург Ванзет Сидиропуло, и обсудил с ними важные организационные вопросы.

– Выглядишь настороженно, – оставшись наедине со Стюартом, сказал Табиб.

– У меня нехорошее предчувствие и от этого живот крутит…

– Может, нервничаешь из-за нового места?

– Навряд ли. Ладно, не важно.

– Ещё как важно. Я бы тебе советовал развеяться и прогуляться по городу; поверь, он очень красивый.

– Я бы с радостью, но, боюсь, так я сильнее уйду в раздумья.

– А ты возьми с собой Сёму и Петра; уж эти болтуны тебя развеселят.

Они посмеялись и вернулись в зрительный зал. Перед сценой стоял, опёршись о трость, Добродей и заворожённо смотрел на свою окровавленную ладонь.

– Что с вашей рукой? – нахмурился подошедший к нему Стюарт.

– Да так, порезался обо что-то.

– Царапина сильно кровит! Может, вам стоит обраб…

– Нет, нет, мне нравится! Ха-ха, знаете, Уик, я очень, очень люблю вид крови. Кровь мне чем-то напоминает розы: алые, острые, они завораживают своей красотой и больно жалят… Так и кровь. Так и кровь.

Под его немигающим взглядом скрипача сковал страх, словно перед ним стоял не человек, а страшный Бес или сам Сатана. «Тебе просто кажется», – заверил он самого себя и мотнул головой.

Затейников всё же вытер порезанную ладонь салфеткой и усмехнулся:

– Вам нравится наш театр, Уик?

– М-м, да, изумительное место. Не думал, что Большой театр Кайдерска настолько красивый.

– О, у нас все театры красивые! Если будет время, посетите несколько постановок, особенно советую постановки моего доброго коллеги Аиделя в Малом театре. Билеты, конечно, не дешёвые, но, уверяю, вам понравится! Да-а, понравится… – Затейников тихо рассмеялся и так же внезапно замолк. – О, кстати, Уик, вы ведь родом из Даменстока, верно?

– Да, а что?

– Ничего-ничего, просто интересно. Мы ведь совершенно с вами не знакомы, вот я и интересуюсь… Я ведь должен знать, с кем буду работать, сами понимаете… А с Лонеро вы знакомы или вас порекомендовали ему?

– Мы знакомы.

– О как! Тогда не сомневаюсь в его выборе и очень надеюсь на нашу крепкую дружбу, – он протянул ему руку, и Стюарт осторожно пожал его широкую жилистую ладонь. – Вы на меня смотрите с таким диким страхом… Что-то не так?

– Нет, всё в порядке.

– Тогда покрепче сожмите руку! Во-от, другое дело. Стюарт Уик…

– Скажите, господин Затейников, зачем вы держите сюжет постановки в секрете? От господина Лонеро я узнал, что он, грубо говоря, вслепую писал музыку для вас.

– Я ярый интриган и обожаю делать сюрпризы, потому всё держу в секрете. Ну и чтоб не сглазили.

– Вы суеверный?

– Да. А вы, как вижу, нет. Серьёзный, хмурый красавец-аристократ с экзотической внешностью! Вы мне нравитесь, Уик! Вам вы тоже в театрах выступать.

– Я не артистичен.

– Это да, вы скупы на эмоции. Но измениться никогда не поздно!

– Я и не хочу меняться.

– Ваше дело, я просто говорю! Болтать люблю очень; думаю, вы заметили, – он сощурил глаза. – А расскажите-ка что-нибудь о себе, Уик.

– Что именно?

– Что хотите!

– Мне нечего о себе говорить.

– Значит, из вас информацию выуживать надо… Вот, к примеру, что вы прячете под повязкой?

– Глаз.

– Целый?

– Возможно.

– А родители у вас кто? Иммигранты?

– Нет.

– Любопытно… А имя вам почему дали такое?

– Не знаю.

– А я знаю! Стюарт означает «страж» или «управляющий». Думаю, ваша мать хотела вырастить из вас лидера, потому дала вам такое имя. Говорят, Стюарты хорошие стратеги и ужасно ответственные люди… И вы наделены всеми этими качествами, Уик.

– К чему вы это всё говорите?

– Болтать люблю! Но, вижу, вам не очень нравится моё общество.

Стюарт промолчал, и Добродей со смешком покинул его.

***

Первая репетиция прошла более чем удачно: приезжие солисты ближе познакомились с местными солистами и объёмным ансамблем, музыканты передружились с Лонеро и Стюартом, а важные лица уже мыслили коллективным разумом и походили на сложный, но слаженный механизм. Драматург Сидиропуло вместе с режиссёром Затейниковым, художником-постановщиком, которым оказался Хайрон, хореографом Грацозиной и поэтом Ворожейкином контролировали ход действий, сидя в зале или бродя по сцене с актёрами. Фотограф Штуарно снимала весь процесс на камеру, бегая как маленькая собачка то по сцене, то по залу и ложам в поисках нужного ракурса и интересной композиции. Доктор Такута, чьей помощи особо не требовалось, сидел в первых рядах, решал судоку и безучастно наблюдал за всем.

Так продолжалось неделю.

Работа кипела с раннего утра до поздней ночи. Все, уставшие после насыщенных, но изматывающих репетиций, возвращались в гостиницу и после ужина продолжали заучивать текста и репетировать. Многие вечера Стюарт проводил с неустанно репетирующей Эллой и помогал ей заучивать партии, а во время коротких перерывов играл для неё на скрипке. Любовь… любовь зажигала их души и отгоняла все тревоги прочь.

А Сэмюель за эту неделю успел передружиться абсолютно с каждым в гостинице. Теперь его знали и любили все, о нём говорили, как о лучике света в тёмном царстве, и постоянно ласкали, как котёнка, ведь он так мил и невинен. Конечно, не обошлось без исключений, коей оказалась двадцативосьмилетний фотограф Илона Штуарно, получившая среди коллег прозвища «чихуахуа» и «общественная язва». Это была низенькая девушка с шоколадной кожей, двуцветными волосами (белая чёлка и длинный иссиня-чёрный хвост), вздёрнутым носиком и одним вечно сощуренным правым глазом (глаза её, кстати, были очень красивого насыщенного оранжевого цвета и походили на два мандарина). Одета она была всегда в одно и то же: красный шарфик на крепкой шее, рыжая удлинённая рубашка с медальончиком в форме светящейся красной лампочки на груди, большие зелёные шаровары и чёрные ботинки на высокой платформе. И эта маленькая хулиганка при любой возможности обзывала Сэмюеля то «глупым блондинчиком», то «тупым оленем», то «наивным идиотом», пинала локтем в бок и всячески смеялась над ним. Сэмюеля это, конечно, сильно расстраивало, но обижаться или отвечать на пакости он не собирался, хотя Стюарт с Петром уговаривали его прервать эти надоедливые издевательства грубым ответом.

– Разве ты не злишься на неё? – всё дивился солист.

– Я не умею злиться и никогда не умел, – отвечал композитор. – Думаю, скоро я ей надоем, и она перестанет меня трогать. Надо просто подождать.

– Bon cœur…(фр.: Доброе сердце…)

Позже Сэмюель узнал от Ахероны немного информации про «чихуахуа». Оказалось, Илона подрабатывала в скандально известных газетах «Некрополь» и «Белладонна», профессионально вила гирлянды сплетен, помогая журналистам в грязной работе, и часто мешала полиции на местах преступлений. Она только казалась на первый взгляд глупой и недалёкой, когда на деле её стоило опасаться, ибо она могла без труда раздобыть любую информацию про каждого, кто был ей неприятен, и выставить его круглым дураком.

– Но не переживай, – успокаивала Сэмюеля Ахерона, поглаживая его по голове, – тебя она не тронет. Ты всем нравишься, и мы за тебя заступимся.

– Да, мы не дадим тебя в обиду! – поддакнул Сифон Цербет.

– Нас много, а она – одна, – добавил Ехид Цербет.

– Спасибо, я тоже вас всех люблю… – улыбнулся композитор и крепко обнял каждого. Однако вместо ответной радости Ахерона стыдливо опустила взгляд, Ехид поджал губы, а Сифон предался внезапным рыданиям, крепко прижимая изумлённого Сэмюеля к себе и неустанно повторяя: «Это трагедия, трагедия!..»

Скрывшись во тьме лестницы, встревоженный Стюарт наблюдал на этой странной картиной и не мог понять происходящего. С бурным танцем мыслей он вернулся в комнату и, пристреленный, рухнул на смятую постель. Нет, здесь точно что-то не так! Подавить смятение было всё трудней, потому он, зажмурившись, погрузился в глубокий колодец размышлений. За стеной послышалось странное скрежетание и тихий стук какого-то механизма. Прислушавшись, он ничего не услышал и принял этот шум за игры воображения.

– Пройдёт, – отмахнулся он, лёг набок и заснул.

***

Рокот. За толстым стеклом чёрный, как воронье крыло, небосвод.

Дрожащая стрелка. Стрекочущий, как сверчок, часовой механизм.

Ненасытный мрак. Жёлтые, как лицо больного, ободранные стены.

Пляска жёлтого лепестка. Застывшие, как пот на лбу, восковые капли.

Извивающийся дым. Искусанная, как карандаш, сигарета.

Кедровый стол, скрипучий кривой стул. Добродей, как верный пёс, ждёт. Смотрит на свечу. Догорает… и сам он горит. Горит, но никак не догорит.

В глазах железо. Нет, надежда. Любовь. Отчаяние. Печаль. Странная непонятная смесь.

Сердце пропускает удар. Первый, второй, третий…

Голова тяжелеет. Шея болит, словно по ней прошлись топором.

«Что ты задумал?»

Голос. Тихий, шероховатый голос. Родной, но не такой, как раньше. Пустой. Холодный.

Добродей молчит, блаженно улыбается. Чувствует пристальный взгляд. Глаза узкие, красные, как воск свечи. Лицо серое, с фиолетовыми пятнами. Брови тонкие. Носа нет, как и половины губ – вместо них белый череп. Гнилые зубы. Волосы парят в воздухе; тёмные, не короткие и не длинные. Чёрно-красное похоронное платье.

Пахнет миндалём.

Онподходит ближе. Смотрит. Повторяет вопрос:

«Что ты задумал?»

Молчание.

Добродей поворачивает кнему голову. Шумная ухмылка. Губы кривятся. Окурок в пепельнице.

– Помнишь, ты говорил, что хочешь войти в историю?

«Да».

– И я хочу. Все обо мне будут знать. И я буду рядом с тобой даже там, в газетах. Они вспомнят о тебе, потому что там буду я. Ты не забыт.

«Забудь».

– Никогда…

Новая сигарета.

– …не забуду.

Вздох.

– Не покидай меня никогда. Мне страшно. Здесь темно и холодно. Одиноко…

Немигающие глаза, красные, как яблоки.

– Ты не человек. И я тоже не человек. Больше не человек.

«Прошу, хватит».

– Никогда.

Протяжный скрип двери. Он ушёл.

Хайрон и Ахерона с беспокойством смотрели на Добродея.

– Вы снова курите, господин? – поджала губы регистраторша.

– Да. Зачем пришли? – холодно спросил режиссёр.

– Мы беспокоимся о вас, – сжал кулаки постановщик. – Вам снова одиноко, господин?

– Мне всегда одиноко.

– Не хотите попить чай?

– Нет. Ложитесь спать.

– Но…

– Ложитесь спать. Оставьте меня.

Помощники переглянулись.

– Мы вас любим, господин Затейников. Спокойной ночи, – враз сказали они и ушли, закрыв дверь.

III

Досье

Кайдерск, 20 января, 1043 год

Гостиница «ТарТар»: комната Стюарта Уика

Время 23:00


Часы гудели, давили на нервы. Тик-так. Тик-так.

Стюарт долго ворочался в постели, силясь уснуть. Но мысли… мысли мешали, открывали веки и сотрясали разум. Сдавшись, он включил настольную лампу и сел за стол, думая занять себя чтением, однако на глаза ему попалась красная записная книжка. В голове звонко щёлкнуло.

– А это идея…

Он открыл книжку где-то посередине, пометив разворот ляссе, написал дату и озаглавил страницу: «Свита Затейникова».


Добродей Затейников

Режиссёр

48 лет

Не женат.

Имеет музыкальное образование.

Постоянно скалится. Кажется, словно он что-то задумал. Во время разговора может беспричинно рассмеяться. Болтлив. Взбалмошен. Когда что-то идёт не по его плану, гневно вскакивает с места, будто собирается закричать, однако держит себя в руках и с натянутой улыбкой указывает на ошибки.

Много курит. Очень много курит.

Ненавидит животных. Любых. (Это уже многое говорит о нём.)

Любит вид крови. Сравнивает её с розами.

Суеверный. Панически боится чёрного цвета.

Получил большое наследство от дяди и преувеличивает его благодаря своей славе.

Живёт в особняке со своей свитой.

Ранее работал в Даменстонском театре им. Микаэля Гальгена.

По слухам после потери близкого друга поседел и переехал в Кайдерск.


Хайрон

Художник-постановщик

30 лет

Не женат.

Слишком громкий, но не болтливый.

Глаза хитрые, недобрые. Сильно щурится, отчего его глаза становятся ещё уже.

Ранее работал экскурсоводом в историческом музее Кайдерска, откуда его уволили из-за драки с посетителем.

Познакомился с Затейниковым в баре, где по пьяни подрался с кем-то. Затейников защитил его от оппонента и дал переночевать у себя. С тех пор Хайрон – его главный подручный.

Не выносит детей.

Предпочитает отношениям одиночество. Кажется, женщины ему абсолютно безразличны.


Сифон Цербет

Охранник гостиницы

45 лет

Не женат. Был разведён.

Старший брат Ехида.

Его настроение меняется по щелчку пальца.

Из-за тяжёлой травмы головы стал психованным. После этого от него ушла жена. Ранее работал на заводе, где, предположительно, получил травму.

Говорил что-то про старшего брата Аила и его смерти от несчастного случая.

Постоянно курит трубку и из-за этого кашляет.

Был объектом издевательств в школе.

Ему постоянно кажется, словно его преследуют.

Постоянно повторяет про какую-то трагедию и плачет навзрыд при господине Лонеро.

Видимо, любит обниматься.


Ехид Цербет

Охранник гостиницы, водитель

40 лет

Не женат.

Младший брат Сифона.

Любит оперы.

Постоянно ковыряет пальцы, из-за чего носит напальчники.

Весьма спокойный и рассудительный.

Всегда улыбается и выглядит так, будто постоянно чему-то удивлён.

Кажется, что-то скрывает, хотя, возможно, мне просто кажется.

Ранее работал водителем скорой помощи, но после скандала был уволен. По слухам, он сбил несколько человек. Дело замяли.

Познакомился с Затейниковым на вечере у их общего знакомого. Уважает начальника и любит его, как сын отца.


Ахерона

Регистратор гостиницы

32 года

Не замужем.

Хладнокровна, неразговорчива (если не считать господина Лонеро, в которого она, возможно, влюблена).

Чем-то явно опечалена, но неизвестно чем. Иногда сидит в прострации и смотрит в никуда с грустным и встревоженным видом.

Курит с мундштуком.

Пишет стихотворения.

Раньше работала проституткой. Её выкупил и приютил Затейников, которому она бесконечно благодарна за это спасение из «бездны».

Следующий разворот он озаглавил: «Жители гостиницы: 2 этаж» и выписал несколько имён: Табиб Такута, Марьям Черисская и Гюль Ворожейкин.


Табиб Такута

Доктор

31 год

Не женат.

Невероятно спокоен.

Немногословен. При разговорах предпочитает отмалчиваться и слушать других.

Родом из Кайдерска. Переехал в Даменсток из-за учёбы и остался там.

Очень любит детские сказки. К классике хладнокровен, особенно к яокской классике, где, по его словам, все «повёрнуты на страданиях и смертях».

Воспитан в семье медиков, хотя всю жизнь мечтал стать художником-мультипликатором. Хорошо рисует.

Любит судоку.

Обожает весенние пейзажи, розовый цвет и грызунов.

Курит.


Далее последовали обитатели третьего этажа: Ева Вита, Элла Окаолла, Илона Штуарно, Сэмюель Лонеро и сам Уик.


Элла Окаолла

Солистка

31 год

Не замужем (это исправимо).

Любимые писатели: Модест Винин, Узэг Ном и Тарас Байдовский.

Любимый цвет: фиолетовый.

Обожает персики и голубику, а также чай.

Помимо чтения увлекается живописью и музыкой. Умеет играть на флейте.

Негативно относится к табаку и алкоголю.


Илона Штуарно

Фотограф

28 лет

Не замужем.

Вспыльчивая и вредная.

Обожает спорить и оскорблять.

Подрабатывает в «Белладонне» и «Некрополе». Постоянно мешает полиции.

Щурит один глаз. Возможно, врождённый дефект, либо привычка.

Её часто путают с мальчиком или ребёнком из-за внешности и низкого роста.

Издевается над господином Лонеро. Есть вероятность, что на самом деле она испытывает к нему симпатию (по словам Эллы).

Любит цитрусы, оранжевый цвет и крепкую выпивку.


Сэмюель Лонеро

Композитор

17 лет

Не женат.

Солнечный человек. Добрый, дружелюбный, наивный. Правда, его легко одурачить.

Трудоголик. Мало спит, страдает бессонницей.

Очень любит клубнику и арбуз, а также плавленый сыр (носит с собой тёрку на ручке).

Приехал из Октавиуса.

Сын судьи Северьяна Лонеро.

Обладает абсолютным слухом и непревзойдённым талантом.


Остался последний, четвёртый этаж: Борис Феодов, Пётр Радов, Ванзет Сидиропуло, Максим Убаюкин и Лебедина Грацозина.


Пётр Радов

Солист

27 лет

Не женат.

Чрезмерно болтлив и активен, любит вставлять в речь иностранные фразы.

Популярен среди женщин, заигрывает с ними забавы ради.

Обожает бильярд, собак и виски.

Ходит с тростью ради «эстетики».

Умеет играть на трубе, пианино и гитаре.

Курит.


Закончив с досье на знакомых ему людей, он отложил ручку и, почувствовав долгожданную сонливость, протяжно зевнул. Одеяло тепло обняло его, и он закрыл глаза, попытавшись представить себе блаженные пейзажи: чудесный благоухающий садик с небольшой деревянной беседкой или поляну, укутанную утренней дымкой.

Однако тревога не унялась, возросла. Образы исказились: теперь вместо садика ему чудился перекошенный брошенный дом, объятое заревом, вместо поляны – алое поле битвы и толстый слой пыли. Он распахнул глаза и медленно огляделся по сторонам. Никого рядом нет. В тишине стыло только вечное: тик-так, тик-так…

– Ты не трус. Не бойся. Пройдёт.

Не проходило.

Одеяло давило, как пресс-папье. Что-то незримое уселось ему на грудь, ломало рёбра, улыбалось. Голос застрял глубоко в горле. Никого рядом нет.

С трудом выбравшись из-под груза, Стюарт включил настольную лампу и с рваным вздохом сел на кровати. Холодная капля прорезала висок.

– Тебе кажется…

В дверь постучались. За порогом оказалась взволнованная Элла в ночном рюшчатом платье, к которой он тут же бросился в объятия, как испуганный ребёнок жмётся к маме. Тревогу как рукой смело.

– Стюарт? – удивилась женщина. – Что-то случилось?

– …нет, я просто рад, что ты пришла. Мне тебя не хватало.

Солистка прошла в комнату, прикрыла за собой дверь и снова обняла возлюбленного.

– Выглядишь неважно… Снова тревога?

– …да. Я пытался уснуть, но тело будто парализовало, на грудь давило что-то тяжёлое. Было… страшно. Я не знаю, сколько я так пролежал.

– По описанию похоже на сонный паралич.

– Наверное. Не к добру вся эта поездка…

Она поцеловала его в щёку и погладила по спине.

– Мой хороший… Всё будет в порядке. Веришь мне?

– Верю. Тебе сложно не верить.

– Хорошо, я рада. Если ты не возражаешь, я побуду с тобой.

– А ты почему не спишь?

– Бессонница мучает, да и за тебя переживала.

Они легли на кровать, переплетя пальцы, и молчаливо глядели друг на друга.

– Спасибо, Элла.

– И тебе спасибо, Стю.

Она прижалась к его груди и прикрыла глаза. Мерное дыхание. Громкое сердцебиение. Тепло…

Одиночества он больше не боялся. Никогда.

Никогда.

## Глава 3: Новые коллеги

I

Сидиропуло

Кайдерск, 21 января, 1043 год

Гостиница «ТарТар»: курильня третьего этажа

Время 21:17


После ужина все разбрелись по этажам.

Стюарт сидел у приоткрытой двери курильни с записной книжкой на коленях, где потягивал уже третью сигарету Табиб, и вслушивался в разговор Сэмюеля и драматурга Ванзета Сидиропуло – невысокого тридцатилетнего мужчины с растрёпанными розово-персиковыми кудрями, очень странно рассыпанными по щекам веснушками, маленькими бровками, закрученными усиками и маленькими танзанитовыми глазками. Его худощавое тельце обтягивал ярко-красный костюм с нежным розовым градиентом и золотыми пуговицами на небольших лацканах, под ним –рубашка с поднятым воротом и красная галстук-бабочка.

Немного поведаем об этом новом для Стюарта лице.

Ванзет был до ужаса скромным и неуверенным в себе человеком, что пытался показать себя свету и доказать, что он чего-то да стоит, однако каждый раз терпел неудачу за неудачей. Никто не хотел замечать его, такого маленького, хрупкого, ничего не значащего человека, и даже он сам порой забывал про самого себя. Отчаяние поглощало его с каждым новым отказом, ненависть к себе возрастала в геометрической прогрессии, и тупая боль рвала маленькое сердце. Казалось, он был обречён на провал, пока случайно не повстречал на своём пути Добродея Затейникова. После первого же разговора режиссёр без раздумий решил поставить его пьесу «Трагедия «Неделя»», но в форме мюзикла, а не постановки, и заключил контракт с драматургом. И измученный Сидиропуло наконец-то стал счастлив.

И именно благодаря постоянной поддержке Сэмюеля (с которым он был знаком, как оказалось, ещё до поездки) Ванзет не опускал руки и шёл вперёд, несмотря на постоянные подножки судьбы. А также, благодаря рекомендации Сидиропуло, Лонеро позвали на роль композитора для «Трагедии», ведь, по словам драматурга, никто, кроме Лонеро, не смог бы мастерски передать атмосферу его пьесы.

Но о чём же «Трагедия» и почему именно она, по словам Затейникова, должна перевернуть мир мюзиклов? «Неделя» – название небольшой гостиницы, внутри которой заперли тринадцать человек. Пленников предупредили, что каждую ночь будет происходить по одному убийству, и обязали их искать таинственного душегуба, пока не истекло время. На расследование им дана одна неделя. К счастью, героям удаётся вовремя сорвать маску с жестокого убийцы и выбраться на волю.

Стюарт наспех записал синопсис пьесы и задумчиво хмыкнул, пока Ванзет, по привычке ломая пальцы, рассказывал Сэмюелю о своих переживаниях.

– Знаешь, я-я всё ещё очень беспокоюсь, что в одночасье «Трагедию» всё-таки, отклонят и вместо неё поставят очередную любовную драму. Почти каждую ночь я вижу один и тот же сон, как господин Затейников рвёт «Трагедию», бросает ошмётки на пол и говорит, пристально смотря мне в глаза: «Это провал». Я…

– Зря беспокоишься, – Лонеро подбадривающе похлопал его по плечу. – Уверен, господин Затейников ни за что так не сделает и не даст пропасть твоему произведению! Ведь среди всех он выбрал именно тебя, ещё неизвестного, но сильного драматурга! Ты неоправданно принижаешь себя и зря, ведь ты – ещё непризнанный гений!

– Ты… ты правда так считаешь?..

– Конечно! Я очень горжусь тобой!

Сидиропуло тепло улыбнулся.

– Знаешь, Сэм, на-а самом деле я даже немного завидую тебе, особенно тому, что тебя так быстро признали в обществе. Никто ведь не посмотрел на то, что ты приезжий, что ты очень молод; они все увидели, что ты – невероятный талант, маэстро нашего времени и, самое главное, наидобрейший человек! Если бы ты знал, как сильно твоя поддержка помогает мне держаться на плаву…

– Я рад, что помогаю тебе, но не думал, что ты мне завидуешь.

– Очень завидую, но в хорошем плане. Я считаю, что зависть – некий двигатель прогресса, поэтому это и хорошо, что я тебе завидую! Не думай, что я тебе желаю зла, нет; я тебе желаю только добра и успеха! И я очень счастлив, что именно тебя взяли на роль композитора для «Трагедии».

– Это тебе спасибо, что порекомендовал меня и познакомил с господином Затейниковым! Я давно не встречал такого радушного и милого начальника.

– Да, он очень добрый и чуткий… Я готов благословлять его до конца жизни.

Повисла пауза.

– Кстати, Сэм, как думаешь, какой псевдоним мне стоит взять?

– Псевдоним? Зачем?

– Мне моя фамилия не нравится. Ну что это такое: «Ванзет Сидиропуло»? Звучит смешно и несерьёзно!

– Не знаю… лично мне всё нравится. Но если хочешь поменять, то… это твой выбор, и я его поддержу. У тебя уже есть варианты?

– Да, сейчас! – драматург вытащил из-под лацкана маленький исписанный блокнотик. – Я всё думаю о Надеждине и-или Мараклуине. Ванзет Мараклуин или Ванзет Надеждин! Хорошо же звучит, согласись? Намного серьёзнее и звучнее, чем Сидиропуло!

– Ванзет Надеждин или Ванзет Мараклуин… Вторая очень звучна. Она мне чем-то напоминает бренчание гитары. И, мне кажется, она хорошо запоминается.

– А Надеждин?

– Тоже можно! Но Мараклуин мне больше нравится.

– Тогда Мараклуин! Надо сказать об этом господину Затейникову. Как думаешь, как он отреагирует?

– Положительно, а как же ещё?

Стюарт дополнил информацию о новом для него лице:


Ванзет Сидиропу́ло (Мараклуин/Надеждин)

Драматург

30 лет

Не женат.

Очень неуверенный в себе человек.

Завистлив. Мечтает о славе.

Имеет высшее образование художника-мультипликатора, но всегда мечтал стать драматургом, потому художественной деятельностью занимается на досуге. Часто иллюстрирует свои произведения.

Начал заниматься писательством в четырнадцать лет. С шестнадцати посылал свои стихотворения и пьесы в журналы, но никто его не принимал, потому он так сильно привязался к Затейникову.

Очень любит птиц, особенно белых попугаев.

Старый знакомый господина Лонеро.

Лично знает Модеста Винина (!) и также равняется на него.


– Что ты пишешь? – поинтересовался доктор.

– Да так, мысли… – отмахнулся скрипач и задумчиво постучал ручкой по странице. – Тебе не кажется это место каким-то странным?

– В каком смысле?

– Как бы пояснить… Я часто по ночам слышу какой-то странный механический гул за стеной, здесь нигде нет окон и мне иногда кажется, что здание движется, будто лифт. И этот Затейников… он мне совсем не нравится. Он какой-то кровожадный и будто психованный, но не такой, как старший Цербет, а… иной.

– Кажется, у кого-то очень бурная фантазия или галлюцинации от недосыпа.

– Да нет же, я серьёзно!

– Я тоже. Ты ещё с поезда кажешься мне слишком нервным. Расслабься.

– Легко сказать…

– Да, знаю, но надо стараться, – он потушил сигарету. – А что именно тебя пугает?

– Это странное место, Затейников, его свита и… этот город. Будь моя воля, я бы с удовольствием уехал отсюда куда подальше.

– А что тебе мешает?

– Господин Лонеро и…

– Элла?

– …да. Не могу я их здесь бросить.

– Тогда просто расслабься. Поверь, это делается легче, чем звучит.

– Я не могу!

– У меня есть хорошие успокоительные. Тебе дать?

– Нет, это не поможет! Почему меня никто здесь не понимает?

– Потому что твои слова фантастичны, Стюарт. Скажи об этом Пете или Сёме, они посмеются и скажут то же, что и я.

– И ты тоже надо мной смеёшься.

– Нет, я обеспокоен твоим состоянием, а вовсе не смеюсь. А что говорит Элла?

– Она… да, она тоже чем-то обеспокоена и это уже знак того, что здесь явно что-то не так.

– Мне кажется, она за тебя беспокоится, а не за это место.

– …ладно, тут ты снова прав. Элла мне тоже не верит, хоть и утешает.

– Поспать тебе надо.

– Может и надо. И всё же… я докажу вам, что это место странное и Затейников – психопат! Знаешь, что он мне сказал при нашей первой встрече? Что ему нравится вид крови! И также он не любит животных, а это – нехороший знак.

– И? Он же не убивает их.

– Ты уверен в этом?

– Ну, может, у него аллергия на них или ещё что-то. А если честно, если выбирать между тобой и господином Затейниковым, психопатом мне кажешься ты.

– Что? Я…

– Всё в порядке?

Мужчины обернулись, – в дверях стояли взволнованные Сидиропуло и Лонеро.

– …да, всё в порядке, – бросил Стюарт и, поднявшись со стула, посмотрел на встревоженного Ванзета. – Не будьте пессимистом и лучше радуйтесь тому, что увидите свою пьесу на сцене.

Скрипач протиснулся меж ними и ушёл в свою комнату.

– С-спасибо большое, я буду стараться! – крикнул ему вослед смутившийся драматург и обратился к композитору – Кто это был?

– Мой вечно нервный, но добрый друг, – ответил Сэмюель и посмеялся.

II

Грацозина и Баридоль

Кайдерск, 22 января, 1043 год

Ресторан «Беляш»

Время 19:42


Прошёл очередной репетиционный день.

Стюарт и Сэмюель не чувствовали себя сильно уставшими, так как их отпустили с репетиции пораньше, и они по инициативе скрипача решили посетить местный ресторан «Беляш», прославленный наинежнейшей выпечкой и искусными блюдами с театральными названиями. Заказав себе омлет «Гамлет» и пирог «Вишнёвый сад», восторженный Сэмюель сразу приступил к трапезе, а Стюарт, всё ещё ожидавший торт «Багровый остров» и суп «Пять вечеров», внимательно наблюдал за парой с соседнего столика и вслушивался в их разговор. Перед ним лежала записная книжка, в руке дрожала ручка.

Он оценивающе прошёлся по высокой скуластой женщине с чёрными, как глубокая ночь, прилизанными волосами, собранными в густой хвост мелкими кудрями, высоким лбом, украшенным изумрудной тикой, мутными обсидиановыми глазами, подчёркнутые тёмными тенями, вздёрнутым вытянутым носом, тонкими губами и длинной шеей с круглой изумрудной подвеской. Внешне она походила на грациозного и статного лебедя, не хватало лишь размашистых крыльев за её спиной. Тонкую фигуру её подчёркивало бархатистое чёрное платье с рукавами фонарями, ноги – сапоги с высокими зелёными каблуками. На рейле висело её малахитовое пальто с охристым мехом на вороте, рукавах и подоле.


Лебедина Грацо́зина

Хореограф

34 года

Невеста Адама Баридоля.

Властная женщина.

Невероятно начитана. Предпочитает иностранную литературу, в частности триллеры и детективы.

Часто кокетничает с другими мужчинами. Похоже, забывает про своего жениха, либо таким образом дразнит его.

Любит: чёрный цвет, дорогие вещи, украшения, различную еду, красное вино и сладости.

Дочь лесника. Переехала в Даменсток в юношестве.

Невероятно верующая. Считает, что ходит под защитой Бога.

Заботливо относится к своим подопечным, ласково зовя их «котятками» или «крошками», однако очень требовательна и строга.


Напротив Лебедины сидел её возлюбленный – Адам Баридоль, чем-то вечно взволнованный человек с широкой улыбкой, прорезающей тонкие губы, странными хромдиопсидовыми глазами (правый зрачок был намного больше левого), моноклем, густыми широкими бровями и объёмными персиковыми завитками до плеч, обрамляющих его потное розовое лицо. На нём висел тёмно-зелёный пиджак с маленькими лацканами и длинными рукавами-фонарями, белую рубашку с маленьким золотистым жабо на изумрудной броши, кильт с жёлтым широким поясом и коричневые туфли. Над пальто его невесты висел его большой белый берет с тремя круглыми изумрудами.


Адам Баридо́ль

Художник-мультипликатор

32 года

Жених Лебедины Грацозиной.

Сильно потливый.

Тихий, неразговорчивый, в отличие от Лебедины. Выглядит нервным.

Очень сильно любит возлюбленную и слушается её, словно ручная собачка. Когда соглашается с ней, робко кивает.

Живёт в другой гостинице, так как в «ТарТаре» ему не нашлось места.

Приехал как моральная поддержка для Лебедины. Скоро покинет Кайдерск и вернётся в Даменсток.


– Стю, что ты делаешь?

– Изучаю наших коллег.

– Но… зачем ты лезешь в их свидание? Ты же их подслушиваешь, да?

– Да, потому что они говорят не о чём-то романтическом, а о Затейникове! Они, как и я, считают, что что-то здесь не так!

– Но что может быть не так?

– Да всё! – воскликнул Стюарт, когда ему принесли его заказ. Официант испуганно вздрогнул и поспешил уйти. – Нет, господин Лонеро, мне вообще не нравится наша авантюра.

– Какая авантюра?

– Вся эта поездка. Мне всё вокруг кажется подозрительным, странным и… неправильным. Всё, всё здесь неправильно и…

– Но как же Элла? С ней тоже что-то не так?

– Да, то есть, нет! Н-не упоминайте Эллу…

– Эх, Стю, мне кажется, ты слишком нервный. Всё же хорошо! Расслабься и лучше думай о работе, иначе сойдёшь с ума от постоянного напряжения. Может, тебе стоит пропить курс успокоительных? У Табиба, вроде, они должны быть…

– Нет, не надо! – он проткнул торт вилкой и нахмурился, когда по тарелке лужей крови разлился бордовый крем. Кровь, как розы, острые, красные… – Господин Лонеро, разве вас не смущает Затейников?

– Нет, ни капельки. Да, может, он немного странный, но это из-за обстоятельств. У него же умер лучший друг, потом умер любимый дядя и после этого он стал немного… нервным. В остальном он в порядке: добрый, отзывчивый, поддерживающий. Никогда не кричит, спокойно всё объясняет.

– Нет, он… – Стюарт прорычал, поджал губы и сжал вилку. – Нет, вы не правы! Здесь явно что-то не так и я обязан узнать, что! Затейников мне не нравится, свита его – тоже! И я вовсе не сумасшедший, как вы с Табибом думаете! Послушайте Грацозину с Баридолем и… я!..

Он порывисто встал на ноги и хотел добавить что-то ещё, как вдруг его схватили за жабо и влажно поцеловали в щёку. Лебедина с усмешкой посмотрела на изумлённого Стюарта.

– А подслушивать нехорошо, малыш, – горячо прошептала она, обняла улыбающегося жениха за руку и ушла, оставив скрипача гореть со стыда и смущения.

Сэмюель посмеялся:

– Ха-ха, ты тоже попался! Госпожа Грацозина очень любит целоваться.

– Фу, – Стюарт потёр место поцелуя и нахмурился. – Бедный Баридоль…

– Ну-у, не думаю, что это очень плохо. Она же в щёку целует, а не в губы. Или ты так говоришь, потому что только Элла может тебя целовать?

– Да. Чего вы смеётесь?

– Ты такой забавный и милый стал, Стю!

– Нет! Не смейтесь, господин Лонеро!

Но композитор ещё долго смеялся.


В гостинице Лебедина Грацозина ужинала одна, медленно потягивала вино из бокала и кусочек за кусочком обгладывала кость вместе с горячим шоколадным маффином. Увидев зашедшего в столовую Стюарта, она тут же подлетела к нему, ласково взяла под руку и с усмешкой насильно увела в свой уголок. Сэмюель с удивлением смотрел на них, остановившись в дверях.

– Здравствуй снова, малыш, – пролепетала хореограф.

– Что? Зачем вы?..

Она не ответила, усадила его на стул и, заметив мимолётный взгляд Эллы, лукаво подмигнула ей.

– А ты такой ведомый, даже не сопротивляешься! Неужели тебя так легко увести?

– Что? Нет…

– Ха-ха! – Лебедина опустилась на стул напротив. – Можешь меня не бояться, малыш, я тебя не обижу.

– Не называйте меня так…

– Малыш, я делаю, что хочу, и говорю, что хочу. Для меня ты ещё совсем ребёночек, а, значит, малыш. Малыш Стю… Это же ты нас подслушивал в «Беляше»?

Стюарт молчал, смотрел куда угодно, только не на вальяжную собеседницу. Ему было крайне неприятно находиться в обществе этой наглой, властной женщины, но что-то странное удерживало его на месте, не давало уйти. Он искоса взглянул на Эллу и от нервов ему начало казаться, словно он только что бесконтактно ей изменил.

– Какой ты милый невинный мальчишка, – усмехнулась Лебедина, положив в рот кусочек мяса. Под столом носик её сапога прошёлся по его туфле, привлекая внимание скрипача. – Посмотри на меня, малыш. Вот так… Какой ты покорный, мне нравится. Такой строгий, нелюдимый, хладнокровный, м-м… Но я-то вижу, что ты лишь пытаешься казаться таким. Твоя одежда всё о тебе говорит.

Стюарт хмуро смотрел в эти бездонные, мутные глаза и сжимал в кулаках подол своей рубашки.

– Любишь фиолетовый, да? Тебе подходит. Фиолетовый – цвет скрытности и меланхолии, также он говорит о твоей большой чувствительности. Только по одежде и цветовой палитре я могу прочесть тебя, как открытую книгу. В отличие от твоего прелестного музыкального компаньона, ты у меня, как на ладони.

– К чему вы это говорите?

– Надо же мне как-то начать диалог.

– А я вам зачем?

– Да так, поразвлечься. А ещё хочу подразнить твою спутницу и… поболтать с тобой. Заинтересовал ты меня.

– Чем?

– Своим… любопытством. Оно тебя когда-нибудь погубит.

– Хватит говорить со мной загадками! Что вам надо?

– Ну тише, тише! Не нервничай, это тебе не к лицу.

– Так что вам надо?

– Развлечься. Одной ужинать скучно. Поговори со мной, малыш.

– О чём?

– К примеру, о господине Затейникове. Кажется, ты крайне им заинтересован.

– …да, заинтересован. Вы что-то знаете о нём?

– Знаю. Что именно тебе нужно?

– Расскажите о нём. Кажется, вы тоже его в чём-то подозреваете.

– Ты ошибся. Для меня он – простой человек, как и все в этом зале. Кроме тебя, главный герой.

– Чего?..

– Не такой, как все, вечно что-то подозревающий и пытающийся найти ответы на свои вопросы, когда все вокруг ничего не понимают и понимать не хотят… Ты ведь считаешь себя главным героем?

– Нет.

– А я считаю тебя главным над этими пешками; ты словно король среди них, важный, главный, видящий то, что не видят другие… – последний глоток вина. – Итак, что тебя интересует?

В холодной груди вспыхнул огонёк любопытства, и Стюарт задумался.

– …а разберите Затейникова так, как вы разобрали меня. По цветам.

– Так и знала. Что ж, начну с лица, к одежде перейдём потом. Много лет назад Затейников славился своими красными кудрями, что могли означать либо опасность, либо радость, страсть и любовь (я же склоняюсь ко второму варианту, ибо именно после смерти близкого человека он поседел, а, значит, утратил способность любить и радоваться). Однако даже с белыми волосами он притягивает к себе очень много внимания, а белый, помимо невинности и чистоты, символизирует смерть, а в сочетании с красными глазами Затейников источает и смерть, и угрозу. Именно поэтому он кажется тебе странным и опасным человеком.

– И всё из-за волос и глаз?

– Да, цвета сильно влияют на наше восприятие. Я не назову господина Затейникова сумасшедшим, но и адекватным его назвать нельзя. Все мы в своём роде безумцы, и он не исключение.

Стюарт хмыкнул.

– А что насчёт одежды?

– Одежда… Его излюбленный оранжевый костюм во многом говорит об энергичности и эмоциональности. И, поскольку оранжевый считается цветом осени, он также может ассоциироваться с меланхолией и даже смертью. Жёлтая рубашка может говорить и о солнце, о безумии, увядании, а синий галстук – о печали или умиротворении. Итак, получается, что тема смерти неустанно следует за господином Затейниковым по пятам. Даже его трость с черепом говорит об этом.

– То есть он опасен?

– Считай, как хочешь, для меня же господин Затейников обычен и, на удивление, непримечателен.

– Хм… А вы знаете что-нибудь про инцидент со смертью его друга?

– Если ты так жаждешь утолить свой голод, я расскажу. Но что ты дашь взамен?

– Что хотите.

Усмешка слетела с тонких губ.

– Осторожнее разбрасывайся такими фразочками, малыш. Так уж и быть, ничего не возьму взамен, просто потому что ты меня развлекаешь. А инцидент… Когда господин Затейников ещё работал у Гальгенов, он потерял лучшего друга, кажется, актёра. Фамилии не назову, ибо я сама без понятия, кем был этот человек, но эта смерть повлекла за собой ещё несколько ужаснейших случаев. Всё это в совокупности сильно подкосило и господина Гальгена, и господина Затейникова. С тех пор наш режиссёр очень подавлен. Хотя он может казаться весёлым и беспечным, на деле он до сих пор несёт траур по другу. Кажется, они были очень близки.

– Ясно… – Стюарт придержал паузу. – Вы что-то сказали про моего компаньона.

– Да, про малютку Сэмюеля.

– А что с ним не так?

– М-м… Я не до конца могу его понять. Если ты чрезвычайно прост, то он похож на сложный паззл. Расскажешь мне о нём?

– А что о нём говорить?

– Вот какой он по твоему мнению?

– Он? Ну, он очень наивный, добрый, всегда всех поддерживает, дарит радость и тепло. Любит обниматься. Разве он сложен? Мне кажется, именно он совершенно прост.

– А мне кажется, внутри него сидит какое-то зло… Может, вся эта невинность – лишь маска, за которой скрывается что-то страшное.

Стюарт метнул взгляд в сторону Сэмюеля, сидящего за столом с Петром и Табибом, и призадумался. Чтобы такой человек, как господин Лонеро, таил зло? Смешно!

– А что скажете про тех, кто его сейчас окружает?

– Про Петрушу и Табиба? М-м… Петруша, казалось бы, очень добрый и такой же открытый, как и ты, но на деле он немного сложен. На нём бирюзовый фрак, что ассоциируется с плавными волнами; также это цвет чистоты и невинности. Зелёные глаза символизируют мир и покой. Кажется, всё прямо-таки кричит о его спокойствии и уравновешенности, однако из его образа выбивается красный галстук, что говорит о вспыльчивости, а это идёт в противовес зелёному и бирюзовому. Возможно, он действительно вспыльчив.

– То есть вы считаете, что в нём тоже есть сгусток злобы?

– Возможно. А насчёт Табиба… Он очень пугливый человек.

– Он? Пугливый?

– Да, чрезмерно. Хоть он и кажется хладнокровным и спокойным, как подобает доктору, на деле он по-детски невинен и открыт, о чём говорит доминирующий розовый цвет в его одежде. А вот синий, в его случае, играет роль страха. Конечно, страх принято изображать серым, но синий в некоторых случаях перенимает эту роль. Да, бедный малыш очень пуглив, так что оберегайте его от лишнего стресса, ведь вы, кажется, хорошо поладили.

– Да, поладили. А что вы можете сказать о себе?

– В плане?

– В плане цветов и характера.

– Твоё любопытство поражает, малыш Стю… Во мне преобладает чёрный цвет, – она подпёрла щёку ладонью. – Скажи, я – загадочная женщина? Я ведь кажусь тебе странной и непонятной, да? Не переживай, я к этому привыкла. Мы с моим дорогим Адамом весьма запоминающиеся личности, чем мы очень гордимся. Про нас, обычно, не забывают… Ты ведь меня запомнишь, правда?

– Да, запомню.

– Хорошо, запомни меня, – она доела маффин. – Итак, если у тебя есть ещё вопросы, можешь смело задать их.

– Зачем вы мне всё это рассказали?

– Просто так. Мой Адам уехал, мне стало скучно. А ты смешной и интересный малыш, ибо ты у нас главный герой сей пьесы. Вернее, как ты считаешь.

– Да не считаю я себя главным героем! И вообще, со слов господина Лонеро, все мы – главные герои своих жизней, так что прошу вас прекратить так меня называть.

– Ну какой же ты прелестный, малыш! Итак, на этом всё? Ты меня больше не держишь?

– Нет? Вообще-то, это вы меня держите, а не я вас.

– Я тебя уже отпустила. А ты меня отпустил?

– Да.

– Тогда всего хорошего тебе, малыш.

Она чмокнула свои два пальца и прижала их к его лбу. Стюарт нахмурился и потёр место бесконтактного поцелуя.

– Не делайте так.

Лебедина усмехнулась и удалилась прочь.

III

Окаолла и Черисская

Кайдерск, 23 января, 1043 год

Гостиница «ТарТар»: комната Уика

Время 19:41


Время близилось к восьми.

Элла села на расправленную постель и на коротком вздохе выпалила:

– Я рассказала всё Марьям.

Стюарт замер, вперив в неё встревоженный, ожидающий взгляд, и поставил чайник на стол. Она поспешила успокоить его:

– Всё хорошо, не тревожься. Сначала Марьям, конечно, сильно изумилась, так как беспокоится за меня, но потом обрадовалась, что я, наконец, нашла себе спутника жизни.

– А она не удивлена, что всё произошло так быстро?

– Конечно удивилась, но ничего на этот счёт не сказала. Она верит, что я не ошибаюсь в своих выборах, а в тебе я более чем уверена, потому что люблю тебя всем сердцем.

Он замолк, оставив чашки на столе, встал перед ней на одно колено и взял её ладонь в свои холодные.

– Стю, ты чего?..

– …как же сильно я тебя люблю! – он прижал её ладонь к дрожащим губам, покрывая их короткими поцелуями. Чувства рвались наружу, мутили разум, дурманили; казалось, сердце разорвётся на части, если не выплеснуть их наружу.

– Я тебя тоже очень люблю, но что за внезапная любвеобильность напала на тебя?

– Я и сам не знаю. Голова стучит, нет, в голове… стук… Чёрт, я просто… – он судорожно вздохнул и мягко повалил её на постель, нависнув сверху. – …люблю тебя.

Бледные щёки вспыхнули алым пламенем. Элла удивилась этому внезапному порыву, но не оробела, не оттолкнула, а обняла за шею и втянула в долгий поцелуй, вложив в него все свои пылкие чувства и прерываясь лишь на то, чтобы наполнить лёгкие недостающим воздухом. Его дрожащие пальцы сжимали подол её ночного платья, боялись отпустить, – вдруг исчезнет?

На мгновенье прервавшись, он прошептал:

– Пожалуйста, не уходи… я боюсь, что это сон…

– Не бойся, ничего не бойся… Это явь, не сон. Я рядом.

– И я… всегда.

Жадные, ненасытные поцелуи. Сбитое опаляющее дыхание. Блестящие приоткрытые глаза. Искры. Головокружение.

Некогда холодные ладони потеплели, скользнули по мягкому бедру и поднялись к талии. Тёмные щёки приятно жгло и кололо. Огонь бушевал в отяжелевшей груди, опьяняющая страсть игралась с разумом, и невыносимый жар добирался по сосудам до всех его членов. Разорвав очередной поцелуй, он прильнул губами к лилейной шее и едва сдерживал себя от укусов. Конечно же, сдержаться не удалось, и зубы под тихое рычание оставили красный кружевной след на коже.

Элла тоже не бездействовала: руки её судорожно стягивали с него рубашку, блуждали по крепкому телу, начиная с плеч и заканчивая будто стальным прессом. С губ срывались тихие стоны. Мысли плавились.

– Я так тебя люблю, Стюарт… – шёпот обжёг его шею. – Ты не представляешь, как сильно я тебя люблю…

Вместо ответа – укус и осторожный, будто виноватый поцелуй.

Они поменялись местами: теперь Элла нависала над ним. Распустив длинные волосы, она стянула с себя платье и игриво ухмыльнулась, ощущая на себе прожигающий взгляд. Стыд, смущение, робость – всё кануло в лету. Остались лишь жажда и желание.

…

Громкий стук сердец сливался с часовым тиком. Разгорячённые полунагие тела жались друг к другу: Стюарт, закрыв глаза, считал удары, Элла перебирала его спутанные волосы и наматывала чёрные локоны на пальцы.

– Марьям очень ревнует меня к тебе, – прошептала она. – Я пытаюсь уделять вам двоим одинаковое количество внимания, однако вы требуете ещё и ещё…

– Извини, если тебя это напрягает.

– Нет-нет, я, наоборот, рада проводить с вами всё время! Вы самые дорогие люди для меня, и без вас мне ужасно одиноко. В последнее время я даже засыпать в полной тишине не могу, так как ощущаю себя будто в гробу, поэтому завожу на ночь музыкальную шкатулку и сразу вспоминаю то тебя, то Марьям.

– Вот как… А ты, случаем, не слышишь по ночам странное скрежетание или какие-нибудь механические звуки?

– Нет, не слышу.

– Странно… Неужели я один слышу этот металлический лязг?

– Может, тебе это мерещится от нервов? – она огладила его по щеке и поцеловала в лоб. – Эх, когда же твоя головушка перестанет так много думать?..

– Кажется, никогда.

Они погрузились в минутную тишину.

– Споёшь мне колыбельную?

Элла вскинула бровями:

– Колыбельную?

– Да. Хочу слышать твоё пение не только на сцене.

– Ох, если ты желаешь…

– Желаю.

Солистка присела на кровати, уложила голову скрипача на свои мягкие колени, чутка поразмыслила и, поглаживая его по волосам, тихо запела:

Крепко спи и помни, что ты не один,
И во сне увидишь танец балерин,
Что на сцене кружат и поют тебе:
«Крепко спи и помни о своей мечте».
Крепко спи и знай, что ты не один,
Пусть нас окружают бедствия лавин.
Я с тобою буду рядом навсегда,