Александр Степанов (Greyson)
Пионерское лето 1964 года, или Лёша-Алёша-Алексей

Глава 1. Пирогова, Модель и «Ольга Сергеевна»

Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме.

Заключительная фраза Никиты Сергеевича Хрущёва на XXII съезде КПСС

От автора

Дорогие читатели, это повесть о первой любви. Главный герой повести попадает в пионерский лагерь за тройку по поведению за четвертую четверть шестого класса. В его пионерском отряде оказывается его одноклассница, взявшего его в школе на поруки и его антагонист, драка с которым представляется неизбежной.

Главный герой и его одноклассница старательно демонстрируют насколько они безразличны друг другу! Надеюсь, что приключения персонажей повести заставят читателей следить за сюжетом с интересом, а курьёзные ситуации, в которые попадают действующие лица, подарит радость чтения. Неожиданный финал.

Сюжет повести основан на мотивах событий 1964 года, свидетелем и участником которых был автор. Ему же принадлежат вирши и стихи, которые сочиняет главный герой в данном повестваниии.

Вместо вступления

Ракета взвилась ввысь, выше школы, неожиданно изменила направление ― видимо, оторвался стабилизатор, кувыркнулась, рухнула на капот школьного грузовичка и с громким хлопком взорвалась. Я вжал голову в плечи: сейчас лобовое стекло ― вдребезги! Пороху мы не пожалели. Пронесло. Стекло уцелело. Стадион огласила «вычурная» лексика завхоза школы, который случайно оказался неподалёку. Говорил же Мишке на пустыре ракету запускать, так нет, зрителей ему подавай!

«Действо» продолжилось в кабинете директора. Вспомнили и старые наши грехи, и дустовую шашку, которую мы случайно зажгли зимой в школьном туалете и не смогли потушить. Виновники, Мишка Гудин, Хохлов Игорь и я, не оправдывались и легко отделались ― обещанием тройки по поведению за год. Это было в середине мая. Обещание директор сдержал. Родители, посовещавшись, вынесли приговор: «Поедешь в пионерлагерь. Там под присмотром будешь, подальше от таких же, как ты, друзей твоих ― хулиганов! И нам спокойнее…»

Подумал тогда, кота попросить завести, что ли… Шкодливого. В качестве громоотвода, раз уж брата и сестры нет. Быть единственным субъектом воспитания не слишком приятно. Но вот последний звонок, недельная трудовая практика при школе и… бесконечные каникулы.

Как говорят в народе: «Прошла зима, настало лето, ― спасибо Партии за это!»

День первый. 10 июня, среда

Автобусы отправлялись в десять часов, но я вышел пораньше. Ключ от квартиры, как всегда, бросил в почтовый ящик.

…На лестничной площадке столкнулся с соседкой. Она ходила в булочную и вернулась с пустой авоськой.

– Здравствуйте, Тамара Викторовна, ― поздоровался я. ― Что-то Сергея не вижу.

– Сдал математику. Изложение сегодня пишет.

– Привет ему передавайте!

– А ты никак в пионерский лагерь навострился? ― спросила она, покосившись на мой чемоданчик.

– Точно, в лагерь, ― подтвердил я.

– Что ж тебя родители не провожают?

– На работе они.

– То-то же, что на работе… ― пробурчала соседка.

Перед тем как пройти через арку дома я ещё раз оглянулся на пустой дворик: вот стол для игры в пинг-понг с забытой сеткой; беседка, вот клумба и кусты сирени. Весной, когда она цвела, такой запах был! В безлюдное пространство двора из открытого окошка несётся песня:

Джиа-майка, джиамайка-а!..
Джиа-майка-а, джиамайка-ааа!..

Зимой в город завезли большую партию грампластинок тринадцатилетнего итальянца, и теперь его песни звучат на каждом углу:

…То лашиато унд жиорно пэр сфугэрэ…
лас уа бока инаридит…

Даже Валентина Терешкова с космического корабля «Восток-6» просила послушать голос Робертино Лоретти. Сегодня его песни слушать некому. Пустой дворик. Кто где… Пусть будет лагерь, в последний раз.

Сбор был объявлен на площади имени Луначарского у Дворца культуры железнодорожников. Идти недалеко. На небе ни облачка. День обещал быть жарким.

У зоомагазина я столкнулся с бывшим одноклассником, Бурцевым Петькой. Он лениво оглядывался по сторонам. Сандалии на босу ногу, ситцевые шаровары и застиранная рубашка, сдвинутый назад козырёк потрёпанной фуражки, папироса «Беломор» со сжатой в гармошку гильзой ― такой он внешне.

В руке у него белый голубь породы гривун с коричневой грудкой. Как я понял, ждёт покупателя. У Бурцева в голубятне и сизари, и даже скалистые голуби есть. Он сам голубятню на крыше барака построил. В конце апреля он бросил школу и вольным оболтусом шлындает по городу. Увидев меня, он сплюнул папиросу и подошёл:

– Печенька, привет! Давно не виделись. В лагерь?

– Угадал, ― подтвердил я и пожал протянутую руку.

– Понятно. Провожу немного.

Мы шли к площадке построений. Он поделился:

– Слушай, подфартило мне по-взрослому. Инспекторша из комнаты милиции на работу устроила. Прикинь, в бригаду коммунистического труда. Помощником смазчика взяли!

– А сейчас что не на работе, если взяли, прогуливаешь?

– С хрена ли? ― взглянул он и объяснил: ― Двухсменка у нас. Мне с обеда до семи на смену. На участке техобслуживания работаю. Аванс уже получил, ― он вытащил из кармана шаровар помятую трёшку и протянул её мне. ― Должок. Остальное позже.

– Убери, тебе нужнее, ― отказался я и недовольно поморщился.

Не занимал я ему, просто поделился, чем мог в своё время. Знаю, живётся Бурцевым непросто. Петька старше меня, ему шестнадцать. В школе за постоянные прогулы его определили в хулиганы и возмутители спокойствия. Я так не считал. А на учёт в детской комнате милиции его поставили не за хулиганство, а за кражу курицы с соседнего барака. Стырил он её от безысходности, чтобы мелких сестёр накормить, когда его мать запила, а отца у него сроду не было. Участковый легко вычислил виновника. Уликами служили перья у крыльца барака. Конспиратор хренов, нашёл, где птицу ощипывать. Городок у нас небольшой и знакомые у меня разные…

***

Я уже подходил к месту сбора. На площади перед Дворцом культуры толпились отъезжающие в лагерь, было много провожающих-взрослых. Шумно от разговоров и выкриков. От пионерских галстуков рябило в глазах. «Быка бы сюда, он красное любит. То-то было бы переполоху!» ― подумал я и улыбнулся, представив эту картину.

Словно встречая меня, через громкоговорители, установленные на балконе Дворца культуры, грянул бравурный «Марш коммунистических бригад»:

Будет людям счастье,
Счастье на века;
У Советской Власти
Сила велика!
Сегодня мы не на параде,
Мы к коммунизму на пути.
В коммунистической бригаде…

«С нами Ле-е-нин впереди! На коне! Вер-хом, на коне!.. Трам-пам, пара-пам!» ― мысленно подхватил я и улыбнулся. Вслух, конечно, такое не скажешь, даже приятелю. Все равно смешно.

***

В толпе ребят у фанерной таблички второго отряда, я увидел Осипову с параллельного «Бэ» и совсем рядом, неожиданно для себя, свою тайную симпатию и одноклассницу, Верку Пирогову. Не знал, что она тоже едет. Я машинально тронул узел пионерского галстука и пригладил вихры.

Пирогова стояла с Малютиной ― тоже нашей одноклассницей, и с незнакомой кареглазой девчонкой. Вера заметила меня, переложила чемоданчик с правой руки в левую, ладошкой распушила чёлку и шепнула что-то подружкам. Они переглянулись и с интересом уставились на меня. Это меня смутило. Подойти или нет? Лучше бы она была одна.

Пока я решал, как поступить, кареглазая подтолкнула Пирогову в спину, Верка сделала два шага ко мне навстречу и остановилась. Я подошёл.

– Привет, «Пирожок», ― поздоровался я, покосившись на её подружек.

– Привет, «Печенька», ― ответила она, погасила улыбку и надула губы.

Понятно, что обиделась. Зачем я её так назвал, сам не понял. Обычно мы обращаемся по фамилиям.

– В пионерлагерь? ― поинтересовался я.

– Какой ты догадливый! ― съязвила Пирогова и отвела взгляд.

– Чемоданчик покарауль, пока я за газировкой схожу. Пирожок купить?

– Печенье.

– Лучше пирожок, от печенья не потолстеешь.

– Сам не растолстей!

На голове у неё, как два больших облака ― белые капроновые бантики. Я вовсе не хотел обидеть её и, чтобы поправить ситуацию, шутливо удивился:

– Ну у тебя бантики сегодня, о-го-го!

– Чтоб ты понимал в бантиках, ― вновь взглянув на меня, снисходительно улыбнулась Верка и притронулась к ним ладошкой.

Я изобразил примирительную улыбку, поставил у её ног чемоданчик-балетку и огляделся вокруг, выискивая в толкучке знакомых. Но знакомых ребят не было, а вот к Осиповой подошла её подруга, Танька Белова.

– Куда ты всё смотришь? ― приподняла брови Пирогова.

– Что, Осипова тоже едет?

– И что? ― с подковыркой поинтересовалась она.

– Кто ещё едет, не знаешь? ― уточнил я.

– С параллельного: Глухарёв, Матвеев и… Осипова тоже, если тебе это так уж интересно.

– Ну хорошо, я пошёл.

– На автобус не опоздай.

Скажет тоже: «если это тебе так уж интересно». Конечно, на Светку Осипову и восьмиклассники поглядывали, а я-то при чём? А Колька Глухарёв был моим врагом. Мы подрались с ним в пионерском лагере прошлым летом. С тех пор у нас установился «вооружённый нейтралитет», и мы, как говорят, в упор не замечаем друг друга.

Вообще-то с Пироговой мы нормально общаемся. Так вышло, что с первого по четвёртый класс мы сидели с ней за одной партой. Тогда она была круглощёкая и неуклюжая, и её дразнили, обыгрывая фамилию Пирогова, ― «Пирожок». В четвёртом классе её записали в секцию художественной гимнастики при Дворце пионеров, и она изменилась.

Никто из одноклассников уже не помнит её старую дразнилку, а я вот вспомнил. Зря я её «Пирожком» назвал, тем более при её подружках. Если б она не предложила Совету класса на поруки меня взять, из пионеров точно бы исключили! Я улыбнулся.: Пирогова человек ответственный, относится к пионерскому поручению основательно, но я старше её на год и её упрёки и нотации пропускаю мимо ушей.

***

На рынке было людно. Отстояв небольшую очередь у продуктового ларька, я купил, конечно же, не пирожок, а пару коробков спичек, а «на сдачу» ― сто граммов конфет «Ласточка». Будет чем Пирогову угостить, раз уж обещал. Она сладкоежка.

Там же, на рынке, среди блуждающего народа увидел Таньку Мо́дель с какой-то девчонкой. Модель ― это фамилия. Ударение на первый слог, как у фамилии Но́бель. О Нобелевской премии все слышали. Отец Таньки родом из поволжских немцев, фронтовик, орденоносец, начальник нашей железнодорожной станции. Фельдмаршал вермахта Отто Мо́дель и близко ему не родственник. А мама у Таньки, Мария Александровна, ― русская.

Откуда я знаю Таньку? Ответ прост, как на дважды два: сколько себя помню, столько и знаю, точнее, намного раньше знаю, чем помню. Наши отцы друзья детства, и дружат семьями. Танька ― она и есть Танька, своя в доску. Росли вместе. Мы часто болтаем по телефону ― отцам положены служебные, вот и пользуемся. Учится она в другой школе.

Я предположил, что она подружку в пионерский лагерь провожает. Это и ёжу понятно. Сама в модельных туфельках и модном сарафанчике, а её подружка в кремовой юбке и белой блузке, в пионерском галстуке и с чемоданчиком-балеткой в руках. Я усмехнулся над собой: надо же, Шерлок Холмс нашёлся… с методом анализа и дедукции.

Подружка Таньки вбежала по ступенькам крыльца в промтоварный магазин. Я подошёл поздороваться.

– Привет!

– О, Лёшка, салют! В лагерь? ― спросила она и легонько толкнула меня ладошкой в плечо.

Вот что у неё за привычка толкаться? Я усмехнулся и подтвердил:

– Точно. В лагерь. Точнее, в ссылку. А ты что не едешь?

– Во вторую смену путёвка. В последний раз. На следующий год ― экзамены!

Я поморщился. Вот обязательно нужно подчеркнуть, что она в восьмой перешла, а я только в седьмой.

– Держи, ― протянул ей конфету. ― С тобой девчонка была. В лагерь провожаешь?

– Что, познакомиться хочешь? Могу познакомить.

Я отрицательно покачал головой и, стараясь скрыть смущение, спросил:

– Она в каком отряде будет?

Танька запихала конфету в рот, облизнула губы и улыбнулась ехидно.

– В третьем.

– Шутить изволите? В первом, наверное. Или во втором? А как её зовут?

– Что ты у меня, у неё и спроси, ― с конфетой за щекой предложила она и посмотрела за моё плечо.

– Ольга Сергеевна, ― услышал я голос за спиной и оглянулся.

На меня с улыбкой смотрела девчонка, что была с Танькой. Синие глаза на уровне моих глаз, ресницы пушистые, аккуратно подстриженная до бровей чёлка, «конский хвостик» ― так, кажется, называется такая причёска. Куда там, «Ольга Сергеевна»! ― усмехнулся я и, взглянув на Таньку, предположил:

– Первый отряд?

– Третий. Оля пионервожатой едет.

– Ты ― пионервожатой? Чего врать-то? ― с улыбой взгляну я на девчонку и протянул ей конфету.

Не выглядела она старше Таньки. Ну, может быть, чуть-чуть… Что-что, а возраст ровесников я могу определить с точностью плюс-минус один год.

– Точно тебе говорю! ― подтвердила Танька.

Я не сразу заметил на груди у девчонки комсомольский значок, а теперь увидел. Растерянно посмотрел на Таньку. Хотя, комсомольский значок ещё ничего не значит. В первом отряде некоторые ребята носят и пионерский галстук, и комсомольский значок. Те, которых приняли в комсомол в седьмом классе. Принимают с четырнадцати. Не всех, конечно, а только активистов, отличников. По два-три человека из класса.

– Точно-точно, пионервожатой! Оля уже на второй курс педучилища перешла! Это у неё производственная практика, ― видя моё сомнение, подтвердила Танька.

Я подумал, неужели и в правду пионервожатой? ― и смутился.

– А тебя как звать? ― спросила девчонка, назвавшая себя Ольгой Сергеевной, и улыбнулась насмешливо.

Я не знал, как быть… Она намного старше? Ответил с запинкой:

– М… м… м… Лёша… Алёша… Алексей…

– Как-как, «Лёша-Алёша-Алексей»? ― с притворным удивлением спросила Танькина подружка и рассмеялась. ― Спасибо за конфету. Смешной ты, «Лёша-Алёша-Алексей», забавный.

Танька тоже рассмеялась, вид у меня, наверное, был потешный, потом неожиданно вскрикнула: «Ой, мой автобус», хлопнула ладошкой меня по плечу, клюнула губами в щеку эту «Ольгу Сергеевну», махнула мне рукой: «Лёшка, пока!» и побежала к остановке.

Я попал в неловкую ситуацию. Мы шли к Дворцу железнодорожников, на место сбора. Я искоса поглядывал на свою спутницу, понять ничего не мог: как пионервожатой? Тогда сколько ей лет? В педучилище после восьмого класса принимают. Семь плюс восемь ― пятнадцать, да год педучилища ― шестнадцать. Не выглядит она на шестнадцать! А едет пионервожатой. А я её на «ты», как последний дур-ак!

– «Лёша-Алёша», а откуда ты Таню знаешь?

– Таньку? ― удивился я вопросу. ― В детсад вместе ходили. Говорят, и в ясли тоже, и родители наши дружат, поэтому и знаю. ― Подумав немного, добавил: ― Перезваниваемся по телефону иногда.

…Однажды в подготовительной группе детского сада нянечка застукала нас с Танькой за игрой в спичку. В этой игре спичку, укоротив наполовину, нужно передавать друг другу зубами. Если у обоих получилось, длина спички уменьшается каждый раз вдвое. Проигрывает тот, кто не сможет забрать её, ухватившись зубами за её кончик. Проиграть девчонке было обидно. Я просто старался выиграть, поэтому короткую спичку приходилось вначале находить языком, потом умудриться ухватить зубами.

Нянечка, не разобравшись, наябедничала нашим родителям, что мы целовались как взрослые. Хоть вину я взял на себя, влетело обоим. Дома мама ругала меня, а отец сказал, не брани его, все дети во взрослых играют, хоть бы своё детство вспомни. А мама ему сказала: «Это ты своё детство вспомни, и сын в тебя, наверное, распутным растёт».

Первого сентября Танька, как и наши ровесники, пошла в первый класс, а я нет, лежал с воспалением аппендицита в Детской городской больнице. Болел тяжело и долго. Родители утверждают, что меня спас пенициллин, а бабушка ― её молитвы. Выписали меня в конце октября. Я был слишком слаб после болезни, поэтому, несмотря на мои просьбы, чтобы не оставлять дома одного, родители отправили меня не в школу, а в тот же Детский сад, куда я и ходил прежде.

Было обидно вновь оказаться дошкольником! С грустью я смотрел вслед ровесникам, встречая их в школьной форме и с ранцем на спине. Как ярко горела бляха на ремне гимнастёрки и кокарда с буквой «Ша» на школьной фуражке! Вдвойне обидно было на следующее лето. Мои ровесники были на каникулах, прибегали на городской пляж без надзирателей, купались в чёрных сатиновых трусах, подчёркивавших их взрослый статус, ныряли, где хотели, и с пирса для прогулочных лодок тоже. Нас же воспитательница купаться отводила на мелководье пустынного участка пляжа.

После очередного купания на городском пляже, я наотрез отказался ходить в Детский сад. Причиной была Танька Модуль. Она гуляла с подружками в парке, среди детсадовцев увидела меня и подбежала поболтать. Помню я жутко смутился. Глупо и неправильно почти в восемь лет стоять перед ней и её смешливыми подружками в детской панамке.

Не объясняя причины своего упрямства, я настоял на своём, и родителям пришлось записать меня на площадку для «неорганизованных» дошкольников при Дворце пионеров ― так странно называли ребят, которые не ходили в подготовительную группу детского сада. Там и Пирогову я впервые увидел. Она была такой тихоней безответной, что пришлось сразу взять её под свою защиту.

Я нащупал в кармане пару коробков спичек, хорошо, что успел купить.

***

Когда я с новой знакомой подходил к месту сбора, из-за поворота появились жёлто-красные автобусы. Пять штук, по количеству отрядов. Они, «фыркнув» пневматическими тормозами, остановились на краю площади. В овальных указателях маршрута, что выше лобовых стёкол, надпись: «Пионерлагерь «Заря». Из переднего автобуса вышел шофёр с красными флажками в руке и закрепил их по краям кабины.

…Обычно с такими флажками автобусы ходят по городу в праздники: на Первое мая и Седьмое ноября. Для этого и специальные кронштейны в виде трубочек по краям кабины на них есть.

«Ольга Сергеевна» подошла к женщине, стоявшей у таблички с номером третьего отряда, а я ― к Верке Пироговой.

– Вон, Печенин, смотри, ― поделилась она со мной, ― вон та, в голубой блузке, наша воспитательница, Сталина Ивановна, ― кивнула она на моложавую женщину у таблички нашего отряда. ― Та, что рядом с ней, ― Лариса Семёновна, пионервожатая у девочек, а рядом, тёмненькая с причёской каре, ― ваша пионервожатая, Ирина Николаевна. Она после первого курса пединститута.

И когда только успела всё узнать? Я удивился и недовольно поморщился: обычно в первом и втором отрядах у мальчишек пионервожатый ― парень.

– Что такое причёска каре? ― поинтересовался я у Пироговой.

– То, что у неё на голове, не понятно? ― удивилась она и похвалилась: ― А я уже со Сталиной Ивановной познакомилась.

– В честь Сталина?

– О чём ты?

– Сталина Ивановна. В честь Сталина её назвали?

– При чём здесь это? Запомнил, как зовут воспитательницу? Сходи к ней, отметься. Я на перекличке сказала, что ты отошёл ненадолго.

Я протянул Пироговой конфеты ― для неё и её подруг, махнул рукой на её «спасибо» и пошёл отмечаться.

Возле таблички первого отряда стояла Валька Чижикова с соседнего подъезда нашего дома. Мы с ней ровесники, но она в первом отряде, а я во втором. В отряды зачисляют не по возрасту, а в какой класс окончил. Она заходила за мной, чтобы вместе идти на место сбора, но я сказал, выйду попозже.

Оглядывая отъезжающих, я непроизвольно посмотрел на «Ольгу Сергеевну». Она улыбнулась мне, а я смутился и отвёл глаза, подумал: лицо и губы невзрослые, а смотрит серьёзно, детьми командует… Значит, не врёт. Альки Лариной и в эту смену среди ребят нашего отряда и провожающих не было.

Отметившись в списке у воспитательницы, я вернулся к Пироговой и огляделся. Недалеко от нас стояли похожие друг на друга пацан и девчонка. Их отличало только то, что он был в шортах, а она в юбке из того же материала. Пацан выглядел заросшим, а у его сестры, как назвала такую причёску Пирогова, ― короткое каре. Сто процентов, что брат и сестра. В сторонке два пацана пинали друг другу футбольный мяч. Судя по реплике, у одного из них кличка «Решка». Среди ребят, как апельсин на снегу, выделялся рыжеволосый мальчишка с физиономией, усыпанной веснушками. Как нам в отряде без рыжего?

Откуда-то выплыла мать одноклассницы, Таньки Филипповой. Я слишком поздно увидел её, чтобы затеряться в толпе. Она уже заметила меня и подошла. Ну почему мамкам можно заходить, когда у пацанов медосмотр перед пионерским лагерем, отцы же к девчонкам не заходят! Я стушевался и захотел растаять сахаром в чае.

– Лёша, здравствуй.

– Здравствуйте, ― чувствуя, что покраснел, поздоровался я.

– Лёша, ты мне обещал. Я на тебя надеюсь.

– Хорошо. Не беспокойтесь. В его отряде все в первый раз.

– Ну всё-таки… Верочка, ты тоже в пионерлагерь? ― заметила она Пирогову.

– Здравствуйте.

– Вы уж присмотрите за Сашей. Он первый раз в пионерлагерь едет.

– Не беспокойтесь. В обиду не дадим, ― заверил я.

– Что это она? ― спросила Пирогова, провожая взглядом мать нашей одноклассницы.

– Брат Филипповой в пятом отряде. В няньки нас назначила, ― объяснил я.

Неожиданно из толпы, словно черт из табакерки, вынырнул Игорь Хохлов. Он без пионерского галстука, в застиранной майке, сатиновых шароварах и поношенной тюбетейке на затылке. Пирогова, чтобы не мешать нам, отошла к подружкам.

– Печенька, привет! ― поздоровался он и громко выдохнул: ― Фу-х, думал, не успеем. Сестру провожал. Она в четвёртом отряде будет. Пирогова тоже едет? ― кивнул он в сторону Верки.

– Ну да, ― подтвердил я.

– Кто ещё из наших?

– Никого. С параллельного класса несколько человек.

– А Филиппова? Мать её видел.

– Брат её едет, ― объяснил я.

Игорь ухмыльнулся и подковырнул:

– Гудин рассказывал, как медосмотр вы проходили. Перед лагерем. Мать Таньки Филипповой к тебе подошла.

Разговор мне был неприятен.

– Стоп! ― остановил я его. ― У нас с Гудиным это в прошлом, а у тебя впереди. Ты же во вторую смену едешь.

Игорь покраснел, судя по его физиономии, обиделся и упрекнул:

– Я к тебе по-человечески, а ты с подначками.

– Не я начал, ― осадил я его. ― А у разговорчивого Гудина поинтересуйся, как его родители на смех подняли, когда он в чужих трусах после осмотра домой явился. Он сам мне об этом рассказал.

Поговорить нам не дали, раздалась команда «По автобусам!», и всё пришло в движение. «Ребята, ― тормознув особо торопливых ладонью, объявила воспитательница, ― заходим спокойно, рассаживаемся по три человека. Место кондуктора не занимать!»

Смачно пшикнув, лениво открылась задняя дверь. Подождав окончания толкучки, я взял чемоданчик, хлопнул по ладошке Игоря и по высоким ступенькам шагнул в салон. На сидении, расположенном слева вдоль салона автобуса, сидела троица: Глухарёв, и его шестёрки: Мишка Матвеев и Катряга. «Глухарь» словно невзначай вытянул ноги в проход, чтобы досадить мне, но я спокойно перешагнул через них и пошёл дальше. Выпросит, когда-нибудь, за мной не заржавеет.

Вера Пирогова и её подруги прошли вперёд и уселись втроём на сидение слева от прохода, а я подсел к пацанам, уже занявшим место по другую сторону салона.

Пионервожатые и с ними несколько девчонок сидели у глухой перегородки с водителем, лицом к нам. Когда все заняли свои места, вошла Светка Осипова с Танькой Беловой. Они устроились на широком сидении в хвосте автобуса. Воспитательница пересчитала нас по головам и заняла место кондуктора у задней двери.

Ехать было недалеко, всего-то минут тридцать. В салоне стало душно, попахивало бензином. Не спасали и «уши» на крыше автобуса ― торчащие сверху воздухозаборники. Ребята, по просьбе девчонок, подняли деревянные рамы окон. Стало лучше, поехали с ветерком. По свежему асфальту центрального района автобус шёл ровно, но дальше от центра начались колдобины, он задребезжал, заскрипели двери, началась болтанка. Хорошо, сиденья мягкие, не так трясёт.

Я взглянул в окно и улыбнулся, увидев лозунг на обочине дороги «Все пути ведут к коммунизму!» и предупреждающую надпись на железнодорожном переезде «По путям не ходить!» Забавно.

Дальше начинались наши «Черёмушки», называемые в городе Новостройкой.

– Как в этом лагере? ― спросил меня сосед, мальчишка в очках.

– Под «Артек» косят, ― заявил сосед сзади.

– В этом он прав, ― подтвердил я, ― форму пионерскую дают и с дисциплиной строже. А ты в какой школе учишься?

– Во второй.

– А я в первой, ― ответил я и спросил наудачу:

– Алины Лариной в вашей школе среди шестиклассниц не было?

– У нас шесть шестых было. Такой не было.

– Ладно. Меня Лешка Печенин зовут. А тебя?

– Ефимов Витька. Дразнят «Очкарик».

– И ты терпишь? ― удивился я и пообещал: ― Здесь будешь «Ефим». Так себя и называй в отряде. А меня «Печенькой» зови. Знаешь, сколько человек в отряде будет?

– Сколько?

– Тридцать девять. Я пересчитал в автобусе.

– На перекличке одного не было, ― сказал Ефимов, ― а за тебя на перекличке вон та ответила, ― кивнул он в сторону Пироговой.

Верка с улыбкой оглянулась на нас и сказала что-то подружкам. Они рассмеялись, а я с чего-то обиделся на неё. Вот что она сказала? Нас ощутимо тряхануло на яме.

Рыжеволосый сосед, что сидел у окна, поморщился и к чему-то неразборчиво ляпнул:

– …пятьдесят пять…

– Что «пятьдесят пять»? ― переспросил я, не понимая, о чём он.

– Марка автобуса: ЗиС-155, ― объяснил он. ― У него движок от грузовичка ЗиС-150. Шесть цилиндров. Коробка передач механическая, пятиступенчатая. И рама как у грузовика ЗиС-150.

– Ну ты даёшь! А ты откуда ты это знаешь? ― спросил я, удивляясь познаниям нового

– Отец у меня в городском автохозяйстве работает, ― объяснил он и, наклонившись, поделился: ― Он говорит, такие автобусы уже не выпускают. Хрущёв на совещании ругался сильно, говорил: «Мы должны доказать всему миру, что тоже… не ноздрями мух бьём!» Сказанул, да? ― улыбнулся сосед и продолжил: ― Сейчас по его команде современные выпускают, ЗиЛ-158, на шестьдесят пассажиров. Но у нас в городе таких нет. Меня Юрка Круглов зовут. ― Он смущённо пригладил рыжие вихры и сообщил: ― В школе и во дворе я ― «Рудый». Так и зовите.

Я пожал его руку и посмотрел на Пирогову. Через три секунды она оглянулась и показала мне язык. Что у неё, глаза на затылке? Проверено, стоит на неё взглянуть, сразу оглядывается! В классе она впереди через одну парту сидит, но на среднем ряду. Чтобы на уроках шею себе не свернула: туда-сюда, туда-сюда, ― приходится смотреть на неё не прямо, а как бы боковым зрением, так не оглядывается.

Сейчас мы проезжали недавно отстроенный район новостройки: вереницу пятиэтажных домов из кирпича, площадь Гагарина с обелиском. Раньше на его месте церковь стояла.

Её взорвали, когда я во второй класс пошёл. Когда мы с отцом были в районе новостройки, я спросил, зачем это сделали, мол, красивое здание было, только заброшенное. Он ответил не сразу, потом сказал, что в пятьдесят восьмом приняли Постановление ЦК «О недостатках научно-атеистической пропаганды». На местах ― так он сказал, ― допускались перегибы, церкви рушили не только у нас. Конечно, вздохнул он, здание нужно было сохранить, хотя бы как памятник архитектуры восемнадцатого века. Я понял его.

Родители некоторых ребят из нашего класса уже получили квартиры в районе новостройки. И Хохловы тоже. Третий этаж, балкон, центральное отопление, в ванной ― титан, газом нагрел воду и мойся. Даже завидно немножко. У нас дом старый, сталинской постройки, с высокими потолками, титан дровами топить нужно. Но воду в нем греем нечасто.

Отец, при желании, давно бы уже электроподогрев воды в титане сделал, как у родителей Таньки Модуль, но ему это не надо. Родители любят, как он говорит, «настоящую баньку» и по воскресениям ходят с родителями Таньки к их знакомому в частный сектор. Мы с Танькой маленькими тоже с ними ходили, а я уже давно ходить туда отказался.

Сейчас, чтобы не возиться с дровами, я раз в неделю хожу в городскую баню. Раньше брал билет в общий зал за десять копеек, теперь нет. Билет в индивидуальные душевые кабинки в три раза дороже, но там лучше, чем в общем зале. А среди недели мне чайника воды хватает, чтоб перед школой ополоснуться, когда родители на работу уйдут: школа рядом.

А вообще, мне нечего жаловаться: у нас трёхкомнатная квартира, и у меня даже есть своя комната. Говорят, квартиры в нашем доме распределяли среди номенклатурных работников и специалистов. Вот отцу и дали ордер, когда я родился. А многие из одноклассников до сих пор живут в коммуналках или бараках с «удобствами» во дворе. Как Бурцевы, например.

Автобус опять задребезжал. Грунтовая дорога петляет то вправо, то влево. Воспитательница потребовала закрыть окна. Стало жарко и душно. За окном видны полуразобранные бараки, бульдозер крушит домишко частного сектора. Прямо возле дороги готовые котлованы и фундаменты под панельные дома. Их начали строить в позапрошлом году, после ввода домостроительного комбината.

Вдалеке, у построенных пятиэтажек, кладут асфальт. Вспомнилось, как мы с Мишкой Гудиным прошлый год сюда за карбидом бегали. Пришлось, удирая от сторожа, десантироваться со второго этажа на кучу песка. Потом целую неделю пятки гудели.

Сейчас мы проезжали район слободки с покосившимися бараками, простроенными, как временное жильё при строительстве арматурного завода в конце тридцатых годов. В одном из них, с дороги его не видно, и живёт Петька Бурцев. В начале мая этого года мне пришлось пару раз заходить к нему. Его неделю не было в школе, и учительница отправила меня выяснить причину.

У нас с Бурцевым доверительные отношения, видимо, поэтому он рассказал, что их мать за прогулы выгнали с работы в забегаловке, где она работала посудомойкой, и теперь она шлындает с кавалерами неизвестно где, а ему мелких кормить нужно. Я высыпал на стол карманные деньги, что были с собой: рубль с копейками, и вышел. На следующий день я разбил свою копилку и купил продуктов для Бурцевых, шоколадных конфет для его сестёр.

За городом пролески перемежаются полями совхоза. Но вот лес пошёл сплошной полосой. Я видел, что мы уже подъезжаем. Справа несколько раз промелькнула речка, слева показалась просека с опорами линии электропередач, они поднимаются вверх по косогору, вот проехали бетонный мост, ещё немного… поворот налево, на узкую дорогу к пионерлагерю. В автобусе сразу стало темнее: по обеим сторонам дороги растут деревья с густыми кронами; шуршат колеса по мелкому гравию, и опять светло… выезжаем на поляну.

Наконец, автобус, фыркнув тормозами, остановился рядом с автобусом первого отряда. Здесь стоянка автомашин, слева ― футбольное поле. «Ребята, ― обратилась к нам воспитательница, ― не толкаться. Выходим организованно. Построение на стадионе у таблички нашего отряда». С шипеньем открылась передняя дверь. С дальней стороны стадиона ветер принёс запах свежескошенной травы. Стадион и спортивную площадку обкашивают к началу смены. Со столба с громкоговорителя на краю стадиона звучит знакомый голос Марка Бернеса:

Парни, парни, это в наших силах
Землю от пожара уберечь
Мы за мир, за дружбу, за улыбки милых,
За сердечность встреч…

В лагере работает радиорубка с громкоговорящей связью. Ребята первого отряда уже шли на стадион. Подошёл автобус третьего отряда. Показался вдалеке автобус четвёртого. Вслед за воспитательницей и пионервожатыми мы пошли на место построения. В толчее кто-то хлопнул меня по плечу:

– Привет, «Карбышев».

Я вздрогнул от забытой клички и обернулся: Кузнецов Юрка. У него всё такой же облупленный нос, веснушки и светлая чёлка волос. Я вовсе не хотел, чтобы о кличке, вернее, об истории, с ней связанной, узнали в отряде и предупредил:

– Кузя, запомни, здесь я ― «Печенька», а не «Карбышев»!

– А то? ― поинтересовался он.

В его словах мне послышался вызов. Я смерил его с головы до ног и обратно, жёстко взглянул в глаза и заверил:

– Можешь не сомневайся!

Кузя отвёл взгляд и сказал примирительно:

– Ну хорошо, ты ― «Печенька».

…Зря он напомнил о кличке, прилипшей ко мне в конце той смены. В тот день перед отбоем на тихий час я пошёл в туалет. Внутри его раздался громкий хлопок! Пыхнуло зловонным запахом фекалий. Пацаны со второго отряда дали стрекача от туалета в сторону пионерлагеря. Парой секунд позже из сортира, натягивая штаны, выскочил обляпанный дерьмом физорг, выкрикнул пацанам: «Стоять!», погнался за ними, но поняв, что за ними не угнаться, осыпал их ругательствами, самым мягким из которых было: «Ублюдки!». Он постоял в раздумье и пошёл в сторону душа.

Позже я узнал, пацаны опустили в выгребную яму туалета карбидную «бомбу». Сделать её несложно, нужно налить в банку воды, положить в неё тонких веточек для опоры, сухой травы, сверху насыпать карбид, не намочив его ― иначе рванёт, закрыть плотно крышку, взболтнуть и «употребить» в дело. Чтобы не спугнуть физрука с очка, банку в выгребную яму пацаны опустили на верёвке. Физрук не смог определить, кто из мальчишек устроил взрыв, так как видел их только со спины, а меня запомнил.

Когда объявили тихий час, и я уже был в постели, он, тошнотворно пахнущий «Тройным» одеколоном, вошёл в палату, поднял меня с постели за ухо и, не дав даже одеться, в трусах и босяком потащил в старшие отряды указать обидчиков. Защитить меня было некому, наша пионервожатая была на летучке у старшей пионервожатой. Мальчишек я узнал, но их не выдал. Предавать своих «за падло».

Не добившись признания, он пригрозил: «Память освежим, вспомнишь!» За столовой у водонапорной башни он снял с пожарного щита ведро, набрал в него воды из-под крана и окатил меня ею с головы до ног. Вода из артезианской скважины была не просто холодной, а ледяной! Я покрылся «гусиной кожей», застучал зубами, но клялся, что не запомнил мальчишек в лицо.

«Продолжим восстанавливать зрительную память», ― заявил он и окатил меня новой порцией. Я посинел и обхватил себя руками за плечи. Видя моё состояние, физорг отложил «процедуру», позволяя мне немного согреться, но обещал продолжить её «до полного её восстановления». Больше всего я боялся, что нас кто-нибудь увидит. На мою беду о «водных процедурах» узнал весь отряд, и я получил новую кличку: «Карбышев». Был советский генерал с такой фамилией. Когда он попал в плен, то за отказ стать предателем фашисты в мороз обливали его ледяной водой, пока он не превратился в ледышку…

Вздохнув глубоко и считая инцидент исчерпанным, я поинтересовался у Кузнецова:

– Откуда взялся?

– С предком на мотоцикле. Перед мостом вас обогнали.

Поговорить нам не дали. Подошёл автобус пятого отряда, и пионервожатые объявили построение.

Круглов, назвавшийся Рудым, шепнул мне:

– Видишь ту девчонку с белыми волосами? Я фамилию и имя её узнал, когда она отмечаться подошла. Снежная её фамилия, прикольно, правда? Подходит ей. А зовут Катькой. Редкое имя. Ни одной девчонки с таким именем среди ровесников не встречал.

– Ну вот, теперь встретил, ― улыбнулся я и напомнил: ― Среди взрослых таких имён много, песня со словами есть: выходила на берег Катюша…

Мы построились во что-то похожее на шеренгу: первый отряд, наш отряд, за нами ― третий, четвёртый и пятый. К змееподобной шеренге подошла вышла и обратилась к строю моложавая женщина с комсомольским значком на блузке и в пионерском галстуке.

Рядом с ней нарисовалась Наташка, старшая сестра Вальки Чижиковой. Она не замужем и живёт в соседнем подъезде с родителями. В прошлом году она окончила педагогическое училище по специальности: «Учитель младших классов и старший пионервожатый». Мать Чижиковых работает заместителем начальника Городского отдела народного образования», видимо, она и устроила Наташку на работу младшим инструктором Городского отдела ВЛКСМ. Что она здесь забыла?

– Здравствуйте дети! Меня зовут Елена Матвеевна Федотова. Я ваша старшая пионервожатая. Мы, с методистом по воспитательной работе Натальей Яковлевной, ― кивком головы указала она на Наташку, ― от лица и по поручению директора пионерлагеря Спиридонова Ивана Ивановича, рады приветствовать вас в пионерском лагере «Заря».

Ребята, этот лагерь построен специально для вас, для детского оздоровительного отдыха. Вы должны знать, что ваш старший товарищ, комсомол, проявляет заботу о вас, о своей подрастающий смене. В пятьдесят седьмом году восьмой Пленум ЦК ВЛКСМ принял постановление «О мероприятиях по улучшению работы пионерской организации». Комсомольские организации направили с производства, с институтов и училищ свыше двести тысяч пионервожатых, руководителей кружков и секций. Вы должны слушаться их и уважать.

Запомните, вы здесь полноправные хозяева. Поэтому чувствуйте себя по-хозяйски, как дома. Все мы здесь: и вы, и мы, ваши старшие товарищи, и более молодые товарищи, ваши пионервожатые, ― одна большая семья! Надеюсь, вы будете неукоснительно выполнять распорядок дня и команды пионервожатых, будете строго соблюдать законы и правила поведения в пионерском лагере, и мы будем жить дружно и весело. Вопросы есть? У кого есть вопросы? Нет вопросов? Сейчас мы построимся поотрядно и колонной по два пойдём в пионерский лагерь. Всё понятно?

…Наташку Чижикову, наверное, её мамаша методистом в лагерь на лето пристроила, подумал я. Да и фиг с ней, мне всё равно с ней пересекаться не придётся.

«Напра-во!» ― раздалась команда старшей пионервожатой. Я шёл рядом с Витькой Ефимовым, Кузя с незнакомым пацаном сзади; Пирогова со своей знакомой ― впереди. Чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что в гостях, иначе это вам «ненавязчиво» напомнят, подумал я и, усмехнувшись, буркнул себе по нос:

– Организованной толпой коровы шли на водопой.

– Что? ― спросил Ефимов.

– Проехали…

Глава 2. Душ. Разговор в столовой. Близняшки

День первый. 10 июня, среда (продолжение дня)

Вслед за первым отрядом мы прошли через футбольное поле ко входу в пионерский лагерь. Вокруг стадиона и пионерлагеря ― лиственный лес. Пахло свежей травой и кустарниковой акацией. Здесь её много. Сразу за шлагбаумом, он сейчас открыт, начинается деревянная лестница, ограждённая перилами, по которой топать и топать. Сам пионерлагерь на возвышенности. Справа от шлагбаума ― грибок для дежурных. В этом году и нам здесь дежурить. Это пост старших отрядов, второго и первого. Сейчас на месте дежурного никого нет.

Только поднялись по длинной деревянной лестнице, как Витька Ефимов пристал с вопросами:

– А там что, справа, за деревьями?

Я не в первый раз в этом пионерлагере. Приходилось объяснять:

– Караулка. Тоже дежурить будем. Смотри, справа качели-карусели сейчас будут, а за ними площадка общих построений.

– А там впереди? В конце дорожки, большое?

– Столовая.

– Что, такая большая?

– Столовая в правом крыле, в левом ― клуб, штаб пионерлагеря там же, и актовый зал. Кино в актовом зале показывают, ну и собрания… Гараж справа за столовой, а слева от неё, отсюда не видно, корпус, где персонал лагеря живёт. Да, ближе столовой, справа, юннатский участок: коза, кролики, перепёлки. За ними юннаты ухаживают.

– Сейчас баня и санраспредилитель? ― предположил он.

– В отряд. Потом душ. В больших лагерях распределители. А баню только собираются строить, фундамент в прошлом году залили, ― объяснил я.

– Если холодно, возят в баню, ― уточнил Кузя.

– Купаться? ― спросил Ефимов.

– Пруд есть. С верхней площадки лестницы его видно. Он то ту сторону дороги, по которой приехали. Редко водят.

Интересная подруга у Пироговой, подумал я. Никогда их вместе не видел. Почему, когда праздник, сразу по девчонкам видно: белые бантики. А нам как, пацанам, нос зелёнкой намазать, чтобы всем понятно было, и у нас праздник, или как? Я улыбнулся и громко хмыкнул в кулак, представив пацанов с зелёными носами.

– Ты что? ― спросила, оглянувшись, Пирогова.

Её подружка тоже оглянулась и улыбнулась мне, как знакомому. У неё приятная улыбка и маленькая, словно кто акварельной кисточкой чуть прикоснулся, светло-коричневая точка над верхней губой.

– Ничего, ― отмахнулся я. ― Под ноги смотрите.

– А кормят хорошо? ― вернул меня на землю Витька Ефимов

– Часто, но помногу, ― поделился Кузя.

– Облопаешься, ― подтвердил я.

– Кружки, библиотека?

– Есть. Слева. За зданиями старших отрядов, с третьего по первый. Видишь барак? В нем библиотека и кружки по интересам.

– В шахматы?

– Если найдёшь с кем, ― влез в разговор Кузнецов.

В пионерлагере чисто и ухожено. Дорожки посыпаны оранжевым крупным песком ― его называют дресва. Бордюры и стволы деревьев побелены известью. Здания отрядов, да и весь пионерский лагерь выглядит празднично и нарядно. По краям главной аллеи, по которой сейчас идём, стенды с наглядной агитацией, на стендах под стеклом свежие газеты: «Комсомольская» и «Пионерская» правда. Сейчас мы проходили мимо общей площадки построений. Громкоговоритель на столбе ― наша связь с внешним миром, гремел песней:

Мы за Пар-ти-ей иде-ем,
Славя Ро-ди-ну дела-ами,
И на всем пу-ти боль-шо-ом
В каждом деле Ленин с на-ами.
Ле-нин всегда живо-ой,
Ле-нин всегда с тобо-ой…

― Смотри, ― повысив голос, сказал я Ефимову, ― вон там, справа, в последнем здании, санчасть, канцелярия и кабинет директора там же. Лучше стороной обходить. Кривая, мимо начальства, всегда короче прямой будет.

…В го-ре, в наде-жде и ра-до-стии-и…
Ле-нин в твоей вес-нее-е,

― Здесь так: или строем или бегом, если один. Без отряда ― сразу вопросы, ― опять влез в разговор Кузнецов.

… В ка-жд-ом счастли-вом днее-е,
Ленин в тебе и во мне-е-е-е!!!

Никогда не задумывался над словами этой песни, а тут вдруг оглянулся на Кузнецова и с трудом подавил желание предупредить его, что у него внутри ― кроме глистов, конечно, ещё Ленин живой сидит. Чтоб осторожнее в туалет ходил по большому, как бы «чего» не вышло… Хорошо, сдержался, пословицу вспомнил: «Язык мой ― враг мой». Объяви такое, пришибут и слова песни за алиби не посчитают.

Я отругал себя за мысли, недостойные «советского пионера», и оглянулся на Кузю. Рядом с ним шёл невысокий пацан с длинным носом. За ними ― очень похожие друг на друга мальчишка и девчонка, что сидели через проход в автобусе.

– Кино? ― спросил Витька Ефимов.

– По субботам. Киномеханик приезжает. А крутят в левом крыле здания. Там актовой зал.

***

Здания и планировка старших отрядов, с третьего по первый, однотипные. Первый справа, второй слева от главной аллеи. Мы подошли к зданию нашего отряда. Перед входом в здание широкое крыльцо, огороженное резными перилами. Фойе довольное большое, даже установленный стол для игры в теннис не делает его тесным. Правая дверь ведёт в палату мальчишек, левая ― девчонок. Из фойе напротив входной двери есть вход ещё в три комнаты: пионерскую комнату, кладовую и в комнату вожатых.

Кровати в палатах у нас и девчонок расположены по десять штук слева и справа от широкого прохода, торцом к стенам. Первая и последняя кровать в каждом ряду стоит отдельно, остальные ― между проходами к тумбочкам плотно придвинуты друг к другу. Получается по одной тумбочки на двоих.

В общем проходе у торца каждой кровати табуретка. После отбоя на неё будем класть одежду.

Я прошёл справа от прохода ко второй тумбочке и присел на правую кровать, свой чемоданчик поставил на кровать напротив, бронируя место для Кузнецова. В палате пахло краской. Видимо, перед заездом делали косметический ремонт и толком не проветрили. Пахло и свежим постельным бельём. Пока простыни и одеяла на матрасах. Постели ещё предстояло заправить.

Когда Кузнецов вошёл в палату ― он почему-то задержался на улице, я помахал ему рукой и показал на его спальное место. Кузя с разбегу плюхнулся на постель и, подпрыгивая на панцирной сетке, завопил дурашливым голосом на мотив известной песни:

По долинам с толстым дрыном шла старуха в ре-сто-ран,
чтобы с горя взять пол-литра и заку-у-ски двести грамм…

― Кузя, заткнись, ― одёрнул я его, ― разговаривать мешаешь.

Моим соседом по сдвинутым вплотную кроватям оказался мальчишка, которого я приметил ещё на месте сбора.

У него общая тумбочка с Кругловым, у меня с Кузей.

– Ты с сестрой здесь? ― спросил я.

– Да. Меня Сашкой зовут, а тебя?

– Лёшкой. Можешь «Печенькой» звать. Фамилия?

– Панус.

– Странная фамилия, Прибалтика?

– Прабабушка рассказывала, к нашему предку «Пан Ус» обращались. Вот и получилось: «Панус». А так мы родом Муромские. Сейчас это Владимирская область. Я там не был.

– Пан Ус? Может, твой предок шляхтичем был, если его Пан Ус звали?

– Не знаю.

– Таратор ты, Сашка, базарило. Не делись ни с кем, целее будешь! Паны и буржуи в лагере не приветствуется, ― пояснил я.

Кузя в нашем проходе был занят собой и не прислушивался к нашему разговору. Он перевернул чистой стороной матрас с жёлтым пятном посередине, повернулся к нам, буркнул: «Уссатый, полосатый, на верёвочке висит», и спросил:

– Печенька, знаешь, зачем на матрасе полоски вдоль, а не поперёк?

– И зачем?

– Чтобы знать, в каком направлении ложиться ― вот зачем!

– Этим и будем руководствоваться перед отходом ко сну, ― сообщил я и поинтересовался: ― У тебя в отряде знакомые есть?

– Вон, Славка Дударь, ― кивнул в хвост противоположного ряда кроватей. ― Он с параллельного класса. Ещё Емельянова Танька, одноклассница моя. Увидишь её, не ошибёшься: толстушка.

– Твой сосед по кровати ― Ефимов Витька, а у кровати у входа ― Юрка Круглов.

– Я знаю уже, ― сказал Кузя и спросил: ― Пацана видишь в конце того ряда, стриженного с чёлкой?

– И что? ― взглянул я на чудика с детской причёской.

– Шнурок я на крыльце завязывал. Достал он меня своими: «Простите-извините». Спрашиваю его просто так, для интереса, за что тебя простить-извинить? Ссышься по ночам, храпишь громко или лунатик? А он опять за своё: «Простите, пожалуйста, где в пионерлагере туалет?» Я ему говорю вежливо: «У меня три головы, как у змея Горыныча, что ты мне выкаешь? По сопатке просишь, так это я легко!» А он опять за своё: «Не сердитесь, пожалуйста». Он что, больной на голову?

Я пожал плечами, поживём увидим.

***

Вошла наша пионервожатая и объявила, что первый отряд уже оканчивает помывку, и мы идём в душ, нужно взять с дужки кровати у изголовья полотенце, мыло, что привезли с собой, и выходить на построение, а заметив смущённые физиономии ребят, ранее бывших в пионерском лагере, успокоила, объяснив, что ответственным за помывку мальчиков нашего отряда сегодня будет физорг Иван Иванович. Это снимало проблему, изначально беспокоившую не только меня.

Когда мы строем шли в душ, Ефимов спросил, для чего он в день приезда, мол, понятно же, что в пионерский лагерь все чистыми едут? Я молча пожал плечами, не мы правила устанавливаем. «После обеда нас на медосмотр поведут, возможно, поэтому», ― объяснил ему.

***

Душ ― это длинное временное строение, с раздельным входом с улицы в отделения мальчишек и девчонок. Открыв дверь, сразу попадаешь в раздевалку со скамейками и вешалками для одежды у боковых стен. Дверной проем ведёт в длинное помещение душевой, рассчитанное на одновременную помывку десятерых ребят. Раздевалка и душевая девчонок, отделены от нас шиферными листами на три головы выше нас и с зазором внизу сантиметров в пятнадцать.

Пацаны, которые в прошлые смены туда заглядывали, говорили, девчонок чуть ли не по щиколотки видно. Придурки, одним словом.

Вода под душем индивидуально не регулируется, у крана две функции: открыл-закрыл. Сделано это специально, чтобы не обожглись горячей водой. За температурой воды в душе следит кочегар, старик лет сорока по фамилии Кагоров.

Начальство терпит его за работу на полставки и за то, что он не буйный во хмелю. Его задача нагреть воду для душа, подмести территорию и убраться в туалетах. Позапрошлый год мимо лагеря протянули линию электропередач, поставили трансформатор, печи в столовой перевели на электроподогрев, вот и остался он на полставки, а до этого работал ещё и истопником в столовой.

Персонал лагеря и старожилы любят его пёсика по кличке «Гуляш», похожего на лисичку, и усиленно кормят его котлетами и косточками со столовой, но Гуляш не толстеет. Он охотник и отлично берёт след.

Когда Кагоров напьётся, он требует называть себя «Дюжкой» от слова дюжий. Во хмелю Дюжка несёт всякий вздор: и с Лениным он в одной камере в Магадане сидел, и беляки его, красного партизана, во Владивостоке на штыки поднимали, и бревно он с Лениным на субботнике нёс. Каждый раз у него новая история. Когда ему не верят, он вычурно ругается без нецензурных слов и плачет пьяными слезами ― кино и немцы!

Сейчас в отделении девчонок визг и хохот. В душ нас водят по приезде в лагерь и затем каждую субботу, а если прохладно, возят в баню соседнего посёлка. В жаркую погоду мыться один раз в неделю явно недостаточно. Кто самовольно не бегает купаться, от него к концу недели хоть нос затыкай. А вот у персонала лагеря, включая пионервожатых, в пристройке к котельной есть собственный душ, работающий ежедневно и круглосуточно, но он не для нашего брата.

В дверном проёме через неплотно прикрытую дверь спиной к нам маячит фигура Ван Ваныча, физорга пионерского лагеря. Я уже знаю, что он студент пединститута. В пионерском лагере нахождение старшего в раздевалке при помывке ребят соблюдается неукоснительно.

Слегка ополоснувшись, я вышел в раздевалку и увидел ухмылку Матвейки и Катряги. Мне не понравились их рожи, и я не ошибся. На вешалке висела моя одежда, в которой я приехал, и пионерский галстук, но не было трусов.

Свидетелей пропажи не нашлось. Прямых доказательств вины глухаревцев у меня не было, а без предъявы в рыло не въедешь. Ну, что ж, подумал я, надевая брюки, вызов я принимаю: война, так война!

***

Наша пионервожатая, Ирина Николаевна, принесла в палату пионерскую форму: светло-коричневые шорты, белые рубашки и пилотки-испанки, цвета наших шорт. Она сообщила, чтобы умывальные принадлежности и одежду, которую собираемся надеть после ужина, мы выложили в тумбочку, а чемоданы сдали в кладовую. Личные вещи при необходимости можно брать после тихого часа до полдника.

…И ещё, смутившись добавила она, в пионерлагере для мальчиков установлен запрет на хранение в тумбочке более одних запасных трусов. Мол, это сделано это для нашей же пользы, чтобы не было соблазна бегать за территорию лагеря на купаться на пруд. Содержимое тумбочек будет регулярно проверяться, виновные ― наказываться дежурством по отряду. Ещё она высказалась о запрете ложиться в постель в трусах, на которых мы ходим на стадион и купаться. Чтобы не пачкать простыни. В постель, только в чистых.

Высказав это, она вышла, дав нам возможность переодеться в пионерскую форму. …Более нелепого правила, установленного в нашем лагере, насколько я знаю, в других пионерских лагерях не практиковалась. Но после введение запрета, а его ввели два года назад, количество самоволок резко уменьшилось: голышом купаться на пляже не будешь, а влажные шорты являлись неопровержимой уликой для выявления виновных. Ну, а после стадиона в постель, здесь она права.

***

Шорты я давно уже не ношу ― это как-то по-детски, но здесь придётся: форма есть форма. У тех, что нам выдают в пионерском лагере, не одна пуговица на поясе, а две по бокам. Они держат переднюю часть шорт ― клапан. У девчонок тоже на юбках по бокам по пуговице. Вроде как вторые карманы получаются, но это не карманы, а просто прорехи. Руки в карманах в лагере держать не рекомендуется, дежурная шутка есть: «Ты руки в карманах держишь, или где?»

– Смотри Печенька, во что нас одевают, ― Кузя показал мне ярлык от рубашки и прочитал: ― Блуза пионерская хлопчатобумажная, парадная. Артикул ткани семьсот сорок девять-эс-эн. Дата выпуска: листопад тысяча девятьсот пятьдесят девятый год. Цена пять девяносто. Я в этот год во второй класс пошёл, ― поделился он и спросил: ― А что за месяц «листопад»? Это по-каковски?

– Украина или Белоруссия, ― предположил я и спросил в свою очередь: ― А ты был здесь прошлый год?

Кузя отрицательно покачал головой и объяснил:

– Бесплатную путёвку одну дали. Сестра поехала. Я мать просил платную сюда купить, а она говорит, семь пятьдесят ― это дорого. В другом лагере был, «Рассвет Октября». Туда бесплатно. Правда кормёжка похуже и пионерскую форму не дают, кто в чём. И с дисциплиной не так строго. Тем плохо, что купаться там редко водят ― речка далеко. Солярий есть для загара и душ. Со шланга обливают.

Пришлось достать из чемоданчика и надеть трусы, в которых я ходил на физкультуры в школе, ещё одни забросил в тумбочку. Шорты оказались мне широкими в поясе и, чтобы не слетали, пуговицы пришлось застегнуть на самые крайние петельки. Меняться с кем-нибудь бесполезно, они у всех одного размера, шьют их в расчёте на пацанов с толстым задом и слоноподобными ногами.

Кузя недовольно бурчал себе под нос, потом хлопнул себя по трусам ладошкой и пожаловался:

– Говорил мамаше, на размер меньше брать, а она мне: «Что выдумываешь, это твой размер». Ничего не понимает. Вот как теперь в таких на зарядку ходить! У тебя нормальные, а у меня ― тьфу!

Кузя встал с кровати и вопросительно посмотрел на меня:

– Ну как с твоего места?

– Не переживай, нормально всё, ― успокоил я его, а сам подумал, но не о нём, а вообще.

Нормально, пока не мятые. К вечеру сатин на штанинах впереди берётся в гармошку. Но я был более предусмотрителен и с собой в лагерь прихватил одним размером меньше, более-менее облегающими ноги. К сожалению, такие были одни, остальные, как у Кузи. Я мечтаю купить плавки, да только их в магазинах не продают.

Надев шорты, я встал, растянул их в стороны и сам себе задал риторический вопрос: что есть парашют? Подумав, мысленно вынес вердикт: нет, это не парашют, а юбка с перемычкой внизу, штанины чуть ли не вдвое короче спичечного коробка. У остальных ребят они не лучше.

Я поинтересовался:

– Кузя, снизу не подует?

Он хохотнул, смущённо одёрнул шорты вниз и изрёк:

– Естественная вентиляция: жарко не будет!

***

Не успели мы переодеться, как пионервожатая объявила: «Сдать вещи в кладовую!» Народ с чемоданчиками потянулся на выход. Я не торопился, пусть очередь схлынет. Одним из последних я вышел в фойе и сдал свой чемодан Ирине Николаевне. Начиналась лагерная жизнь…

У большого зеркала в фойе, повешенного на стене под углом, ещё толпилось несколько девчонок в таких же, как у нас, белых рубашках и юбках цвета наших шорт. Почему я обратил внимание на юбки девчонок? В школе подолы платьев у них до середины коленок, а сейчас они с голыми ногами, как на уроках физкультуры. Говорят, а может и врут, в городском ателье по пошиву женской одежды плакат висел с призывом: «Поднимем наши юбки выше мировых стандартов!». Прикольно. Если это правда, думаю, оформитель имел в виду их качество, а не длину, но не уточнил этого.

«Ребята, все на улицу! Девочки, вас это тоже касается!» ― торопила пионервожатая. Часы над дверью фойе показывали без пятнадцати час. Обед в пионерлагере в час дня.

***

Мы с Кузей вышли на крыльцо. Ребята уже кучковались слева от линейки построений, девчонки ― справа. Я стоял с Кузей и Сашкой, оглядел ребят и остановил взгляд на Пироговой. Она разговаривала со своими подружками у беседки на углу здания отряда. Непривычно видеть её в лагерной «спецовке».

Верка оглянулась на меня, потянула вниз подол юбки вниз, шепнула смущённо: «Ну что смотришь?» Я не расслышал её слов, по губам это понял. Уж и посмотреть нельзя! И не смотрел я на неё вовсе, просто взглянул как на других. Не знаю, почему, но где бы я ни был, я вначале нахожу взглядом Пирогову, а потом уже ориентируюсь на местности. Просто такая привычка. Надсмехаясь над собой, я даже стишок как-то сочинил:

Как огонёк меня манит
геотехнический магнит.
Не знаю, что со мной такого,
магнит мой ― Верка Пирогова.

Размышления прервал Кузя. Он толкнул меня в бок и показал на носатого пацана из нашего отряда. У него из-под штанин шорт торчали трусы. Вот осёл! Мишка Матвеев подошёл к нему, ткнул пальцем в пузо и спросил:

– Тебя как зовут?

– Юрка.

– Юрка – от колбасы шкурка, – поддел его Матвейка, толкнул локтем в бок Глухарёва, приглашая в зрители, спросил: – Юрка, знаешь, как тупой с глухим разговаривает?

– Как? – поинтересовался носатый.

Матвейка, кося под глухого, переспросил:

– А?

– Как? – спросил пацан, не поняв прикола.

– А? – приставив ладошку к уху, ёрничал Матвеев.

Свидетели этой сценки рассмеялись. «А в крючочки поиграем?» – предложил своей жертве Матвейка, ухватился за трусы, выглядывающие у него из-под шорт, и потянул. Пацан вырвался, отскочил в сторону и спешно подоткнул трусы под штанину шорт. Матвеев не отставал от него. Цирк, под смешки присутствующих, продолжался бы дальше, но объявили построение.

***

Наконец воспитательница выгнала девчонок из фойе, по её команде мы построились перед зданием отряда в одну шеренгу. Я оказался четвертым с правого фланга; впереди: девчонка с веснушками, Колька Глухарёв, незнакомый мальчишка, затем я; слева от меня: Кузнецов Юрка, Круглов, опять незнакомый мальчишка, Светка Осипова… дальше мне не видно было.

Сталина Ивановна дала команду рассчитаться по порядку и напомнила, что порядковый номер за каждым из нас остаётся неизменным до конца смены. Затем объявила о ближайшем распорядке дня: после обеда ― тихий час, полдник, затем будет проведён сбор отряда, нужно выбрать председателя отряда и звеньевых.

– Давай тебя толкнём в председатели? ― предложил мне Кузя. ― Пойдёшь?

– На роль старосты при оккупантах? А ты пойдёшь? ― спросил я его в свою очередь.

– За тебя народ голосовать собирается, я спрашивал, ― поделился Кузя.

– Возьму самоотвод, ― поделился я и предложил:

– Может, Ефимова?

– Видно будет.

Сталина Ивановна спросила, кто может играть на горне и барабане. Желающие выделиться нашлись и тут же получили инструмент. Чего удивляться, во время торжественных построений горнист стоит справа, рядом с барабанщиком. Это почётно. Затем она напомнила распорядок дня. От подъёма до отбоя всё расписано по минутам.

Да, усмехнулся я про себя, время свободного не богато будет, без корректировки распорядка дня никак не обойтись.

– Сейчас будет рассказывать, что делать нельзя, ― сказал я Витьке Ефимову.

– Откуда ты знаешь, что она скажет?

– Я пионер со стажем, четвёртый раз здесь.

– Предупреждаю, ― сказала Сталина Ивановна, ― о правилах поведения в пионерском лагере: нельзя нарушать распорядок дня, нельзя опаздывать на построения, нельзя хранить продукты в тумбочке, нельзя надевать личные верхние вещи, за исключением времени от ужина до отбоя. Если нужно куда-то отойти, предупредите вожатого. Вожатый должен знать, где вы находитесь.

– Нельзя только на ноль делить! ― высказал я своё мнение.

– А мы и не будем, ― взглянув на меня, ответила, Сталина Ивановна. ― Напоминаю о коллективной ответственности. За нарушение дисциплины, мы не только на ноль делить не будем, а даже на одного. Разделим на всех! Звено отвечает за члена своего звена, отряд за всех. Понятно тебе, Печенин?

– Вполне понятно и доходчиво, с примеров решения задачи, ― ответил я, по достоинству оценив её ответ и подумал с улыбкой: надо же, умыла она меня своим высказыванием.

– И в туалет, что ли, отпрашиваться? ― спросил кто-то из пацанов.

– И в туалет тоже! Чемоданчики свои сдайте в кладовую. Личные вещи можно брать после тихого часа до полдника. В тумбочке можно хранить предметы гигиены, одежду, которую собираетесь надеть после ужина.

– Нельзя за территорию лагеря выходить, ― подсказал я.

– Никаких выкриков из строя! ― сказала Сталина Ивановна. ― Если хотите со мной поговорить, то молчите! Всем понятно? Молчим! Вот так и стойте, молча! ― Через непродолжительное время она оглядела строй и язвительно поинтересовалась: ― Потише можно молчать или нет? А то у нас не молчание получается, а гомон рынка в базарный день!

А теперь, если есть вопросы, можете поднять руку. И не когда кому приспичит, а когда разрешу! И запомните, нельзя самовольно даже на короткое время выходить за территорию лагеря ― это запрет! Абсолютный! За территорию ― только в сопровождении пионервожатого или воспитателя. В ваших же интересах. Сюсюкаться с вами никто не будет!

Этот главный «Запрет» я не выполнял никогда, не собирался выполнять и в эту смену. В конечном счёте, думал я, виновен не тот, кто нарушает, а тот, кто попадается.

– Ребята, ― продолжала Сталина Ивановна, ― напоминаю о правилах вежливости в нашем пионерском лагере. При встрече взрослого, когда пионер идёт один, необходимо отдать пионерский салют и поприветствовать, сказать утром: «Доброе утро!», днём: «Добрый день!» и, соответственно, вечером: «Добрый вечер!» Если отряд идёт строем, то приветствие произносится хором. А если навстречу колонне идёт группа или другой отряд, то надо приветствовать в такт шагам: «Всем! Всем! Всем! Добрый день!»

В конце беседы она «подсластила пилюлю» сказав, что в воскресение будет праздничное открытие смены, а в следующее воскресение день открытых дверей. Кроме того, сказала она, у кого не будет замечаний, смогут принять участие в военно-патриотической игре за территорией лагеря, между нашим и первым отрядами».

Сашка Панус вытянул руку:

– А когда игра будет?

– Когда подготовимся. Во вторую половину смены.

– Приманку нашли, ― шепнул я Ефиму, ― военно-патриотическую игру для дисциплинированных, ― и спросил: ― Знаешь, как любого заинтересовать можно? Только это секрет.

– Как?

– Завтра расскажу, ― сказал я, подавив улыбку.

– Как заинтересовать? ― переспросил он, заглотив наживку.

– Завтра ― значит, завтра, ― заверил я.

Завтра я ему скажу, что обещал рассказать завтра, а не сегодня. Меня не столько военно-патриотическая игра порадовала, сколько возможность подержать в руках карабин Симонова. Каждую смену накануне военно-патриотической игры наши шефы из соседней воинской части проводят у нас занятия по изучению карабина и сдачу зачёта по его разборки-сборки. Оружие я люблю и неплохо стреляю из пневматической и мелкокалиберной винтовки, из охотничьего ружья ― тоже. Вот бы из карабина бахнуть!

***

В столовую, фасад которой украшали портреты Карла Маркса, Энгельса и Ленина, нужно подниматься по ступенькам высокого деревянного крыльца. Некоторые девчонки, поднимаясь по ступенькам, прижимают сзади юбки, чтобы не сверкать трусиками.

В столовой я хотел сесть в центре зала, но замешкался и меня опередили. Столик заняли Глухарёв с Матвеевым и ещё два пацана. Разозлившись на свою нерасторопность, я прошёл в конец зала и уселся за пустой стол. Ко мне подошли Сашка и его сестра, ещё какой-то мальчишка, но незнакомого пацана бесцеремонно выгнала Пирогова и присела напротив меня.

– А меня Верой зовут, а вас как? ― спросила она у Сашки и его сестры.

– Меня ― Женя, а его ― Сашка, ― ответила за двоих его сестра.

– Вы так похожи друг на друга, близнецы?

– Нет, мы двойняшки.

– А в чем разница?

– Мы разные, и я старше на пять минут.

– Вот как? ― удивилась Верка.

Я улыбнулся над словами Женьки и подумал, вот так разные! Если не обращать внимания на их причёски, нацепи на Сашку юбку, получится нормальная девчонка, надень на его сестру шорты ― обыкновенный пацан. Ну, может быть, лицо у его сестры чуть более девчоночье, чем у её брата.

– А я Печенин, ― назвал я себя и взглянул на сестру Сашки.

– Женя, ― ответила она.

– Вот и познакомились, ― подвела итог Пирогова. ― Давайте обедать.

Сашка посмотрел на тарелки и сказал:

– Ну и порции, разве всё это съешь? Здесь же на двоих: на себя и на солитёра.

– Придётся, ― сказала Верка. ― Не поправишься, на взвешивании в «красную клеточку» попадёшь.

– А что такое: «в красную клеточку?» ― спросила сестра Сашки.

На вопрос сестры Сашки, адресованный Вере, ответил я:

– Да, измеряют и взвешивают нас каждую субботу как поросят. На стене санчасти ― стенд с фамилиями. Потерял вес, клеточку закрашивают красным, сохранил ― синим, набрал норму или выше ― зелёным. Сегодня после тихого часа поведут.

– Понятно, ― кивнула Женька и спросила:

– А почему Сталина Ивановна сказала, что «День открытия смены» не сегодня, а в воскресение?

– Традиция такая, отмечать в первое воскресение после заезда, ― объяснил я.

– Чтобы ребята успели познакомиться друг с другом и подготовиться к празднику, ― назвала причину Пирогова.

– Костер в «День открытия смены» будет, ― уведомил я. ― На этот раз нам тоже хворост для него собирать. Его только пацаны старших отрядов собирают: второго и первого.

– Лишь бы дождь не помешал, ― вздохнула Пирогова. ― Прошлый год я в первую смену отдыхала, дождь шёл и костёр отменили.

– А где костёр будет? ― спросил Сашка.

– На стадионе, ― ответил я. ― Там безопасно: далеко от зданий

– Так красиво, когда костёр ночью большой! Искры летят высоко! ― добавила Верка.

– Ночью костёр? Большой? ― удивилась Женька, ― потом улыбнулась и, помолчав, капризно добавила: ― Хочу большой костёр. Ночью. И искры чтобы до неба! Хочу-хочу-хочу. Ну почему костёр не сегодня! ― и нетерпеливо заёрзала на стуле.

– Твоё желание исполнится, ― пообещал я. ― Если дождя не будет. Но не сегодня, а в воскресение.

– Так неинтересно, ― скривилась Женька.

– Печенька, котлету будешь? ― спросила меня Пирогова.

Иногда она называет меня не по фамилии, а по прозвищу.

– А почему «Печенька», потому что Печенин? ― с улыбкой взглянула на меня Женька.

– Я привык уже, ― отмахнулся я и машинально спросил Пирогову:

– Сама почему не ешь, потолстеть боишься?

– И вовсе нет! ― с обидой взглянула она на меня.

– Знаешь же, что шучу, ― сказал я рассеянно…

…Не первый раз я уже поглядывал за плечо кареглазой подружки Пироговой, мимо Осиповой, в центр зала. Там за двумя сдвинутыми столами обедали пионервожатые второго и третьего отрядов и… «Ольга Сергеевна». На левом рукаве её блузки три нашивки. Три нашивки вожатой. Помощник пионервожатого и пионервожатый ― это одно и то же. Я даже не знаю в чем отличие.

…Вспомнилось к чему-то, слово вожатый происходит от старинного «вожатай». А слово «вожати» означает водить. Думаю, отсюда и вожжи, и вождь. Всплыло из далёкого детства: «Вождь всех народов Иосиф Виссарионович Сталин». В лагере на фасаде здания столовой его портрет рядом с портретом Ленина висел. Это я хорошо это помню: приезжал с отцом сюда, когда был мелким.

«Ольга Сергеевна» встретилась со мной взглядом и опустила голову. Через секунду прямо взглянула мне в глаза и улыбнулась. Я не ожидал этого, вздрогнул от неожиданности, словно током шарахнуло, и отвернулся. Потом, обжёгшись, искоса бросал взгляды на неё, но был осторожнее.

Кареглазая подружка Пироговой каждый раз оборачивалась, пытаясь вычислить субъект моего внимания. Пирогова холодно ― она это умеет, спросила: «Мне вовсе не интересно, даже и не думай, но на кого ты всё смотришь?». Она отложила вилку и оглянулась по направлению моего взгляда.

Я не ответил, подумал об «Ольге Сергеевне», тоже мне, «вождь-вожатай» в юбке, салют ей отдавай, и окончательно перевёл её в разряд взрослых. Взрослые ― это отдельная каста: родители, учителя, воспитатели, пионервожатые, персонал лагеря и просто любые… взрослые! Лучше от них подальше держаться. Наверное, зря я в пионерлагерь согласился поехать. Ну а куда бы я делся, если родители без меня всё решили?

Я тряхнул головой, отгоняя печальные мысли и вновь взглянул на столик пионервожатых, но «Ольгу Сергеевну» сейчас загораживал собой пацан с первого отряда. Он что-то говорил Осиповой.

Пирогова, вновь проследив направление моего взгляда, съязвила:

– Что ты пальцами по столу барабанишь? Нервничаешь?

– Ничего я не нервничаю, ― не согласился я и возразил: ― Нервный не кто барабанит, а кого это раздражает, ясно?

Есть у меня глупая привычка по столу пальцами стучать или по парте. Пирогова странно взглянула на меня, отвернулась и спросила тихонько:

– А хочешь, я тебя с ней познакомлю?

– С кем? ― поинтересовался я, не понимая, о ком она говорит.

– Сам знаешь с кем! ― сказала она чуть слышно.

Я разозлился и сказал:

– Познакомь!

Она уткнулась носом в тарелку, и на вопросы Женьки отвечала односложно.

***

После обеда, когда все толпились возле отряда, а я в сторонке разговаривал с Ефимовым, к нам подошёл Юрка Кузнецов с незнакомым пацаном в помятом пионерском галстуке. В палате я видел его в проходе между кроватей, напротив нашего. У Катряги и у него одна тумбочка на двоих.

– «Весло», знакомься, ― сказал Кузя, кивнув на меня, ― это Лёшка Печенин, «Печенька».

– Знаю уже, ― ответил пацан.

– Он из «Центровых», ― пояснил Кузнецов.

Город у нас поделён на районы: фабричные, барачные, центровые и новостройка. Центровые ― лучше всего, центр города. Окраины старались с нами поддерживать нейтралитет. В чужом районе можно и схлопотать ни за что. Кузя ― фабричный, он жил на улице Коммунаров. В его районе я бывал редко. Пацан протянул мне руку, назвал себя:

– Весёлкин Сергей, «Весло».

– «Печенька».

Весёлкин вопросительно посмотрел на Ефимова. Я, опережая Витьку, чтобы не ляпнул: «Очкарик», назвал:

– «Ефим», Витька Ефимов. Вторая школа. В нашем лагере в первый раз.

Ефимов благодарно взглянул на меня.

– Понятно, ― буркнул Весёлкин и протянул ему руку. ― Сергей Весёлкин, «Весло».

– «Ефим».

К нам подошёл Сашка Панус. Весёлкин посмотрел на Сашку и вопросительно на меня.

– Сашка Панус, ― назвал я. ― А это Кузнецов, «Кузя», ― объяснил Сашке. ― А это Весёлкин Сергей, «Весло», а это Ефимов Витька, «Ефим».

– А тебя как? ― спросил Кузнецов у Сашки.

– Что как?

– Кликают тебя как?

– Сашка.

– Кликуха какая?

– Нету.

– Фамилия Панус? Меняем ударение и пару букв, будешь «Понос», ― сообщил Кузнецов.

– Что? ― покраснел Сашка.

– Кузя, уймись, ― одёрнул я Кузнецова. ― Не «Понос», а «Парус»! Услышу «Понос», в клюв въеду, хоть ты и приятель!

– Ну, пусть будет «Парус», ― кивнул Юрка и, покосившись на Весёлкина, с сожалением поделился: ― Хотя «Понос» не в пример лучше.

– Не понял? ― поинтересовался я.

– Я в шутку, ― пошёл он на попятную: ― Пусть будет «Парус», если тебе так хочется.

К нам с Кузнецовым подошла Пирогова, остановилась неподалёку и жестом попросила меня подойти. Когда я приблизился, бросила: «Пойдём со мной» и направилась в сторону девчонок. Я недоуменно пожал плечами и пошёл следом.

Глава 3. Осипова. Стычка с глухаревцами. Санчасть

День первый. 10 июня, среда (продолжение дня)

Когда мы подошли к стайке девчонок, Пирогова попросила:

– Света, подойди, пожалуйста.

Осипова взглянула на меня, на Пирогову, бросила девчонкам, с которыми разговаривала:

– Девочки, я сейчас, ― и подошла к нам.

– Пойдёмте поговорим, ― предложила ей Пирогова и показала рукой на главную аллею пионерлагеря.

Осипова согласно кивнула. Мы втроём медленно шли по аллее.

– Света, ― помолчав, начала Верка, ― Сталина Ивановна говорила о концерте ко «Дню открытых дверей». Мы с Леной Ждановой и Любой Малютиной будем со своим номером выступить. Танец с лентами. Нам ещё один участник нужен, четвёртый. Спросишь девчонок, может, кто согласится?

– Хорошо, я спрошу.

– Спасибо. Да, Свет, знакомься. Это Лёшка Печенин, мой одноклассник.

Светка с любопытством взглянула на Пирогову, потом на меня, сказала:

– А я знаю, и часто вижу на перемене.

– Я тоже знаю и часто вижу на перемене, ― не нашёлся я сказать ничего лучшего и обругал себя за это дураком.

– Ты с Мишкой Гудиным, дружишь? ― взглянув на меня, спросила Осипова. ― В нашем дворе иногда его вижу.

– Бабушка его рядом с тобой живёт.

– Это вы с ним зимой пожар в школе устроили и занятия в школе сорвали? ― улыбнулась Светка. ― Вас Иван Фёдорович на общешкольной линейке отчитывал, а тебя главным «Геростратом» назвал, который храм науки готов дотла сжечь.

– Врал директор, никто школу не поджигал. И не пожар это был, а обыкновенная дустовая шашка. Их для борьбы с садовыми вредителями в любой аптеке за двадцать копеек продают, ― попытался оправдаться.

– А где же Вера? ― оглянувшись направо, удивлённо спросила Светка.

Я взглянул за её спину, потом оглянулся. Верки не было. Аттракцион в цирке: исчезла неизвестно куда! Мы остановились.

– А почему ты Пирогову попросил нас познакомить? ― спросила Светка.

Хотел сказать, что я не просил, но осёкся: получается, что просил, сам же сказал ей, познакомь, только не знал кого она имела ввиду. Поэтому промолчал.

– Я же для тебя несимпатичная личность? ― насмешливо взглянула на меня Светка.

…Могла не напоминать, я сам помнил. Как-то весной на объединённом уроке (было что-то вроде эпидемии гриппа, и полупустые классы «А» и «Бэ» временно объединили в один) наша классная сделала мне обидное замечание: «Печенин, когда я объясняю у доски, смотреть нужно не на симпатичную тебе личность, а на доску!» Ребята засмеялись, а Пирогова опустила голову и покраснела. Я-то ладно, а вот она…

Чтобы Верку «симпатичной личностью» не дразнили, я взглянул за её плечо и сказал: «Вовсе Осипова мне не симпатичная личность, а как все». Мне всё равно кого было назвать, попалась на глаза Осипова, назвал её. По-моему, ловко придумал, пойди потом докажи, что я на Пирогову смотрел. Я что, виноват, если она впереди сидит? Сам себе говорю, не буду смотреть, а смотрю. Может, это у меня, как у собаки академика Павлова, безусловный рефлекс такой? Уважительная причина!.. Я от досады поморщился и вернулся к разговору.

– Я не говорил «не симпатичная», я сказал, «как все», ― уточнил я свои слова и, чтобы сгладить неловкость, сказал: ― Я был неправ.

– Я это знаю, ― кивнула Светка, ― иначе бы ты на меня не смотрел. Я думала, ты подойдёшь ко мне на перемене или после школы.

– Ты всегда с девчонками, ― сказал я, чтобы хоть что-то сказать.

– Я и одна бываю, ― чуть заметно улыбнулась она. ― Захотел бы, ― подошёл.

Светка замолчала и накручивала локон волос у виска на палец, искоса поглядывая на меня, потом сказала:

– Всё равно странно. Так не бывает. Вы же дружите.

– С кем?

– С Верой Пироговой.

– Почему ты так решила?

– За одним столиком вы в столовой. И на перемене в школе видела вас вместе, и на катке зимой.

– Она мой одноклассник, ― напомнил я.

– Она не одноклассник, ― возразила Осипова.

– Как это? ― удивился я.

– Она одноклассница, ― уточнила Светка и поделилась: ― У меня тоже одноклассник есть, Глухарёв, я с ним не общаюсь. Странный он какой-то, я даже побаиваюсь: смотрит и молчит, как-то поздоровалась с ним, всё равно молчит, вот что у него на уме?

– Я с Пироговой первые четыре года за одной партой… ― я помолчал, соображая, как доходчивей объяснить, посмотрел к чему-то на облако, помолчал, не зная, как самому себе это объяснить, и уточнил: ― Вряд ли это может считаться дружбой, мы просто общаемся как мальчишка с мальчишкой.

Светка улыбнулась краешками губ и спросила:

– Хочешь, чтобы мы с тобой тоже как мальчишка с мальчишкой общались? Мне многие мальчики дружбу предлагают, только дружба ― это отсталое понятие. Дружба двоих отделяет их от коллектива, а дружба внутри одного коллектива противопоставляет его всему обществу.

– Ну, это ты просто дословно повторяешь, что нам в школе и пионерлагере говорят.

– Просто мальчишки говорят о дружбе, а сами пристают, руки распускают. Я прошлый год «лучшим другом» пионервожатой была. Целый день!

Быть «лучшим другом» пионервожатого ― самое неприятное наказание в пионерском лагере. «Лучший друг» с утра до вечера обязан ходить за пионервожатым по пятам и выполнять все его прихоти. Хуже не придумаешь!

– И за что тебя так?

– Мальчишке одному банку воды на постель вылила, чтоб руки не распускал. У меня предложение есть.

– Какое?

– Ну, если ты не против, давай я скажу, что мы дружим.

– Дружим?

Светка, отвернувшись, сказала смущённо:

– Да, что дружим. Старшие девочки говорят, пусть лучше один мальчик будет, чтоб другие мальчишки руки не распускали. Ну что, согласен? ― искоса взглянула она на меня.

Вот даёт! Видимо, действительно допекли. Я в шутку спросил:

– И банку воды на мою постель не выльешь?

Светка покраснела и отвернулась:

– Не вылью. Если согласишься.

Кино и немцы! Вот дура!

– Ладно, будут лезть, скажи, что мы дружим. Если не поймут, я поясню непонятливым.

Светка благодарно кивнула, потом, теребя кончики пионерского галстука, искоса взглянула на меня и попросила смущённо:

– Поговори с рыжим мальчишкой с нашего отряда. Круглов его фамилия. Чтоб руки не распускал. На него и другие девочки жалуются.

– Рудый, что ли? ― удивился я. ― Хорошо, я поясню ему. Больше не посмеет.

Мы замолчали. И когда Круглов успел отличиться? ― подумал я, ведь только приехали. Ну, вот, теперь защищай её, мне это надо? Но отказать в защите было неправильно. Конечно, я не буду её трогать, хотя, после её слов, имею право на это.

***

Пора было возвращаться. Я приотстал от Осиповой, когда мы шли к отряду. В голове был полный сумбур. Столкнувшись нос к носу с «Ольгой Сергеевной», трудом удержался, чтобы не вскинуть руку в пионерском салюте. Вот что значат три красные нашивки на её рукаве!

Она насмешливо взглянула на меня и ехидно поинтересовалась:

– Что ж ты, «Лёша-Алёша-Алексей», познакомиться мне предлагал, а сам с другими девочками гуляешь?

Я смутился от её насмешки и отвёл глаза:

– Я разве предлагал, я просто спросил…

– Вот как? А я думала и вправду…

Не люблю, когда надо мной подшучивают! Хотелось скорее уйти. Дёрнуло меня на рынке к Таньке Модель подойти! Я спросил:

– Я пойду?

В глазах у неё исчезли смешинки, согласно кивнула головой:

– Иди.

***

У здания отряда отделился от пацанов и вразвалку подошёл ко мне Мишка Матвеев.

– Печенька, дело есть. Глухарёв просил передать, чтобы ты от Осиповой подальше держался. Если хочешь, кадри с любой другой на твой выбор. Он не против.

– Твой Глухарь мне не указ! ― возмутился я. ― Не ему решать. Передай ему! А теперь вали, только не в штаны, чтоб другим твоё дерьмо не нюхать!

Я был зол и готов на всё!

– Ты чё, фраер, по беспределу чешешь! Страх потерял? ― возмутился Матвейка и оглянулся, ища поддержки у Глухаря и Катряги.

– Я тоже могу по фене ботать, ― одёрнул я его и посоветовал: ― Вали, шестёрка штопанная, пока при памяти! И попутного ветра тебе в горбатую спину.

Ко мне подошёл Кузнецов и, кивнув вслед Матвейке, поинтересовался:

– Что это он, мал клоп, да вонюч? Портрет просит отретушировать? Ты осторожнее с Глухарёвым, он жуковатый, у своей шоблы в авторитете.

– Не твоя забота…

– Я предупредил, ― уведомил Кузя.

– Пофиг! Сами пусть боятся, ― бросил я и пошёл в отряд.

Стычку с Матвейкой, кроме Кузнецова, не заметил никто.

Первый тихий час. На самом деле он по расписанию дня называется послеобеденным отдыхом и длится полтора часа, с часу тридцати до трёх часов. Запах свежего постельного белья. Жарко. Окна приоткрыты, и ветерок слегка колышет занавески.

Интересное «кино» получается, думал я. Как не крути, а с Глухарём теперь миром не разойтись. Посмотрим, что будет дальше…

***

Я не стал откладывать разговор с Юркой Кругловым, перед постарением на полдник отозвал его в сторону, взял за узел пионерского галстука, притянул к себе и предупредил:

– Рудый, запоминай, девчонки, с которыми я за одним столиком сижу, и Осипова ― ты видел нас вместе после обеда, они под моей защитой. Узнаю, что ты к ним со своими граблями лезешь, ― не обижайся потом!

Круглов удивлённо посмотрел на меня, потом сказал с обидой:

– Ты что наезжаешь без причины? Осипова, что ли, нажаловалась? Не было ничего! ― Потом, понимая, что я не поверил ему, сознался: ― В дверях она стояла, я её по попке ладошкой хлопнул, чтоб проход не загораживала. А она сразу жаловаться! Хорошо, не буду больше. А на счёт других как? Я про тех, кого ты не назвал.

– С другими действуй по обстоятельствам, ― подавил я улыбку. ― Кого я назвал, запомнил?

– Твои соседки за столиком и Осипова?

– Да, и она. И других предупреди.

***

Я всегда с удовольствием ходил на полдник: обычно давали кофе или какао в гранёном стакане. На тарелке рядом с булочкой ― жёлтый брусочек сливочного масла. Булочки всегда тёплые и пушистые. Их пекут прямо здесь, на кухне. В городской булочной сейчас только хлеб за шестнадцать копеек, а булочки, как и батоны, уже два года как не продают. Иногда в лагере на полдник вместо булочек давали печенье, в воскресение ещё яблоко или пару шоколадных конфет, реже ― лимонное или брусничное желе.

Сегодня была булочка с маслом и какао.

– Ну и как? ― спросила меня за столом Пирогова.

– Что ну и как? ― переспросил я.

– Познакомился? ― уточнила Верка.

– С кем познакомился? ― поинтересовалась Женька.

– Он знает, ― кивнула на меня Верка.

Её слова с подковыркой, глаза ― чужие. Сама же меня со Светкой познакомила, а теперь спрашивает!

– Пирогова, запомни, ― сказал я, вспомнив разговор с Осиповой, ― дружба двоих ― это отсталое понятие и пережиток капитализма. Дружба двоих отделяет их от коллектива, а дружба двоих внутри одного коллектива противопоставляет их всему обществу. В коммунизм вдвоём не ходят! Понятно?

– Как заумно! ― хмыкнула Женька, глубокомысленно наморщила лоб и с интересом оглянулась на Осипову.

Я был доволен своей тирадой. Ловко я про отрыв от коллектива ввернул. Мол, дружить с кем-либо из девчонок мне коммунистические убеждения не позволяют.

– Осипова, по крайне мере, не врёт, ― глядя в тарелку сказала Верка.

…Повеяло холодком, как тогда, в пятом классе. Мы с ней тоже не ссорились, но полгода не разговаривали. Это случилось безо всякой причины. Летом я её не видел, а первого сентября она пришла в школу другой, изменилась и вытянулась вверх. Я даже побоялся, что она перегнала меня ростом. Но оказалось, что она была в туфельках с каблучками, а я в кедах. За лето пухлый утёнок превратился в молоденькую лебёдушку, я просто растерялся от этого…

На школьном крыльце через головы девчонок она улыбнулась мне, я хотел подойти, но не решился. Не знаю почему. Хотя, чего врать-то самому себе? Она изменилась. Побоялся к ней подойти, струсил.

…Пирогова вошла в класс одной из последних, посмотрела на нашу парту, но её место занял Мишка Гудин. Она недоумённо взглянула на меня, а я трусливо отвёл глаза. Не я придумал, в пятом классе пацаны сидят с пацанами, девчонки с девчонками. Что бы я сказал Гудину? «Уходи, хочу за одной партой с девчонкой сидеть», ― так что ли?

Верка посмотрела на меня уничижительно и уселась за две парты впереди меня на среднем ряду. Я ненавидел себя: трус и предатель! С того дня с Пироговой мы полгода почти не разговаривали, а только здоровались, и то, когда сталкивались лоб в лоб, а занимать очередь за хлебом друг для друга начали только после Нового года.

***

После полдника в фойе, куда мы принесли свои табуретки из палаты, провели сбор отряда. Сталина Ивановна сообщила, что каждому пионерскому отряду в лагере присваивается имя героя войны или героя революции. Устоявшееся название нашего отряда: «Юный гайдаровец». Она же предложила девиз отряда: «Пионеру не дело топтаться на месте, всегда мы в строю, с коллективом вместе!» Проголосовали за девиз.

Кандидатуру председателя пионерского отряда даже не обсуждали. Сталина Ивановна сообщила: «Есть предложение избрать председателем дружины отряда Таню Лемехову». Высокая девчонка с волосами, заплетёнными в две тонкие косички ― та, которую я заметил при построении на правом фланге, подошла к воспитательнице и повернулась к нам лицом.

«Лемехова Татьяна отличник учёбы, она входит в состав совета пионерской дружины третьей школы. Таня требовательна к себе и к своим товарищам. Думаю, обсуждение не требуется. Кто за эту кандидатуру, кто против, воздержался? ― скороговоркой произнесла она и, не дав даже подумать, закончила: ― Единогласно!».

Лемехова поджала губы и чуть улыбнулась довольно. Она мне сразу не понравилась, не люблю «святош». Сразу видно, смотрит свысока в иносказательном смысле, видимо, привыкла командовать и при случае побежит ябедничать.

– С твоей школы. Знаешь её? ― спросил я у Юрки Кузнецова.

– С параллельного класса, отличница и зануда, ― подтвердил он мои предположения.

Сталина Ивановна сказала, что в отряде будет четыре пионерских звена: два у мальчишек, два у девчонок. Чтобы было проще, все, кто спит справа от прохода, ― входят в звено «А»; кто слева ― в звено «Бэ». У девчонок будет тоже два звена: «Вэ» и «Гэ».

Затем нам предложили выбрать звеньевых. Воспитательница и пионервожатые дали нам время подумать и оставили одних. Мы должны были сами назвать кандидатуры. Девчонки ушли в свою спальную, а мы в свою и голосовали там.

В отличие от «выборов» председателя совета отряда всё было более демократично. Хотя в звене «Бэ» демократией и не пахло. Это звено сразу определилось со своим звеньевым. Я слышал, как Мишка Матвеев назвал кандидатуру Кольки Глухарёва. Кроме Матвейки ― адъютанта Глухаря, кандидатуру Глухарёва поддержал Васька Катряга. Прозвище «Коряга» соответствовала его внешности: он угловатый, с острыми локтями и коленками. Рубашка на нём, как на вешалке.

Глухарёв сразу взял власть в свои руки: «Кто против, подними руку ― поговорим!». Он чуть ниже меня, но шире в кости, с прошлого года ходит в секцию тяжёлой атлетики во Дворец спорта. Желающих выступить против его кандидатуры в их звене не нашлось.

В нашем звене я предложил кандидатуру Ефимова. Витька взял самоотвод и, в свою очередь, предложил мою. Его поддержал Сашка Панус и ещё несколько мальчишек. Если бы Колька Глухарёв сам себя не назначил звеньевым, я бы отказался.

Мы вернулись в фойе и присели на табуретки. В фойе вошли девчонки из своей палаты, пионервожатые и Сталина Ивановна.

– Ребята, прошу тишины, ― потребовала воспитательница. ― Подведём результаты голосования. Звеньевых прошу подойти ко мне и сообщить ребятам немного о себе. Начнём со звена «А».

Я, Глухарёв и две девчонки вышли вперёд и повернулись лицом к ребятам. Пришлось нам с Глухарёвым назвать себя. Звеньевая звена «Бэ», Ленка Токарева, с карими глазами смущённо пожала плечами и, назвав себя, улыбнулась.

Затем выбирали руководителей секторов. Руководителем идеологического сектора избрали Жданову ― подружку Пироговой. Улыбка у неё как у Гагарина, отметил я, когда она улыбнулась. Руководителем культурно–массового сектора выбрали Светку Осипову, спортивного ― Матвейку, хозяйственного ― Гошина.

Когда Гошин встал, Юрка Кузнецов толкнул локтем меня в бок и прошептал:

– Гляди, этот пацан на «гоблина» похож: низкий, ушастый и нос крючком.

Я узнал пацана, у которого всегда трусы из-под шорт торчат, и спросил у Кузнецова:

– Кто такой «гоблин»?

– Что сказки не читал? Гном такой…

Клички были у всех ребят. Юрку Гошина стали звать «Гоблином». Вот так на сборе и определился совет отряда. В него вошли председатель совета отряда, звеньевые и руководители секторов. Председатель совета отряда автоматически входил в состав совета дружины пионерлагеря.

Перед тем, как объявить сбор отряда закрытым, Сталина Ивановна объявила на следующий день двоих дежурных по пионерскому лагерю и дежурных по отряду по два человека с каждой палаты.

***

– Помнишь наш девиз? ― спросил я Кузнецова, и произнёс его: «Пионеру не дело топтаться на месте, всегда мы в строю, с коллективом вместе!» и уточнил: ― Шаг в сторону приравнивается к побегу, прыжок на месте ― к провокации!

Физиономия Кузнецова приобрела хитрое выражение, он усмехнулся и, соглашаясь со мной, сказанул:

– Ё-моё, они и газы нас пускать заставили бы по команде: «Пли!», если б смогли. По их указке жить, со скуки сдохнешь.

– Это так! ― согласился я и предложил: ― Хватит жить, как попало, будем жить, как придётся: организованно построились и пошли… кто куда. Как говорят: «Нас невозможно сбить с пути, ведь пофиг нам куда идти!»

И вообще, для того и дисциплина, и распорядок дня, чтобы их нарушать. А дух коллективизма заставим работать на себя, против стукачей и ябед. Впрочем, сам знаешь, гайки закручивают только первые три-четыре дня, а потом не так уж и строго. Воспиталку после пяти вечера ещё поискать нужно и вожатые выдохнутся. Им жёсткий распорядок дня не больше нашего нужен.

Я уже смирился с тем, что попал в пионерлагерь, тем более, летом в городе скукотища и заняться особенно нечем. Так что, «будем посмотреть» …

***

После сбора отряда Сталина Ивановна объявила построение и, как я и предполагал, повела нас на медицинский осмотр. Его в день заезда проводят по полной программе, чтобы убедиться, что приняли в пионерский лагерь без синяков и ссадин, а в день отъезда ― не менее дотошно для письменной фиксации нашей целости и сохранности. На прочих осмотрах по субботам просто измеряют рост и взвешивают.

Вначале проходили наши девчонка. Впускали по пять человек, затем входили по одному, вместо тех, кто уже вышел. Ожидавшие толпились на широком крыльце санчасти.

Мне удалось собрать своё звено, чтобы познакомиться с ребятами. Вместе со мной в звене десять человек. Некоторых из них я знал: это Кузя, Сашка «Парус», Ефим, Юрка «Рудый» и «Весло». Впрочем, Весёлкин из звена Глухарёва. Мы расположились в тенёчке на травке, сели в кружок ― я в центре. Я спросил: «Как меня зовут, знаете?»

Кто-то сказал, знаем, кто-то кивнул.

Я предложил: «Давайте так: по часовой стрелке. На кого укажу, называет себя. Согласны?»

Так я познакомился с остальными ребятами со своего звена. Решетов Ванька ― «Решка», и Крутояров Юрка ― «Ярок», были одноклассниками и играли в одной дворовой футбольной команде. Это они пинали мяч на месте сбора. У них в отряде общая тумбочка.

Фролов Сергей по кличке «Фрол», ― пацан невысокого роста, с застарелым фингалом под левым глазом. У него крепкое рукопожатие. Его кровать в одном проходе с кроватью Витьки Ефимова.

Катаев Толя ― «Китаец», со смуглой кожей и узким разрезом глаз, учился в четвёртой школе. Он был уже в «Заре» прошлым летом. Его кровать в последнем проходе и одна тумбочка с Митиным Игорем ― «Митькой», толстозадым пацаном. Шорты как раз на его ляжки. С таким «орлом», как он, ни одно соревнование не выиграть. Я взглянул на Весёлкина, он был с нами, хорошо бы его в своё звено перетащить.

Решетов зацепил Тольку Катаева:

– Китаец, ― спросил он его, ― не надоело тебе барабан дурацкий таскать? Подумаешь, наука, по нему стучать…

– А ты умеешь? ― спросил Катаев.

– Не пробовал, но думаю, умею: что тут уметь, стучи и всё! ― бросил Решка.

– Может, и на аккордеоне умеешь, только не пробовал? Нажимай и всё! ― поинтересовался Катаев, ― Сделай хотя бы так, ― предложил он, взял барабанные палочки и выдал: ― Та. Тата-тат-тат, тата-та, та. ― Или так, ― сказал он и продемонстрировал: ― Та. Тата-тат, тата-тат, тата тат-тат.

– Слушай Китаец, а как это ты делаешь? ― поинтересовался Фролов.

– Легко, если по напеву. Вот, например, сигнал на «Сбор» подаётся по напеву: «Бей ба-ра-бан-щик, бей ба-ра-бан-щик, бей ба-ра-бан-щик в ба-ра-бан»; или «Знаменный марш»: «Кем был, кем был ста-рый ба-ра-бан-щик, чем был, чем был ста-рый ба-ра-бан». Много чего еще есть…

– А я «Пионерский туш» знаю, ― сообщил Крутояров и напел: «Бей громко гром-ко, гром-ко бей ба-ра-бан-щик в ста-рый ба-ра-бан».

– Здорово, ― похвалил Фролов и обернулся к Решетову:

– А ты говоришь легко! ― потом повернулся к Весёлкину и спросил:

– Весло, а на горне как?

– У нас тоже по напевам, и сигналов не меньше. Считай: есть сигнал: «Слушайте все!» ― он подаётся в четыре ноты; есть сигнал «Общий сбор!» ― это на линейку; «Знаменный марш» ― на внос знамя; «Походный» ― это с линейки; есть ещё: «Тревога!», по напеву: «Торопись, торопись ― по тревоге становись…», «Подъем!», «Подъем флага». Есть сигнал: «Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед!» ― это вы не забыли. Сколько, насчитал?

– Восемь,

– Ещё есть типа туша, есть необязательные лагерные и другие…

– Фрол, кто это тебя фингалом наградил? ― поинтересовался Катаев.

– Это его под зад пытались пнуть, а он увернулся, ― ответил за Фролова Весёлкин.

Пацаны рассмеялись. Фролов с обидой взглянул на Весёлкина и спросил:

– Весло, ты медосмотр перед пионерлагерем проходил?

– Все проходили, и что? ― с подозрением покосившись на него, спросил Весёлкин.

– Анекдот есть: медсестра берет анализы на глистов и спрашивает пацана: «Ты хоть газетой пользуешься?» А тот ей отвечает: «Не-а, я только радио слушаю». Это не про тебя?

Пацаны заулыбались.

– Это ты про себя рассказал? ― поинтересовался Весёлкин.

– Медосмотры достали уже, ― чтобы погасить конфликт, сказал Кузнецов. ― Нас же перед лагерем осматривали, а здесь-то зачем?

– На первом, чтоб зафиксировать, что приняли без синяков и ссадин, а на последнем ― отметить, что вернули целыми и здоровыми, ― поморщившись, объяснил я.

***

Наконец, осмотр у девчонок закончился, зашла пятёрка мальчишек. Через пару человек подошла моя очередь. Я шагнул внутрь и прищурился от яркого света, заполнявшего кабинет через широкое окно напротив входной двери.

У мерной линейки стояла незнакомая женщина в белом халате, возрастом с нашу «Сталину». В нос ударил специфический запах карболки. Солнечные лучи падали на левую стенку кабинета ― перегородку в виде оконного переплёта, застеклённого рифлёным стеклом. Солнечными зайчиками отражались на противоположной стене. Мне приходилось как-то навещать приятеля за перегородкой, в санизоляторе на четыре койки.

Вера Павловна, медсестра пионерлагеря, ― я знал её по прошлому году, сидела сбоку от стола и осматривала Гоблина. Рядом Фролов ожидал своей очереди. Слева от окна её помощница в белом халате измеряла рост Ваньке Решетову, а потом пошла с ним к весам.

Я дотронулся до узла пионерского галстука и подтолкнул Юрку Крутоярова, чтобы подвинулся. Он уже надевал кеды. К медсестре подошёл Фролов, за ним буду я.

Судя по манипуляциям с Фроловым, процедура медосмотра с прошлого года не изменилась. Сидя за столом, Вера Павловна задаёт вопрос: «Фамилия? ― требует: ― Руки подними!», «Голову наклони!» ― проверка на вшей. «Спиной повернись. Руки подними!», «Ко мне повернись, Жалобы есть?»

Она ставит в своём журнале «птичку» и подаёт листок с номером и фамилией. На этом листке её помощница будет записывать рост и вес. После этого к мерной линейке и на весы. Со мной будет так же: «Фамилия, руки подними!»

Когда я уже прошёл осмотр и ожидал своей очереди к мерной линейке. К Вере Петровне подошёл Сергей Весёлкин. Вера Петровна развернула его спиной к себе, удивлённо спросила:

– Кто это тебя так разукрасил?

– Отец, ― буркнул Весло и, обернувшись к нам, улыбнулся смущённо.

– Розгами, что ли? ― удивилась медсестра.

– Почему розгами? Прутьями от метлы, ― не соглашаясь на розги, объяснил Весёлкин.

– Значит, заслужил. Наукой будет. Неслух, небось! ― сделала вывод Вера Павловна, провела пальцем поперёк синюшных полос, выделявшихся на его ягодицах, и развернула Весёлкина задом к своей помощнице. «Люся, полюбуйся, как этому неслуху гжельской росписью задницу расписали».

Я оценил удачное сравнение Вера Павловна: точно, гжельская роспись, только не цветами и завитушками, а полосками поперёк. Знаю, у нас дома сервиз есть, расписанный под Гжель.

Весёлкин потупился и покраснел. Помощница медсестры покачала головой, потом взглянула на Фролова, прикрывшегося ладошками, усмехнулась и сделала ему замечание: «Плотнее к стенке, ладошки к ней прижми!», измерила его рост и повела на весы.

Следующим был я.

– К стенке прижмись! Пятки вместе, затылок к стене! ― Я сделал, как она сказала: прижался к стене. ― И ладошки к стене, ― потребовала помощница медсестры, опустила взгляд на мои ноги: ― Пятки вместе!

– Они у меня и так вместе, ― ответил я, чувствуя, как горят уши, плотнее прижался к стене и увидел комсомольский значок не её халате. Она опустила горизонтальную планку линейки мне на макушку и сообщила:

–162 сантиметра, ровно, ― и, взяв меня за предплечье, повела на весы…

…Проклиная этот унизительный осмотр, я отдал бумажку с данными Вере Павловне и уже стоял в шортах, собираясь надеть рубашку, когда в кабинет санчасти вошла Наташка Чижикова. Это повергло меня в шок, ― чуть не влетел!

Она, как я уже знал, числится в лагере методистом по воспитательной работе, но не ожидал увидеть её здесь. Захотелось раствориться сахаром в горячем чае. Наверное, со своей сестрой, Варькой, поделится…

– Вот список третьего отряда, ― сказала она Вере Павловне и оглянулась на меня:

– И ты здесь? А почему не с первым отрядом?

– В этот записали, ― буркнул я, надевая рубашку.

– А ты подрос, ― похвалила она. ― Рост какой у тебя?

– Сто шестьдесят два.

– И у меня сто шестьдесят два, ― улыбнулась она. ― Мы с тобой одного роста.

– Ну и что, ― к чему-то буркнул я, ― перегоню к концу смены!

Наташка улыбнулась и упрекнула:

– Хвастунишка ты, Лёшка. Я ведь тоже подрасти могу, ― и попросила: ― Не говори в городе, что меня лагере видел, ладно?

– С чего бы я говорил?

– Наташа, ― обратилась к ней Вера Павловна, ― Люси помоги, а то ей и рост измерять и взвешивать.

Я подмигнул Рудому, стоявшему с пунцовым лицом перед медсестрой и вышел…

***

На улице, когда я подошёл, Кузнецов бубнил что-то мне на ухо, возмущался:

– К чему этот медосмотр хренов! Вот объясни, к чему его проводить, если мы перед лагерем проходили? Рост какой у тебя?

– А? ― машинально спросил я, оглушённый унизительным осмотром, подумал: чем старше становлюсь, тем труднее смириться с этим.

– Ты что, не слышишь? Рост у тебя какой, спрашиваю? ― не отставал Кузя.

– Сто шестьдесят два, ― очнувшись, ответил я и спросил, чтобы он отвязался: ― А у тебя?

– Сто пятьдесят шесть с половиной.

Назвав свой рост, Кузя и переключился на Катаева:

– Китаец, вес какой?

– Сорок семь с половиной, и что?

– А воняет, как от тонны!

Пацаны засмеялись.

– Что ржёте как индюки? ― обиделся Катаев, а Кузе посоветовал: ― Пошёл бы ты навоз нюхать со своими подначками.

Кузнецов, привлекая внимание, кивнул на круглолицую девчонку, проходившую мимо и пояснил: «Одноклассница моя». Когда она подошла ближе, Кузя окликнул её:

– Эй, Емельянова.

– Ну, чего тебе?

Кузнецов хлопнул по плечу Юрку Круглова, что стоял рядом, и, обращаясь к ней, спросил:

– Подскажи, как правильно цвет волос у него называется?

– Зачем тебе?

– Сказать не можешь?

– Могу. Рыжие, какие ещё? ― улыбнулась она.

– Я же говорил, что она в окно подглядывала, ― громко, чтоб и она слышала, сказал Кузя.

Его одноклассница покраснела так, что исчезли веснушки на её щеках, бросила Кузе: «Дурак ты» и побежала к девчонкам. Круглов, а по-другому «Рудый», выдохнул: «Кузя, ну ты и сволочь!». Не дожидаясь оплеухи, Кузнецов дал стрекача и скрылся за углом здания. Юрка Круглов погнался за ним.

К нам подошёл Весёлкин, поинтересовался:

– Кому ржём?

– Весло, ― спросил я, ― за что выпороли?

Весло почесал задницу и без смущения признался:

– У отца ружье спёр и патроны. С карифаном ворон в огороде стреляли.

– А что прутьями?

– За штраф бате от участкового. Чтоб больнее.

– А меня недавно ремнём, ― поделился Фролов.

– А меня ни разу, ― сказал Сашка Панус.

Пацаны недоверчиво посмотрели на него, а я поверил Сашке, потому что меня тоже никогда не пороли. Не считая одного раза. Заработал ни за что летом после третьего класса: зрителем стоял, когда старшие пацаны чужой велосипед пытались для прикола увести, а приписали соучастие.

А вообще, отцу не до меня. Он начальник производственно-технического отдела, член парткома завода и депутат Городского совета депутатов трудящихся, домой приходит поздно, ужинает и с газетой уходит в спальную, слушает через треск глушилок «Голос Америки».

Когда из-за замечаний или двойки мама отказывается подписать дневник и оправляет меня к нему, он, молча, авторучкой-непроливайкой ставит свою роспись, укоризненно качает головой и говорит чуть слышно: «Да…», ― и всё! Слышать это: «Да…», ― для меня хуже долгих нотаций.

А вообще он ко мне нормально относится, по-взрослому: весной как-то дал первый номер журнала «Роман-газета» почитать за шестьдесят третий год, с портретом Солженицына на обложке. Я рос во дворе, слышал истории от бывалых людей, и повесть «Один день Ивана Денисовича» не так много добавили к тому, что я и так знал…

Вернулись Кузя и Рудый, в обнимку. Видимо, инцидент был исчерпан. Весёлкина никто не подкалывал ни после осмотра, ни позже. Напротив, пацаны поглядывали на него с уважением: не каждому прутьями по заднице достаётся!

***

Сразу после осмотра в пионерской комнате был проведён сбор Совета отряда. Перед его началом Светка Осипова, проходя мимо меня, шепнула: «Лёша, задержись, разговор есть». Что ей нужно?

Сбор совета отряда проходил в присутствии воспитательницы и пионервожатых, собрался весь актив отряда: Лемехова, звеньевые и руководители секторов. Гоблин и Матвейка сели рядом с Глухарём. Я подсел к девчонкам и пожалел, что не протолкнул в совет отряда пацанов со своего звена.

Сталина Ивановна поручила Лемеховой подготовить графики дежурства по лагерю и отряду. «К вашему сведенью», ― сказала она, ― с завтрашнего дня наш отряд будет нести дежурство по пионерскому лагерю. Это два поста: у знамени и на парадной лестнице на входе на территорию.

Ребята, кто из вас может назвать, когда и где пионеры заступают на самый важный и ответственный пионерский пост, пост номер один? ― спросила она и, не услышав ответа, сама ответила: ― В День пионерии, девятнадцатого мая, пионеры заступают на пост номер один у мавзолея Владимира Ильича Ленина! И это должен знать каждый пионер. А у нас пост номер один на площадке построений у знамени пионерской дружины пионерлагеря. Всем понятно?»

После короткой воспитательной беседы о поддержании дисциплины и порядка в отряде каждый из руководителей секторов получил задание: Жданова ― подготовить стенгазету, Матвееву вручили ключ от шкафа, где хранился спортивный инвентарь, Гоблину воспитательница отдала ключ от кладовой, где хранился инструмент для уборки, Осипова отвечала за культурно-массовый сектор и должна была подготовить концерт художественной самодеятельности.

По просьбе Осиповой после окончания сбора я задержался, подошёл к окну и ожидал, когда все выйдут из комнаты. Светка с показным интересом листала альбом второго отряда с фотографиями прошлых лет.

Заметил, Ленка Жданова, а она выходила одной из последних, остановилась в дверном проёме и стрельнула глазами на меня и Светку. Обязательно с Пироговой поделится, подумал я с досадой и поймал себя на том, что опираюсь на оконную раму, а пальцы сами собой выстукивают дробь по оконному стеклу.

Когда все вышли, Светка подошла ко мне, остановилась рядом и тихонько сказала:

– Лёшка, а я знаю, почему Пирогова согласилась нас познакомить, ― она повернулась ко мне и спросила: ― А ты сам не догадываешься? Совсем? Это же так просто! Мне девочки подсказали.

– О чём ты? ― спросил я, удивлённо взглянув на Светку.

– Мы посоветовались, и нам всё стало ясно!

– О чём вы советовались, и что вам ясно? ― по-прежнему не понимая, о чём идёт речь, спросил я и повернулся к Осиповой, чтобы видеть её лицо.

– Скажу. Только ты не обижайся. Мы думаем, Пироговой кто-то из мальчиков понравился, а ты ей мешаешь своей дружбой. Вот она тебя со мной и познакомила, чтоб не мешал. Такое бывает. Ты не обиделся? ― спросила Осипова, заглядывая мне в глаза.

– А зачем ты девчонкам рассказала, как именно мы познакомились, я просил? ― с трудом подавив раздражение, спросил я.

– Мы же договорились, что я всем скажу, что мы теперь дружим. Разве не так? Я и сказала, ― удивлённо посмотрела на меня Светка. ― А больше я никому ничего не рассказывала, я только одной Тане Беловой сказала, что нас Пирогова познакомила, а остальные девочки просто рядом стояли и всё слышали. Что мне, уши им заткнуть? Они знают, что ты раньше с Пироговой дружил. Всем же интересно, почему она сама тебя со мной познакомила. Вот мы и решили, что она с кем-то из мальчиков дружить хочет. ― Осипова взглянула мне в лицо: ― Ты что, обиделся?

– Нет, ― ответил я и подумал, этого ещё не хватало!

Может, действительно Верка специально для этого меня с Осиповой познакомила? Нашла повод со мной не общаться. Ну и Верка, тихоня! Ничего не придумав, я решил, буду вести себя с ней так, словно я ничего не знаю о её планах, а там посмотрим… кому из пацанов фингал поставить.

***

Со своими дружками, Матвеевым и Катрягой, Глухарёв ожидал меня возле отряда. Он отделился от них, перегородил мне дорогу и высказал:

– «Печенье», чё, не врубаешь? Бычарой держишься, беспредел творишь! Страх потерял? Секи и запоминай, постанова такая: я ― Босс, а это мои кенты.

– Лепила ты мелкий, а не Босс! ― ответил я ему по фене.

– Ну-ну, не пожалей…

Какое-то время мы стояли друг против друга, глаза в глаза, чувствовал, как напряглись мои мышцы. Не я, а Глухарёв отвёл взгляд и шагнул в сторону, освобождая мне дорогу. Чтобы оставить за собой последнее слово предупредил меня в спину:

– Разговор не окончен!

Я не оглянулся и проигнорировал его слова. Шёл и затылком чувствовал, как он буравит меня взглядом. Любой соврёт, кто скажет, что любит драться, но нет выбора. Лепила, кто не знает по фене, это неавторитетная шпана. Посмотрим, что будет дальше…

***

Построение на вечернюю линейку происходило по установленному порядку. Раздались знакомый звук горна «На линейку становись!»:

Веро-ника, веро-ника, Бей, барабанщик, старый барабанщик.
Веро-ника, веро-ника, бей, барабанщик ― в ба-ра-бан!

Когда все построились, Сталина Ивановна сделала замечание: «Круглов, Середа на линейку нужно становиться вовремя». Середа Сашка со звена Глухарёва. Я знаю уже, что он белорус, а кличку ему прицепили «Пятница».

Сталина Ивановна скомандовала: «Смирно! Напра-во, равняйсь! Ощущайте локтем соседа!» Перед строем звеньевые отдавали рапорт председателю отряда. Отрапортовал Таньке Лемеховой и я: «Товарищ председатель пионерского отряда, звено «А» построено, дежурных по отряду два человека, отсутствующих нет». Лемехова, в свою очередь, рапортовала о готовности отряда к линейке Сталине Ивановне.

Воспитательница осмотрела ребят, стоявших в шеренге, остановила взгляд на Круглове, потом перевела взгляд на пацана из звена Глухарёва и объявила:

– Круглов и Середа встали в строй последними. Сегодня после ужина вместо личного времени ― помощь дежурным по отряду в уборке территории!

– А где же логика? ― возмутился Круглов. ― Мы же не опоздали. Кто-то же должен встать в строй последним! ― Он повернулся к Середе и громким шёпотом поинтересовался:

– Что я, рыжий, что ли? Расизм какой-то по цвету волос!

– Рудый ― рыже-красный, человек опасный! ― хрипло прошептал кто-то из пацанов.

Ребята и девчонки рассмеялись. Сталина подавила улыбку и отчитала:

– Ишь ты, как он разговаривает! А логика, Круглов, в том, что кто-то должен помочь дежурным убрать территорию! А остальным поясняю: фантики от конфет на территории не бросать, не мусорить. Самим же потом убирать всё придётся. Понятно? Ещё вопросы есть?

Ефимов оказался заядлым шахматистом и уже в первый день искал напарника, чтобы сразиться в шахматы. Я согласился сыграть с ним три партии. Это был хороший повод узнать его поближе.

– Как ты отнесёшься к моему предложению: выбрать время и сходить на речку?

– Но нас же предупредили не выходить из лагеря? ― взглянул он на меня поверх очков.

– Предупредили. Выходить нельзя, но, когда хочется, ― можно. Мы же не будем докладывать, куда идём. Никто не узнает.

– Гарантия не сто процентная, а я в таком положении, что мне режим нарушать нельзя.

– Это почему? ― поинтересовался я.

– Тебе скажу. У меня путёвка в лагерь на две смены. Рисковать нельзя. Так что, хочу или не хочу, быть мне примерным пионером.

– Здесь риска почти нет, ― объяснил я. ― Прошлый год почти каждый день купаться бегал и ничего. А настоящий риск ― это попытка пукнуть при поносе, ― съязвил я. ― А ты что, будешь «Пионер ― всем ребятам пример!» ― так что ли? ― кивнул я на плакат на стене, на котором был написан именно такой лозунг.

– Ты не обижайся! ― Витька поправил оправу очков на переносице, помялся и, отвернувшись, сказал: ― Родителям не до меня. Вот и отправили в лагерь на две смены, чтобы не путался под ногами. Нельзя мне рисковать…

Вместо одной партии мы сыграли три, из них две я проиграл. Не сработала и моя тактика следовать трём принципам: скорее вывести свои фигуры из-за линии обороны, затем занять центр и, по возможности, стараться укрепить свои сильные стороны, а потом уже заняться слабыми. Да и что удивительного, у Витьки второй юношеский разряд по шахматам. Хороший он пацан, но в моих делах не напарник.

Решка и Ярок тоже не подходили, с ними так: или двоих, или никого. Рудый слишком заметный. Сашка Парус, мой сосед по койке, целый день провёл с сестрой и ни с кем из отряда не общался. Остальных мальчишек с нашего звена не стоило принимать в расчёт. Я пожалел, что моих приятелей, Гудина или Хохлова, нет рядом, мы бы весело провели время.

***

Вечером, после очередного напоминания, пришлось пришить на левый рукав знак отличия, красную полоску. Одна полоска ― звеньевой, две ― председатель отряда, три ― пионервожатый, четыре ― старший пионервожатый.

Кровать правильно заправить ― не конфетку съесть: одеяло нужно сложить вчетверо и «укутать» его в простыню, разгладить так, чтобы пятак отскакивал! Все подушки на кроватях ― в одну линейку, полотенце на спинку кровати ― справа. Заправлять постель два раза в день было сущей каторгой!

Пришёл вечер, прозвучал горн на вечернюю перекличку. Строились перед фронтом здания отряда с лозунгом над входной дверью: «Учение Маркса всесильно потому, что оно верно!». После переклички последовала команда: «Приготовиться ко сну!»

Было полчаса, чтобы сходить в туалет, умыться, расправить постель. Войдя в палату наша пионервожатая, Ирина Николаевна, отдала команду: «Приготовиться к осмотру!» Так было и в прошлые годы. Раньше я к этому относился спокойно, но теперь предстоящие осмотры перед отбоем раздражали. Что мы дети, раздеваться до трусов для проверки кто как ноги помыл, есть ли ссадины, чтобы мазать зелёнкой, от клещей осматривать? Мы сами не можем, что ли?

– Пацаны, гляди! ― сказал Матвеев. ― Гоблин у своего деда трусы взял поносить. Гоблин, они у тебя на коленках-то ещё не протёрлись?

Все оглянулись на Гошина. У него действительно были трусы со штанинами. Не до колен, конечно, но почти до трети бедра. То-то они у него постоянно из-под шорт торчат. Мы носили совсем коротенькие, пошива нашей швейной фабрики, со штанинами со спичечный коробок, а со штанинами считали стариковскими. Пацаны рассмеялись. Гошин покраснел и погрозил Матвееву:

– А в морду хочешь?

Последовал новый взрыв смеха: слишком уж хлипким выглядел Гошин перед Матвейкой. Матвеев отмахнулся от него и с издёвкой сказал:

– Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты, Геракл засушенный! Да я, блин, мизинцем тебе все зубы расшатаю! ― Строится! ― повторила команду пионервожатая.

– Ирина Николаевна, можно мы сами себя перед отбоем осматривать будем? ― спросил Колька Глухарёв.

– Нельзя.

– Почему?

– По кочану, ― ответила она и пошла вдоль строя.

Опережая команду пионервожатой, кто-то слева выкрикнул: «Хэндэ хох!», и мы подняли руки вверх. «Гитлер капут!» ― сострил Рудый. Ирина Николаевна прошла вдоль фронта строя, потом сзади нас, внимательно осматривая стоящих в шеренге. Из-за спины донёсся её укоризненный голос: «Дударь, как не стыдно? Почему пятки грязные? Мыть ноги!» и команда: «Остальным пять минут на личный осмотр и отбой!»

Когда мы уже были в постелях, вошла Сталина Ивановна. Она прошла по проходу между кроватями, проверяя по головам все ли на месте, вернулась к двери, щёлкнула выключателем и прикрыла дверь.

***

– Да будет свет! ― сказал монтёр и перерезал провода, ― приглушённо ляпнул кто-то с дальнего угла палаты. Как всегда, после отбоя тихие смешки, шёпот, потом разговоры погромче. Хохот, перешёптывания…

– Слышали, недавно наши американского шпиона поймали, ― послышался голос с противоположной стороны палаты.

– Да ну…

– Не на Дону, а рядом!

– Где поймали?

– Да тут, неподалёку, возле воинской части

– Возле танковой части? Ого, это ж рядом! Ну-ка, расскажи.

– Пятница луну крутит, ― недоверчиво сказал Глухарёв.

– Точно, расскажи, ― сказал ещё один любопытный рассказчику.

– Так он из лесу вышел, его на парашюте к нам в лес скинули, оттуда и вышел на дорогу. С высотного самолёта-разведчика, ― для убедительности уточнил рассказчик и продолжил: ― Он парашют закопал, переоделся во всё наше и вышел. Его останавливают возле воинской части просто так, паспорт проверить. А ему, гаду, так ловко наш паспорт подделали, не придерёшься. Всё есть: и фотография, и печать настоящая.

– Прописку нужно было проверить, ― влез какой-то советчик.

– Проверяли. Есть прописка. С нашей печатью! ― продолжал рассказчик. ― Говорит чисто по-русски, матерится, не подкопаешься ― точно наш человек. И в паспорте у него так и написано: русский! И так его проверяли, и так ― нет ничего, не придерёшься. Хотели отпустить. Никаких улик.

– А как же его вычислили?

– Догадались.

– Как?

– Понимаешь, американцы одного не учли, оплошность допустили.

– Какую?

– А ты догадайся.

– Ну не знаю. Может у него сигареты американские были или зажигалка заграничная?

– Всё наше.

– Может, носки нейлоновые? ― предположил ещё один голос.

– Не, всё, как у нас: фуфайка, сапоги кирзовые, портянки.

– А как же его вычислили?

– Понимаете, американцы не знают, что у нас негров нету, а они негра сдуру прислали. Его спрашивают, если ты русский, тогда почему негр? А ему крыть нечем, он сразу давай юлить по-американски: «Мерси, хэндэ хох, я ваша не понимайт». Его даже ногами не долго били. Сразу сознался, так и сказал: «Я есть американский шпион».

– А это вправду было?

– Конечно, вправду. Вот тут, где воинская часть.

– Да ты просто врёшь! ― возмутился кто-то.

– Не тявкал бы лишнего, врёшь… Ничего я не вру!

– А я бы сразу догадался, что он шпион! ― хвастливо заявил кто-то.

– Как?

– Ну он же негр был. Откуда у нас здесь негры?

– Ну и что, что негр? А Александр Сергеевич Пушкин? Он же русский? Русский! И он негр, ― послышался чей-то голос.

– Сам ты негр, возмутился кто-то слева. ― Он не негр, а эфиоп по прадедушке.

– Вы чё, блин, советского писателя обзываете? А ещё пионеры! Сами вы эфиопы чумазые. Мы что, капиталисты, чтобы расизм со всякими неграми терпеть! Кто ещё раз Пушкина негром обзовёт, всю морду расквашу, ― прикрикнул Глухарёв.

– Дался тебе Пушкин, нашёл за кого заступаться, а я за его стих двойку получил! Напишет ерунду всякую: «Я из лесу вышел, был сильный мороз», а ты заучивай, чтоб звиздюлей от родителей не получить! ― возмутился Весёлкин, спавший через общий проход напротив Кузнецова.

– А ты, Весло, не нарывайся! ― пригрозил Глухарёв.

– А то что?

– А то заболеешь!

– Чем?

– Переломом челюсти и сотрясением мозга.

– Сам от меня не заболей!

– Ты что, список потерял, кого бояться нужно? ― угрожающе поинтересовался Матвеев через проход между их кроватями.

Распахнула дверь Сталина Ивановна. Она остановилась в её проёме, упёрла руки в бока и грозно прикрикнула:

– Что за рёв диких мустангов? Кому здесь не спится? Ещё звук услышу, ― построю на площадке и будете у меня комаров кормить!

– Мы уже спим, ― пообещал Глухарёв и, примирительно, объявил: ― Пацаны, едрить вашу тётю! Давайте уже спать.

Сталина Ивановна вошла в палату и возмущённо заявила:

– Я вот устрою вам «Вашу тётю», матершинники несчастные! Не успели приехать, а уже всю душу из меня вымотали!

Я накрылся с головой простынёю и с наигранным испугом воскликнул:

– Сталина Ивановна, миленькая, не наказывайте нас, мы хорошие!

Она, в коротком халатике с красивыми коленками, подошла ко мне, сдёрнула простынь и с улыбкой поинтересовалась:

– Печенин, догадайся с первого раза, кого я сейчас прибью! ― А потом, обращаясь уже ко всем, строго заявила: ― И запомните, шутки шутить я не буду. Не мальчишки, а кошмар тёмной ночи! Доведёте меня, по распорядку жить будите!

Сталина Ивановна вышла из палаты, хлопнув дверью. Видимо, мы перестарались, и нам стало стыдно.

– Зря мы так, ― сказал кто-то с дальнего угла палаты.

– Пацаны, действительно, харэ уже, ― примирительно поддержал Весёлкин: ― Воспиталка нормальная тётка, только в годах. Чего нам надо?

– А сколько ей? ― спросил кто-то из дальнего угла.

– До хрена.

Дверь открылась. В дверном проёме нарисовалась Сталина Ивановна. Она с обидой поинтересовалась:

– Так я ― тётка в годах? Ну, спасибо, порадовали. Вообще-то мне двадцать четыре только будет, ― высказав это с обидой, она скомандовала: ― Так, отбой. Только вякните!

В ответ тишина. Конечно, Сталина Ивановна не старая тётка в годах, просто личная жизнь не удалась, если лето в пионерском лагере проводит.

Раньше, в младших отрядах, говорили: «Кошка сдохла, хвост облез, кто промолвит слово, тот её и съест», ― вспомнил я и, хмыкнув, прошептал себе под нос: «Шпион американский, негр, «советский писатель» Пушкин…» ― придумают же такое, чушь какая…

Ночь безлунная. Моя кровать стоит напротив окна и, засыпая, сквозь прикрытые веки я вижу россыпь звёзд. В ночной тишине с болотистых мест квакают лягушки, заухали знакомые филины-пугачи: «У-ху, у-ху-ху-у,.. пуу-гу, пу-гу-гуу… А-ак, ха-а-ха…»

Три года назад в пятом отряде мы с Алькой Лариной ― моей хулиганистой подружкой, за территорией пионерского лагеря нашли их гнездо с птенцами в груде камней. Пара взрослых филинов, широко раскрыв огромные крылья, кружили вокруг нас, желая отпугнуть и прогнать от гнезда. У них рыжеватое оперение, ярко-оранжевые глаза и пучки перьев на голове, похожие на ушки. Место гнездовья филинов мы условились сохранить в тайне.

Я обещание сдержал. Алька больше в наш пионерлагерь так и не приехала. Я и сам к филинам не ходил и другим не показывал их гнездовье. Мы с ней рассталась, не готовыми к этому… так глупо…

По клятве данной нами друг другу, в нашу подземную землянку-схрон, который мы нашли вместе с ней, гоняясь за крупной бабочкой, мы могли войти только вместе. Там хранились наши «сокровища», в том числе мои рисунки и наброски, которые я делал карандашом с Альки. Я клятву держу по сих пор.

Потом вспомнил разговор с Осиповой, Пирогову, но решил не думать об этом и обнял подушку.

Глава 4. Строевая подготовка. Гена-барабанщик. Вылазка на карьер

День второй.11 июня, четверг

Вот и первое утро в пионерском лагере. Проснулся от того, что замёрз: простыня сползла в ноги. Издалека, со стороны площадки построений, где на столбе висел радиотранслятор, донеслись музыка, и звонкий детский голос бодро сообщил: «Здравствуйте, ребята! Слушайте «Пионерскую зорьку». Эта радиопередача начиналась в семь часов сорок минут, и с включением «Пионерской зорьки» начинался день в пионерлагере. Значит, через двадцать минут ― подъем.

Весёлкин взял горн и пошёл из палаты. Сквозь мокрые листья деревьев в окно проглядывает серое небо. Не зря же говорят, чем ближе утро, тем мягче подушка. Но уснуть не давала песня, звучавшая через громкоговоритель:

…небо вокруг –
Это рисунок мальчишки.
Нарисовал
Он на листке
И подписал в уголке…

Звонкой песне чуть слышно аккомпанировала перекличка заводских гудков, призывавших на работу: басом гудел завод № 87, тонко и пискляво подхватывал кирпичный завод, чуть слышно хрипел гудок городской ТЭЦ. Это уже последний, третий гудок. Он подавался за пять минут до начала рабочего дня. Детский хор подхватил:

…Пусть всегда будет небо,
Пусть всегда будет мама,
Пусть всегда буду я…

«Пусть всегда буду я!», ― улыбнувшись, повторил я слова песни и со смаком потянулся: скоро вставать. В новостях объявили об открытии вчера сессии Верховного Совета РСФСР, на которой присутствовал Никита Сергеевич Хрущёв.

В палату вошла Ирина Николаевна. Она прошла по проходу вдоль кроватей, проверяя все ли на месте, вернулась к входной двери и, вторя сигналу горна, звонко скомандовала: «Отряд, подъем!»

– Подъем! ― завопил дурным голосом Кузя и, приподнявшись с постели, треснул подушкой соседа по кровати, Витьку Ефимова. Сделав чёрное дело, громко продекламировал:

Тех, кто спит ― того убьём,
кто лежит, тому навесим,
кто бежит ― того побьём!

По похожему напеву горнист и подавал сигнал «Подъем».

– Кузнецов, ну-ка уймись! ― прикрикнула на него Ирина Николаевна.

Вставали неохотно, не расшевелили нас и вопли Кузи. За каникулы многие отвыкли просыпаться рано, в том числе и я.

– Выходить на зарядку, мухи сонные, ― продолжала командовать Ирина Николаевна. ― Форма одежды ― трусы. Майки не надевать!

– Дождь там на улице. Я выходил. Холодно. Да ещё без маек, ― сказал Юрка Круглов. ― Вон, в чём надо зарядку делать, ― указал он на плакат, висевший на торцевой стене палаты.

На нем московский пионер на фоне сталинской высотки делал утреннюю зарядку в трусах и майке. Ниже надпись: «Пионер закаляет себя. Каждый день делает физическую зарядку».

– Разговорчики! Нет там дождя. А закаляться кто будет, Александр Сергеевич Пушкин? ― возразила Ирина Николаевна и упрекнула: ― Будущие защитники Родины, называется!

Я улыбнулся, вспомнив вчерашний разговор: «советский писатель негр и эфиоп Пушкин».

– Печенин, а ты что улыбаешься? ― обратила на меня внимание пионервожатая.

Вот те на. Быстро она мою фамилию запомнила, подумал я. Лучше всё-таки не выделяться. Потом сообразил, меня же вчера звеньевым избрали ― вот и запомнила.

***

Ночью действительно прошёл дождь, песок на спортивной площадке был влажным. По требованию Ирины Николаевны мы вышли на зарядку в трусах, а девчонки ― кто в чём: кто в юбках и футболках, кто в трико. Я поёжился, было прохладно и сыро.

Нас и девчонок построили за зданием отряда в одну шеренгу по росту. Слева от меня Юрка Кузнецов, справа ― Рудый. За нашими спинами площадка для утренней зарядки в виде прямоугольника, посыпанная крупным песком. Он разбит на квадраты, пронумерованные гашеной известью по количеству ребят: по десять квадратов в четыре ряда. Ирина Николаевна дала команду рассчитаться и, после расчёта, объяснила, что после команды «На зарядку становись!» каждый должен занять своё место, согласно своего номера. Громкоговоритель с площадки общих построений громыхнул песней:

Не мороз мне не страшен, ни жара
Удивляются даже доктора,
Почему я не болею,
Почему я здоровее
Всех ребят из нашего двора…

Мы ещё стояли в строю, когда из-за здания отряда неожиданно нарисовалась известная личность, Белобородов Геннадий Николаевич. Он заместитель директора пионерлагеря по воспитательной работе и парторг. Ему уже, как древнему мамонту, под тридцать. Лицо, чуть сплющенное у висков, татуировка ― якорь на тыльной стороне руки. Сегодня он в трико, растянутом на коленях, и с голым торсом. Есть такое выражение: «ложка дёгтя в бочке мёда». Так вот, Белобородов и есть ложка дёгтя в нашем пионерлагере. Он, со своими армейскими замашками, жизнь нам портит. Трубил радиотранслятор:

…Потому что утром рано
Заниматься мне гимнастикой не лень…

От старших ребят я знаю, что он окончил Ленинградское высшее общевойсковое училище, а всё равно дурак дураком. Говорят, что он попал под сокращение армии, которое провели в шестидесятом году по приказу Хрущёва. Тогда армию сократили на треть, и многие из офицеров оказались на гражданке. Поэтому и злой, наверное. Все остальные, хоть воспитатели, хоть вожатые, хоть персонал лагеря и даже директор относятся к нам более-менее доброжелательно, если и журят, так за дело. И вообще, если бы не он, в лагере было бы не так уж и строго. Нас он по распорядку дня жить заставляет.

– Ну и вожатые у нас, ― с улыбкой сказал Круглов, кивнув на Ларису Семёновну и Ирину Николаевну, ― сами, и девчонки тоже, в трико и футболках, а нас мёрзнуть заставляют. Лучше бы наоборот, мы в майках, а они только в трусах.

Юрка Кузнецов, он стоял слева от меня, засмеялся. Я подавил улыбку и толкнул его локтем, кивком головы указывая на Белобородова.

– Что за смешки! Кому это весело на построении? Ты, разгильдяй конопатый, вышел из строя! ― скомандовал он Кузнецову.

Когда Кузя вышел из строя и повернулся к нам лицом, Белобородов язвительно поинтересовался:

– Что ты болтаешься в строю как мелкая фекалия в прорубе? Запомни, не я тебя так назвал, ты сам себя ею обозначил. ― Он оглядел строй и, презрительно указав пальцем на Кузнецова, заявил: ― При мне его часто какашкой не называть! У нас в пионерском лагере принято уважительно обращаться друг к другу, ― а, взглянув на Юрку, приказал: ― Ты, продукт жизнедеятельности человека, принял позицию с упором лёжа! Побарабань пузом по песку. Пятнадцать отжиманий!

Кузя распластался на песке. Белобородов отчитал Ирину Николаевну:

– На голову вам сядут, если дисциплину не будите требовать. Они же без… этих, физического воспитания, как без пряников! Вообще наглость потеряли! ― Я подавил улыбку: зам директора, куражась, любит добавлять в речь нелепые фразы. Он продолжил: ― Кому не понятно, мой добрый нрав испытывать не советую. Вы меня ещё не знаете. Может быть, те, кто прошлый раз были в пионерском лагере, знали меня с хорошей стороны, но теперь узнаете меня и с плохой стороны. Я не такой добрый, как вам всем кажется. Я любого из вас доведу до слез. Так знаете теперь, с кем имеете дело? Ну-ка, отвечайте хором, знаете или нет?

– Знаем… ― раздалось несколько голосов в разнобой.

Я отвернулся и фыркнул в кулак. Именно так, почти дословно, говорил солдатам поручик Дуб, персонаж книги Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка».

Белобородов с прищуром взглянул на меня, думаю, он прекрасно понял, что я разоблачил его плагиат, но он ничего не сказал, просто с хитринкой взглянул на меня и погрозил пальцем. Затем он оглянулся на Ларису Семёновну, указал пальцем на девчонок и требовательно поинтересовался:

– Почему у тебя дети форму одежды не соблюдают? Форма одежды на зарядку для мальчиков трусы, для них, ― указал он на девчонок, ― трусы и майка!

– Геннадий Николаевич, прохладно сегодня, ― смущённо промямлила Лариса Семёновна.

– Никаких оправданий! Майки на зарядку нужно сразу, как встали, на свежую голову надевать, а не ждать, когда вам напомнят! ― заявил Белобородов.

– Слышь, что он сказал? ― толкнул меня локтем Рудый, ― девкам не на себя, а на голову майки нужно надевать!

– Ну да… ― улыбнувшись, шепнул я ему.

…Форма одежды на зарядку в начале смены обычно вызывает ропот девчонок, но он подавляется на корню: мол, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. А вот на стадион, почему-то им разрешают надевать не обязательно майки, но и футболки тоже.

– Жду пять минут. Командуйте! ― распорядился Белобородов.

– Девочки, быстро переодеться. Форма на зарядку ― спортивные трусы и майка.

– Бегом! ― прикрикнул Белобородов и взглянул на часы.

Девчонки побежали в отряд. Кузя отжался десять раз и улёгся пузом на влажный песок.

– Не могу больше, руки устали, ― сказал он, ― и песок холодный.

– Быстрее появится желание упражнение закончить, ― ответил Белобородов.

Кузя кое-как отжался ещё пять раз и встал в строй.

– В следующий раз ― двадцать отжиманий. Я вас научу дисциплину любить! ― сказал Белобородов, обращаясь к строю, и пообещал: ― Вы у меня её обожать будете!

***

Он ушёл только тогда, когда девчонки сбегали в палату и переоделись в черные сатиновые трусы-шароварчики с резинками на ногах, как на уроках физкультуры, и белые майки. Ирина Николаевна скомандовала: «Отряд смирно! Вольно! По порядку номеров рассчитайсь!»

После расчёта я занял квадрат со своим номером в первой шеренге. Зарядку проводила Ирина Николаевна. Попрыгав и помахав руками, мы шли заправлять постели и умываться. Двухсторонний умывальник для группового умывания, общий для мальчишек и девчонок, с двадцатью краниками с каждой стороны был в нашем распоряжении. По прошлым годам я знал, когда дни были тёплые, вода к вечеру успевала нагреться и утром была терпимой, но сегодня ― просто ледяной.

***

Когда заправляли постели, я спросил у Кузнецова:

– Кузя, а что ты голышом спишь?

– А то ты не знаешь, ― ответил он. ― лучше я во сне простыню испачкаю, чем трусы, что б потом не оправдываться, что на них пятно от зубной пасты. Или у тебя такое во сне не бывает?

Я смутился и, желая закрыть тему, сказал:

– Понятно тогда.

Конечно, как и у всех нашего возраста, это и моя проблема. Но вот Весёлкин подал сигнал горном на утреннюю отрядную линейку, мы встали в строй. Лемехова Танька сделала объявление, что сегодня начинается дежурство по отряду, что с графиком дежурства можно ознакомиться в фойе на доске объявлений.

Дежурство для меня не новость. Я уже видел график и знал, что мне выпало дежурить завтра с Асеевым, Ждановой и этой «Зиночкой». Было ещё одно объявление: в пионерской комнате после строевой подготовки запланировано проведение сбора желающих записаться в кружок юных барабанщиков и горнистов. Странно, но желающие записаться были каждую смену…

***

На завтрак сегодня манная каша. Мне больше нравится рисовая. В середине жёлтый брусочек сливочного масла. Иногда, я знал это по прошлым сменам, давали вермишель. Изредка ― омлет. И всегда горячий какао или эрзац-кофе, обычно с пенкой. Ну и белый хлеб с маслом. Изредка вместо масла был сыр. Завтрак мне нравился. Вкусно.

Пирогова со мной не разговаривала. Ну и не надо. Я и не навязываюсь. На столик пионервожатых при ней я старался не смотреть.

На утреннюю линейку пионерского лагеря отряды уже шли с речёвками. Наш отряд не исключение. Толька Катаев вышагивал впереди и лихо выбивал барабанными палочками «Походный марш»: «Бей бара-бан-щик, бей бар-аба-нщик в ба-ра-бан».

– Отряд, наш девиз! ― выкрикнула Лемехова.

– Пионеру не дело топтаться на месте,

всегда мы в строю, с коллективом вместе!

– громко гаркнул отряд.

– Даёшь речёвку! ― скомандовала Лемехова и выкрикнула:

―Кто шагает дружно в ряд?

Мы немного вразнобой прокричали:

― Наш отряд, отряд орлят!

― Как орлята здесь живут?

― Чтут заветы, любят труд!

― А девиз орлят каков?

― Больше дела, меньше слов!

― рявкнули мы в такт шагам.

***

Утренняя линейка затянулась на полчаса из-за опоздания четвёртого отряда и долгих поучений старшей пионервожатой. Выглянуло солнце. День обещал быть жарким. В такую погоду помещение отряда ― не лучшее место, но именно там, в фойе, должны были проводить политинформацию. Туда мы и принесли свои табуретки. Все уселись лицом к входной двери. С моего места мне хорошо видно Пирогову. Она рядом со своей Ленкой Ждановой.

Светка Осипова и Белова сидели рядом со мной. Первую политинформацию проводила старшая пионервожатая Елена Матвеевна Федотова.

– Ребята, вы должны знать историю пионерской организации, ― начала она, ― Нет такого пионера, который бы не знал, когда создана пионерская организация.

Правильно! ― похвалила она Лемехову, поднявшую руку. ― Пионерская организация создана по решению Всероссийской конференции ВЛКСМ девятнадцатого мая двадцать второго года. А сегодня я расскажу вам о Всесоюзных слётах пионеров…

Я прикрыл рот от зевка и с тоской посмотрел в окно, потом мельком на Пирогову. У неё колечками пряди волос на шее. В гляделки с ней поиграть? Я иногда делаю так в школе на уроках. Стоит внимательно посмотреть на её затылок, посчитать до трёх, потом опустить голову до того, как она обернётся. Потом словно случайно взглянуть ей в глаза, вопросительно приподнять брови и поддёрнуть вверх голову: «Чего, мол, тебе?» Если удастся, то повторить этот прикол ещё пару раз за урок. Потом на перемене подойти к ней и небрежно спросить с деланным равнодушием: «Пирогова, ты что-то спросить хотела на уроке, или что?» Она отвернётся и порозовеет от смущения. Хорошо бы и сегодня так получилось и, может быть, всё будет, как прежде. Раз, и два, и три.

На «раз» Пирогова что-то шепнула подружке, на «два» резко обернулась ко мне! Я ещё не был готов к этому, не успел опустить голову. Глаза Верки без намёка на улыбку, встретилась со мной взглядом и отвернулась. Отвернулась и всё! А у её подружки, Ждановой, она посмотрела на меня почти одновременно с Пироговой, в глазах смешинки. Что ей сказала Пирогова, прежде чем обернуться ко мне? Что отделаться от меня не может? Я почувствовал, что сейчас покраснею, и опустил голову.

Что ж, пусть будет, как Пирогова хочет, мешать не буду. Я скосил взгляд на Светку Осипову, вспомнились её слова: «Вот Пирогова тебя со мной и познакомила!»

Не сразу я вновь услышал голос старшей пионервожатой, она говорила:

– …а вот, второй Всесоюзный слёт пионеров проходил совсем недавно, два года назад, в июле 1962 года. Его провели во Всесоюзном пионерском лагере «Артек». Ребята, кто знает, на берегу какого моря расположен пионерский лагерь «Артек»?

– На Чёрном, ― сказала с места Токарева.

– Правильно, на Чёрном. Так вот, пионерские дружины направили на слёт самых достойных пионеров. В слёте приняли участие и делегаты зарубежных детских организаций. Этот слёт подвёл итоги «пионерской двухлетки», прошедшей под девизом «Пионер ― Родине!» и дал старт Всесоюзному соревнованию на лучший пионерский отряд под девизом «Имя Ленина в сердце каждом, верность Партии делом докажем!»

Клонило ко сну, я заклевал носом.

– Печенин, не спать! ― прикрикнула Ирина Николаевна. ― И запомни, инициативами Всесоюзного соревнования ты тоже гордишься, понятно тебе?

– Ладно, горжусь, ― прикрывая ладошкой зевок, согласился я, чтобы отстала.

Наконец, политинформация подошла к концу, наша Ирина Николаевна объявила перерыв на пять минут, затем ― построение на стадион. «Занятия по строевой подготовке с вами проведёт Белобородов Геннадий Николаевич», ― добавила она «на сладкое».

– Замдыр устроит нам «счастливое детство»! ― сказал я Кузнецову, когда мы вышли на улицу.

– Точно, ― согласился он.

***

– Геннадий Николаевич, второй отряд на занятия по строевой подготовке прибыл, ― доложила Белобородову Ирина Николаевна, когда мы пришли на стадион. Он взглянул на часы и недовольно заметил:

– Опоздание на пять минут. В дальнейшем терпеть такой расхлябанности не буду! За опоздание на занятия ― два круга вокруг стадиона. Напра-во! Бегом, марш!

– Хорошее начало, ― сказал я Кузнецову, с которым бежал рядом.

– Ничего, всего-то минут сорок. Выдержим, ― утешил меня Кузя.

Когда мы пробежали два круга, Белобородов приказал построиться в одну шеренгу.

– На первый, второй рассчитайсь! ― подал команду Белобородов.

– Первый.

– Второй.

– Первый.

– Второй…

– Пионеры, ― начал свою речь Белобородов, ― начинаем занятия по строевой подготовке. Строевая подготовка ― мать дисциплины. Без строевой подготовки вы ― отставной козы барабанщики. На занятиях я привью вам любовь к дисциплине и порядку, научу выполнять команды вожатых. Вот ты, ― обратился он к Славке Дударю, однокласснику Кузи: ― Ты что головой в строю крутишь, будто тебе в заднице барабанной палочкой щекочут? Выйти из строя!

Славка вышел и повернулся к нам лицом. Белобородов снял с брюк ремень, показал его нам и сказал: «Я сам уважаемым человеком вырос, и из вас примерных пионеров воспитаю! Как сказал классик марксизма-ленинизма: «Не сознание определяет бытие́, а битиё определяет сознание!», а Дударю пообещал: «Вот с тебя и подтвердим научную теорию практикой. Ну-ка, подойди сюда!»

Когда Дудка, с опаской косясь на ремень, подошёл к Белобородову, тот стеганул его ремнём по заднице. Не сильно, но Дударь взвизгнул, застучал по земле ногами и потёр ушибленное место ладошкой.

Белобородов погрозил нам ремнём, а ему прошипел:

– Пшш…ёл в строй драной козы барабанщик! В следующий раз то же самое заработаешь, причём перед строем и по голой попе. Это для тех, кто не понял, что главное, ― это дисциплина! И запомните, дважды повторять я не привык! Всем уяснили, что главное? Главное ― это дис-цип-ли-на! А ну-ка, хором, что главное?

– Дисципли-на! Дис-ципли-на… ― раздался нестройный хор голосов.

– Плохо! Повторять будем, пока не научимся. Что главное?

– Дисципли-на! ― раздалось уже стройнее.

– Это уже получше будет. А почему ты не во весь голос про дисциплину докладываешь? ― обратился он к Катьке Снежной со звена «Вэ»: ― Займёмся индивидуально. Десять раз громко, во весь голос доложи всему отряду, что главное?

– Дисципли-на! Дисципли-на! Дисципли-на…

– Экий у тебя звонкий, когда захочешь! ― похвалил Белобородов. А вы почему не в строю? ― обратился он к нашим пионервожатым. ― Встать в строй! Вам тоже полезно память освежить.

Ирина Николаевна и Лариса Семёновна удивлённо переглянулись, но, как я понял, не посмели ослушаться и встали в строй.

– Начинаем занятия, ― продолжал Белобородов. ― Объясняю, как перестраиваться в шеренгу по двое. Номер второй правой ногой делает шаг назад, левой ногой ― шаг влево, затем сомкнуть ряды. Понятно? Слушай команду: в шеренгу по два перестроиться!

Ванька Цыплаков со звена Глухарёва сбился, выполняя команду, и у стоящих с ним рядом получилась «куча мала».

– Ты, бестолочь, выйти из строя, ― скомандовал ему Белобородов. ― Ты какой ногой назад шагнул, олух небесный?

– Вот этой, ― Цыпа поднял и показал ногу, потом почесал её о другую.

– А я какой говорил?

– А чё сразу я? ― буркнул Славка, оправдываясь.

– «Я» в твоём случае ― последняя буква греческого алфавита! ― Белобородов подошёл и врезал ему подзатыльник. ― Это для начала, ― пообещал он, ― память освежить. Сейчас запомнишь на всю жизнь: на правой ноге барабань поперёк стадиона и назад. Выполняй!

Цыплаков запрыгал подраненным воробьём к противоположной стороне стадиона. Не позавидуешь!

– Последняя буква греческого алфавита ― «омега», ― шепнул мне Витька Ефимов.

– Это ты ему поясни, ― услышав, посоветовал очкастому всезнайке Кузнецов.

После отработки построения, Белобородов дрессировал нас выходить из строя со второй шеренги. Я видел, как Цыплаков переменил ногу. Увидел это и Белобородов.

– Разгильдяй с облупленным носом, ― обратился он к Кузнецову, ― сбегай, приведи того «подраненного барабанщика», ― показал он на Цыплакова.

Когда Кузнецов и Цыплаков подошли к Белобородову, он приказал Кузе встать в строй, а Славке влепил подзатыльник.

– Сказано тебе, барабанить по земле правой ногой или нет?

– Сказано, ― буркнул Славка, потирая затылок.

– Десять приседаний. Выполняй!

Цыплаков присел десять раз.

– Теперь бегом на место, где ногу поменял и барабань дальше! А вас, балбесы, ― сказал Белобородов, обращаясь к строю, ― буду учить выходить из строя и отдавать рапорт. Сейчас я покажу, как этого делать нельзя. Вот ты, стриженная, ― ткнул он пальцем в Женьку Панус, ― девочка должна косички носить, а не стричься под мальчишку! Выйти из строя и отдать рапорт.

Сейчас орать на неё будет. Сашка Панус говорил, они с сестрой один раз в пионерском лагере были, да и то давно, подумал я. «Барабанщик», ― как-то само собой выскочило у меня на Белобородова. Да, «Гена-барабанщик», ― вот как его называть нужно.

Опасался я зря. Женька чётким шагом подошла к Белобородову, лихо вскинула руку в пионерском салюте и доложила:

– Товарищ заместитель директора по воспитательной работе, пионер Панус по вашему приказанию прибыла! ― и улыбнулась.

Белобородов растянул губы в довольной улыбке.

– Вот так, разгильдяи, учитесь, как нужно отдавать рапорт! ― сказал он, обращаясь к строю. ― Молодец! Встать в строй.

Конечно, подумал я, даже пионер первой ступени умеет строиться на линейку, ходить, как у нас, шутя, говорят, «поступью счастливого детства», маршировать под барабан и петь песню в строю. Но, где это она научилась так чётко из строя выходить? Нужно будет у Сашки спросить.

Затем мы отрабатывали движение в колонне. Этот час занятий показался вечностью. Но всё когда-нибудь кончается. Доскакал к нам на одной ноге Середа. Белобородов дал команду: «Разойдись!»

– Я понял, как Белобородова называть надо, ― сказал я своим товарищам.

– Как? ― спросил Ефимов.

– «Гена-барабанщик!»

– Метко подмечено, ― согласился Кузнецов: ― «Гена-барабанщик» и есть!

После занятий по строевые подготовки Белобородов объявил перерыв и оставив на вожатых ушёл в пионерский лагерь.

Занятия на стадионе после политинформации состояли из двух мероприятий с перерывом между ними. Первая половина обычно заключалась в подготовке к сдаче зачётов БГТО под руководством физорга или, как сегодня, в строевой подготовке, вторая ― произвольны играм и свободе, приближенной к анархии. Пионервожатые, остававшиеся с нами, не слишком обращали на нас внимания.

***

Задумав смыться после перерыва, я попросил у Ирины Николаевны разрешения отлучиться в туалет, хотя нужды в этом не было, а освободившееся время проверить, прогрелась ли вода в карьере, который мы с Мишкой Гудиным нашли в прошлом году, по ту сторону дороги в город.

Я пошёл в сторону туалета у леса, обошёл его стороной и вошёл в полосу леса с листьями деревьев и кустарника, обильно осыпанными дустом для защиты от клещей.

Пройдя по лесу параллельно дороге, я пересёк десятиметровую противопожарную минерализованную полосу и прошёл дальше в лес до просеки линии электропередач, что спускалась вниз и пересекала автомобильное шоссе, по которому мы приехали в лагерь. По водосточной трубе под дорогой в город, я вышел к речке, вытекавшей из дамбы, которой был перегорожен пруд, служивший бассейном пионерлагеря. Ниже по течению речки и располагался карьер.

Его уже давно уже забросили. Берега карьера заросли кустарником, деревьями ивы, но берег со стороны пионерлагеря был удобен для купания. Он был пологим и покрыт мелкой галькой с песком.

Вторым достоинством карьера было то, что его берег со стороны дороги скрывали большие кучи гравия, заросшие высокой травой и кустарником, а противоположный берег был низким и болотистым. Все это делало карьер уютным и укромным местечком, где не нужно было бояться посторонних.

Я ещё раз порадовался удаче. С Мишкой Гудиным мы нашли его в прошлом году совершенно случайно, ходили на речку ловить раков и набрели. Я осмотрел берег. Следов ног на берегу не было. Это меня устраивало. В мокрых трусах возвращаться в пионерлагерь нельзя, догадались бы, что на речку бегал. Это и являлось причиной, по которой я никому не хотел показывать расположение карьера.

В воду я входил осторожно. Дно у берега было покрыто галькой, а дальше ― песок. Вода только на мелководье была тёплой, да и купаться одному не то удовольствие, поэтому в воде я был недолго.

Чтобы контролировать время и не опаздывать в лагерь я решил сделать на его берегу солнечные часы. Это совсем несложно. Плоскость циферблата должна быть параллельна экватору, а стержень, его называют «гномон», перпендикулярен циферблату. Широта, где мы живём, примерно равна пятидесяти пяти градусам, значит, наклон циферблата ― тридцать пять градусов. Пусть он будет тридцать три. Погрешность небольшая.

Ломаем веточку, рисуем на песке квадрат со сторонами длинной, равной ветке, и ориентацией сторон: «юг-север». Я знаю, где Полярная звезда. Делим веточку на три равных части, одна часть ― это высота южной стороны квадрата, формируем из песка наклонную плоскость под циферблат. В его центр втыкаем гномон, камушками обозначаем цифры циферблата ― вот и всё. Часы готовы!

Нужно было возвращаться, меня могли хватиться. Перед тем, как пройти под мостом на ту сторону дороги, пришлось подождать. Со стороны города послышался шум приближающейся машины. Я притаился за кустами и наблюдал, как по дороге прошли два трёхосных грузовика, буксируя за собой орудия. В кузовах сидели солдаты в стальных касках. За пионерлагерем дислоцируются две воинских части, танковая и артиллерийская, я натыкался в лесу на колючую проволоку с табличками: «МО ВС. Вход запрещён!»

***

Когда я вернулся в отряд, Юрка Кузнецов сказал:

– Искали тебя.

– Кто? ― спросил я с опаской.

– Двое с носилками, один с топором, ― с недовольной физиономией съязвил он. ― Хотели команду в футбол набрать, звено «Бэ» обставить, а тебя нет. Потом Ярок и Решка переругались из-за ерунды, их Ирина Николаевна в пионерскую комнату отправила исправляться.

– Как исправляться?

– Что как? Перевоспитываться. За слова друг на друга. Кстати, что такое гермафродит? Она говорит, и это матерное. ― Кузя улыбнулся и сообщил: ― Сказала Ярку и Решке, сейчас вы плохими словами ругаетесь, а потом этим ртом белый хлеб будете есть! Ещё раз услышу, говорит, я вас рты заставлю с мылом мыть! Будете потом у меня пузыри мыльные пускать. В наказание скороговорки отправила учить. В пионерской комнате бубнят. Пока без запинки не расскажут, на улицу не выпустит. Так что футбол сегодня отменяется.

– И давно учат?

– Как ты пропал, с тех пор.

Нужно быть осторожнее, подумал я.

***

Когда я разговаривал с Кузнецовым, Осипова помахала рукой, привлекая моё внимание, поймала мой взгляд и глазами указала на беседку у нашего отряда. Верка, заметив это, посмотрела на меня презрительно ― сама же нас познакомила, а теперь осуждает наше знакомство.

В беседке Осипова сказала:

– Лёша, у меня ещё просьба есть. Ты же знаешь, у меня пионерское поручение концерт подготовить к родительскому дню. В звене у Глухарёва Куликов есть. Фамилия у него ― Куликов.

– «Кулик», что ли?

– Ну да. Девочки говорят, у него голос как у Робертино Лоретти. В прошлом году он на концерте в Доме пионеров на итальянском языке пел! Я Глухарёва не хочу просить, а самой неудобно подойти. Скажи Куликову, пусть у нас на концерте выступит, хорошо?

Я уже знал, что Куликов ― это тот чудик с чёлочкой на голове, который ко всем обращался на «вы». В звене Глухарёва ребята подшучивали над ним, над его вежливостью. Его кровать предпоследняя в их ряду.

Чтобы чувствовать себя в безопасности он добровольно выбрал роль «лучшего друга» пионервожатой, ходил за Ириной Николаевной хвостиком, выполнял её поручения. Нашей вожатой нравилось, что у неё появился верный паж и безотказный помощник. Светке я пообещал:

– Ну хорошо, после обеда я поговорю с Куликовым. Мне нетрудно.

***

Перед построением на обед нарисовались и «герои дня» ― неразлучные Решетов Ванька и Крутояров Юрка.

– Ярок, ну-ка, удиви народ, чего выучил! ― потребовал у Крутоярова Кузя.

Юрка смущённо улыбнулся и, удовлетворяя наше любопытство, проговорил без запинки:

– Пожалуйста, могу, если хотите:

На реке мы лениво налима ловили, на реке мы ловили леня.

На реке мы лениво налима ловили, на реке мы ловили леня.

Потом хохотнул и, указав на Решетова, сказал:

– Вон, Решку спросите! Пусть он скороговорку расскажет. Полный трындец!

– А ну, Решка, удиви! ― потребовал Кузя.

– Да, ерунду заставила учить, ― покраснел Ванька.

– Говори, ― поддержал я Кузю.

– Ладно, ― нехотя согласился Решетов и, закатив глаза, проговорил с постной миной:

О любви не меня ли вы мило молили, о любви вы молили меня.

о любви не меня ли вы мило молили, о любви вы молили меня.

Пацаны, что стояли рядом, заржали как жеребцы. Засмеялся и Решетов.

– Блин, любовь-морковь… ― отсмеявшись, сказал Юрка Крутояров.

– Что теперь, свободны? ― поинтересовался Кузя.

– Нет, ещё по одной учить. Трудное задаёт, чтоб помучались. Смотри, ― сказал Ярок и протянул мне помятый листок в клеточку.

Каллиграфическим почерком написано фиолетовыми чернилами:

1). Решетову, хулигану и матерщиннику, выучить и рассказать: Не перепистицидят буржуазные пестициды Советские пестициды своей пестицидностью.

2). Крутоярову, хулигану и балбесу, выучить и рассказать:

Рапортующий рапортовал, отрапортавал, да недорапортовал, дорапортовал, да зарапортовался

3). Решетову и Крутоярову ― нарушителям дисциплины, выучить и рассказать:

Волки, где вы были? ― Вы спросили, были мы ли? Вот где были: мыли лапы в речке мылом.

Кузнецов прыснул в кулак и посоветовал «хулиганам и нарушителям дисциплины»:

– Вы вожатой другие скороговорки расскажите, их легче запомнить, и с расстановкой продекламировал: «Еду я по выбоине, из выбоины не выеду я», или такую, тоже про злых волков: «Ах, у ёлки, ах, у ёлки, ах, у ели…» ― потом посоветовал: ― У меня медленно получается, а вы пионервожатым их быстро расскажите. Они оценят.

***

В обед, когда сели за стол, я с недоумением наблюдал за близняшками. Сестру Сашки я мысленно называл не по фамилии, как других девчонок, а по имени.

Женька цеплялась к Сашке:

– Галстук поправь!

Сашка поправил галстук.

– Локти со стола убери!

Сашка убрал локти.

– Не сестра, а жандарм Аракчеев при императоре Николае первом! ― улыбнулся я.

– Надоела своими замечаниями, ― покосившись на Женьку, пожаловался Сашка.

– А ты не вмешивайся, ― недовольно глянула на меня Женька.

– Девчонка, бантики поправь! ― сказал я презрительно.

Прикол был в том, что она бантики не носит, у неё причёска каре. Ловко я её поддел, похвалил я себя.

– Перестаньте, ― сказала Пирогова и сухо обратилась ко мне: ― Печенин, ты не поможешь Ждановой стенгазету сделать? Заметки мы к вечеру соберём. Это она просила с тобой поговорить.

Если бы Пирогова обратилась ко мне по-человечески, а не так официально, с каменным выражением лица, я бы согласился, а так, увольте…

– Не помогу. Времени нет.

– Нет, ― не успокоилась Женька, ― обиделась, что я её девчонкой назвал, или бантики? ― Если бы у меня брат такой был, как ты, я бы лучше умерла!

– Я тоже, ― отмахнулся я.

– Вот и хорошо, что предупредил, тогда я не хочу! ― сказала Женька, скривила рожу и показала мне язык.

– Хватит уже, ― упрекнула нас Пирогова.

Было бы неплохо выполнить одну задумку, подумал я. Славы я не хотел, но, может быть, кое-кто, я мельком взглянул на Верку, обратит на меня внимание. Просто мне нужен помощник, и у меня получится!

Глава 5. Куликов. Делаем воздушный шар

День второй.11 июня, четверг (продолжение дня)

Просьбу Осиповой я не забыл. После обеда я хлопнул по плечу Куликову, указал на скамейку на спортивной площадке и предложил: «Пойдём поговорим». Куликов растерянно оглянулся вокруг. Пришлось успокоить: «Не трону, разговор есть». Мы присели в тени берёзки.

– Как зовут? ― поинтересовался я.

– Миша.

– Что ты такой пугливый, Миша? В пионерлагере не был?

– Не был.

– Как это?

– Я просил, тётушки не пускали. В школу провожают, и домой, и в Дом пионеров.

– Смелее будь, зубы не покажешь, загрызут. Вот тебе, Миша пионерское поручение, выступишь в самодеятельности с песней, похожей на итальянский язык, как этот, Роберто «Лопузо-Лаперузо», или как его по-другому, знаешь такого?

– Робертино Лоретти?

– О! Пусть, так и будет, как назвал. К Осиповой подойдёшь, она пояснит, что к чему. Уяснил?

Куликов растерянно посмотрел на меня, покраснел и… промямлил:

– Извините, я не смогу. Мне нельзя сейчас петь.

– Миша, вижу, ты не уяснил. Это не просьба, а пионерское поручение! Можешь расценивать его как нежданный понос: хочешь, не хочешь ― обязано быть!

Я улыбнулся от своей тирады. Куликов нервно мял пальцы, возразил:

– Не могу я уже дискантом петь из-за голоса, сорвусь. Петь нужно в диапазоне от «до» первой до «ля» второй октавы, а я так уже не смогу. И Робертино Лоретти уже не поёт дисконтом из-за голоса.

– Ля, фа, ― да какая разница? ― рубанул я рукой. ― Это художественная самодеятельность, а не конкурс в консерваторию. Главное участие, а не голос. Пищи любым ― кто тебя вообще слушать будет? Главное выступить с песней, похожей на итальянца, поддержать честь отряда! Слова-то не забыл, а если забыл, кричи что-нибудь похожее: фрамуга, эсперанто… Нет, фрамуга не нужно, лучше, эспаньоле ― один фиг не поймут.

– А что такое эспаньо́ле? ― спросил Шаляпин.

– Фиг его знает, слово такое. Вроде как Колумб остров так назвал: Эспаньол. Сейчас это остров Гаити.

– Простите, пожалуйста, я так не могу.

– Ну всё, устроил ромашку: могу не могу. Пусть у Светки Осиповой голова болит, можешь ты или не можешь, Шаляпин доморощенный! Не тебе решать, есть не глупее тебя. И мой тебе совет: оставь эти «простите, извините» ― это делает тебя смешным. Не будь мямлей, слабых не любят.

***

Когда объявили тихий час, и мы уже были в постелях, Кузнецов пробурчал: «Вся жизнь в борьбе: до обеда боремся с голодом, после обеда со сном!», повернулся на бок и засопел. Сашка вспомнил мои слова в столовой и спросил:

– Лёшка, про какое дело ты говорил, что хочешь ко «Дню открытия смены» сделать?

Конечно, какой с Сашки помощник, но я решил рискнуть:

– Ты, наверное, знаешь, ― сказал я, ― в этот день, когда стемнеет, будет костёр. Если повезёт и будет безветренная погода, мы могли бы сделать и запустить в небо воздушный шар.

– Может быть, лучше ракету?

– Ракета уже была, ― улыбнулся я, вспомнив причину тройки за поведение, ― поэтому воздушный шар!

– А получится? Где взять воздушный шар? Где взять водород или гелий? Когда стемнеет, воздушный шар не будет виден. Какой смысл его запускать?

– Его можно сделать из бумаги. Кислород и гелий не нужен. Ночью шар будет хорошо видно. Больше пока никаких вопросов. Помогать будешь?

– Да. А что его вверх поднимет?

– Горячий воздух. Оболочка должна быть лёгкой. Подъёмная сила одного кубического метра горячего воздуха всего триста граммов. Все ясно?

– Откуда ты знаешь?

– Книга такая есть: «Занимательная физика». Лучше скажи, где твоя сестра так ловко научилась «поступью счастливого детства» ходить?

– Чем ходить? ― удивился Сашка.

– «Поступью счастливого детства». Там, на стадионе, когда ее Белобородов из строя вызвал.

– Строевым шагом что ли?

– Ну строевым. В пионерлагере мы в шутку называем это «поступью счастливого детства».

– Какая разница, как это вы здесь это называете, все равно ― строевым. Мы же долго в воинской части с папой жили. Там все умеют.

– Понятно…

– Теперь не мешай мне, буду читать.

Люблю новые книги. Сначала просто перелистать и посмотреть рисунки, если они есть. Если книга новая, она пахнет типографской краской. Дрожь охватывает. Теодор Драйзер. «Финансист». Первая глава. «Филадельфия, где родился Фрэнк Алджернон Каупервуд, насчитывала тогда более двухсот пятидесяти тысяч жителей. Город этот изобиловал красивыми парками, величественными зданиями и памятниками старины…» Но читать не дали. Опять разговоры…

– Пацаны, а знаете, что тётку белогвардейскую, которая в Ленина стреляла в тысяча девятьсот восемнадцатом году, не расстреляли? ― спросил кто-то со стороны кроватей «глухаревцев».

– Её Каплан фамилия, ― уточнил Ефим.

– Может и Каплан, может и не Каплан, ― не знаю, ― не стал спорить рассказчик, ― Так вот, ― продолжил он, ― Ленин её расстреливать строго-настрого запретил. Пусть, говорит, сидит в тюрьме, а один раз в год, на Первое мая, возите её по городу на машине, пусть она смотрит на нашу счастливую жизнь! Так он сказал. И пусть смотрит, гадина! У нас не то, что в загнивающем капитализме, где люди эксплуатируют людей. У нас всё наоборот! Так она до сих пор сидит. Её самые лучшие доктора лечат, чтоб до коммунизма дожила.

– Пусть живёт и смотрит, сука! ― сказал Глухарёв.

– Такого человека хотела убить! ― поддержал его кто-то с дальней кровати.

– Пацаны, история по мужика есть, ― объявил Ванька Решетов и, не дожидаясь ответа, продолжил: ― Говорят, в нашем городе живёт. Из Германии после войны два большущих чемодана швейных иголок вывез. Иголку для швейной машинки хрен купишь. И знаете, сколько он денег наторговал? Два миллиона по-старому! А после реформы в шестьдесят первого года он эти деньги поменять не смог, так и остался с ненужными бумажками.

Мне надоел пустой трёп, я сказал:

– Пацаны, в соседней деревне аналогичный случай был.

– И какой? ― заинтересованно спросил Круглов Юрка.

– Корова пёрднула и рога отвалились! Достали уже болтовнёй, читать мешаете!

Заглянула Ирина Николаевна и возмущённо прикрикнула:

– Угомонитесь вы или нет? Печенин, ты просто нахал, сам не спишь и другим не даёшь! Сейчас построю, и будите у меня новую песню разучивать. Вместо тихого часа. Только пикните!

Я пожал плечами и промолчал. Я-то причём? «Всё, пацаны, лежим тихо, какашками в весенней траве, а то действительно построит!» ― приподнявшись с постели, предложил Круглов. Замолчали. Угроза вожатой была реальной. Книгу я читал под одеялом с фонариком: за чтение в тихий час могли поставить в угол в фойе. Детское наказание, какое-то…

***

После полдника ребята с отряда пошли записываться в кружки по интересам, а я, чтобы не терять время даром, решил сделать одно дело, без которого воздушный шар не поднимется в воздух. Чистый спирт найти было не реально, но я решил, что его может заменить бензин. Где может быть бензин? Конечно, в гараже. Туда я и пошёл.

За зданием столовой, перед гаражом, я увидел какой-то странный грузовик. Я, как и большинство мальчишек, хорошо знал марки автомобилей и умел отличить ЗИС–5 от ГАЗ–51, КрАЗ–201 от МАЗ-200. Возле машины с поливочным шлангом в руках стоял завхоз Пётр Лукич Назаров. Он, пожилой, но все ещё крепкий мужчина, был в пионерском лагере не только завхозом, но и плотником, и электриком, и шофёром грузовика ГАЗ-51, и мастером на все руки. Вместе со своей женой, кладовщицей Варварой Матвеевной ― я знал её по прошлой смене, он жил на территории лагеря круглый год, зимой как сторож. Меня заинтересовала машина, которую Пётр Лукич мыть собирался, и я подошёл. Не скажешь же сразу: «Пётр Лукич, дайте мне бензину». Он ответит: «И спички тоже и пожарную машину!», поэтому я попросил:

– Пётр Лукич, можно мне машину помыть со шланга? ― Он оглянулся, оглядел меня критически с головы до ног, и сказал:

– Форму испачкаешь.

– Тепло сейчас. Я до трусов разденусь, не испачкаю, ― не отставал я.

– Вода холодная, обрызгаешься…

– Не боюсь холодной воды, ― убеждал я.

– Как тебя, пострел? ― улыбнулся он моей настойчивости.

– Лёшкой.

– Ну, Лёшка, помогай. А я карбюратором займусь, жиклёры прочищу.

– Пётр Лукич, а какая марка у этой машины? ― спросил я с любопытством. ― Я такой ещё не видел.

– Серьёзная марка. Нет таких больше. С совхоза весной на буксире притащил. Марка её будет ― «ГТТ». Знаешь такую?

– Нет.

– Расшифровывается так: Гитлер Трумэна тащит. Мотор немецкий, а кабина и всё остальное с «Форда».

– Куда тащит? ― спросила Лукича повариха, тётя Маша, которая проходила мимо.

– После разберёмся, ― отмахнулся он. ― Пока ещё поездим.

– Пётр Лукич, а кто такой Трумэн? ― спросил я.

– Президент американский во время войны такой был. Поездил я в то время на американском «Форде». Их по ленд-лизу американцы поставляли, ― объяснил он.

– Лукич, зайди, помощь нужна, ― позвала его, выглянув из окна, Варвара Матвеевна. Она заметила меня и добавила: ― Помощник у тебя, вижу, появился?

– А-то как же, ― улыбнулся Лукич, с удовольствием оглядывая мою работу.

Я домыл машину, поёживаясь от холодных брызг, рикошетом отлетавших от кабины, закрыл кран на водопроводе, который шёл от водонапорной башни, и оделся. Из столовой вышла и подошла к нам Варвара Матвеевна. Она взъерошила мне волосы и протянула пару шоколадных конфет.

– Держи, помощничек.

– Зачем? Что я, маленький, что ли?

– Бери, раз дают, нешто последнее отдаю?

Я взял конфеты и, решив не упускать возможность, спросил:

– А можно у вас пустую банку из-под томатной пасты попросить? Большие у вас такие были, литра на три.

– На что тебе?

– Нам для кружка технического творчества нужно, ― соврал я.

– Ну что ж, подожди, вынесу.

– Пётр Лукич, можно вас тоже попросить? Нам ещё совсем немножко бензина нужно. Для обезжиривания. Со стакан. Я показал пустую консервную банку, которую приготовил заранее.

– Ну что ж, давай налью, ― согласился он.

Лукич передал мне банку с бензином и пошёл в столовую. У Варвары Матвеевны я взял пустую банку из-под томатной пасты.

Бензин я спрятал в лесу. Там же пробил гвоздём дырки под дужку в банке из-под томатной пасты, сделал из проволоки ручку. Ведёрко, которое получилось, спрятал там же. Ведро вещь нужная и скоро мне пригодится. А раз бензин есть ― можно делать воздушный шар!

***

Когда я пришёл в отряд, то нашёл Сашку, и мы пошли в кружок технического творчества. Он располагался, как другие кружки и библиотека, в отдельном здании за пятым отрядом. В коридоре встретил Верку Пирогову с ножницами в руке. Машинально пригладил вихры. Последнее время мы с ней разговариваем нечасто. Только за столом в столовой.

– А ты что здесь делаешь? ― деланно удивился я. ― В кружок кройки и шитья записалась?

– Нет, ― натянуто улыбнулась Верка, ― Мы с девочками костюмы к выступлению готовим.

– Мы тоже «концерт» готовим, ― сообщил я.

– Какой? ― спросила она.

– Такой, ― ответил я, коснулся её плеча ― мне приятно, что она здесь, и не сразу убрал руку, легонько щёлкнул её по носу, сунул в руку конфеты, что дала Варвара Матвеевна, и прошёл мимо. С девчонками нельзя мямлить: сказал ― отрезал! Пусть видит, что она для меня вообще никто.

В кружке технического творчества мы не были первыми. В большой комнате у верстака уже строгали тонкие рейки два пацана с первого отряда. Рядом с ними, склонившись над столом, стояли Сашка Середа и Дударь Ванька и рассматривали чертёж ракетного катера. Юрка Гошин что-то выпиливал лобзиком. Мне нужно было заручиться поддержкой кружка. Груббер был на месте.

– Яков Моисеевич, ― обратился я к нему, ― через два дня «День открытия смены». Мы хотели бы сделать к этому дню воздушный шар, который бы поднимался в небо за счёт горячего воздуха. Ночью это будет очень красиво!

– Эх, молодые люди, ― вздохнул Груббер, ― юности присуще стремление к эффектам, но это дым, пшик преходящий. Улетит ваш шар, оставив вас без всякого гешефта. Ракетный катер, ― кивнул он на Середу и Дударя, ― это военно-патриотическое воспитание молодёжи и приветствуется руководством. Но старому Грубберу таки по душе этот юноша, ― он потрепал Гоблина по макушке. Полка, которую он делает, представляет коммерческий интерес и при хорошей отделке будет иметь определённую цену на рынке. Хотя, не буду навязывать своё мнение. Дерзайте!

В этом весь Яков Моисеевич Груббер. Его принцип ― не мешать, а помогает он только если что-нибудь из материалов для поделки достать нужно ― и то хорошо.

Я подробно объяснил Сашке, как должен выглядеть шар: размер его примерно сорок сантиметров, каркас нужно собрать из тонких пластинок расщепленной фанеры. Цель: минимальный вес. Для крепления каркаса будем использовать нитки. К нижнему кольцу каркаса привяжем сетку из медной проволоки. В ней будет лежать вата, смоченная бензином. Каркас нужно обклеить бумагой, не пропускающей воздух.

– Так это не шар, ― не согласился со мной Сашка. ― То, что ты объясняешь ― это цилиндр. Форма цилиндра.

– Пусть цилиндр, ― согласился с ним. ― Но не говорят ведь воздушный цилиндр, а говорят: воздушный шар. Скажешь «воздушный цилиндр», кто тебя поймёт?

– Тогда аэростат, ― предложил Сашка.

– Мал он для аэростата, ― не согласился я.

– Лёшка, а ты анекдот про стратостат слышал? Помнишь, на природоведении говорили про стратостаты, которые в стратосферу?

– Напомни.

– На завалинке дед и бабка. Бабка говорит: «Смотри, дед, по небу сратисать летить». А дед ей: «Дура, это не стратостат, а дирижопель».

– Хорошо, ― улыбнулся я, ― пусть и у нас будет «дирижопель». Ну, а для других ― воздушный шар, чтобы понятно было. А теперь за дело!

Кусок старой фанеры я присмотрел ещё раньше у кинобудки, катушка ниток была у меня в кармане, клей можно было взять в кружке. Бумагу, похожую на папиросную, я видел в пустых ящиках из-под печения возле столовой. Ну а вата?

– Сашка, как ты думаешь, что внутри матраса?

– Понял, ― ответил он.

Работа закипела. К вечернему построению каркас воздушного шара был готов. Осталось обклеить его бумагой и достать немного ваты. Эту работу мы решили сделать завтра после ужина. Днём я не мог, дежурство. Когда мы ужинали повариха вынесла и поставила на стол, что на выходе из столовой, большой поднос с сухарями. Так было и в прошлый год. Чтобы тараканов не разводить, в палату сухари брать не разрешалось, лопай на улице.

***

После отбоя, когда все уже успокоились, и наступила относительная тишина, подал голос Фролов:

– Пацаны, слышали, в мае Никитка звание Героя Советского Союза двум иностранцам присвоил, этому, как его? Насеру и ещё одному.

– Абдель Насер – это президент Объединённой арабской республики, а второй – это его вице-президент Абдель Хаким Амеру, – уточнил Ефимов. – А Египет идёт по пути социализма.

– Ефим, у тебя голова-помойка, такую хрень помнить! Взрослые говорят, Никитка совсем свихнулся: звание Героя всяким капиталистам присваивать! А куда Египет идёт, это ещё бабушка надвое сказала.

– Как его, говорите? – переспросил Глухарёв. – Абдель на нас насер? Да его вообще звать обосрать, а фамилия пёрднуть, а ему Героя, как Гагарину!

– Пацаны, загадку отгадайте: «По свету мотается, на «Хэ» называется». Это что? – выкрикнул Круглов и сам же ответил: – Это Хрущёв Никитка по свету мотается, ордена раздаёт.

– А я другую знаю, из армянского радио, – заявил кто-то с того же угла. – Армянскому радио задают вопрос: «Как бороться с лысиной?», а ему отвечают: «На политические вопросы армянское радио не отвечает, это также относится к вопросу «может ли свинья быть лысой?». Второй вопрос: «Как называется причёска Хрущёва?». Радио отвечает: «Урожай прошлого года».

– А Фиделю Кастро в прошлом году весной Героя Советского Союза присвоили, это как? – спросил Ефимов.

– Заткнись, он революционер, он заслужил, – отшил его Кузнецов.

Остальные пацаны проигнорировали слова Ефимова, как не достойные внимания.

– А мою загадку кто отгадает? – громко спросил Глухарёв.

– Какую?

– А вот какую: «Что ты смотришь на меня? Раздевайся, я твоя!»

– И что это?

– Ответ: кровать!

Хохот, метание подушек… Наконец, народ продолжал травить байки про Хрущёве…

Мы разговорились с Сашкой. Он, оказывается, много читал. Заговорили о космосе. Как раз недавно запустили космический корабль «Восток-5» с Валерием Быковским на борту и Валентину Терешкову на корабле «Восток-6». Сашка сказал, что реактивное движение ерунда. Он решил придумать антигравитатор.

Я сказал:

– Это не воз-мож-но!

А он мне:

– Слушай, вот тебе пример, индийские факиры брали куриное яйцо, через тонкий прокол убирали из него содержимое, заливали туда несколько капель росы, дырку заклеивали воском и всё ― летит!

– Не верю, ― сказал я. ― Не может этого быть!

– А хочешь, ― докажу? Давай яйцо возьмём и проверим! Солнце нагреет яйцо, оно поднимется в небо, как наш воздушный шар!

– Проверим. Согласен. Только яйцо достать нужно.

– А где только яйцо взять?

– Придумаю что-нибудь, спи! ― сказал я и лёг удобнее.

Кто-то с той стороны общего прохода пожаловался:

– Блин, комары зажрали! Я одного поймал! ― потом забубнил противным голосом:

Ля-ля-ля, шу-шу-шу…
Я поймал на жо… на где-то вшу:
грязную, вонючую.
Я её замучаю!..

― Да заткнись ты! ― осадили декламатора.

Сашка что-то пробурчал себе под нос, потом пожаловался:

– Как тут уснёшь? Комары достали!

– А ты не дёргайся, – посоветовал я, – руками не маши, когда сядет на тебя – бей!

– Ты их недооцениваешь, – заявил Сашка, – пробовал так делать, они тактику сменили: до постели долетают, а потом по простыне подкрадываются, подкрадываются, подкрадываются… и грызут!

Я улыбнулся и посоветовал:

– Крем могу дать от комаров «Тайга», намажься и кусать не будет.

– Не люблю крем, лучше потерплю.

– Так и быть, открою тебе заклинание от комаров: прячешь голову под подушку и мысленно приговариваешь: «Я не мясо, я не кровь, я – обычная морковь». И всё, не кусают!

– И долго заклинание читать? – поинтересовался Сашка.

– Пока не уснёшь.

Я не вмешивался в разговор мальчишек, когда говорили о Хрущёве, хотя и мог бы рассказать, что слышал от взрослых.

В декабре позапрошлого года Московское отделение союза художников на втором этаже Манежа проводило выставку художников-авангардистов. На выставку пришёл Хрущёв с секретарём ЦК Михаилом Сусловым. Рассказывают, Никита взглянул на выставленные работы, возмущённо оглянулся на художников и отругал их.

Почти дословно могу повторить его слова, которые, как утверждают взрослые, говорил Хрущёв: «Что за лица? Вы что, рисовать не умеете? Мой внук и то лучше нарисует! Мужики вы или кто, как вы можете так писать? Есть у вас совесть?»

Рассказывают, но здесь, скорее всего, врут, Хрущёв спросил у Суслова: «А это что? Не лицо, а жопа! Снять!» А Суслов ему объясняет: «Никита Сергеевич, это не картина, это зеркало». Никита говорит ему: «Тогда оставить», потом заявил: «Я, как Председатель Совета Министров, тебе говорю: «Всё это не нужно советскому народу. Немедленно прекратить безобразие! Везде: на радио, на телевидении, в печати ― выкорчевать шелудивому псу под хвост эту мерзость, к чертям собачим!» Так взрослые рассказывают. Врут или нет, это сами решайте.

Ресницы уже слипались, но заснуть мешал Сашка Панус. Он накрыл голову подушкой и монотонно шепчет заклинание от комаров, которому я его научил. Я шикнул на него, в голове родились строчки:

Шепчет Сашка без умолку,
комаров сбивая с толку:
«Я не мясо, я не кровь,
я ― обычная морковь»,
и теперь, ядрёна вошь,
до утра с ним не уснёшь!

Глава 6. Дежурство по отряду. Алька Ларина?

День третий. 12 июня, пятница

Проснулся я рано, задолго до подъёма, пошёл в туалет. На улице свежо и радостно. От брызг, попадавших на ноги у умывальника, поморщился. Ощущение, словно спал как Кузя и с спросонья трусы забыл надеть. Из отряда на крылечко отряда вышла пионервожатая девочек, Лариса Семёновна.

На свежеокрашенных и чистых досках крыльца она стоит босыми ножками. На ней черные сатиновые шароварчики до середины щиколоток и обычная мальчишечья майка. По острым «пипкам» трикотажа видно, что под майкой ничего нет. Она красивая и, наверное, знает об этом. В по утрам на зарядку наши девчонки под майку тоже ничего не надевают, и это заметно. Заспанная и домашняя, пионервожатая девчонок стоит и улыбается утру. А оно чудесное: небо синие, влажная трава сверкает искрами росы, пахнет вкусно, блестят влажные кирпичи на клумбе.

Посмотрел и… настроение вмиг испортилось. Вспомнилось, два года назад, когда я был в четвёртом отряде, в наказание вместо купания мне пришлось долбить кирпич в порошок, чтобы обновить фон лозунгов на клумбе. Я для прикола пол-литровую банку кузнечиков девчонкам в палату высыпал. Пришлось долго собирал их на просеке, но оно того стоило: удовольствие получил от визга девчонок. Как они их ловили! Их же миллион и немаленькая тележка. Меня вычислили, и долбил я кирпич в порошок…

Поднявшись на крыльцо, я оказался одного роста с Ларисой Семёновной. Но это из-за того, что у неё ноги длиннее. Показав ей пальцем на клумбу, я заявил:

– Не нравятся мне, что здесь написано!

– Что ты говоришь такое? ― удивилась Лариса Семёновна.

Я объяснил:

– Мне другие лозунги нравятся, например, «Миру ― мир!» или ещё: «Лучшее ― детям!». Во-первых, «буков» меньше, легче фон обновлять, а во-вторых, меня во взрослые ещё не записали. Хороший лозунг. Одобряю!

Ольга Семёновна потрепала меня по затылку, укоризненно покачала головой:

– Да, Печенин, тяжёлый случай с тобой, ты идеологически неподкованный! Поработать с тобой нужно, ― она зевнула, прикрыв рот ладошкой, ― индивидуально поработать, потом, позже…

– Поработайте, пожалуйста, лучше на речке, там воздух свежий, ― пошутил я.

Лариса Семёновна ещё раз легонько шлёпнула меня по затылку, улыбнулась и опять, прикрывшись тыльной стороной ладошки, сладко зевнула. Я тоже. Мы переглянулись, и нам стало смешно…

Симпатичная вожатая у девчонок, а наша ― крокодил зелёный! Это оценка не по внешности, с этим у неё всё нормально, а по стилю руководства. А сейчас плывут белоснежные облака. Лето проходит, а я ещё толком не купался! Объявили подъем. С площадки построений через громкоговоритель несётся песня:

Из-за лагерных палаток
Солнце радостно встаёт
На зарядку, на зарядку
Горн певучий нас зовёт.

На зарядку и утреннюю линейку я не ходил: не положено, потому что дежурство по отряду. Дежурство рушило мои планы о купании на карьере.

Когда возвращались в отряд, Пирогова, она последнее время игнорировала меня, с чего-то добрая такая, сказала:

– Доброе утро!

Я удивился:

– Что с тобой, с дуба упала? Какое оно нафиг доброе, если я сегодня дежурю?

– Я тоже дежурю, ― удивила Верка.

– Обманываешь, ― не согласился я.

Знал, что Жданова дежурит. А Верке посоветовал:

– А врать вредно для твоего юного организма. А мне можно!

– Почему?

– Я такое правило установил.

***

Дежуришь не дежуришь, а на политинформации ― быть. После политинформации я познакомился со своими товарищами по несчастью: Мороз Зинкой, которую пацаны называют «Зиночкой», потому, что она сама себя так называла и Асеевым Колькой. Он худощавый, маленького роста, к тому же ещё и лопоухий. А вот вместо Ждановой, которую вчера объявили дежурной по отряду, заступила Верка Пирогова. Получается, что не соврала.

«Аська», так кликали Кольку Асеева, и Зиночка завтракали вместе со всеми, а я с Пирогова позже, с дежурными из других отрядов. В помещении отряда обязательно должен быть дежурный. В столовой мы сели с Пироговой за один стол напротив друг друга, и я спросил:

– Что, наряд вне очереди отхватила? Вчера говорили, Жданова должна дежурить.

– Она меня подмениться попросила. Мы с ней подруги.

– Её руководителем идеологического сектора избрали? ― спросил я, чтобы не молчать.

–Да.

– Как народ подобрался?

– Нормальный народ.

– А Женька «Парус», Сашкина сестра?

– «Парус»? ― улыбнулась Пирогова. ― Почему Парус? Она со своим братом. Её Сашка такой балбес, смешит нас!

– А как пионервожатая?

– С Ларисой интересно. Она после отбоя книжку Александра Грина нам читает. Знаешь такого писателя?

– «Алые паруса», что ли?

– Нет, другие рассказы. А ты?

– Читал я его рассказы. А почему Ларисой вы её зовёте, если она ваша пионервожатая?

– Она сказала, её можно по имени называть, когда мы одни.

– С ней вам точно повезло.

…Мы позавтракали, и я предложил:

– Идём?

– Идём, ― кивнула Верка.

Когда мы вышли из столовой я задержался.

– Ну ты что? ― спросила Пирогова, оглядываясь на меня.

– Ты иди, я догоню, ― пообещал я.

***

Спор с Сашкой не давал мне покоя. Я решил проверить, кто же из нас прав и пошёл к столовой, надеялся выпросить у поварих куриное яйцо. Конечно, яйцо можно было взять без спросу. У Петра Лукича был неподалёку свинарник с пристройкой курятника. Но воровать яйца я у него не хотел. Напрасно я толкался у чёрного входа, никто не выходил. Заходить же самому было бесполезно, выгонят. Там не приваживали нашего брата.

В актовом зале на первом этаже, где по субботам показывали кино, играл аккордеон, раздавался шум и топот ног. Я не удержался, запрыгнул на ступеньку фундамента и заглянул в открытое окно. Видимо, шла репетиция номеров к концерту, посвящённому Дню открытых дверей.

С ребятами третьего отряда была и «Ольга Сергеевна». Девчушка в коротком сарафанчике в центре зала лихо отплясывала какой-то танец. Под звуки аккордеона она то шла павой, то кружилась вихрем, подол её коротенького сарафанчика горизонтально ходил волнами, мелькали стройные ножки, летали хвостики не заплетённых в косички волос. Я даже залюбовался. Окончив танец, она остановилась, взглянула на меня, повела плечами, потупилась и скромно опустила ресницы. Через пару секунд, подняв их, встретилась с моим восхищённым взглядом. Её улыбка стала дерзко-самоуверенной.

Я смутился и спрыгнул на землю, подумал, вот, подрастёт, будут за ней мальчишки бегать. Не она мне понравилась. Малолетка она для этого, а её танец.

Решив выполнить задумку и подождать ещё немного ― вдруг кто-нибудь да выйдет, я присел на завалинку. Было жарко и душно, донимали надоедливые слепни. Подбежал пёс кочегара Дюжки и ткнулся в мою ладонь холодным носом. Гуляш отменный охотник. Был свидетелем, как в прошлом году он своему хозяину из леса зайца принёс.

Из дома обслуживающего персонала вышли и направились к столовой две молодые женщины в белых халатах. У них модные, как в современных фильмах, причёски. Я решил, что это повара или работницы столовой.

– Можно спросить? ― обратился я к ним.

– Чего тебе? ― спросила та, что была в белом колпаке и выглядела старше.

Халат ей был тесен, подведённые глаза не делала красивее круглое лицо.

– Яички мне нужны. Пару штук. Можно попросить? ― спросил я.

– А что, у тебя нету? Так это не к нам, вопрос медицинский, ― ехидно улыбнулась та, что была младше, ― в санчасть обратись.

Я удивлённо посмотрел на неё, потом понял смысл её слов и покраснел, а она рассмеялась.

– Таня, перестань, ребёнок он ещё, ― одёрнула, что была старше, а мне объяснила: ― Мы в прачечной работаем. В столовой спроси.

Откуда-то выплыла кладовщица Варвара Матвеевна и набросилась на работниц:

– Всё ваши хихоньки да хаханьки! Кто вас безруких замуж-то возьмёт? Белье второй день не стирано! Ладно, Аня, ― кивнула она на мою обидчицу, ― восемнадцати нет; а тебе, Зина, уже двадцать скоро! Всё вам гулюшки! Вчера на работу опоздали, сегодня во сколько явились? Я в твои годы уже со вторым нянчилась!

– Да, отстаньте вы, Варвара Николаевна! Кто ж в эту ссылку на три месяца из города поедет? У меня, может быть, в городе дела, уважительная причина! Что въелись-то? Перестираем мы бельё!

– Ну, Зинка, сопля несчастная, дождёшься! Сообщу вашему начальству, пропесочат вас на комсомольском собрании! ― погрозила Варвара Николаевна и пошла в столовую.

Я, хоть и знал, что под горячую руку лучше не попадаться, забежал перед Варварой Николаевной.

– А тебе чего?

– Яков Моисеевич прислал, нам для кружка два яичка нужны куриные. Можно мне взять?

– Как дитё, тот Моисеевич! Продукты переводить! Пойдём уж…

Всё, цель была достигнута! Я побежал в отряд.

***

В отряде Аська встретил меня возмущённо и показал на часы, что весели в фойе над входной дверью.

– Ты где пропал? Я уже и постели поправил и тумбочки. Тебя Ирина Николаевна спрашивала, где ты. Сказал, что на улице убираешься. Почему это именно я должен до обеда полы мыть? Давай жребий бросим, кому мыть.

– Я до обеда помою, а ты после. Без жребия. Идёт?

– Хорошо, ― сказал Асеев и удивлённо взглянул на меня, что это я такой добрый?

Известно, до обеда полы нужно действительно мыть, а после полдника достаточно просто их протереть. Колька Асеев уже получил у Гошина швабру, тряпку и полкусочка хозяйственного мыла.

– Ну ты и придурок, ― сказал я Асееву, ― бракованную швабру взял, видишь, болтается?

– Я поменяю.

– На стадион за Гоблином пойдёшь? Он вместе со всеми на стадионе!

Аська вышел убирать территорию. Непривычно одному в отряде. Обычно здесь всегда шумно. Я вышел набрать в таз воды и столкнулся с Пироговой. Она в сатиновых штанишках до половины щиколоток и в девчоночьей майке с узкими лямочками. Не часто приходится видеть её такой.

– Что не в форме? ― наслаждаясь её необычным видом, спросил я.

– А что я, в пионерской форме должна полы мыть? ― удивилась она моему вопросу.

– У тю-тю… форму испачкать боимся, вожатая заругает… ― хмыкнул я.

– Причём тут вожатая…

– Вера, где ты там? ― крикнула ей напарница по дежурству.

– Иду!

Я с сожалением проводил её взглядом. Жаль, что у нас никак, она просто игнорирует меня, я для неё никто, просто подопечный по решению совета класса.

***

Тряпка смачно чавкала, одна за другой влажно блестели половицы, пахло водой и мылом. Я мыл полы. Это только с виду палата маленькая, а начнёшь мыть ― аэродром! Уже с непривычки ныла поясница. Чтобы подбодрить себя, я начал напевать, а потом и вовсе заорал в такт движения шваброй слова песни:

Мы в работе! Большой! Не устанем!
И сильней! Нашей Родины! Нет!
Если Партии! Тёплым! Дыханьем!
Каждый подвиг! Народа!! Согрет!..

Потом с выражением продекламировал фразу, которую частенько слышал от мужиков, возмущающихся отсутствием хлеба в магазинах

Нам Солнца не надо ― нам Партия светит.
Нам хлеба не надо ― работу давай!

Приоткрыла дверь и заглянула в палату. Сталина Ивановна, прикрикнула: «Печенин, что за вопли! Поторапливайся. В твоих же интересах, быстрее в палате пол помоешь, быстрее пойдёшь мыть пол в фойе».

Чушь какая! В моих интересах не полы драить, а на речку смыться. А полы в фойе и крыльцо девчонки помоют, это их обязанность, а наша обязанность ― бак кипячёной водой пополнить. В фойе на отдельном столике в углу стоит бак, такой же, как на железнодорожном вокзале. Над баком на стене табличка: «Пейте кипячёную воду!» Жестяная кружка на цепи.

Ходить с вёдрами за кипячёной водой в столовую обязанность дежурных мальчишек. И гири на часах в фойе подтягивать ― тоже наша обязанность. Это только стоя на тумбочке сделать можно, висят высоко. Девчонок туда не загонишь.

Я продолжал мыть полы, как вдруг почти оторвалась и так непрочно державшаяся поперечная палка швабры. В сердцах выругал Гошина, подсунул мне неисправную, и что теперь делать, руками полы домывать?

Видимо, я потерял осторожность, надавил сильнее, чем нужно, на швабру, и она сломалась: отлетела поперечная палка, которая и так держалась на честном слове. Может быть, швабра у девчонок уже освободилась, подумал я и приоткрыл дверь в фойе. В палату девчонок вошла Емельянова, я вошёл вслед за ней и растерялся.

Пирогова стояла на входе в палату у окна лицом ко мне, и она была без майки ― а это совсем рядом, в шагах пяти от меня. Она пыталась протолкнуть пуговку в тугую петельку пояса юбки и не сразу заметила, как я вошёл. Такая стройная и такая красивая…

Заметив меня, Верочка вытаращила на меня глаза удивлённые, растерянные… потом в панике сжала локти и прижала кулачки к подбородку, прикрывая грудь. Юбка шлёпнулась на пол. Она не решилась её поднять, шагнула назад, переступив босыми ножками… Узкие трусики с голубыми цветочками, узкая талия, глаза огромные, улыбка виноватая… Глаза её наполнились слезами. Вот уже и подбородок подняла, чтоб слёзки не вылились. Будто я девчонок без майки не видел! Жалко её стало… и себя тоже…

– Да я швабру хотел… У меня сломалась, ― попытался объяснить Емельяновой вторжение в их палату и опять невольно встретился глазами с Пироговой. Не глаза ― море предштормовое! Вот-вот заплачет.

– Выйди и дверь закрой! ― рассердилась Емельянова.

***

Я вышел, прикрыл дверь, прижал к ней ладонь и какое-то время стоял в оцепенении. Неудобно получилось… Разве ж я знал, что так выйдет! Древнегреческий скульптор Пигмалион, наверное, такую, как у Верочки, фигурку девушки изваял, а потом влюбился в неё без памяти. Богиня Афродита потом оживила скульптурку для него. А тут девочка, которая мне нравится, живая и рядом. У меня аж во рту пересохло от чувства нежности к Верочке.

Вернувшись в палату, я присел на постель Рудого ― он на первой кровати от входа спит. Вспомнился третий класс, когда я сидел с Верой за одной партой. С первого по третий класс медосмотры у нас в школе проводили прямо в классной комнате, прервав урок. А в четвёртом, не прерывая урок, учительница отправляла нас в школьный медкабинет по партам.

Когда подошла наша очередь, Вера взглянула на меня, надула губы и отвернулась к окошку. «Не пойду!» ― заявила она и уткнулась носом в парту. «Дура, что ли, как не пойду? ― помню, удивился я. ― Наша очередь!»

Когда разделись до трусов, понял, почему она не хотела идти. У неё трусы были со вставками по бокам, похожими на тюль. Подумал тогда, и где мать ей такие купила? Юрка Маслов и Шумаков Сергей уставились на неё. Так и хотелось им в морду въехать. Верка заморгала часто.

Внимание пацанов отвлекла Танька Яковлева. Она моя ровесница, отстала на год из-за перелома руки. Когда она сняла майку, Шумаков приставил кулаки к своей груди и ехидно поинтересовался: «Яковлева, у тебя так?» Танька покраснела и прикрылась ладошками лодочкой. Медсестра одёрнула Шумакова: «Ну-ка успокойся! Устрою тебе осмотр, надолго запомнишь». Своё обещание она сдержала, когда подошла его очередь, и он стоял к ней лицом, она приспустила с него трусы, продемонстрировав его задницу девчонкам.

Пирогова этого цирка не видела, уже вышла. Она задержалась на урок и со слипшимися ресницами присела за парту. Взглянув на её, я спросил: «Ты что, плакала?» Она кивнула головой. «Что случилось? Ничего не случилось», ― попытался её утешить. «Почему нас не предупреждают, что медосмотр будет? В следующий раз ни за что не пойду!» ― шепнула она и капнула слезинкой на тетрадку. «Скажут, пойдёшь как миленькая, как это не пойду?» ― ответил я и накрыл её руку ладошкой. «Не надо меня жалеть», ― отдёрнула она руку. Тогда, в десять лет, она выглядела мальчишкой, а сейчас уже юной девушкой. Верочке в сентябре четырнадцать, а мне в августе пятнадцать. Воспоминания прервала Емельянова.

– Держи швабру. И запомни, культурные люди стучатся, перед тем как войти!

– Что-то я не слышал, как ты, культурный человек, постучалась, ― съязвил я.

– К мальчишкам можно не стучаться. Швабра нужна или нет?

– Интересные у тебя правила про мальчишек! А швабра нужна. Спасибо.

– Ладно, забудем, ― сказала Емельянова.

***

Перед обедом пришла комиссия, проверять качество уборки. Была старшая пионервожатая и председатели отрядов. Среди комиссии, к моему удивлению была и та, которую я уже не надеялся когда-либо встретить – Алька Ларина! Третий день в пионерском лагере, я её только сейчас увидел. Как это я не заметил её раньше на построении? По двум нашивкам на рукаве её рубашки понятно, что она председатель отряда. Но почему она в первом отряде, а не во втором?

Я взглянул на неё с улыбкой, давая понять, что узнал её, но никакой реакции не отразилось на её лице. Никакой! Алька деловито оглядела палату и заявила:

– В углу под кроватями пол вообще не мыли! Вон, грязные разводы видно.

Это меня разозлило. Сейчас она чуть ниже меня ростом. Васильковые глаза, какие были у Алинки, светло-каштановые волосы, как у Альки. В пятом отряде у неё были косички, а теперь волосы заплетены в косы, уложенные на затылке по-взрослому, маленький, чуть вздёрнутый нос. Почему она не узнала меня? Неужели за три года я так изменился?

Танька Лемехова заступилась за нас и сказала старшей пионервожатой:

– Неправда! Елена Матвеевна, мальчики мыли пол! Разводы грязи на полу мокрые, ― значит, пол мыли!

С ней не согласились, и нам снизили оценку до «удовлетворительно». Когда комиссия вышла проверять палату девчонок. Алька задержалась, подошла к окну, провела пальцем по подоконнику, продемонстрировала его мне и заявила:

– Смотри: пыль! Пословицу знаешь: «Чистота – залог здоровья!»

Я не сдержался и ответил:

– Я и другую пословицу знаю: «Свинья грязь везде найдёт!» Это не о тебе, верно?

Алька задержала дыхание, видимо, соображая, что ответить, потом выдохнула со словами:

– Ну, ты и нахал. Наглый такой, хамит и ещё улыбается. Пыль вытри!

– Заложишь? Пионерскую песню тебе в спину, флаг в руки, барабан на шею и паровоз навстречу в узком туннеле!

– Очень глупо! – обиделась она и заявила: – А ещё звеньевой!

– Скатертью доро… – напутствовал я, но вовремя поправил себя: – скатертью по жопе.

Она посмотрела на меня удивлённо и, сверкнув глазами, вышла из палаты.

***

Вот как понять этих девчонок? Не такой встречи я ожидал. Обиделась, что не нашёл её после смены? Так я и адреса её не знал. А когда спросил его у воспитательницы, она заявила, он тебе ни к чему, выше общение пагубно влияло на Ларину. А ваши опоздания в строй и уклонение от общественных поручений – были дурным примером для всего коллектива!

А может, Алька просто не узнала меня? Такое вполне может быть, ведь прошло три года, и я изменился. Пусть так. В таком случае мне содержимого нашего с ней тайника в схроне тоже не нужно.

Чтобы идти обедать, я зашёл в палату девчонок за Пироговой. Она покраснела и настороженно взглянула мне в глаза, улыбнусь или нет, что видел её такой… Я сделал нейтральную физиономию, и она успокоилась. В столовой, когда сели за стол, она поделилась:

– Печенин, знаешь, у нас в школе другая классная будет.

– А откуда ты знаешь?

– Я перед пионерским лагерем с нашей классной разговаривала. Она замуж вышла и уезжает с мужем.

– Во как! А у нас кто будет классной?

– Мария Фёдоровна сказала, не знает, кого поставят. И ещё новость есть.

– Какая?

– Физрук новый будет и учительница по литературе. По распределению в нашу школу направили.

– Откуда ты всё знаешь? Не советский пионер, а «Телеграфное Агентство Советского Союза»!

– Я тебе новости, а ты издеваешься. Не буду ничего больше рассказывать! ― надула губы Верка.

Меня всегда забавлял её вид, когда она обижается: нахмурится и надует губы. Как-то совсем по-детски у неё это получается.

– Пирогова, ты слышала разговор в фойе? ― тронул я за её плечо, чтобы сменить тему.

– А ты подслушивал?

Злится, что «Телеграфным Агентством» назвал, понял я и примирительно ответил:

– С чего бы это, говорили громко.

– Не слышала.

– Сталина сказала, что пионервожатая третьего отряда, её Ольгой Сергеевной зовут, после первого курса педучилища.

– Я и так это знаю. Вот новость нашёл!

– Ей пятнадцать только. Если она с семи в школу пошла, должно быть шестнадцать. В комсомол принимают с четырнадцати… Видела у неё комсомольский значок? Как это может быть?

– Что ты пристал с этой пионервожатой? Возьми и спроси у неё сам! ― почему-то разозлилась Пирогова.

– Что такая психованная сегодня? ― одёрнул я её.

Замолчали. Когда заканчивали обедать, спросил:

– Если попрошу, сделаешь?

– Что сделать?

– После полдника моя очередь территорию убирать. Там убирать нечего ― чисто. Мне отлучиться нужно. Предупредишь, если искать будут?

– А где будешь? Чтобы предупредить.

– В кружке технического творчества. Мы с Сашкой Парусом там дело делаем.

– Хорошо, будут искать ― предупрежу.

***

У пятого отряда меня кто-то окликнул. Я оглянулся. Подбежал Сашка Филиппов. Его пионерский галстук, завязанный нелепым узлом, съехал набок.

– Лёша, здравствуй!

– Здравствуй. Ну как здесь, не обижают? ― поинтересовался я.

– Вот ещё… Некоторые ребята у нас уже домой хотят. А мне здесь нравится, я ещё потерплю.

Его слова: «нравится, и я ещё потерплю», ― рассмешили меня. Я вспомнил анекдот и улыбнулся: девчонка с мелкого отряда пионерлагеря просит деда: «Дедушка, забери меня отсюда!». А дед, прожжённый ЗЭК, объясняет: «Внуча, в вашем лагере условно-досрочного освобождения нет. Срок придётся тянуть полностью!». Я взглянул на Сашку и поинтересовался:

– Срок придётся тянуть полностью?

– Какой срок? ― не понимая, спросил он.

– Успел с пацанами познакомиться?

– Успел. А правда, есть такая организация: «Смерть советским пионерам»? ― у нас рассказывают.

– Врут, ― невольно улыбнулся я.

– Так в прошлую смену пацана одного за территорией не убивали и записку «Смерть советским пионерам!» на нём не оставляли?

– Сочиняют. А пионервожатых это устраивает, чтобы вы за территорию лагеря не бегали.

– Ещё у нас пацан один говорит, в аптеке за килограмм сушёных комаров гематоген дают? И ещё рубль денег в придачу. Мы тут с пацанами думаем, по вечерам можно их много набить. Сиди в футболке, он тебе на руку, кровь пить, а ты его: бац! ― и в банку, а днём сушить.

– Не слушай, это прикол такой.

– А у нас пацан рассказывает, мы его «Жиртрестом» зовём, у них во дворе один пацан комаров насушил, только мало. Ему в аптеке десять копеек дали.

– Сочиняет он.

Подошёл Юрка Кузнецов, взглянул вопросительно на меня, на Сашку Филиппова, ехидно ухмыльнулся и процитировал:

Всегда мы помним Ленина
и думаем о нем.
Мы день его рождения
считаем лучшим днём!

― потом уставился на Сашку и выпалил:

– Юный пионер! Ну-ка, отвечай быстро старшим товарищам, что означают Красное знамя, пионерский галстук, значок и салют юного пионера? ― Сашка ошеломлённо уставился на Кузнецова. ― Молчишь? ― грозно спросил Кузя и потребовал: ― Тогда отвечай быстро, ты любишь дедушку Ленина?

– Люблю! ― подтвердил Сашка, робея от внимания старшего пацана, и для убедительности округлил глаза.

– Ещё крепче люби! ― наставительно потребовал Кузя: ― Вот как дедушку Ленина любить нужно.

Кузя туго затянул пионерский галстук на шее у братишки Филипповой, растянул штанины своих шорт, наподобие юбки, и кружась, и пританцовывая, пропел писклявым голосом:

Я маленькая девочка
танцую и пою,
я Ленина не видела,
но я его люблю!
Вот сорву цветок сирени,
приколю его на грудь,
вывел нас товарищ Ленин
на счастливый, светлый путь!

Лицо Сашки побагровело.

– Кузя, не наезжай! ― одёрнул я Кузнецова, притянул к себе за руку Сашку и кое-как ослабил туго затянутый узел.

– «Пионер без лишних слов малышам помочь готов!», или как? Вожатым к малышне назначили? Что за шпингалет? ― ехидно поинтересовался Кузнецов поглядывая на моего подопечного.

– Просто знакомый. Брат одноклассницы.

– Я пойду? ― робко спросил Сашка, с опаской поглядывая на Кузнецова.

– Беги. Если что ― найдёшь, ― напутствовал я его.

***

В тихий час в окна в палату открыты. Душно. Легкие шторы на окнах висят неподвижно. На улице ни ветерка.

– По закону Архимеда после вкусного обеда полагается… поспать, ― изрёк Кузя, отвернулся и через несколько секунд засопел.

– Ну и жара, ещё немного и я запекусь в собственном соку, как курица в духовке, ― пожаловался Сашка и вытер лоб полотенцем.

Я отложил роман Драйзера, перевернул влажную и горячую подушку, лениво согласился с Сашкой:

– Да. Сегодня как никогда. Обычно так перед грозой бывает. На речке сейчас хорошо.

Я спрятал книгу под подушку. и толкнул соседа по кровати.

– Сашка, достал я куриные яйца. Пару штук.

– Здорово! Давай завтра утром росу наберём, ― предложил он.

– Договорились. И эксперимент проведём.

За три дня прошедших дня как-то само собой у каждого определился круг общения. Моя компания, это Кузя, Рудый, Ефим и Весло. Когда нас распускают из строя, они собираются возле меня.

Вокруг Глухарёва кучкуются его дружки Матвейка и Катряга, к ним подходит Гоблин и Фрол, хоть Фролов из моего звена. Решка и Ярок были сами по себе, но больше общались с нашей компанией. Мишка Куликов часто отирался рядом с вожатой, либо общался с безобидными пацанами невысокого роста: Асеевым и Митиным. Ефимов хоть и был в нашей компании, но был сам по себе. Кузнецов и Весёлкин часто держались вместе. У Весёлкина была стычка с Матвейкой, и я предложил ему перейти в наше звено.

Ещё утром мы договорились, что он поменяется с Фроловым. Сегодня на тихом часе он так и сделал: свернул свой матрас с простынями и подушкой и сказал Фролову:

– Фрол, подъем. Меняемся.

Колька Глухарёв съязвил:

– Ну и вали отсюда Весло, перебежчик!

– Я к тебе в подданные не нанимался, ― ответил Сергей. ― У нас в Советском Союзе уже сорок семь лет как холуёв нет!

***

После дневного отдыха Сашку я нашёл за зданием отряда в беседке. Он и его сестра читали одну книжку на двоих. «Переворачивать?» ― спросила его Женька.

Он кивнул.

– Сашка, сюда иди, ― позвал я.

Женька недовольно взглянула на меня.

– Что? ― спросил он.

– Иди, покажу кое-что.

– Да мы здесь книжку…

– Идёшь или нет?

– Жень, подожди, я сейчас, ― пообещал Сашка своей сестре и подбежал ко мне.

Я показал куриные яйца: «Проверим?» Он повернулся к Женьке и сказал виновато: «Женя, мне на время отлучиться нужно. Дело есть. Ты читай одна, я потом догоню». Его Женька скривила недовольно физиономию.

***

За столовой мы нашли соломинку, иголка у меня уже была, осталось решить, кто через соломинку выпьет содержимое яиц. Ни я, ни Сашка пить сырые яйца не хотели. Пошли искать добровольца. Искать его долго не пришлось. Возле отряда увидели Кольку Асеева со звена «Бэ». Этот обжора точно согласится. Я не ошибся, когда спросил:

– Аська, нам для эксперимента скорлупа яиц нужна. Сумеешь через соломинку содержимое яйца выпить? Яйца свежие!

– Смогу. А что мне за это будет?

– При тебе эксперимент по антигравитации проведём и Нобелевскую премию на троих поделим, ― пошутил я.

– А это много? ― не поняв шутки, спросил Асеев.

– На мороженое хватит.

– Идёт!

В первом яйце иголкой удалось проткнуть отверстие, но оно лопнуло у меня в руках, из второго Аська, пыхтя как паровоз, высосал белок; с желтком пришлось повозиться, не получалось. Пришлось увеличить отверстие. В конце концов, всё вышло как надо.

– Ждём утро, ― сказал я Сашке. ― Разбужу на восходе. Пойдём росу собирать.

– Согласен.

– А когда эксперимент? Не обманете? ― спросил Асеев.

– Завтра перед обедом, ― ответил Сашка. ― Позовём.

***

Через какое-то время, как условились с Сашкой, я сбежал с дежурства, и мы пошли в кружок технического творчества. Когда заканчивали обклеивать воздушный шар бумагой, пришла Пирогова с Женькой Панус.

– Что, ищут меня? ― спросил я у Верки.

– Просто посмотреть пришли, что вы делаете.

– Это что у вас, колпак будет? ― спросила Женька.

– Точно, колпак! ― улыбнулся Сашка. ― Вот увидишь, как этот «колпак» в небо полетит на «День открытия смены».

– А как полетит?

– В баночке зажигаем вату, огонь греет воздух, воздух поднимает его в небо. Ночью это здорово будет!

– Я думала у вас какой-то секрет, а у вас просто китайский фонарик. Подумаешь… ― сказала она и брезгливо потрогала пальчиком бумагу обшивки.

– А почему китайский фонарик? ― удивился я.

– Потому что то, что вы делаете, это китайский фонарик ― так это называется! В век нейлона, лайкры и кримплена ― из бумаги китайский фонарик сделать? Вот невидаль…

– Вот, блин, а я и не знал, ― удивился я. ― Откуда ты это знаешь?

– Книжки читать нужно.

– А мы с Лёшкой думали, что дирижопель делаем, ― сказал Сашка.

– Сам ты дирижопель! ― хлопнула его по лбу Женька.

– Пусть это будет пионерский воздушный фонарик, ― предложила Пирогова.

– Отлично, ― похвалил я. ― Так мы его и назовём, а то всё с Сашкой думаем-гадаем, как его назвать, то ли это сратисать, то ли дирижопель, ― как гадали бабки в анекдоте, то ли это дирижопель, ка

– И ты туда же, ― упрекнула меня Пирогова.

– А кто его вам разрешит в небо запускать? ― спросила Женька.

Я не ожидал этого, поскрёб подбородок и задумался, как это мне сразу в голову не пришло? Да, Яков Моисеевич разрешил его сделать, но разрешение запустить нужно спрашивать, как минимум у Гены-барабанщика, а то и у директора!

– Какое разрешение? Запустим и всё! ― сказал Сашка.

– Подожди, ― остановил я его, ― а ведь она права. По шее получим, если запустим без разрешения. Давай-ка о шаре ни слова, а я попробую получить разрешение у Белобородова.

– А вы хоть пробовали, полетит эта «штука» у вас или нет? Чего зря разрешение спрашивать? Может и не полетит вовсе? ― Женька скептически посмотрела на шар.

– Ну ты, полегче! ― возмутился Сашка. ― Ещё как полетит. Что мы, зря его делали?

– Подожди, ― остановил я Сашку. ― Опять она права. Надо сначала самим испытать. Давайте сразу послу ужина уйдём на просеку и испытаем. Пойдёте с нами? ― спросил я девчонок.

– Какую просеку? ― вопросительно посмотрела на меня Женька.

– За туалетом. Просека ЛЭП, ― уточнил я.

– Пойдём. Вера, ты пойдёшь? ― спросила Женька.

– Пойду!

– Договорились, ― сказал я.

***

Перед ужином я забрал Юрку Круглова, прихватил Сашка Парус, и мы сбегали в гараж к Лукичу, навели марафет в столярке и покрасили у него шкафчик и полку краской. Он с довольной улыбкой наблюдал за нашей работой. В отряд вернулись вовремя: горнист уже сыграл сигнал сбора к столовой:

Бе-ри лож-ку, бе-ри хлеб
и са-ди-ся за о-бед!

Речь шла об ужине, но сигнал от этого не менялся. В столовой, когда сели за стол, Женька взглянула на Сашкины руки и скомандовала:

– Так, руки мыть! ― Посмотрела на меня и добавила: ― И ты тоже!

– Жень, да это краска. Она не отмывается. Мы мыли руки.

– Что ты перед ней оправдываешься? ― остановил я Сашку. ― Не сестра у тебя, а не знаю кто!

– Ты что, не понял? ― сказала она Сашке.

Сашка встал, виновато посмотрел на меня и пошёл к умывальнику, что на входе в зал. Я за компанию пошёл за ним следом.

– Вот видишь, не отмывается, ― протянул ладошки Сашка сестре, когда мы вернулись к столу.

– Рубашку застегни, ― потребовала Женька.

Сашка застегнул пуговицу на рубашке, пододвинул к себе тарелку и потянулся за хлебом. Концы галстука окунулись в тарелку.

– Галстук поправь, что ты как чушка!

Сашка, отвернувшись, щелчками отряхнул кончики, развернул галстук узлом назад и дурашливым голосом заявил: «Как наденешь галстук, береги его, а как сел обедать ― разверни его!». За слюнявчик сойдёт, чтобы рубашку не испачкать, ― пояснил он.

Пирогова с осуждением посмотрела на Сашкино святотатство и боязливо оглянулась вокруг.

– Знаете, как по-научному пустота? ― спросила Женька и трижды постучала костяшками пальцев Сашке по лбу, сопроводив это словами: ― Тук-тук-тук! Вакуум. Торичеллиева пустота! ― констатировала она и, повернувшись, переключила на меня внимание. ― Ты его не лучше. Два сапога ― пара!

Сашка вернул галстук на место и потёр лоб ладошкой. Я обиделся на слова Женьки.

– Нет, если бы у меня такая сестра была, ― сказал я Пироговой, ― я бы в детдом ушёл жить.

– А если бы у меня такой брат был, как ты, ― сказала мне Женька, ― я бы уксусом отравилась!

– Хорошо, что на ужин молоко не дают, ― сказал я.

– Почему? ― спросил Сашка.

– От твоей сестры оно бы без всякого уксуса скисло.

– Ха-ха, ― два раза! ― заявила Женька.

– Да перестаньте вы! ― упрекнула Пирогова.

Дальше ужинали молча. Когда мы допивали компот, я сказал:

– Сашка, стакан!

– Понял, ― ответил он.

Свой стакан я спрятал в карман шорт. Также сделал и Сашка.

– Зачем вам стаканы? ― заинтересовалась Женька.

– Лимонад будем пить, а тебе не дадим, ― ответил я.

Она смерила меня скептическим взглядом.

– Враль несчастный!

– Нет, ― не согласился я, ― счастливый враль!

– Просто враль, ― ответила Женька.

– Что вы цепляетесь всегда друг к другу? ― остановила нас Пирогова. ― Делать нечего? Печенин, на просеку нам с Женей приходить?

– Приходите. Мы же договорились.

***

После ужина мы с девчонками встретились за туалетом. Нам с Сашкой удалось незаметно пронести туда воздушный фонарик. Осторожно, чтобы не повредить его ветками кустарника мы вышли на просеку ЛЭП. В кармане шорт у меня был пузырёк с бензином, спички и катушка толстых ниток. Чтобы фонарь не улетел, я привязал нитку к корзине фонарика. «Начинаем эксперимент!» ― объявил я девчонкам и оглянулся на Сашку. Я смочил вату бензином, положил её в баночку, привязанную к воздушному фонарику, и спросил девчонок:

– Начинаем?

– Да! ― ответила Женька.

Полетит или не полетит, думал я. Зря девчонок позвал, вдруг не полетит? Отступать было поздно.

Я поджёг вату и подбодряя себя, крикнул: «Гоп-ля!» Вначале ничего не было, и я подумал, что всё, опозорился со своим фонарём! Но вот фонарь оторвался от Сашкиных ладошек и сначала медленно, потом быстрее, начал подниматься в воздух. Вот уже он выше наших голов, выше кустарника…

– За нитку держи, улетит! ― крикнул мне Сашка.

Девчонки запрыгали и захлопали в ладоши. Я схватил катушку, но видимо сильно дёрнул за нитку, фонарик наклонился, огонёк пробежал по шпагату, на котором висела баночка с ватой, вата выпала и фонарик, покачиваясь, медленно упал на куст орешника.

–Уу-у-у… ― выдохнули девчонки.

– Ну что ж ты… ― упрекнул меня Сашка.

Чтобы оправдаться, я сумничал: как-то патологоанатом изрёк: «Благодаря моему профессионализму, причина установлена: покойник умер от вскрытия».

– Ну-ну… ― скептически взглянула на меня Женька, не оценив мою тираду.

Сашка снял фонарик с куста. Мы осмотрели его. В одном месте, сбоку, бумага была порвана и шпагат отгорел. «Все поправимо, ― утешил я Сашку. ― Сейчас прямо и отремонтируем». Можно спрашивать разрешение ― не опозоримся».

***

Перед отбоем мы с Сашкой подошли к нашей воспитательнице.

– Сталина Ивановна, ― обратился я, ― в кружке технического творчества мы сделали воздушный шар и хотели бы запустить его, когда стемнеет, в «День открытия смены», попросите директора, чтобы разрешил.

– Ну что у вас там ещё за глупости, что за воздушный шар? ― спросила она.

– Поджигаем вату, смоченную в бензине, огонь греет воздух внутри шара, ― шар летит!

– Ну вот, баловство с огнём. Упадёт ваш шар на крышу или в лес и наделает пожар. И просить не буду, и выбросьте всё это из головы. У меня от вас у самой голова как шар! Ступайте, да не вздумайте сами в небо запускать, а то я устрою вам счастливую жизнь!

– Ну что съели? ― сказал Сашка, когда мы отошли.

– Знаешь, как Владимир Ильич сказал: «Мы пойдём другим путём!»

– Каким?

– Пока не знаю, но что-нибудь обязательно придумаю. Время ещё есть!

Но вот раздался сигнал горна:

Спа-а-ать, спааать, по пала-а-атам!
Пии-ааанераа-ам и важа-а-атым!

Уже после отбоя, в постели я перебирал разные варианты и решил, что всё-таки Пирогова неглупая девчонка. «Пусть это будет пионерский воздушный фонарик» ― это её слова. Добавим к этому Ленина, назовём наш «дирижопель» звёздочкой Ильича, и кто нам откажет его запустить? Довольный, что нашёл решение, я улыбнулся и шепнул сам себе пришедшие на ум вирши:

Добьюсь, увидим мы в полёте
воздушный шар ― наш «дирижопель».
Нам сам Ильич укажет путь,
как руководство обмануть,
или как пишут на заборе,
помягче как бы вам сказать,
начальство наше объе-е…
…горить!

Весной я в захлёб прочитал хрестоматию российской поэзии серебряного века и, видимо, заразился рифмоплётством. Иногда это невольно прорывается наружу. Не удержался, вспомнил своё последнее:

Небо ветром хлещет
по траве пахучей,
хитрым глазом блещет
солнце из-за тучи.
Я иду по тропке,
поднимаясь в гору.
На вершине сопки
лес туманом тронут.
Путь мой недалече:
там, на горизонте,
я возьму на плечи
неба край и Солнце!

Его напечатали в краевой молодёжной газете, сопроводив парой строк обо мне. А через неделю от редакции на моё имя пришёл почтовый перевод, три рубля с копейками! Вообще-то, к своим «опусам» я отношусь критически, держу свои вирши при себе, надеясь, что рифмоплётство, как болезнь-ветрянка, пройдёт сама собой. Но получить гонорар было приятно. Тем более, что он был первым в моей жизни.

Понятно, что без хитрости с воздушным шаром не обойтись. У меня уже слипались глаза. Сквозь полудрёму слышал болтовню пацанов с дальнего конца палаты:

– …а кто кино видел «Сорок девять дней» про наших солдат, которых на Дальнем Востоке на самоходной барже в море унесло? ― спрашивал кто-то.

– Это ты о Зиганшине, Крючковском, Поплавском и Федотове? ― поинтересовался другой мальчишка.

– О ком же ещё! Они сорок девять дней без еды в океане были. Потом их в Тихом океане американцы подобрали.

– И что с ними сделали, арестовали, пытали?

– Сам ты «пытали». Уговаривали предателями стать, у них, у капиталистов, остаться жить. Даже деньги большие обещали. В их деньгах. Нашли дураков! Что они, мальчиши-плохиши, за банку варенья Родину продавать? У нас и так скоро всё бесплатно будет. Да и кто б согласился в загнивающем капитализме жить, где всякая эксплуатация рабочего человека и голод от безработицы? Их после этого в Кремле орденами Красной Звезды наградили. Не верите? Это даже в газете «Правда» написали, понятно?

– Кто об этом не знает. Все это знают! ― сказал кто-то, ― и песню про них сочинили. Там такие слова есть:

Вас унёс океан от родной земли,
вьюга и ураган в наступленье шли,
но верность родной Отчизне
вы в сердце своём сберегли…

― А что они ели? ― поинтересовался кто-то, судя по голосу, Гоблин.

– Вот, что они ели, ― сказал кто-то с дальнего угла и выдал на мотив американской буги-вуги:

Зиганшин-буг, Зиганшин-рок,
Зиганшин съел второй сапог.
Федотов тоже ждать не стал
и от него не отставал!

Декламатор замолчал. Мотив буги-вуги мне интересен. Не хватало какой-то изюминки. Пришлось в полудрёме придумать и добавить четыре строчки. Вслух, что пришло в голову, я не озвучил:

Крючковский ночь, Поплавский день…
жевали кожаный ремень,
а что друг друга не… поели,
аж американцы… ох,
и обалдели!

Я повернуться на бок, удобнее поправил подушку и закрыл глаза. Уже третий день в пионерском лагере, но совсем не вспоминаю о доме, о маме. В палате то и дело раздаются шорохи, приглушённый шёпот, сдавленный смех. Поскрипывают кровати тех, кто не мог заснуть. Всё успокоились, и стало тихо. В окне на противоположной стене палаты видна золотистая дорожка Млечного пути. Здесь, за городом, необычайно яркие звезды. Стрекочут кузнечики, квакают лягушки…

Клонит в сон, я перестаю думать. Перед глазами меняют очертания светлые бесформенные пятна, облако, похожее на парус, плывёт по бесцветному небу. Сон обволакивает сознание, мелькнуло лицо Пироговой, её глаза… Череда меняющихся картинок. Мы идём с ней вниз по косогору. Вот я несу её на руках. Верочка собирает землянику… Какая-то сила подхватывает меня вверх, к облаку, на которое я смотрел при разговоре с Осиповой. Но это не облако, а тёмный вакуум… торричеллиева пустота, о которой упоминала за обедом Женька. Я ничуть не сопротивляюсь этому, потому что знаю, что это просто мой сон…

Глава 7. Антигравитация. Баня. Ленка Жданова. Стенная газета

День четвёртый, 13 июня, суббота

Проснулся я и вспомнил, Пирогова приснилась. Я нёс её на руках по заросшей травой полянке, а потом мы собирали землянику. Знаю, ягоды земляники зелёные, а снится, что уже поспели. Ну, вакуум ― это понятно, Женька про вакуум недавно говорила. Анализировать сон было некогда. Нужно торопиться. Я встал и тихонько разбудил Сашку.

– Я первым выйду, затем ты, ― сказал я ему.

– Хорошо, ― прошептал он.

– Стакан не забудь.

Стараясь не шуметь, я надел кеды, взял стакан и в трусах вышел из отряда. Было сыро и прохладно. Я поёжился и пожалел, что не надел майку. Вскоре из отряда вышел и Сашка, тоже без майки.

– Где стакан? ― шепнул я.

– Забыл. Принесу.

– Что уж теперь, одного хватит.

– Куда?

– К туалету. За ним собирать будем.

Опасаясь прикасаться к мокрым деревьям, уклоняясь от веток орешника, мы вошли в лес. Сашка поскользнулся и ухватился за ствол молодой берёзки.

– Блин! Ты что опупел? ― возмущённо прошептал я, втягивая голову в плечи от холодных капель росы, окативших меня с головы до ног.

– Я не хотел, ― прошептал он в ответ.

…Росу собирали, стряхивая капли с листьев.

– Гляди, ― тронул меня за плечо Сашка, и указал на тропинку.

По тропинке в нашу сторону вприпрыжку шла-бежала Жданова, подружка Пироговой. Она без юбки, блузка не полностью застёгнута на пуговки, видны и её белые трусики. Интересно наблюдать за человеком, уверенным, что его никто не видит. В туалет Жданова не пошла, присела за кустами. Правильно, заходить в туалет нужно с большой опаской: запах хлорки, полумрак… Нам с Сашкой видна только её макушка. Она по-маленькому. Когда встала, Сашка не сдержался, крикнул: «Гав!»

Жданова испуганно оглянулась в нашу сторону, вряд ли она могла нас увидеть, вскочила и побежала к отряду.

– Зачем? ― упрекнул я Сашку, ― Ты сам по-маленькому в туалет разве ходишь? Газовая камера там как в Освенциме!

Хлорку обновляли еженедельно. Ночью в туалет, которому соответствовало название «клозет» или «нужник», нужно заходить с большой осторожностью: полумрак, можно провалиться в очко, потом не отмоешься.

– Да ладно, что случилось? Ничего не случилось! Мы же никому не расскажем? Я нет, ― сказал Сашка.

– И я нет.

Симпатичная подружка у Пироговой, подумал я, глядя ей вслед. Росы уже набралось достаточно. Нам много и не надо. Есть на дне стакана ― и хватит. Прозвучал сигнал горна «Подъем!», скоро на зарядку.

Со стороны площадки построений из громкоговорителя донеслась песня:

…На зарядку, на зарядку
Горн певучий нас зовёт!
На зарядку! На травинках…

Стало понятно, что погода, ранее прохладная, установилась, перестал моросить дождь, подсохли лужи на дорожках, но небо ещё было затянуто серым: облака не облака, а солнца нет.

…Стынут капли серебра
Утро доброе долина
Утро доброе гора!

На зарядке я в первом ряду. Мозолит глаза стенд с плакатом: «Мускул свой, дыхание и тело ― тренируй с пользой для военного дела!»

Когда зарядка окончилась, в дверях я столкнулся с Пироговой. Она, пропуская меня, покраснела. Я смутился от того, что она подумала, что я посмотрел на её майку. И не думал даже…

***

– Сегодня, ― на утреннем построении объявила Сталина Ивановна, ― банный день, медосмотр, а после ужина ― кино. Внимание, ― сказала она, ― по технической причине помывка будет не в душе, а с выездом в баню. Шефы пришлют автобусы.

Суббота в пионерском лагере всегда праздник. Тем более, поездка в баню в соседнее село Победа. В этом посёлке расположено отделение какого-то совхоза. А кино… кто же не любит кино?

Политинформацию должна была проводить старшая пионервожатая, Фролова Елена Матвеевна, но она задерживалась. Пионервожатая девчонок, Лариса Семёновна, чтобы занять нас, сказала, что вчера Председатель совета министров СССР Никита Сергеевич Хрущёв и руководитель Германской демократической республик Вальтер Ульбрихт подписали Договор о дружбе сроком на двадцать лет.

Я прикинул, когда этот срок закончится. Это же тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год! Целая вечность. У нас уже коммунизм, полёты на Марс, я ― уже старикашка, со годами далеко за тридцать.

Федотовой всё не было. Лариса Семёновна оглянулась на входную дверь, беспокойно посмотрела на наручные часики и задала вопрос:

– Ребята, что вы знаете о герое гражданской войны Василии Ивановиче Чапаеве?

Круглов наклонился ко мне и тихонько сказал:

– Анекдоты мы знаем. Рассказать? ― спросил он и прошептал: ― Сидит Петька на рельсе железнодорожном. Подходит Чапаев и говорит ему: «Подвинься».

Я улыбнулся и шепнул ему:

– Я тоже о Чапаеве рассказать могу.

– Печенин, Круглов, о чём вы там шепчетесь? ― строго взглянула на нас Лариса Семёновна.

– О Чапаеве, только это анекдоты, ― всё ещё улыбаясь по инерции, ответил я.

– Я вот устрою вам анекдоты! ― пригрозила вожатая.

– Так они идеологически выдержанные, о том, как Чапаев мечтал о наступлении коммунизма.

– Ну, что ж, встань и расскажи, если по теме. Мы тоже тебя послушаем.

Я встал и сказал:

– Как-то герой гражданской войны Василий Иванович Чапаев говорит своему ординарцу: «Вот, Петька, доживём мы с тобой до коммунизма, построим консерваторию…»

– Хорошо, ― одобрительно кивнув, сказала Лариса Семёновна и обратилась к отряду: ― Да, ребята, в трудное время гражданской войны борцы за Советскую власть мечтали о построении коммунизма. Хорошая история. Только почему ты её анекдотом назвал?

– Так я не окончил. Можно продолжу?

Лариса Семёновна с сомнением посмотрела на меня, но кивнула.

– Продолжай.

– …доживём до коммунизма, сказал Чапаев, ― продолжил я, ― построим консерваторию и оградим её высоким забором. Петька спрашивает Чапаева: «Василий Иванович, а зачем консерваторию высоким забором?», а тот ему объясняет: «Как зачем? Чтобы контра консервы не тырила!»

Ребята и некоторые девчонки заулыбались, а Лариса Семёновна покраснела и отчитала меня:

– Ну, Печенин, не ожидала я от тебя такого. Вот расскажу вашей Ирине Николаевне, она тебе такой анекдот задаст, обхохочешься!

Погрозив мне пальцем, она отчитала отряд:

– Прекратить улыбки! Меня слушать. В баню наш отряд, едет после первого отряда. К десяти часам быть готовым к построению. Взять нижнее белье, банное полотенце и мыло. Там же обменяем форму. Наконец появилась старшая пионервожатая, Федотова Елена Матвеевна.

– Ребята, – без вступления начала она, – вы пионеры второй ступени. За эту пионерскую смену вы должны подготовиться к присвоению вам очередной, третьей ступени роста. Что для этого нужно сделать? Сделать нужно многое, приложить много усилий. Это и сдача нормативов БГТО и усвоение знаний, необходимых пионеру третьей ступени… Вождь мирового пролетариата утверждал: «Мало того, что вы должны объединить все свои силы, чтобы поддержать рабоче-крестьянскую власть против нашествия капиталистов. Но этого недостаточно. Вы должны построить коммунистическое общество». И вот, поколение, говорил Ленин, – продолжила она, – которому теперь пятнадцать лет и которое через десять-двадцать лет будет жить в коммунистическом обществе, должно все задачи своего учения ставить так, чтобы каждый день молодёжь решала практически ту или иную задачу общего труда, пускай самую маленькую, пускай самую простую.

Ребята, – обратилась к нам Елена Матвеевна, – на следующем занятии мы побеседуем с вами о том, каким должен быть комсомолец и ознакомься с Уставом ВЛКСМ.

Затем слово взяла Лариса Семёновна и «обрадовала», заявив, что сегодня мы должны разучить песню о Щорсе, который погиб в бою с белогвардейцами. Слова песни накануне размножили, переписав много раз, наши девочки. Тетрадные листки пошли по рукам. Достался и мне. Я был удивлён: почерк Пироговой. Вот так удача! Её почерк я хорошо знаю! Пробежал глазами: слова М. Голодного, музыка М. Блантер:

Хлопцы, чьи вы будете
Кто вас в бой ведёт?
Кто под красным знаменем
Раненый идёт?»
«Мы сыны батрацкие,
Мы за новый мир,
Щорс идёт под знаменем
Красный командир,

– ну, и так далее…

– Убил бы к чёртовой бабушке обоих! ― возмущался Весёлкин, когда мы вышли на улицу.

– Кого убил бы? ― спросил Кузя.

– Да этих, напишут всякую чушь, а ты заучивай! Что здесь, школа, что ли? И летом не дают отдыхать! Не буду учить!

Весёлкин скомкал и выбросил в урну бумажку. А я свой листок сохраню обязательно, через много лет покажу его Пироговой и спрошу: «Узнаешь почерк?» Вот она удивится: «Откуда он у тебя?», а я так небрежно: «Случайно в кармане завалялся. Неужели не помнишь пионерский лагерь, первую смену тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года?»

***

Я отозвал Сашку Панус в сторонку.

– Сашка.

– Что?

– Самое время эксперимент на антигравитацию провести. Предупреди Асеева. Мы ведь обещали ему.

– Как мы его проведём? Видишь, облака. Солнца нет. А надо, чтобы солнце яйцо нагрело.

– Облака не сплошные. День должен быть солнечный. Нагреется яйцо.

– А Аська не проболтается?

– Не такой уж это секрет большой. Даже если проболтается, то что? Давай с него честное «пионерское слово» возьмём. Проверим заодно, умеет ли он тайну хранить.

– Хорошо. А где испытывать будем?

– Предлагаю на просеке за туалетом. Там местечко есть: песок, камни. Место хорошо прогревается. Я знаю. Туда и пойдём.

– Хорошо, договорились.

***

Мы с Сашкой Панус пошли на просеку. У нас всё уже было готово: роса в пузырьке, пипетка из медицинской аптечки, скорлупа яйца и немного пластилина. Позвали лопоухого и худого обжору Асеева. Но перед тем, как пойти на просеку, мы потребовали с него клятву.

– Пионер Асеев, ― торжественно объявил я. ― Перед лицом своих товарищей клянись хранить в тайне всё, что узнаешь в ходе эксперимента и место, куда мы идём. Если ты не сдержишь клятву, на твою стриженую голову мы, твои товарищи, ночью, когда ты будешь крепко спать глубоким сном, запустим самого энцефалитного клеща, и тебя разобьёт паралич, а потом ты умрёшь в судорогах. Клянёшься?

– А обязательно мне участвовать? Может, вы без меня? ― оробел Аська.

– Как хочешь. Мы тебя неволить не собираемся, ― ответил я.

Аська облегчённо вздохнул и пообещал:

– Я никому не скажу. Я не боюсь, просто не хочу. Правда! Я пошёл?

– Иди.

– Слишком сильно ты его напугал, ― сказал мне Сашка, ― вот он и струсил.

***

Я привёл Сашку на место, которое облюбовал ещё в прошлом году, там я собирал кузнечиков в банку, чтобы потом высыпать их в палату девчонок, ― это просека ЛЭП, но идти нужно было не в сторону карьера, а вверх, в сторону леса. При строительстве ЛЭП разрыли косогор и вывернули из земли большие камни. И почва была: камни и песок. Я выбрал большой плоский камень. и спросил:

– Чем не стол?

– Подходит! ― согласился он.

Сашка держал яйцо. Я набрал росы в пипетку и влил несколько капель в скорлупу. Мы залепили отверстие в яйце пластилином.

– А дальше что будем делать, ждать? ― спросил я. ― У нас времени на это нет.

– А как мы узнаем? ― поинтересовался Сашка.

– Предлагаю яйцо на камне оставить. Не на этом, он на виду, а чуть дальше, где с тропинки не видно. Позже придём. Если яйцо на месте будет, эксперимент провалился и будет тебе щелбан. Если оно сдвинется, придётся повторить, чтобы результат своими глазами увидеть. Согласен?

Сашка кивнул головой. Пора было идти в лагерь, чтобы не опоздать на построение.

– А когда мы сюда придём? ― спросил Сашка.

– Давай сразу после обеда. От обеда до тихого часа у нас время хватит. Идёт?

– Согласен, ― кивнул Сашка.

***

Мы успели вовремя. В отряде суматоха: смена пастельного белья. И зачем утром постель заправлять, если простыни менять приходится? Народ выстроился перед кладовкой за своими чемоданчиками, взять чистую одежду в баню.

– За подменкой идёшь? ― спросил я Сашку, когда мы заправляли постели.

– У нас чемоданчик с Женькой один на двоих. Она возьмёт.

Мой чемодан с одеждой, в которой я приехал. Вот шесть пары носков, четыре майки ― их требуют надевать на стадион, три футболки, свитер и спортивное трико на вечер. Здесь же увеличительное стекло и мячики для настольного тенниса. Я взял подменные труселя, чтобы не брать их с собой, а надеть их сразу в отряде, с собой в баню взял только мыло и полотенце. Форму обменяют в бане.

Ровно в десять часов нас строем отвели на автостоянку. Для поездки в баню в дождь или по другой причине шефы выделяют два автобуса КАвЗ-651, в каждом по двадцать сидячих мест. Так было и на этот раз. В первый автобус сели девчонки с Ольгой Семёновной, во второй мы со Сталиной Ивановной и Ириной Николаевной.

– Знаешь, многие считают, марка нашего автобуса КАвЗ-651, но это не так, ― поделился Рудый.

– А как? ― поинтересовался я.

– Марка у него ― КАвЗ-651А. Такие автобусы с пятьдесят восьмого года выпускают. 651-ый был с деревянным кузовом, а этот, 651А, уже с металлическим. Семьдесят лошадиных сил, тормоза с гидравлическим приводом на все колеса!

…Вот бы с Петькой Бурцевым Рудого свести, тот тоже любитель автомобилей, подумал я и, сдержав зевок, взглянул в окно.

***

До посёлка Победа ехать недалеко, всего-то километров девять-десять. Улицы там пыльные, дома разбросаны далеко друг от друга. Единственное большое здание ― баня, которая осталась от воинской части, когда-то расположенной рядом. В этом году баня выглядела наряднее. Её шлакобетонные стены поштукатурили и побелили. В фойе, узком помещении, вытянутом вдоль фасада здания, покрасили стены и лавки; левая дверь ведёт в мужское отделение, правая ― в женское. Справа витрина буфета с окошком для покупателей. В раздевалке вдоль стен установлены пронумерованные шкафчики, выкрашенные в ядовито-зелёный цвет.

– Ира, ― говорила нашей пионервожатой Сталина Ивановна, ― я тебя умоляю, главное правильно пересчитать форму и полотенца. Мешок с вещами не оставляй без присмотра. Дальше вся ответственность будет на тебе и Ларисе.

– Хорошо Сталина Ивановна.

Воспитательница попросила внимания и объявила:

– Ребята, напоминаю правила безопасности при помывке в бане. Не баловаться, не шалить! Кто будет безобразничать, за ухо отведу в угол. Так и знайте!

Запомните, при наполнении тазика водой сначала открываем холодную воду, потом горячую. В душе вначале открываем кран холодной воды, потом горячей, регулируем температуру воды. Когда помылись под душем, вначале закрываем горячую воду, отступаем в сторону и закрываем холодную. Запомнили? Первой закрываем горячую, потом холодную!

Правила не соблюдаем ― в душ не ходим! Всё понятно?

– Понятно.

– В парилке не париться. Понятно? Теперь можете мыться.

– Блин, при них что ли раздеваться? Стрёмно как-то, ― шепнул мне Ефимов Витька.

По правилам, в раздевалке обязан находиться кто-нибудь из руководства. Пацаны шептались и подталкивали Глухарёва, он кивнул на меня и тихонько сказал: «Пусть он поговорит, чтоб без старших в предбаннике мыться». Не наша вина, что у нас вожатый не парень. Раздеваться при воспиталке и, тем более при пионервожатой никто не хотел. Прошлый год почему-то делать это было не так стыдно.

– Что, ссышь спросить? ― спросил меня Глухарёв.

– С чего ты взял? ― бросил ему и обратился в воспитательнице:

– Сталина Ивановна.

– Чего тебе?

– Разрешите без дежурства старших в предбаннике.

Она посмотрела на меня, смущённого просьбой, на мальчишек и, понимающе, улыбнулась:

– Хорошо, будите одни. До первого замечания. Согласны?

Закивали головами. Толкаясь подходили обменять форму, но в банное отделение не торопились, ждали, когда выйдут воспитательница и пионервожатая.

Я присел на скамейку и своего шкафчика. Каждый хотел первым заскочить в банное отделение и захватить таз. Кто был здесь прошлые годы, знали, что их обычно на всех не хватает. Васька Асеев, не утерпев, и намереваясь заскочить первым, потянул с себя трусы и тут же получил звучный хлопок по голой заднице от Глухарёва. Правильно, одобрил я, заслужил.

Сталина Ивановна строго взглянула на Кольку Глухаря, но промолчала и, следом за Ириной Николаевной вышла из предбанника.

По обе стороны от прохода установлены ряды узких скамеек из искусственного мрамора, прямо ― дверь в парилку. Левая стена с двумя окнами, закрашенными на нижнюю треть зелёной краской. У правой стены две раковины с холодной и горячей водой, чуть дальше дверь между мужским и женским отделениями. Есть и душ. Как всегда, в бане толкотня и неразбериха…

«Печенька, ― окликнули меня. ― Таз для тебя захватил». Я оглянулся. Кузя махал мне рукой. Кто-то из пацанов уже мылся, кто-то пошёл в парилку. Несколько мальчишек бродили вдоль скамеек, выискивая свободный таз. Я устроился рядом с Кузнецовым спиной к двери. На соседней скамейке сидел Весёлкин. В один таз с водой он опустил ноги, с другого мылся.

– Весёлкин, дай таз. Зачем тебе два? ― канючил Асеев.

– Аська, спину потрёшь, ― дам, ― пообещал Весёлкин.

Асеев, согласно кивнул и взял вехотку. Митин, с нашего звена, крутился у двери в женское отделение, потом заглянул в замочную скважину.

– Ну что там, Митька? ― крикнул ему Юрка Круглов. ― Видно кого?

– Чем-то заткнуто, бумажкой, наверное, ― ответил Митькин и тут же взвизгнул как поросёнок.

Это Круглов подошёл к нему и со всей силы шлёпнул по голой заднице: «А не подглядывай!»

– Весёлкин, дай таз, ― канючил Асеев: ― Я тебе спину потёр!

– Сейчас ополосну, дам, ― ответил Весло.

Он сходил к раковине и вернулся с тазом, наполненным водой.

– Вот, ты мне спину тёр, а я тебе воды за это набрал. Все по-честному?

– Да, спасибо, Серёжа.

Весёлкин опрокинул воду из таза на голову Аськи. Тот заорал благим матом.

– Ты что? ― возмущённо взглянул я на Весёлкина.

– Ничего. Пусть закаляется как Суворов в детстве.

Дверь приоткрылась и к нам заглянула Сталина Ивановна, глядя поверх наших голов, прикрикнула:

– Вы что здесь творите! Что за вопли такие? На улице слышно. Вы мне что обещали!

– Водой холодной он обливается! ― пожаловался Ася, указав на Весёлкина.

– Все, тихо. И чтобы больше не звука! И запомните, я никуда не ухожу и всё слышу! ― припугнула она и прикрыла дверь.

– Сталина Ивановна, тихо будет, я обещаю! ― крикнул запоздало ей в спину Глухарёв, а Весёлкину и Асееву пригрозил: ― Только вякните!

***

Ребята, что уже помылись, шли одеваться. Одним из последних я приоткрыл дверь, выглянул в предбанник. Ни воспитательницы, ни Ирины Николаевны не было. Облегчённо вздохнув, я вышел. Что за фигня? На моей вешалке галстук, рубашка, шорты, трусов ― нет!

Растерянно оглянулся на ребят и увидел ехидные усмешки Матвейки и Коряги. Это меня взбесило. спёрли! Я надел шорты на голое тело, подошёл к Глухарёву и потребовал:

– Скажи шестёркам своим, чтоб вернули!

– Ты о чём? ― спросил он с деланным удивлением.

– Они знают, ― кивнул я на Матвеева и Катрягу.

Глухарёв посмотрел на своих прихлебателей, но они пожали плечами.

– За пропажу после ужина ответишь! ― пообещал я, обулся, надел рубашку, пионерский галстук и пошёл на выход. Понял, придётся драться. Когда я ещё был в фойе Глухарь окликнул меня:

– Печенька, ты в пожарном ящике искал?

Видимо, он всерьёз воспринял моё предупреждение и драться, как и я, не хотел. Ничего ему не ответив, я вернулся в раздевалку, достал из пожарного ящика свои трусы. Надевать их было уже поздно, в отделение входили ребята с третьего отряда, а в фойе, через открытую дверь я видел их пионервожатую. Прошмыгнув мимо неё с трусами, завёрнутыми в полотенце, я вышел на улицу повеселевшим. В отряде надену.

Перед баней стоял автобус, который привёз ребят третьего отряда. «Ольга Сергеевна». Среди мелких девчонок была и та, что так лихо отплясывала в актовом зале, с хвостиками незаплетённых волос. Она встретилась со мной взглядом, видимо, узнала меня, поскольку её улыбка стала, как и прошлый раз, дерзко-самоуверенной. Она гордо ― нос кверху, прошла мимо меня, оглянулась, проверить мою реакцию на неё, увидев, что я провожаю её взглядом, не удержавшись, прыснула в ладошку и побежала в баню. Смешно, мелкота, вряд ли ей больше двенадцати, а её уже интересует, как старшие на неё реагируют. Мне-то практически пятнадцать уже!

***

Вышла из автобуса со стопкой пионерской формы «Ольга Сергеевна». Она заметила меня и улыбнулась. Худенький мальчишка с её отряда предложил ей:

– Ольга Сергеевна, давайте помогу донести.

– Нет, мне «Лёша-Алёша» поможет. Поможешь? ― обратилась она с улыбкой ко мне.

– Помогу.

Что бы я ответил, не помогу, что ли?

– Как тебе в лагере, ты отдыхал уже здесь? ― спросила она

– Каждое лето, ― ответил я, забрал у неё стопку одежды и пошёл за ней.

Девчонки с нашего отряда провожали нас любопытным взглядом. «Ольга Сергеевна» вошла в баню, а меня на крыльце остановил Кузнецов:

– Завтра «День открытия смены», ― напомнил он.

– Знаю.

– Будем девок зубной пастой мазать?

– Вдвоём пойдём, ― поставил я условие.

– Договорились. Жалко только на них зубную пасту тратить. Я за «Особую» тридцать восемь копеек отдал, ― поделился Кузя.

– Моей можешь. У меня «Московская», ― предложил я, но он не согласился:

– Своей буду. Акварельные кисточки захвати.

– Возьму, ― пообещал я.

…Кузнецов не был жмотом. Просто зубную пасту купить сложно. Её выпускала московская фабрика «Свобода», и она не всегда была в продаже. Большинство ребят приехали с зубным порошком за шесть копеек.

Пройдя в баню, я распахнул дверь в раздевалку, чтобы передать стопку формы и отшатнулся от смешливого визга полураздетых девчонок с третьего отряда. Они, уже в трусишках и майках ― а кто и вовсе в трусиках, запищали, увидев меня. Я закрыл глаза и отшатнулся. «Ольга Сергеевна» взяла у меня пионерскую форму и упрекнула: «Лёша, прежде постучать нужно». Извинившись, я выскочил в фойе и плотно прикрыл дверь. Блин, ерунда какая-то… Могла бы предупредить, чтоб постучался.

***

– Автобус один сломался, ― сказал мне Юрка Круглов, когда я вышел из бани и подошёл к нему. ― Я слышал, как Любовь Андреевна нашей вожатой об этом сказала, ― объяснил он сказанное.

– Какая Любовь Андреевна? ― попросил я уточнить.

– Пионервожатая девчонок первого отряда. Что не знаешь? ― удивился он.

– Не скоро уедем, ― предположил я и, как всегда, поискав взглядом, нашёл Пирогову.

Она стояла с подружками, Ждановой и Малютиной. Вера оглянулась на меня, я резко отвернулся, шагнул к ребятам нашего отряда. Блин, смотреть нужно осторожнее. Я подошёл к ребятам, окружившим Круглова. Он травил анекдоты:

– А вот ещё слушайте, Приехал Хрущёв на образцовую свиноферму. Свиньи породистые, довольные и упитанные. Один толстый хряк рылом в корыте копается и таким голосом: «Хру-хру-хру…». А Хрущ говорит главному ветеринару: «Вы его лучше кормите, чтобы фамилию полностью выговаривал. Кстати, а знаете, что слово «хрущ» значит», ― спросил он, и сам же ответил: ― Хрущом кое-где майского жука называют!

Послышался новый взрыв смеха.

Мне анекдоты с «бородой» слушать не хотелось, я отошёл, присел на скамейку. Наконец пришёл автобус.

***

«Ребята, не толкаться, все уедем», ― пыталась навести порядок Сталина Ивановна. Ждать следующего автобуса никто не хотел. Ребята и девчонки, оказавшиеся ближе всего к двери при посадке в автобус, заняли место по три человека на сидение.

Когда вошёл я, проход наполовину был заполнен. Верка Пирогова сидела у окошка с Малютиной Любкой и Танькой Снежной. Меня, хоть я и пытался сопротивляться, протолкнули мимо её в середину прохода и сжали. «Плотнее, плотнее, проходите назад!» ― командовала Сталина Ивановна.

Ирина Николаевна вошла в автобус последней и стояла, спустившись на одну ступеньку. Емельянова, занимая место удобнее, ухватилась за поручень, вытолкнув ко мне лицом Жданову.

Ленка попыталась отстраниться от меня, но автобус дёрнулся вперёд, на нас навалились, я с трудом удержал равновесие и крепче ухватился за хромированный поручень, а она, чтобы не упасть, обхватила меня рукой за талию. Нас прижали друг к другу так плотно, что она взглянула на меня смущённо и покраснела.

Волосы её пахли ландышем, слышал, как её сердечко стучит: «Тук-тук, тук-тук, тук-тук…». Моё сердце, от избытка адреналина, стучало чуть глуше: «Туг-туг, туг-туг, туг-туг». Вначале наши сердца бились вразнобой, а потом в унисон: «Тук-туг, тук-туг…» ― кино и немцы! Меня беспокоила рука Ждановой, прижатая сбоку к моим шортам.

– В тесноте, да не в обиде! ― утешила Ирина Николаевна.

– Больше народу ― меньше кислороду, ― возразил Фролов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.