# Письма

Фёдор Эдуардович Прудников

Человек в мире вечных конфликтов лишь расходный материал, цифра в статистике, лишняя каска и лишняя порция сухпайка… Сможет ли он выжить, сможет ли остаться человеком, ответ на этот вопрос знает лишь сама смерть.

“Письма”

Отрывок из письма от 2 января.

Здесь холодно, очень холодно. Передай Эмили, что она лучшая сестра на свете, без этих носков и телогрейки я бы здесь долго не протянул. А так, уже неделю, как расквартировался и живой. Обещают скоро отправить на линию фронта, настрой бодрый, хоть настроение портит постоянный зуд (*дописано над словами* попроси положить что-нибудь от этой хвори, сил терпеть уже нет). Последнее время стали слышны взрывы, однажды ночью нас даже подняли по тревоге. Но, я в порядке, дальше осмотра территории тогда дело не пошло. Да и могут ли нас сломить бездушные снаряды?


Письмо от 18 января.

Последние чернила. Всё потратил на заправку печатных машин. Патронов нет, машин тоже, единственный расчёт артиллерии был уничтожен вчера. На моих глазах их разорвало на куски. Вся местность простреливается, мы окопались и ведём круговую оборону. Позавчера был бой, я пристрелил пятерых, мои первые боевые заслу…


Письмо от 27 января.

Раздобыл чернила у одного незадачливого парнишки, который бежал рядом с моей позицией. Не знаю кем он был, по форме, вроде не наш, а так, чёрт его знает. Эрих сказал, чтобы мы не шли по направлению на север. Понять бы, ещё, где этот север находится.

Мы долбим промёрзшую землю полуразбитыми лопатами в кромешной темноте. Я уже привык к свисту пуль над головой. Чёрт, Карл, как я тебе сейчас завидую.

На наше счастье, последние несколько дней артобстрелы прекратились, походу у них закончились снаряды или мы настолько беспомощны, что они решили не тратить железяки зазря.

Костры жжём редко, обогреваемся, в основном, от керосиновых ламп, правда, сомневаюсь, что их хватит ещё, хотя бы, на неделю.

P.S. Я знаю, что это письмо придёт к тебе (*приписка сверху* если вообще придёт) через несколько месяцев, но, не переживай обо мне, заботься о матери, отце и Эмили, там твоя война, а здесь моя.


Письмо от 14 ферваля.

Пишу из госпиталя, ранили куда-то в живот, пуля прошла на сквозь, ничего важного не задев, Врачи говорят, что через пару недель оклемаюсь.

Когда меня ранили, думал, что это конец, несколько дней был в бреду (*приписка сверху* правда, сам почти ничего не помню), знаешь, я никогда не думал о смерти, я не боялся её, даже, когда видел, как сотни человек падали замертво… Но тогда, лёжа на холодном полу, я понял её, я понял этот страх, неизбежная смерть, будто кто-то приставил лезвие к твоему горлу и медленно режет им, не давая вырваться. Я не могу описать его словами, Карл, чтобы понять, нужно почувствовать самому, но, слава богу, вы не почувствуете этого.


Письмо от 15 марта.

Пишу вновь с линии фронта. Вновь расквартировался, вновь тот же участок. Здесь многое изменилось, линия фронта сдвинулась и теперь, наша бывшая крепость в относительном тылу, это радует, я не хочу туда возвращаться. Но я никак не могу избавиться от постоянно маячащих перед глазами картин месячной давности, по ночам мне сняться кошмары, я даже стал вздрагивать от каждого взрыва, наверное, госпиталь совершенно меня расклеил. Иронично, но порой, я думаю, что зря хотел стать актёром, уж слишком хорошо моё воображение научилось создавать реальность из пустоты и это меня пугает.

Карл, давно хотел об этом сказать, спасибо, что продолжаешь переписку, наверное, только благодаря тебе я не сошёл с ума в этом госпитале.


Отрывок из письма от 19 марта.

Пишу на скорую руку, объявили общий сбор, не могу сказать по чему и как, в прошлый раз цензоры не пропустили письмо, пришлось переписывать. Возможно, меня отправят на другой участок фронта. Помнишь, ты писал мне про вещи, еду и медикаменты, которые мать хотела отправить, скажи ей, чтобы не отправляла. Пусть командование закончит свои дела, а потом пошлёте.