Реми Медьяр
Бибинур

Глава 1

Руки не слушались, бегали по подолу цветастого платья точно спугнутые белки. Пожелтевшие с годами ногти тихо щелкали, защемляя друг друга, искали в тонких нитях свежестиранного платья невидимых человеческому глазу насекомых. Они прятались от дотошной хозяйки, но она точно знала, они там есть.

– Мама, прекрати – строго одернул её молодой женский голос и руки замерли с легким дрожанием, а потом легли как у прилежной ученицы на колени – ты Фенибут пьешь? – рывок, пальцы потянулись к очередной складке, но при дочери будто смутились и снова послушно легли на округлые коленки.

– Пью – четко произнесли потрескавшиеся губы, потом плотно сомкнулись, а чуть подслеповатые серые глаза уставились вниз на платье. Уже две минуты пальцы не давили проказников блох или может вшей, они буквально копошились среди крупных нарисованных бутонов лилий, резвились на зло владелицы бесценного, выстиранного белизной платья. Она стирала каждую свою вещь трижды, вымачивала в каких-то выдуманных воспаленным умом растворах, а потом выполаскивала, спуская всю воду в баках. Баня в те дни покрывалась испариной такой, что с потолка капало на согнутую больную спину женщины, что безутешно боролась с паразитами, влезшими в её вещи и самое страшное в её жизнь полгода назад.

На этом борьба со злейшими врагами человеческими не заканчивалась. В ход шел годами проверенный утюг, и каждая мелкая тряпица утюжилась до состояния камня. В зимнее время помогали морозы. Днями и ночами вставшие колом вещи промораживались на степном ветру, болтаясь на тонкой веревке протянутой между пристроем к дому и баней.

– Есть эффект? – сухо спросила дочь. Практичная во всем, с высшим медицинским образованием она одна из первых заметила странное поведение за пятидесятилетней матерью и хорошо запомнила день, когда слезы душили за горло от увиденного буйства пляшущих по домашнему халатику рук её всегда крепкой и стойкой матери. Обе они были отражением друг дружки, но обе никогда не замечали за собой безукоризненного сходства, которое досталось только младшей дочери, самой болезной и самой молчаливой из троих детей.

Её звали Бибинур, маленькая щупленькая башкирка, которую знали в деревни как молчаливую, упертую женщину, что трудилась не покладая рук и подняла на ноги троих детишек. Знали её и как набожную богопоклонницу, знали как верную преданную мужу жену, и ничего плохого отродясь в этих краях о ней не говаривали. Разве что первый сын был изрядным гуленой и подпортил репутацию семьи, но остаточный эффект его разгула дал Бибинур только сожаление со стороны односельчан, что в её понимании было правильной и здоровой реакцией, которой стыдиться не стоило. Сын был обженен на той, что прилипла к нему и по глупости забеременела, если можно назвать беременность глупостью, и вследствие чего был отважен от страшных пьяных загулов.

Двое других детей, обе дочки Ляйсан и Айгуль выросли послушными, спокойными и образованным девочками. Гордостью семьи была конечно младшая Айгуль, она получила высшее образование, работала в городе врачом, что среди местных считалось почетным. Ляйсан окончила техникум и быстро выскочила замуж, наплодив внуков, которых часто оставляла матери. Всё как у всех: быт, внуки, маленькие семейные трагедии и бескрайние лесостепи вокруг крошечной деревушки. К этому благополучию Бибинур стремилась, как и все другие деревенские женщины и ей было чем шикануть перед другими. Муж не пил и не бил, дети работали и создавали свои семьи. Бибинур могла ходить по разбитым улочкам с гордо поднятой головой, но никогда так не делала. Может времени не хватало осознать свое счастье, может счастьем это как не странно не было.

Дочь вышла из комнаты не дождавшись ответа, а неконтролируемые руки тут же ухватились за платье.

– Собаки, всех передавлю – бормотала Бибинур, а голова будто разваливалась на двое, от ощущения бессмысленности всех этих действий против паразитов. Одна половина видела их, слышала, как ночами они шобуршат в косом серванте, как их волосатые крошечные лапки цепляются за ниточки. Паразиты пищат, вырывают лапки и снова бегут по магистралям-нитям, спотыкаясь, обгоняя друг друга и плодясь на ходу. Бибинур давно потеряла сон, выдумывая всё новые способы борьбы с этими чудовищами микроскопического мира. Все её когда-то бережно подстриженные ногти теперь в неделю превращались в лохмотья от постоянных стирок и щелканья в складках одежды насекомых.

Вторая половина мозга, та, что отвечала за порядок в семье, за высшие цели, за соблюдение традиций, в последние годы будто ослабла, потеряла интерес и теперь только стояла и смотрела со стороны с укоризной. Пользы от неё не было никакой, так что всецело Бибинур положилась на первую половину сознания, с трудом снося внутреннее необъяснимое раздвоение.

Пальцы продолжали бегать по подолу платья, задирали его, суетливо ощупывая вздутые вены на ногах под коленками. Они всюду искали признаки вшей, гнид или ещё каких неведомых научному миру микроскопических существ, проникающих во все текстуры просторного, деревянного дома на краю улицы.

Дом был достоянием всей семьи, большой, с четырьмя комнатами и совсем недавно построенным пристроем, где разместилась новая кухня. По городским меркам роскоши тут не было никакой, но что понимают городские в деревянных домах? Все эти серванты, какие-то дореволюционные сундуки и вместе с тем умывальники, мыльницы, полотенчика, коим счета не было, заказанные из новомодных магазинов с нарочитой праздностью. Всё шло в дом и редко выбрасывалось. Не принято было в деревне бросаться вещами, даже очень старыми, тем более теми, что были переданы с приданным матери. Так что пылились допотопные сундуки по углам дома, тесня друг дружку и составляя конкуренцию лакированным столешницам с узорчатым рисунком.

Весь этот ворох вещей в последние месяцы перебирался нервными руками Бибинур с завидной частотой. Всё-то она искала гнезда насекомых, их тайные жилища, распыляя дихлофос и им же изгоняя мужа на двор, дабы не сделать попутной жертвой. И Замир послушно уходил на двор, садился у стены сарая и подолгу курил, ожидая дозволения вернуться в стены дома, который построил собственными руками.

Замир был низкого роста, почти одной высоты с самым любимым сервантом жены, черноволос, и худ. Он никогда не набирал веса, возможно природа была такая, а может работы в доме, в поле и везде вообще было так много, что всё подъеденное за тремя детьми в доме быстро выгорало в душной кабине старенького трактора. Замир был трактористом. Когда-то в его краях такая профессия звучала гордо, но, разумеется, не сейчас. Однако Замира мало заботило, что думают о его жизни другие люди, он был честный до корней волос и отрешенный до такой степени, что почти полгода наблюдал, как сходила с ума его любимая жена, но ничего не предпринял.

Можно было вменить ему в вину такое поведение, но Замир был по натуре своей тих и молчалив, а ещё до ужаса боялся лишний раз задеть жену за живое. Кто-то мог бы подумать, что Бибинур была в семье за главного, но в действительности она занимала точно такую же позицию, какую занимал муж, именуя это уважительная отрешенность. Оба они не лезли друг к другу в душу, не занимались допросами, сценами ревности, ссорами и даже задушевные беседы были редкостью. Айгуль с уверенностью могла заявить, что ни разу не видела, как отец и мать ругаются или клянутся разойтись. Более мирного сосуществования и найти было нельзя, оттого со стороны их брак казался до зависти счастливым. И Замир действительно был счастлив, но полгода назад жизнь дала неожиданный разворот, такой, с которым он никогда не сталкивался. Всё его равновесие накренилось на бок, то и дело угрожая рухнуть в бездну чего-то неизведанного и страшного.

Он выдохнул с облечением, когда Айгуль вмешалась и занялась здоровьем матери с присущем ей рвением. Замир доверял врачам, а Айгуль была врачом и не важно какой специальности, главное, он знал, что врачи порой творят чудеса чаще, чем Бог, а значит Бибинур непременно поправится. Отрешенно он следил за тем, как началось в доме шевеление и отсчитывал деньки в надежде, что всё вернется в прежнее русло. Он был чуток до таких мелочей, всегда замечал малейшие перемены в поведении жены, детей, но никогда не лез с показной уверенностью, будто знает, что с этим делать. Замир умел слушать и принимать всё, но внутри всякий раз сходил с ума от ужаса того, что не может контролировать все стороны жизни семьи и самое важное не находит слов, когда они так нужны. Он делал, как говорили мужики из деревни, лицо, и часто пускал всё на самотек, если дело не касалось каких-то конкретных привычных ему телодвижений, как та же работа или физическая помощь. Так что всё что касалось понятия души Замир интуитивно боялся, как темного леса и избегал по возможности.

Снова хлопнула дверь в гостиную, хотя в семье эту комнату именовали менее пафосно, зовя большой. Айгуль быстрым шагов прошлась по мягкому ковру, краем глаза замечая, как спешно мать убирает руки на колени и неестественно складывает. Сердце её невольно сжалось, её знаний хватало, чтобы понять, насколько сильно изменилось всегда здравое и ясное сознание матери, которой здесь как будто теперь не было. Болезнь, взявшаяся из неоткуда, сделала Бибинур лживой, скрытной, нервной и в конец сумасшедшей, а стоило как-то надавить посильнее, как она замыкалась в себе и днями не отвечала ни на какие вопросы.

Весь дом в такие периоды ходил на цыпочках, казалось, все боялись накликать большую беду или гнев Бибинур, хотя последнего за ней никогда не водилось. Лишь раз Айгуль помнила, как мать сорвалась на крик, но то был крик ужаса, отчаяния, а совсем не гневный. Думать об этом было тяжело и больно, она встала у окна, отодвинула тюль и глянула на двор. Согбенный отец стоял в воротах и что-то обсуждал с соседом, возможно заказы на распашку полей, по весне это была самая важная строка дохода. Замир много работал, больше, чем кто-либо в жизни Айгуль, и она его жалела всем сердцем. Такой он был маленький, худой, а эта его виноватая улыбка. Она обернулась на мать, невольно внутри шевельнулась обида на неё за то, что сошла с ума и стала ещё одной обузой для несчастного отца.

– Завтра поедем к психиатру – резко сказала она, Бибинур даже вздрогнула и подняла испуганные глаза на дочь – надо терапию менять, не помогает, вижу же – Айгуль никогда не отличалась чуткостью и бережностью в словах, всегда она говорила так, будто рубила топором и не знала, как много людей этой чертой характера ранила за свои годы. Она звала это честностью и прямолинейностью, а ещё приписывала себе черты современной феминистки, но всё это только расширяло расстояние между ней и другими людьми, коих она считала близкими.

– Завтра у меня в школе смена – осторожно соврала Бибинур, хотя Айгуль знала, что мать моет полы в школе только три дня в неделю начиная со среды. Глаза её злобно сощурились – завтра не могу.

– Можешь – чуть не крикнула Айгуль, за окном хлопнули ворота и шаркающие шаги прошли где-то за стеной дома – отца пожалей – Бибинур ничего не сказала, она осторожно поднялась, оправила подол платья и пошла в тихоря выстирывать вещи, в которых явится в клинику. Нужно было максимально вытравить насекомых, чтобы не показаться уважаемым врачам в ненадлежащем виде. В дверях в прихожей она столкнулась с Замиром, поймала его всегда серьёзный и сосредоточенный взгляд – стайку почистил?

– Да – коротко ответил он.

– Суп на плите, скоро обедать пойдем – бросила она и скрылась в дверях пристроя.

Замир вздохнул, плечи опустились. Он слишком хорошо её знал, чтобы не понять куда она пошла и зачем. Очередной дурной знак. Ему хотелось пойти и всё выведать у Айгуль, но он боялся докучать ей с расспросами, ведь без того она возится с матерью, когда это должно быть его заботой. Но он ни черта не понимал в психологии и укорил себя за это, бесшумно уходя в кухню. Нос раздражал знакомый аромат жирного супа, Замир тихонечко улыбнулся и притворил за собой дверь. Дом стих, в трех комнатах сидели занятые своими тревогами люди, родные друг другу и чужие на духу настолько, что может только один суп их всех и объединял.

Глава 2

– Тю, да я только на той неделе там была. Ничего они не сделали, ничегошеньки. Весь дом запустили. Ты подожди, ещё стайка сгниет, и крыша провалится, а они и в ус не дуют. Молодежь, что тут скажешь. А я говорила, мол вы давайте со своими телефонами не сидите, пойдите забор наладьте, доски на крышу закажите. Тачка-то вона какая крутая, не русская, иномарка – последние слово шумная двоюродная сестра Бибинур сказала с особенным выражением – это ещё хорошо, что бабка при жизни всё на старшого переписала, а младший-то наркоман говорят…

– Да ладно? – искренне удивилась Бибинур, поворачиваясь всем телом к двоюродной сестре Гамиле.

Они ехали по ухабистой дороге, за рулем сидел Замир, на переднем пассажирском сиденье Айгуль. Всем было без разницы, о чем сплетничает первая на деревне сплетница Гамиля, но в какой-то момент Бибинур не смогла удержаться и отвлеклась от своих насущных проблем.

Сложно ей давалось сдерживать свой нервоз в присутствии других, но болтовня Гамили, как ни странно, отлично работала против болезни. Да и выбора у Бибинур не было, сестра как обычно напросилась с ними в город, чтобы не тратиться лишний раз на автобус, да и поехать с удобствами. Схоронив мужа, умершего от сердечного приступа, три года назад, она только и делала, что моталась в город, распродавая какие-то вещи из дома и помогая ленивым детишкам, что порядочно сели ей на шею. Однако веселости своей Гамиля никогда не теряла, громко смеялась, много говорила и умела пить так, что вся деревня на уши вставала. Изменилась в ней только внешность. Тело с годами оплыло, а после смерти мужа и того хуже стало. Соседки говаривали, запустила себя без любви, может, так и было, Бибинур точно не знала, не принято было лезть в душу и тем задеть Гамилю подозрениями в слабости. Сложные и автоматически исполняемые отношения двух сестер существовали многие годы с момента окончания школы, а до этого две девочки могли делиться своими горестями и радостями друг с другом без страха быть уличенными в слабости. Теперь же каждая оберегала свой статус, и если Бибинур скрывала от Гамили свою болезнь, то Гамиля в свою очередь умалчивала о том, что родные дети хитростью увели у неё большую сумму денег и она вынуждена подрабатывать, где сможет и продавать всё ценное, что скопила за свои пятьдесят два года.

На людях и та, и другая отлично играли веселость и успех. Гамиля даже переигрывала, но никто не мог её оспорить, ведь никто не знал куда укатили её дети после восемнадцати лет и почему не навещают мать. Врала она также красиво, как поют соловьи в пятом часу утра. То её детки жили в Москве, то перебрались в Санкт-Петербург, так или иначе они были весьма занятые люди, чтобы помочь матери волочь очередной узелок с вещами для продажи в город. Если бы кому-то довелось побывать в её доме, то они бы сразу заметили, как опустели полки со всякими безделушками, как сиротливо лежит в большой малахитовой шкатулке одно единственное обручальное кольцо. Всё то были подарки любящего мужа, привезенные с разных регионов, когда ему доводилось работать на вахте, но лишь кольцо Гамиля не смогла продать, как самую ценную память о нём. Пусть и на её распухший палец оно уже не налезало, да и камешек на нем мог принести ей сумму равное годовому доходу среднего работяги, ей проще было умереть с голоду, чем продать его. Но никто, ни одна живая душа не знала, как существует теперь Гамиля.

– Да точно тебе говорю. Назифа говорит он на неделе приезжал на своем корыте, у матери клянчил денег. Синюшный такой, тощий, болезный. Она тогда морковь под ночь высаживала…

– Ну-ну, все они по темноте готовы морковь сажать, лишь бы уши погреть! – пошутил Замир и Айгуль усмехнулась.

– Ты Замирчик рулишь, так вот рули, на дорогу вона смотри, а то, как дрова везешь. Мы бабы немолодые, с нами надо бережно – тут уже грохнула смехом вся машина, Бибинур утыкала рот платочком, Айгуль оборачивалась на мать и радовалась её смеху. Что не могли залечить препараты, немного купировала болтовня Гамили, но печально было то, что и она теперь была не частым гостем в их доме, и не из-за каких-то обид, а из-за стыда показаться на глаза в упадке, в каком она зачастую пребывала.

– О ком говорила Гамиля? – спросила Айгуль, пытаясь отвлечь мать, когда они явились на прием к врачу. Из-за тревоги Бибинур приехали с запасом аж на целый час раньше. Отметились на стойке регистрации и уселись на мягких диванах в самом конце коридора.

До того дорогая обстановка была вокруг, что Бибинур даже прослушала вопрос дочери и с ужасом рассуждала о том, что совершенно её мелочные проблемы не должны трогать людей, трудящихся в этих белых ухоженных стенах. Хотелось бы ей шикануть хотя бы перед Гамилей, что ходили в больницу со гордой припиской «частная». Но ведь о таком постыдно говорить и саднило неприятно сердце из-за лжи помноженной ложью вкруг да около. А тут ещё незнакомцу с именем Александр Александрович нужно вещать о полчищах насекомых, которые её одолевают. Стыдоба, да и только. Так её сейчас всё это смущало да стыдило, что, грешным делом, Бибинур обиделась на дочь. С чего ради никто ей не верит про вшей и блох? С чего ради лечат и главное дело от чего лечат? Ведь не болезнь, ведь вот они копошатся под одеждой, кладки яиц в складках носового платочка откладывают. Порывалась она уже встать и уйти, но есть у подобных ей женщин одно негласное правило – коль начала доводи до конца.

– Мам? – позвала Айгуль, замечая замешательство в глазах матери.

– Чего? – спросила Бибинур.

– О ком Гамиля то рассказывала? Что за синявка? – Бибинур усмехнулась и махнула рукой. Опять, даже не присутствуя, Гамиля смогла сбить сестру с печальной ноты.

– Ой, да это мальчишка Азамат, помнишь рыжий такой? – Айгуль с трудом вспомнила, что среди черноволосых башкир вообще есть рыжие, что уж говорить о каком-то Азамате – да жили они на другом конце деревни, на год тебя младше. Пакостник такой был, стог сена им спалил.

– А-а-а – вдруг вспомнила Айгуль и покраснела – Азамат рыжая борода, да-да, помню – «и правда ведь почти вся семья рыжие, только отец черноволосый. В мать все пошли, цыганка вроде» думала про себя Айгуль и незаметно краснела.

– Ну так вот Гамиля думает, что он наркоман. Цыганская кровь, что тут скажешь.

– А как это дядя Идрис с цыганкой то сошелся? – вдруг спросила Айгуль, просто из любопытства, и чтобы отвлечь мать от ужаса встречи с психиатром.

Бибинур пожала плечами и не ответила. Она знала, как они сошлись, да почти все деревенские её возраста знали, но молчали, покуда цыган боялись, мало ли ещё порчу какую наведет или проклянет. Не их это дело с кем Идрис семью завел, да и сейчас никто к ним не лез, только болтали за спиной иногда. С годами, однако сжились с цыганкой, на деле она доброй и простодушной оказалась, всегда готовая помочь, всегда при деле по хозяйству. Таких Бибинур уважала и не стала до дочери сплетни лишние доносить. А вот про младшенького уже сколько лет лепечет каждый угол деревни, да и сама Лола не стеснялась жаловаться на непутевого сынка, так что скрываться не было смысла. Азамат рыжая борода, как его прозвали ещё в детском саду, всегда был местным посмешищем из-за выпуклых зеленых глаз и ярко-рыжих волос, которые ни одним утюгом не уложишь. Весь он был какой-то не складный и необычный, так что от ребят ему влетало крепко в начальных классах, а потом он до того хитрый стал, что с таким пронырой связываться себе в убыток было.

– Я давно Азамата не видела – отстраненно продолжила Айгуль, краем глаза поглядывая на руки матери. Они строго лежали на коленях и не двигались – Мы с ним дружили.

– Да ладно? Ну сегодня прям день открытий – усмехнулась Бибинур.

– Да, было дело. Жаль, что он снаркоманился.

– Жаль, конечно, а как Лолу жаль. Эх, давно мы с ней не виделись, давно. Да я мало с ней общалась, но мы же в школе вместе работали в одно время, пока её в воровстве не уличили и ведь сама призналась, что сперла. Зачем спрашивается? А говорит моча в голову ударила. Ну вот ей как цыганке всё простили, мол цыганам воровать по долгу службы положено, в этом их хлеб. Странный народ, конечно, никто даже камня в неё не кинул, только роптали, а так ведь плевать. Цыганам воровать можно, а нашим – она показала кулак и рассмеялась истерическим тонким смешком – разговорилась чего-то я. Азамат… – она не договорила и стихла, пальцы забегали по коленкам, защелкали ногти. Айгуль отвернулась, не хватало сил на это смотреть. Мысли её были далеки отсюда, как и матери ей нужно было хоть на минуточку подумать о чем-то, кроме болезни и первое, что пришло в голову был Азамат.

«Ой, как же стыдно, до сих пор стыдно» всполошилась внутри Айгуль, а сама прикрыла глаза и прильнув к стене сделала вид, что прикорнула.

Помнилось ей из тех трех месяцев не так много, к счастью. Помнилось как жгли костры в брошенном от пилорамы фундаменте, как играли в карты и пили пиво из пластиковых бутылок, которые в бытности звались сосками. Помнила она и как яблоки со своего же двора воровала, а Азамат стоял рядом, как говорится, «на шухере». Было глупо и смешно. Пахло медовыми яблочками, прелым сеном несло со стайки. Пахли сосновой смолой волосы Азамата, и тень его ползла по стене дома, чуть подрагивая в лучах одинокого фонаря. Яблоки срывались тяжело, ещё не зрелые, катились с трясущихся рук Айгуль, в крепкие уверенные руки коротышки Азамата. Среди парней он был самый низкий, да и Айгуль его немного переросла, но уверенности ему было не занимать, особенно для подлых дел.

Зачем и кому было надо воровать эти жалких десять яблок в третьем часу ночи Айгуль не знала, но этот момент ей запомнился так ясно и свежо, что каждую мелочь той ночи могла она воссоздать в своей памяти.

Ей до сих пор было не ясно, как они сдружились с Азаматом, потому что общих тем для разговора у них не находилось и в компании он занимал положение вроде какого-то мелочного рецидивиста. Всегда он где-то мог раздобыть сигарет и выпивку, страшно любил играть в карты, но на деньги не играл, потому что их как будто у него и не было. Язык его и того был хуже, за что из рыжей бороды Азамат в девятом классе перекочевал в помело, ведь нес порой такую околесицу и так врал, что концов сыскать не могли даже местные полицейские, в чей кабинет он вынужден был захаживать время от времени. Но они, однако, сошлись, ни как друзья, ни как пара, Айгуль так и не смогла подобрать правильного определения их отношениям.

И так она глубоко ушла в воспоминания, что оживал перед её глазами густой черный лес, холм, с которого была видна вся деревня и звезды, пробивающиеся сквозь кроны деревьев. Далекий их холодный свет в августовскую пору был особенно ярок. Мириады огоньков над совсем юными головами и вокруг жухлая трава, колючие иголки сосны и тишина. Азамат обычно курил, если не курил, то безостановочно о чем-то болтал, а порой и совмещал два этих занятия. Но в ту их, как оказалось, последнюю ночь он молчал. Уже будучи взрослой, Айгуль понимала, что тогда его молчание означало куда больше. О чем-то он думал, тянул эту ночь как конфету-тянучку, а потом заговорил о звездах. Азамат и астрономия были далекие друг от друга вещи, но он что-то видимо выдумывал на ходу, будто усыплял бдительность Айгуль.

Руки у него были мягкие и маленькие, ими он и уложил Айгуль на свои колени задрал голову к небу, убеждая её в том, что на звезды никак иначе смотреть нельзя, кроме как распластавшись на земле. Только так она никогда не смотрела на небо сквозь его вихры волос, сквозь его озадаченный силуэт, который ни на что решиться не мог. И конечно после она убеждала себя, что не было в ней тогда и мысли, точнее догадки о его желаниях, однако в действительности лежа на его теплых острых коленках, видя его почти полностью скрытое темнотой лицо, она ехидно улыбалась, с нетерпением ожидая развязки. Даже сейчас, прижавшись к холодной стене коридора, Айгуль с трепетом думала о том, что мягче его рук ничего в жизни не знала, ни один мужчина после так бережно не гладил её волосы, так нежно не обводил пальцами дрожащие губы, не согревал ладонями вспыхнувшие молодым стыдом щеки.

Единственное, что она почти не помнила, так это разговор. Лишь несколько обрывочных фраз остались в её воспаленном мозгу, когда руки его ушли под вязанную кофточку и нащупав грудь осторожно погладили. Должен был вспугнуть, чтобы ударила, чтобы взметнулась с криками и побила этого недоноска. Однако ж не смогла. В бликах света фар, проносившейся по дороге машины, Айгуль рассмотрела его испуганное лицо. Её даже удивило, что страшно здесь ему, а не ей. А ведь ей и впрямь было не страшно, не с ним, не с этими руками и этим убаюкивающим голосом. Возможно, он даже ждал, что его как обычно обломают, ну, потому что это Рыжий Азамат, сын цыганки, никто на него кроме как на смешного уродца не смотрел. И ему бы оттого даже было легче, ведь привычный сценарий, знакомый. А тут Айгуль даже не дрогнула, улыбнулась в ответ, и рука его замерла в отчаянии на её мягкой и совсем небольшой груди.

– Бибинур Агалямова? – Айгуль вздрогнула и открыла глаза. Разом растворился туман её прошлого, она живенько встала и посмотрела на мать – Бибинур Агалямова? – повторил врач, внимательно прочитывая имя следующего пациента на папке.