# Веселый ветер. Записки мореплавателя

Леонид Карнаухов

Сама жизнь иногда рождает такие сюжеты, которые выдумать просто невозможно. Потому что жизнь многообразнее и затейливее любой фантазии. Поэтому эта книга основана на реальных событиях и написана в жанре «автофикшн». Это когда как бы пишешь о себе, но, если что-то подзабыл, то можно и приврать. А еще это книга о работе на флоте, о моряках, дальних странах, приключениях и, конечно, о любви. Посвящается всем мореплавателям, их детям, женам, подругам и другим женщинам, а также просто хорошим людям.

Лонг-лист конкурса "Новогодний марафон" 2025

## Рейс на Англию.

Все действующие лица, описанные в книге, даже похожие на реальных являются плодом воображения автора, а все совпадения случайны.


Теплоход «Костромалес» стоял в Ленинграде в Лесном порту и заканчивал погрузку пилолеса на Англию. На борту была обычная суета, которая возникает перед отходом. Я, будучи старшим помощником капитана, лазил по палубному каравану, проверяя крепление. Матросы принимали на борт запоздавшее снабжение. Второй помощник капитана, Аркаша Кулик, оформлял грузовые документы. Жены, пришедшие провожать, еще оставались на борту, но пора было уже их выгонять. Вот-вот должна была подъехать комиссия таможни и пограничников. Стояло солнечное сухое ноябрьское утро, не типичное для Питера.

– Хорошо выходить в море с утра, – подумал я, – Все выспавшиеся, не измотанные, и еще трезвые.

На теплоходе «Костромалес», лесовозе типа «Мирный» финской постройки, я работал уже несколько месяцев. Хорошо помню, как ехал на него в Выборг на электричке и думал о том, что меня ожидает. Новый пароход, новые люди. Всегда немного волнительно. Как выяснилось, волнения оказались напрасными, все сложилось. В первую очередь, благодаря штатному капитану. Юрий Назарович Назаров командовал этим судном уже лет пятнадцать, и его авторитет в экипаже был непререкаем. Седой, несколько суховатый, всегда спокойный и уверенный в себе, он вызывал доверие и уважение. Кроме того, он был однокашником и приятелем начальника пароходства. Благодаря этому обстоятельству он мог позволить себе всякие вольности. Например, частенько ходил в море без первых помощников, то есть без помполитов. Главным недостатком работы на лесовозах было то, что они часто ходили грузиться на север, в Игарку. Ехать туда было долго, а валюта после прохождения меридиана мыса Нордкап не шла. Она не шла и до его пересечения в обратном направлении. Я как-то делал такой рейс на теплоходе «Кимры»: Ленинград – Игарка – Мурманск – Висмар – Булонь – Бремен – Калининград. Но «Костромалес» в Игарку не ходил. Каким-то мистическим образом его туда не посылали. У лесовозов было и серьезное достоинство: благодаря своим малым размерам они заходили в такие дыры, которые и не снились обычным классическим сухогрузам. Малые размеры, правда, понятие относительное. Все-таки 102 метра длиной и 2800 тонн грузоподъемности. Однажды мы становились к причалу в маленьком английском порту под названием Шорем-бай-Си. Это на юге, около Брайтона. Порт был действительно малюсеньким, и наш «Костромалес» в нем выглядел, как бегемот в луже. А на дежурном канале кто-то из конторы капитана порта объявил: «All ships! All ships! Take care! Big Russian is moving in the harbor!» Этот «биг рашн» нас очень повеселил – такие лесовозы как «Костромалес» были самыми маленькими судами в пароходстве.

С Назаровым мы поладили. Я знал его сына, Серегу, который заканчивал Макаровку на год позже меня. Мы даже были с ним вместе на практике на «Зените». Серега работал на «Художнике Пахомове», капитаном которого был Сосновский, однокашник Назарова. А его сын, Сашка Сосновский, работал сэкондом (то есть вторым помощником) на «Костромалесе». Такой вот у них был взаимообразный обмен. И Назаров относился к нам, молодым офицерам, как-то по-отечески. И это, не скрою, было приятно. Мы погрузили тогда в Выборге березовый баланс на Италию, затем зашли в Гент, где был большой металлургический комбинат Сидмар. Там грузили сталь в рулонах для «жигулей». Такой обратный заход был очень типичным у лесовозов. В Генте моряки частенько покупали подержанные автомобили. Я тоже впоследствии свой первый автомобиль, «Ладу-пятерку», приобрел именно там.

Правда мне с Назаровым удалось сделать только один рейс. При очередном заходе в Выборг он ушел в отпуск. Заменил его Платов Евгений Владимирович, совсем молодой капитан, делавший свой первый рейс. Первый рейс капитаны делали под присмотром капитана-наставника. Платов оказался тоже вполне адекватным, хоть и немного педантичным. Но мы с ним тоже поладили очень хорошо. Да и старше меня он был всего-то года на три. Еще один рейс на Италию, погрузка в Северной Африке на Роттердам, затем по традиции сталь из Гента, и вот мы стоим в Питере и грузим доски на Англию. Капитан-наставник списался на берег, оставив молодого Платова командовать одного.

Я спустился с палубного каравана, пошел на мостик и объявил по трансляции: «Провожающим покинуть борт судна!»

Моя жена Нина, которой наскучило сидеть в каюте одной, уже собралась уходить. Я пошел проводить ее до трапа, а она изъявила желание зайти попрощаться с Сэкондом, с которым она уже была знакома, и уже общалась с его женой, Ленкой Кулик. Мы спустились на палубу ниже. Дверь в каюту Сэконда была открыта. На диване с кружкой чая сидела буфетчица, Дмитриева Екатерина Дмитриевна. Сам Сэконд тоже сидел тут же на стуле. Возникла неловкая пауза. Нина многозначительно произнесла: «Аркаша, пока!» – и мы с ней пошли к главному трапу. По дороге она успела поинтересоваться, почему это буфетчица сидит у Аркахи в каюте, как у себя дома. Я промямлил что-то типа того, что мало-ли, зашла чаю попить, сам понимая, что это звучит неубедительно. Дорога до главного трапа, к счастью, была не длинной, что позволило мне избежать допроса с пристрастием. Нина села в ожидавшее ее у трапа такси и укатила, а я вернулся в каюту Сэконда, который уже открывал бутылку водки. Выпить на отход – святое дело.

– Сдаст? – спросил он, разливая водку.

– Сдаст. – ответил я утвердительно, и мы выпили.

Здесь опять придется сделать небольшое отступление. Дмитриева Екатерина Дмитриевна, миловидная блондинка лет тридцати, появилась на судне пару месяцев назад. Ее главным и выдающимся достоинством был бюст то ли четвертого, то ли пятого размера, который выдавался весьма значительно и привлекал всеобщее внимание. Зеркалом души, как известно, являются глаза. Но в данном случае, обратить внимание на глаза как-то не получалось. Взгляд непроизвольно опускался ниже, и чтобы взглянуть в лицо нужно было сделать над собой усилие. По пути в Италию Катька любила загорать на баке, видимо намеренно. Вахтенные же с мостика рассматривали в бинокль выдающийся бюст и вели споры по поводу размера, четвертый или пятый. Этот вопрос так и остался невыясненным. Еще она очень хотела замуж и при этом была весьма кокетливой. Эти два обстоятельства иногда бросали ее из крайности в крайность.

Как найти себе мужа в экипаже, состоящем из двадцати восьми мужиков, большинство из которых женаты? Вопрос не из легких. Комсостав весь состоял из женатиков. Курсантов Макаровки девчонки расхватывали, как горячие пирожки, и к выпуску холостых почти не оставалось. Холостыми в экипаже были только матросы. Матросы на «Костромалесе» были все молодые, спортивные и жизнерадостные. Многие занимались восточными единоборствами. И один из них, по фамилии Вересов, все-таки обратил внимание на Екатерину Дмитриевну.

Но первым в бой бросился Аркаха Кулик. Аркадий вообще старался выглядеть эдаким «мачо». Видимо ему не хватало мужественности, и он пытался возместить этот недостаток, используя внешние факторы. Очень любил всякую боевую атрибутику, оружие. Вечно точил пиратского вида нож и проверял его остроту срезая волосы на руке, в том числе и у своей жены, Ленки. Всех женщин в совокупности он именовал одним словом «курятник». В отношениях с Катериной он избрал тактику «Она любит выпить, надо этим воспользоваться».

Каюта старпома на теплоходе «Костромалес» была небольшой, однокомнатной и располагалась рядом с капитанской. Поэтому свои «посиделки» мы устраивали в каюте Сэконда, подальше от глаз начальства. Она располагалась палубой ниже с правого борта. На этой же палубе была кают-компания и буфетная – рабочее место буфетчицы. Аркаха вечно приглашал Катьку к себе, и она стала в его каюте завсегдатаем. Приносила закуску, участвовала в беседе, кокетничала. Но на этом все заканчивалось. Роман с Вересовым у нее уже начался, он сменялся с вахты в полночь, и к этому времени она всегда убегала.

Однажды, на стоянке в Салерно она засиделась у Сэконда и, изрядно выпив, опоздала с накрытием ужина. Мы приходим в кают-компанию, а ужин не накрыт. Катька в подпитии бегает с тарелками, стараясь сделать все быстро, но получается кое-как. Хлеб она нарезала толстенными кусками и, забыв про хлебницу, положила по куску каждому в тарелку, прямо в гуляш. Такой круглый черный хлеб. Платов мне потом занудно выговаривал, что, мол, построже надо быть со службой быта, построже. А Аркаха нарисовал на листе формата А4 окружность, разделил ее прямыми линиями на девять равных частей и вывесил в буфетной, в качестве инструкции по разделке черного хлеба. Развлекался, в общем.

Мы вышли из Питера 17-го ноября, а первым портом выгрузки нам назначили Кардифф, столицу Уэльса. Это на западе Британии в Бристольском заливе. Вторая половина ноября не лучшее время для подобного путешествия. Но над островом стоял мощный антициклон и не пускал канадские циклоны на восток. Пользуясь этим, мы дошли до порта назначения быстро и без приключений. Стоянка была короткой, однако я успел на несколько часов сбегать в город. У меня было маленькое, но ответственное поручение. В Англии, по словам старых моряков, продавали туалетную воду по одному фунту. Вполне приличную. В Союзе она шла на ура, и я должен был ее найти и закупить на свою долю и на долю Сэконда. Кардифф оказался очень симпатичным городком, с огромным замком в центре и очень своеобразными улочками, аркадами, которые соединяли между собой большие улицы. Эти аркады, крытые сверху, образовывали такое симпатичное замкнутое пространство, с магазинчиками и кафешками по бокам, в котором было непонятно, на улице ты находишься или внутри здания. В одной из этих аркад я и обнаружил магазин, что-то типа 1000 мелочей, в котором стояла искомая туалетная вода. Двадцать восемь флаконов в коробках. Я уложил их в корзинку и пошел к кассе. Увидев мою покупку, веселая девчонка-кассирша заулыбалась и спросила,

– You have many girlfriends?

– Plenty, – буркнул я в ответ, расплатился и пошел восвояси. Задание было выполнено, хотя и частично. Мы предполагали взять по двадцать флаконов.

Вторым портом выгрузки нам номинировали Крикси. Что это за зверь и с чем его едят никто не знал. На картах мы его не нашли. Пришлось запрашивать в пароходстве координаты. Нам прислали координаты точки в устье реки Крауч, где нужно было брать лоцмана. Это место уже находилось на востоке Англии, чуть севернее Лондона. Оказалось, что это маленькая деревенька, в которой есть два причала и королевский яхт-клуб. К месту приема лоцмана мы подошли утром в воскресенье. Лоцман, поднявшийся на борт, был чем-то похож на советского актера Ростислава Плятта, только несколько сухощавее. Фамилия его была Тэтчер. Когда мы вошли в речку, утренний туман сгустился так, что бака не было видно. А тут еще все владельцы яхт королевского яхт-клуба, как водится, в воскресенье вышли в море. Вернее, в речку. Мы включили тифон, и под его утробное рычание двигались по реке, а вокруг нас беспорядочно сновали все эти яхты. Они еще норовили подойти поближе, чтобы рассмотреть Russian ship как следует. Тэтчер уткнулся в тубус радара и стоял, не поднимая головы, наблюдая за яхтами.

Тут на мостик явилась Екатерина с подносом, на котором были чай, кофе и канапе с дефицитной твердой колбасой и сыром для лоцмана. Откидной столик для всего этого находился как раз рядом с радаром, у которого он стоял. Катька установила поднос на столик и, не торопясь покидать место действия, задержалась там, то и дело без нужды поправляя чашки и ложки. Ей, видимо, было интересно все происходящее. Хотя, повторюсь, из-за тумана вокруг почти ничего не было видно. Тэтчер боковым зрением уловил это шевеление справа от себя, вынул голову из тубуса, посмотрел на буфетчицу и опять уткнулся в радар, но ненадолго. Через пару секунд он снова поднял голову и снова уставился на буфетчицу. При этом в радар он смотреть прекратил. Было видно, что его взгляд направлен не в лицо Катерины, а несколько ниже. Платов нервно заерзал в своем капитанском кресле. Тут мне пришлось вмешаться, поскольку старпом на судне как раз и предназначен для решения всяческих подобных проблем. Я подошел к буфетчице и сказал: «Екатерина Дмитриевна, покиньте мостик, не мешайте управлять судном». Катька хихикнула и выкатилась с мостика. Пришвартовались мы благополучно.

Сразу после швартовки на борт поднялась английская таможня – парень и девушка. Формальности заняли минут пять, а потом Мастер предложил им выпить, на что они с радостью согласились. В конце восьмидесятых русские были популярны, да и нам тоже хотелось пообщаться с жителями Туманного Альбиона. Девушка-таможенница сообщила, что ближайший город находится в пяти милях отсюда, но зато здесь есть два паба, один в яхт-клубе, а второй в небольшой гостинице. Мы правда ее не сразу поняли, она говорила «побс» вместо «пабс», «трукс» вместо «тракс». И ее напарник пояснил: «Не обращайте внимания, она из Ливерпуля».

По ее наводке и отпросившись у Платова, мы с Аркахой решили вечером пойти и продолжить общение с местным населением. Причем одели форму, подумав, что так общение станет более вероятным. Крикси был довольно унылым местом, два причала, слева яхт-клуб, справа небольшая гостиница и все. Первым делом мы отправились налево, в бар яхт-клуба.

В тот период мы изрядно подсели на джин-тоник. И то, и другое покупалось за границей, правда по сниженным ценам tax-free, у шипчандлеров, фирм, у которых закупали продукты. Считалось, что джин должен быть исключительно «Gordon's», а тоник, в обязательном порядке, «Schweppes». Однажды, вернувшись из рейса, я не обнаружил дома оставленную ранее бутылку джина. Нина объяснила, что все выпил дядя Вася, наш сосед, плотник и пьяница. Он, по просьбе Нины, что-то чинил у нас в квартире. Водка в эпоху поздней перестройки продавалась по талонам и в тот момент в квартире отсутствовала. Вот она и угощала дядю Васю джином «Gordon's» в качестве платы за работу. Моим сорока-пятиградусным валютным джином! Облом был полный. А дяде Васе, по ее словам, джин понравился. Елкой пахнет.

В баре яхт-клуба народу было не много. Яхтсмены, видимо, уже разъехались по домам. Просидев часа полтора и употребив по три порции джин-тоника (два фунта стакан), мы решили перейти в бар гостиницы. Там тоже столпотворения не наблюдалось. Один местный житель, правда, подошел к нашему столику и спросил: «Вы, что, офицеры с этого русского теплохода?» Получив утвердительный ответ, он удалился. Видимо, это было все, что его интересовало.

На следующий день нас быстро выгрузили, и мы снова отправились в море. Зашли, как водится, в Гент, погрузили сталь в рулонах на комбинате Сидмар, и домой, вернее в Выборг. Рейс получился недолгим.

В Выборг мы пришли 6-го декабря. А в тот момент, когда «Костромалес» брал лоцмана, наши жены садились в электричку на Финляндском вокзале. Обычно жены на приход привозили что-нибудь вкусное, и что-нибудь выпить. Часто шампанское. На этот раз, возмущенные самим наличием на борту привлекательной буфетчицы, Нина, Ленка Кулик и примкнувшая к ним жена токаря начали употреблять все это прямо в электричке. На троих, так сказать. На борт они ворвались штурмом, как осаждающие врываются в ворота вражеской крепости. Надстройка вздрогнула.

– Кулëк, ты где? Выходи, подлый трус! – кричала Ленка и размахивала сумочкой. Кулик опрометчиво вышел и получил несколько раз сумочкой по кучерявой голове. Он схватил свою жену в охапку и потащил по трапу вниз, на берег. Они пропали из вида среди рулонов стали и пакетов с пилолесом, и вернулись только часа через три. Позже я назвал все это Куликовской битвой. Нина, из солидарности, тоже не отставала от подруги. Она и трезвая была способна устроить вселенский скандал, а тут, выпив, просто разошлась не на шутку. Я был обвинен в неверности, полигамии, мужском шовинизме и в других смертных грехах. К счастью, выпили они очень сильно, и надолго ее не хватило. Нина утомилась и прилегла.

Платов потом деликатно спрашивал,

– Леонид Павлович, что это было?

– Ничего страшного, Евгений Владимирович, все уже в порядке.

– А, по-моему, женщины были чем-то недовольны.

Стоянка в Выборге тоже оказалась короткой. Через пару дней мы ушли грузиться досками в Финляндию. Когда я после вахты спустился в каюту, там было чисто убрано. Катька постаралась. Уборка в каютах старшего комсостава входила в обязанность буфетчицы. На столе под стеклом, среди документов и схем, лежал какой-то незнакомый клочок бумаги. Что это? Послание? Мне? От Катерины? При ближайшем рассмотрении оказалась, что это вырезка из журнала «Огонек». Такая картинка-карикатура. На картинке пиратский корабль возвращался из плавания. Он несся к берегу на всех парусах. На борту довольная команда подпрыгивала, в ожидании радостной встречи с родней. А на берегу стояли женщины, видимо жены. У них был грозный и зловещий вид, и они были вооружены скалками, поварешками и другой кухонной утварью. Весь их вид, как-бы говорил,

– Вот только подойдите! Только сойдите на берег! Мы вам устроим!

Подписи под картинкой не было.

## Рейс на Средиземку

В воздухе стоял приятный аромат пиленой древесины. Мы грузились досками в Финляндии, в порту Хамина. Портальные краны с визгом опускали пакеты в утробу трюмов, а неспешные финские грузчики укладывали их рядами от борта до борта.

В этом запахе чувствовалось что-то до боли знакомое и родное. И неудивительно. Доски были напилены из нашего русского леса. Огромный советский речной флот вывозил из речных портов и портопунктов кругляк в Финляндию и соседнюю Швецию, где его пилили, укладывали в аккуратные пакеты, обертывали бумагой с логотипом и названием экспортера и продавали, но уже по более высокой цене. В Союзе тоже пилили лес и тоже продавали за границу, но, видимо, его было так много, что распилить все лесопилок не хватало. Вот и трудились все эти Волго-Балты, Балтийские и Сормовские, вывозя кругляк в Скандинавию в огромных количествах. А наши же морские лесовозы фрахтовались для дальнейшей его перевозки в Европу и в Средиземноморье. Такая вот коммерция.

Но меня в тот момент волновала коммерция другого рода. Тогда в Финке, где я был впервые, действовало что-то типа сухого закона. Спиртное продавалось только в специализированных магазинах по диким ценам. Финские туристы в Ленинграде отрывались по полной, а рейсы пассажирских паромов из Скандинавии называли «пьяными» рейсами. В общем русская водка там шла очень хорошо, и упустить такую возможность было бы крайне опрометчиво.

Таможенные правила позволяли вывезти один литр крепких напитков, то есть две бутылки. И у каждого члена экипажа эти две бутылки на отход имелись. Но две бутылки – это не бизнес. Стоянка в Выборге у нас вышла короткой, бегать по магазинам за водкой и тайком проносить ее в порт было некогда и опасно. Я договорился на базе Торгмортранса, где мы получали продукты, и мне привезли прямо на борт три ящика водки, то есть шестьдесят бутылок. Сейчас они стояли в каюте Сэконда и их нужно было срочно продать. Не пить же самим.

Финские грузчики в одинаковых утепленных синих комбинезонах и белых касках усердно занимались своим делом и вопросов о водке не задавали. Я подошел к старшему стивидору и деликатно спросил:

– А что, в Финляндии еще продолжают пить русскую водку?

Тот почему-то усмехнулся и заверил меня, что да, продолжают, и еще как. Заодно он поинтересовался количеством, которое имеется для продажи. После моего ответа у него бровь удивленно поехала куда-то вверх, и я понял, что затарились мы нехило.

– Чиф, не беспокойся. Скоро придет мистер Моэн и все устроит.

Я ничего из его ответа не понял, но оставалось только ждать. Тогда я пошел в каюту к Сэконду, чтобы выпить кофе, согреться и обсудить сложившуюся ситуацию. Аркаха заметно нервничал. Коробки с водкой стояли у него на койке, закрытые занавеской.

– Палыч, может мы пожадничали с таким количеством? – спросил он.

– Да ладно, все будет хорошо. В крайнем случае сами выпьем.

– Так может начнем уже? Палыч, давай бахнем. – сказал Кулик и полез за занавеску.

– Да подожди ты бахать. Успеем еще. Скоро придет мистер Моэн и все устроит.

– А это еще кто?

– Кто, кто… Главный по водке, наверное.

В дверь постучали. В каюту вошел пухленький, краснощекий, небольшого роста финн, одетый так же, как и все портовые работники, в синий утепленный комбез и белую каску. Только комбинезон на нем был чистейшим, как новый. Было понятно, что если он и лазает по трюмам, то делает это не часто.

– Моэн, сюрвейер. – представился он и протянул визитку. На визитке так и было написано – Моэн, сюрвейер. Котка – Хамина.

– А, мистер Моэн, а мы только вас и ждем! Старший стивидор сказал мне, что в Финляндии еще продолжают употреблять русскую водку.

Мистер Моэн хитро улыбнулся и спросил:

– И много ее у вас?

Тут Аркаха Кулик вскочил и с гордостью отдернул занавеску, показывая товар.

– Ладно, – сказал Моэн деловито. – Короче так, джентльмены. По палубе с водкой не бегать и грузчикам не предлагать. Я все устрою. Берем по шестьдесят марок за бутылку. Тут у вас можно расположиться?

Мы заверили, что лучшего места ему не найти, Моэн достал калькулятор, ручку, блокнот, разложил все это на столе, взял одну бутылку, сказал, что сейчас вернется и вышел из каюты. Мы с Аркахой переглянулись. Ничего еще не было понятно, но надежда появилась.

Моэн возвратился минут через десять с двумя грузчиками. Те распихали в свои утепленные комбезы по четыре бутылки водки, расплатились с Моэном и ушли. Минут через пять пришли еще трое. Действо повторилось. Моэн только успевал считать деньги и записывать что-то в свой блокнот. Синие комбинезоны появлялись в каюте с интервалом минут в пятнадцать, распихивали водку по внутренним карманам, расплачивались и уходили, не привлекая к себе особого внимания. Мало ли кто к Сэконду может ходить во время погрузки. Процесс шел без сбоев, как часы, как будто все было отработано на многочисленных ученьях. Через пару часов все было кончено. Вернее, кончилась водка.

– Может еще что-то осталось? – спросил он. – А то давайте.

Удостоверившись, что запасы неотвратимо иссякли, Моэн достал из внутреннего кармана пачку финских купюр, ловко пересчитал их, спрятал в карман свою долю, а остальное торжественно вручил нам. 3600 марок купюрами по сто.

– Да, Сэконд, чуть не забыл. Вот сертификат качества на груз. Передашь получателю.

Оставив бумаги, он вышел на палубу, как-то безразлично бросил взгляд на пакеты с досками, которые продолжали интенсивно поступать в трюма, и спустился на причал. Мы с Аркахой стояли на палубе у трапа и внимательно смотрели ему вслед. Моэн подошел к темно-синему новенькому «Гольфу», открыл дверь, достал щетку и начал счищать нападавший снег. Увидев нас у трапа, он приветливо помахал нам щеткой и крикнул:

– Welcome to Finland! В следующий раз привозите больше.

Затем он сел за руль и укатил в свою Котку. Мы помахали ему в ответ. Тут ко мне подошел Гена Воронцов, который нес вахту у трапа, и сказал:

– Леонид Павлович, вас Мастер искал.

Я поднялся в каюту капитана, где сидел Платов и беседовал с агентом.

– А, Леонид Павлович, тут агент предлагает прокатить нас по городу. Не хотите?

– С удовольствием.

– Ну, поехали.

Платов встал, достал из холодильника бутылку водки, точно такую же Пшеничную, что мы только что реализовали, и вручил ее агенту. Тот заулыбался, засунул ее в портфель, достал кошелек, отсчитал шестьдесят марок и положил Мастеру на стол. – Таксу знает, – подумал я. А Платов начал совать ему деньги обратно, объясняя, что это мол подарок, презент. Но агент ни в какую не хотел забирать деньги. Более того, он достал еще купюры из кошелька, помахал ими в воздухе и сказал,

– Мастер, а еще есть? Я бы еще взял.

Платову было страшно неудобно торговать водкой в присутствии подчиненного, то есть меня. Капитан все-таки. Тем более, что судовые запасы спиртного были опечатаны таможней на приход. Хотя несколько бутылок у капитана в каюте имелось.

– Да отдайте вы ему, Владимир Евгеньевич, хоть пива выпьем, – сказал я, чтобы подтолкнуть Мастера к решительным действиям. Тогда он махнул рукой, достал еще одну бутылку и отдал ее агенту.

Мы спустились на причал, сели в машину агента и двинулись в город. Городок Хамина совсем небольшой, и мы объехали его весь минут за пятнадцать. Каменных зданий не много, в основном деревянные. В центре города каменное трехэтажное здание ратуши. Рядом две православные церкви, напоминающие, что еще не так давно Финляндия была частью Российской империи. Еще одно большое каменное здание – бывший кадетский корпус. Памятник Варваре, старушке, которая в тридцатых годах опекала кадетов и продавала им пирожки. Заметьте, не отдавала бесплатно, а продавала. Потом выпускники корпуса собрали денег и построили ей этот памятник. Все очень чисто, уютно, но смотреть особо нечего. Памятник Варваре мне показался даже каким-то уродливым. К тому же наши святые ведут себя более бескорыстно.

Мы остановились в центре, у ратушной площади. Агент попрощался и укатил, а мы зашли в какую-то кафешку и заказали пива. Пиво, конечно, было безалкогольное.

– Ну как вам Финляндия, Леонид Павлович?

– Да никак. Если сравнивать с Питером, то сразу ясно где столица, а где провинция.

– Да, мне тоже так показалось. Еще и пиво безалкогольное. Пойдемте-ка на пароход. Нормального пива выпьем.

Мы вернулись на судно, сели у Мастера в каюте, он достал из холодильника пару бутылок Пльзеньского, полученного в Выборге на представительские, и мы с огромным удовольствием выпили его.

– Да, русскому человеку – безалкогольное пиво. Это выглядит издевательски.

– Ну не преувеличивайте, Леонид Павлович. Они не издевались, просто так здесь принято. А что там наша команда, небось водкой торгует, не видели?

– Нет, не видел. Но торгует наверняка. Когда за бутылку водки дают двенадцать долларов, трудно противостоять соблазну.

Платов хмыкнул, но комментировать не стал. Видимо был полностью со мной согласен.

***

Балтика радовала погодой. Никакой седой и мокрой мути, как обычно. Ясное небо. Прохладный воздух. Звезды по всему небосводу. Я отстоял вахту и спустился в кают-компанию на ужин. На ужин давали котлеты с гречкой.

– Хотите еще одну котлетку, Леонид Павлович, спросила Катерина – буфетчица.

– Нет спасибо, наелся. Ты лучше ее Сэконду отнеси, он у нас прожорливый.

– Да Аркадий уже две штуки умял. Куда еще?

Сытый Аркадий встретил меня на выходе из кают-компании, как будто ждал.

– Палыч, давай бахнем! – сказал он, делая ударение на слове бахнем. А чего бахать, водка-то продана. Но Аркаха с этими словами приподнял свитер и показал ракетницу, рукоятка которой торчала у него из-за пояса. Стало ясно, что он имеет ввиду. В Выборге была получена новая пиротехника взамен старой, с истекшим сроком годности. Старая была списана по акту и подлежала уничтожению. Вот он и предлагал уничтожить ее путем стрельбы из ракетницы. «Добро» у Мастера он получил, с оговоркой, чтобы залп не производился в воздух, а то другие могут его за сигнал бедствия принять.

Мы одели куртки, прошли по кормовому каравану и спустились на ют. Катька увязалась с нами. Аркаха зарядил зеленую ракету и «бахнул» в воду. За кормой под водой нарисовалась ярко-зеленая пылающая точка. Она прошла несколько метров и погасла где-то в глубине. Затем пошла красная ракета, а за ней белая.

– Как красиво! – произнесла Катерина с восхищением.

Мы стояли на юте и по очереди стреляли в воду, наблюдая, как там загораются и гаснут разноцветные огни. Прохладный зимний воздух наполнился запахом пороха. Над головой сияли звезды, необычайно яркие для Балтики. Жизнь неслась куда-то вскачь, как русская тройка, но задуматься о скоротечности жизни было просто некогда. Да и возраст не позволял, молодость, знаете-ли. А теплоход «Костромалес», тем временем, шел своим курсом со скоростью двенадцать узлов назначением на Алжир, страну волшебников из Магриба, Синдбадов-мореходов и Шахеризад.

***

Порт выгрузки в Алжире назывался Скигда. Но нас поставили не в сам порт, а на какой-то отдаленный причал, вокруг которого ничего не было. Причальная стенка, старый скрипучий кран, маленькое одноэтажное здание с плоской крышей – видимо контора порта, рядом со зданием – два верблюда. И все. Никаких тебе волшебников из Магриба, никаких Синдбадов-мореходов и уж, тем паче, никаких Шахеризад. Правда грузчики чем-то неуловимо напоминали сорок разбойников из сказки про Алладина. Выгрузка шла по прямому варианту на авто платформы. Груженые платформы уходили куда-то в пустыню, оставляя за собой клубы пыли и песка. Грузовики подходили с перебоями, поэтому процесс выгрузки то и дело останавливался. Во время простоев «сорок разбойников» рассаживались на причале и в трюме на корточки и впадали в какой-то сомнамбулический транс. Медитировали, наверное. Шел пятый день выгрузки, и уже очень хотелось покинуть этот негостеприимный Магриб. К тому же мы пролетали с рейсовой премией, не укладывались в сроки. Еще и старый кран визжал и скрипел. Казалось, что он работает на последнем издыхании.

И вот в один прекрасный момент кран как-то прощально взвизгнул, из распределительного щитка веером посыпались искры, и он остановился. Выгрузка встала. «Сорок разбойников» тут же расселись на корточки, кто в трюме, а кто на причале, и мгновенно впали в транс. Определить среди них старшего не представлялось возможным. Может это были верблюды? Но они тоже не проявляли никакого беспокойства по поводу остановки.

– Надо что-то делать, Леонид Павлович – сказал мне Платов, наблюдая эту картину с крыла мостика. Он предпочитал оставаться «над схваткой», а меня посылать в самое пекло. Я особо не парился по этому поводу – должность такая.

– Сейчас что-нибудь придумаем, – ответил я и пошел искать Аркаху. Дело в том, что его отец, Кулик старший, был врачом и когда-то работал в этом самом Алжире советским специалистом. А Аркадий хвастался, что знает от отца несколько слов по-арабски. По крайней мере, он знал, что верблюд по-арабски будет – «агар», а врач – «набиб».

Аркадий стоял у трапа в растерянности. Он, явно, тоже не знал, что делать. Я махнул ему рукой, приглашая за собой, и мы спустились на причал.

– Джентльмены, – обратился я к сидящим «разбойникам» – Может кто-то уже начнет ремонтировать кран.

Говорил я по-английски, и они меня, конечно, не поняли. Но из транса вышли, повскакивали и начали что-то активно лепетать по-арабски. В этом лепете отчетливо звучало французское слово «reparation», что означает «ремонт».

– Вот именно, – сказал я. – Репарасьон, и как можно скорее. As soon as possible, блин. – И тут Аркадий вставил свое веское слово. Он показал на верблюдов, на кран и сказал:

– Агар – набиб – репарасьон! Вашу мать! – Он, видимо, хотел сказать, что пора уже кому-то сесть на верблюда и поехать за доктором, то есть механиком, ну и начать ремонт, конечно.

«Разбойники», похоже, поняли. Они заулыбались, одобрительно закивали, и залепетали еще активнее. Теперь в их лепете, кроме «репарасьон», я различил слова «агар» и «набиб». Однако делать что-нибудь никто не спешил.

Ситуация разрешилась как-то неожиданно и сама собой. К борту подъехал пикап Тойота, на которых сейчас любят ездить моджахеды из ИГИЛ (запрещенной в России организации), только без пулемета. Из пикапа выскочили два «волшебника из Магриба», мало отличавшиеся от «сорока разбойников», и полезли в распределительный щит. Возились они часа два, но, на удивление, кран, после этого, два раза чихнул и задвигался. «Разбойники» тут же вышли из транса и побежали по своим рабочим местам. За время ожидания и платформ скопилось достаточно, так что вскоре мы, наконец, выгрузку закончили.

Мы уходили из Магриба. Те же «разбойники» отдали наши швартовы и опять уселись на причале в сомнамбулическом трансе. Решив с ними попрощаться, я нажал на кнопку тифона. Тифон взревел, оглашая округу прощальным гудком. Платов посмотрел на меня укоризненно, а «разбойники» так и остались сидеть в своих медитативных позах, даже бровью не повели.

Вот это самообладание! – подумал я.

***

Следующим портом захода была Валенсия, погрузка пшеницы на Антверпен. В рейсовом задании было сказано, что, по возможности, необходимо избежать закупки досок для установки «стропинга» в порту погрузки.

Когда-то давным-давно после гибели «Титаника» в Лондоне собрались представители международной морской общественности, чтобы решить, как жить дальше. Гибель «Титаника» показала, что пора что-то предпринимать для обеспечения безопасности. В результате в 1914 году появилась первая Конвенция о безопасности человеческой жизни на море или Конвенция СОЛАС (SOLAS – Safety of Life at Sea). В ней излагались различные требования к морским судам с точки зрения обеспечения безопасности. Конвенция несколько раз пересматривалась. В итоге сейчас действует редакция 1960 года с поправками с требованиями насчет конструктивных особенностей судов, обеспечения судов спасательными средствами, связью, противопожарным оборудованием, а также особые условия перевозки некоторых грузов, в частности зерна. Требования Конвенции обязательны для исполнения государствами-членами, а контроль осуществляется службами капитана порта. Это означает, что в любом порту любое судно может быть проверено все ли в норме.

Зерно считается опасным грузом, поскольку может смещаться и создавать избыточные кренящие моменты. Поэтому при погрузке зерна следует загружать трюмы полностью, чтобы ему просто некуда было смещаться. В одном грузовом помещении, где свободная поверхность всё-таки образуется, поскольку больше грузить не позволяет осадка, необходимо эту поверхность крепить. «Стропинг» как раз и есть один из методов крепления свободной поверхности зерна. Груз накрывают брезентом, застилают в два ряда досками, доски сколачивают гвоздями, а затем стягивают найтовами – стальными тросами. Доски в портах южной Европы стоят дорого, поэтому в рейсовом задании это было отмечено особо.

Для обсуждения вопроса предстоящей погрузки Мастер собрал на мостике целое совещание, на котором присутствовали Дед, боцман и я. Сэконд, в обязанности которого входили все вопросы, связанные с грузом, отдыхал после ночной вахты. Расстояние от Скигды до Валенсии составляет 380 миль – сутки перехода с хвостиком. Поэтому команда в спешке с утра занималась мойкой трюмов. Надо было, чтобы трюма еще и высохнуть успели.

Наш боцман, Гена Степанов, был мужик хозяйственный, как и положено боцману. Пригодные доски, оставшиеся после крепления груза, он собирал и складывал на тамбучину, где и сейчас лежали два пакета отличных досок. Брезент, гвозди и найтовы тоже имелись. Так что, судя по всему, мы были к погрузке зерна готовы.

– С премией за предыдущий рейс мы пролетели, – сказал Платов. – В этом рейсе надо наверстать. К тому же, установка «стропинга» будет оплачиваться чеками, тем более, если мы сэкономим на закупке крепежного материала.

На приход для проверки готовности судна явился сюрвейер, то есть инспектор. Звали его Хулио Мария Гонсалес Морено, судя по визитке. Был он круглый как шарик и очень серьезный, я бы даже сказал суровый. Он был одет в белую форменную рубашку с погонами и фуражку с какой-то немыслимой кокардой. Говорил он на очень плохом английском. Я все старался вставлять фразы на испанском, чтобы облегчить ему жизнь, но он как-то не сразу перешел на свой родной язык. Видимо не привык к тому, что на иностранном пароходе кто-то может говорить по-испански. Не смотря на свою белую рубашку Гонсалес Морено смело полез в трюм для проверки. Мне не оставалось ничего, как последовать за ним. В результате трюма были приняты с небольшими замечаниями, которые боцман с матросами быстро устранили, а сюрвейер удалился, предупредив, что завтра мы должны предоставить ему расчет остойчивости, грузовой план и схему крепления в офис, указанный на визитке.

– Ну как, Леонид Павлович? – спросил меня Платов. – Может надо было ему водки презентовать?

– Не знаю. Какой-то он мало сговорчивый. Боюсь мы с ним еще наплачемся.

– Ладно. Скажите Сэконду, чтобы подготовил сегодня все документы, проверьте их, а завтра поедете отвезете. Поезжайте только сами, не перепоручайте Аркадию. Можете такси через агента заказать.

На следующий день я отправился в Капитанию, которая находилась в центре и располагалась в старинном здании. Большой зал с каменным полом был разбит на отдельные ячейки-кабинки, в одной из которых я и обнаружил нашего инспектора. Хулио Мария принял от меня требуемые бумаги и строго предупредил, что проверять все будет лично. Не расслабляйтесь, мол.

– Хулио ты еще и Мария, – хотелось сказать, но я сдержался и пошел смотреть город.

Читатель, если ты никогда не был в Валенсии, очень рекомендую посетить. Старинные средневековые башни с зубцами вперемешку с красивыми зданиями в стиле модерн, но не просто модерн, а с каким-то неописуемым испанским колоритом. Соборы. Средневековые каменные мосты через речку Турия. Река высохшая, а в русле разбит парк. В парке велодорожки, теннисные корты и даже футбольные поля. Идешь по мосту, а внизу, там, где должна быть река, играют в футбол. Очень необычно. На каждом углу кафешки, бары, таверны и опять бары и кафешки. Очень хотелось посидеть за рюмкой кофе и поразмыслить о скоротечности жизни. Но, как всегда, было некогда. Жизнь летела, как…. Я уже писал. Надо было возвращаться. Зерно механическим погрузчиком грузят стремительно.

К вечеру погрузка закончилась. Тут же на борту возник Гонсалес Морено и, в моем сопровождении, пошел инспектировать работу. Три трюма были загружены под завязку, кроме первого, где предполагалось установить «стропинг». Пшеница, правда, лежала не идеально ровно, и сюрвейер сказал:

– Чиф, у вас трюма загружены не полностью. Это неправильно.

– Да как не полностью. Больше не загрузить.

Тогда он достал карго-план, нарисованный Аркадием, где на втором, третьем и четвертом трюмах было написано слово «Full», то есть «полный», и начал в него тыкать.

– У вас тут написано «фуль», но это не «фуль». Вы же сами написали «фуль». Надо сделать, чтобы было «фуль».

– Вот чучело, – подумал я. И начал объяснять, что больше сыпать нельзя, что, если мы насыплем еще, крышки трюмов могут не закрыться. Что у них есть ребра жесткости, которые мешают.

– Не знаю. Написано «фуль», значит должно быть «фуль», продолжал свое Гонсалес Морено. Так мы препирались минут тридцать. Я от него уже устал. Испанского языка мне уже не хватало на такое общение и хотелось сказать исключительно по-русски все, что я думаю про таких сюрвейеров, про таких Хулио и про таких Морено. Вокруг нас собралась небольшая толпа, которая с интересом прислушивалась к нашему спору. Среди них был старший стивидор, которому уже хотелось ехать домой, но он не мог этого сделать до окончания погрузки, и я попросил его сыпануть еще по паре тонн в каждый трюм. Но только по паре, не больше. А боцману сказал позвать палубную команду и разравнивать верхний слой, чтобы трюма закрылись.

Все это было проделано, трюма насилу закрылись.

– Ну вот, – сказал я – Больше чем есть «фуль», не сделать. Не ехать же с открытыми крышками.

Тут Гонсалес Морено внезапно смилостивился и согласился:

– Ладно. Пускай будет так. Теперь мне нужен «стропинг» в первом трюме. Сам приеду проверять.

После ужина Мастер собрал весь экипаж в столовой команды.

– Осталось последнее. Установить «стропинг». На работу выходят все.

И тут появились недовольные. В основном это были старые мотористы, токарь и третий механик, которые, кстати, составляли судовой профсоюзный комитет. Они начали ворчать про нерабочее время, про почему как всегда именно они, про тяжелую судьбу советского моряка и про недостойную оплату труда.

– Эта работа будет оплачена чеками ВТБ. – сказал Платов. – Я заверяю вас, что лично пойду в ХЭГС (хозрасчетная эксплуатационная группа судов) подписывать документы. Кто не желает участвовать, могут не участвовать, но на оплату они тоже пускай не рассчитывают.

Эта пламенная речь несколько охладила пыл партии недовольных и на работы дружно вышли все. Буфетчица встала на вахту у трапа. Было уже темно, матросы включили прожекторы, и работа закипела. Расстилали брезент, таскали доски с тамбучины в трюм, сколачивали их, крепили найтовами. Через пару часов в первом трюме был установлен настил из досок, на котором можно было танцевать фламенко ну или матросский танец «яблочко». И тут опять появился Гонсалес Морено. Я с гордостью показал ему на наше творение. Сюрвейер спустился в трюм, походил туда-сюда, потопал ножками, как будто хотел станцевать чечетку, вылез и сказал,

– Bueno (Хорошо).

Это была победа! Он даже придираться особо не стал, а вместо этого выдал акт, составленный на красивой бумаге с гербом, что теплоход «Костромалес» погружен в соответствии, что ему можно отправляться в море и что, вообще, все хорошо. Это уже происходило в капитанской каюте. Так он еще и на словах добавил,

– Капитан, у вас хороший экипаж. – При этом он продолжал оставаться серьезным и суровым, как всегда. Довольный Платов достал бутылку водки и протянул ее сюрвейеру.

О, рашн водка! Грасиас! – опять серьезно сказал Хулио Мария, сунул бутылку в портфель и покинул борт судна. За все это время, он так ни разу и не улыбнулся.

– Фу, – сказал Платов. – Если бы не ваш испанский, я уж и не знаю, как бы мы справились.

***

В Антверпене нас поставили к причалу без задержек. Выгрузка должна была начаться на следующий день. Пока шли по Шельде, матросы разобрали доски в первом трюме и опять аккуратно сложили их на тамбучину в два пакета. Несколько человек хотели приобрести автомобили. На судно приехал автодилер на микроавтобусе и отвез желающих в гараж. Больше всех жаждал приобрести машину матрос Вересов. Он давно копил на «мерседес». К тому же, он собирался в отпуск и, видимо, хотел удивить народ. «Мерседес» в то время – большая редкость в Союзе. Я тоже поехал посмотреть, что предлагают. Большой светло-зеленый «мерседес» в продаже имелся и был тут же приобретен. Купили еще несколько подержанных автомобилей. Я приобрел белую «Ладу-Пятерку». Причем расплатился за нее финскими марками, вырученными за водку. Получилось, что автомобиль обошелся мне в тридцать бутылок водки.

Первый автомобиль – это всегда волнующие переживания. Да и не первый тоже. Машины пригнали к причалу, и мы с Аркахой пошли их осматривать. У него в Ленинграде имелась «девятка», и он был уже опытный автомобилист. Кулик походил вокруг моего приобретения, сел за руль, зачем-то нажал на клаксон и завел двигатель. Двигатель завелся сразу. Потом Аркадий долго смотрел под капот и, наконец вынес окончательный вердикт,

– Ведро.

«Ведро» мы испытывали уже в Генте, куда пришли, как обычно, грузить сталь. Причал погрузки располагался в канале Гент-Тернëзен, не доходя до Гента несколько километров. Рядом высилась громада сталелитейного завода Сидмар, на котором и производилась сталь для «жигулей». А в паре километров был небольшой городок Зелзате. Такой симпатичный фламандский городок, куда мы частенько ходили купить какую-нибудь мелочь или просто посидеть в кафе. Купленные в Антверпене шесть автомобилей стояли на крышках трюмов. Их пришлось выгрузить на причал. Вересов в компании с Катериной ходил вокруг своего «мерседеса», наслаждаясь радостью от приобретения. Мы с Куликом сели в «пятерку» и, на этот раз, не пошли, а поехали в Зелзате. Бензина в баке оставалось не много, и пришлось заехать на заправку, где залили пять литров бензина «Супер». Потом посидели в кафе, выпили пива и назад. Никаких нареканий по техническому состоянию автомобиля выявлено не было.

Но позднее, когда я, находясь в отпуске, начал активно пользоваться «пятеркой», в ней постоянно что-то ломалось. Первый раз я заглох на площади прямо напротив Смольного, в котором находился городской Комитет партии. Хорошо, какой-то мужик проявил шоферскую солидарность и отбуксировал меня до дома. В аккумуляторе оказалась трещина, и он сдох очень быстро. Я с трудом купил новый. Запчасти были в дефиците, и их приходилось покупать на черном рынке втридорога. А покупать пришлось достаточно много чего потому, что агрегаты выходили из строя один за другим. После замены множества узлов она, правда, начала работать более-менее сносно. Но когда мы с женой поехали в Москву и на съезде с МКАД проезжали огромную лужу, вода хлынула в салон потоком прямо ей на ноги. В днище оказалась довольно внушительная трещина. В общем «ведро» не давало расслабиться, но зато, по мере преодоления трудностей, приходил драгоценный опыт. В результате я через год продал автомобиль, а на вырученные деньги купил двухгодичную «шестерку», которая прослужила верой и правдой лет шесть.

А «Костромалес», тем временем, выгрузила сталь в Калининграде, перешла в Выборг и встала под погрузку березового баланса на Италию. Вересову пришла замена, а Катерине, которая очень хотела уехать с ним на приобретенном автомобиле, замена не пришла. Вересов погрузил в «мерседес» чемоданы, сел за руль и укатил в Питер. Катька стояла у трапа, и по ее щеке стекала горючая слеза. Ее реально было жалко. Тогда, стоявший рядом Кулик, сказал,

– Катюх, плюнь, не грусти. Пойдем бахнем!

## Бунт на корабле.

Перестройка и гласность шагали по стране. «Каждый на своем месте должен делать свое дело как можно лучше», – доносилось из телевизора. Это было время надежд на лучшее и время глубоких разочарований. А начиналось все с антиалкогольной кампании.

Я узнал о начавшейся борьбе с пьянством совсем случайно. Теплоход «Красное Село» шел с Кубы с грузом сахара-сырца назначением на Ленинград. Все радовались тому, что идем не в Калининград и не в Ригу, а домой. Мы с Витькой Марковым, начальником радиостанции, сидели у меня в каюте и ждали жен, чтобы отметить вместе окончание рейса. Жены приехали, но вместо ожидаемого шампанского перед нами на стол выложили газету «Правда» с Указом Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с пьянством». Указ был написан суровым номенклатурным языком: «…или появление в общественных местах в пьяном виде, оскорбляющем человеческое достоинство и общественную нравственность, влечет наложение административного взыскания в виде предупреждения или штрафа в размере от двадцати до тридцати рублей.» В прессе и по телевидению рекламировались безалкогольные свадьбы. Однажды, будучи в отпуске, я встретился с однокашником, и мы зашли в кафе пообщаться. Причем мы не находились в «пьяном виде, оскорбляющем человеческое достоинство и общественную нравственность». В кафе был накрыт большой банкетный стол.

– Здесь не посидеть. Наверное, свадьба. – сказал я.

– Безалкогольная, – ответил Димка.

– Ты когда-нибудь видел безалкогольную свадьбу?

– Нет. Но очень много об этом читал.

А еще в эпоху поздней перестройки пришла новая беда – демократизация, которая предполагала выборы на альтернативной основе. Выбирали народных депутатов. На некоторых предприятиях даже выбирали директоров. Я уже начал опасаться, что дойдет до выборов капитанов на судах. Но, к счастью, этого не случилось. Видимо вспомнили слова знаменитого капитана Сильвера, который, отвечая на вопрос одного из заговорщиков, когда же им позволят расправиться с капитаном, сказал примерно следующее: «Как можно позже, вот когда. Вы, конечно, неплохие матросы, но кто из вас вычислит курс, кто приведет корабль к месту назначения?» В общем, хватило ума капитанов не избирать. Однако последние постановления партии и правительства требовали усилить роль профсоюзных комитетов, и профсоюзный комитет теплохода «Костромалес» взялся за усиление своей роли со страшной силой.

А тут еще к нам в экипаж неожиданно прислали первого помощника капитана, то есть комиссара или помполита. Это было странно. Во-первых, на «Костромалесе» первые вообще редко встречались, потому что штатный капитан Назаров как-то умел обходиться без них даже во времена застоя. А во-вторых, всем уже было ясно, что деньки комиссаров сочтены, и им придется либо вспоминать свои прошлые морские профессии, либо увольняться. Тем не менее, комиссар появился, живой, здоровый, довольно упитанный, с бородой, как у революционера-демократа. Звали его Александр Васильевич Курилов, и он раньше уже на этом судне работал. Кто-то из старых членов экипажа даже сказал, что первый нормальный, адекватный и не вредный. Я очень сильно в этом сомневался, поскольку таких встречал редко. У меня на любой должности была своя конкретная работа, которая с деятельностью первого помощника никак не пересекалась, поэтому я к ним ни за чем не обращался и уж, тем более, на набивался в друзья. Удивительное дело, но именно это обстоятельство часто и становилось прямой причиной натянутых отношений. Не любили комиссары, когда их игнорируют, потому что политика партии должна касаться всех и каждого. Но теперь, когда с однопартийностью в СССР было практически покончено, отношения менялись, и было непонятно, чего ждать и как воспринимать появление в экипаже помполита.

Пока теплоход «Костромалес» грузился березовым балансом (баланс – это бревна длиной 4-6 метров из верхушек стволов, которые непригодны для изготовления досок) на Италию в порту Выборг, в экипаже происходили и другие изменения. В частности, пришел новый хозяйственный помощник капитана Гришка Раскопаев. В ЛМУ (Ленинградском морском училище) был хозяйственный факультет, который он закончил. Однако позднее должности хозпомов сократили, обязанности по составлению продовольственных отчетов и командованию службой быта передали старпому, а бывшие хозпомы пошли в матросы-артельщики, несколько потеряв в зарплате и переехав из кают-компании в столовую команды. Матрос-артельщик – это матрос со всеми полагающимися матросскими обязанностями, но который также заведует провизионной кладовой, артелкой, получает на базе продукты, ежедневно выдает их повару и ведет учет. Если как матрос Гришка был совершенно обыкновенным специалистом, то в деле заведования продуктами он был просто виртуоз. Он мог договориться с любым начальником продовольственной базы о чем угодно, мог достать любой дефицит, мог все это доставить на судно и обменять на что угодно, если потребуется. Гришка был плодом эпохи недостатка самого элементарного, на господстве дефицита он строил свое благополучие. Это было его кредо, его идеология и, если хотите, его хобби.

Насколько я понял, в отпусках он не только отдыхал, но еще и фарцевал у «Альбатроса», валютного магазина для моряков, где торговля шла на чеки ВТБ. Высокого роста, плотного телосложения, с аккуратным пивным животиком, Гришка еще и носил усы, которые топорщились во все стороны. Гришкины усы отражали настроение хозяина. В боевом настроении он их закручивал вверх, а когда случался облом или, когда волновался, он их периодически приглаживал рукой вниз. Операции в сфере купли-продажи были его любимым детищем, но, кроме этого, его радовали и другие мирские наслаждения. Гришка любил выпить и любил женщин. Причем именно в такой последовательности: торговые операции – выпивка – женщины. За Катериной он начал ухаживать сразу, причем у всех на виду, никого не стесняясь. Это выглядело так:

– Катюша, приходи сегодня ко мне после вахты. Посидим, выпьем, я тебе подарю пару банок осетрины. – говорил Гришка, обнимая Катерину за осиную талию. Катька носила черную кожаную мини-юбку и кофту оверсайз с широкими черно-зелеными полосами, купленную в «Альбатросе», и выглядела очень привлекательно.

– Гришка, отстань! Во-первых, ты женат. – заводила Катька свою извечную песню – А, во-вторых, я за эту осетрину сама в состоянии заплатить.

– Катенька, ну приходи просто так. Я тебя не разочарую.

– Иди ты в баню! – говорила Катерина и снимала наглую Гришкину руку с талии.

Тогда Гришка начинал рукой приглаживать разлетевшиеся во все стороны усы и становился похож на обиженного мальчишку. Все это вызывало откровенный смех всех присутствующих.

Тем временем наш пароход неумолимо двигался в направлении Италии. В общей обстановке на судне я начал замечать некоторую напряженность. Со мной как-то фамильярно начал общаться третий механик, который работал на пароходе давно и был председателем судового профсоюзного комитета, а вслед за ним и другие члены судового комитета, состоявшего в основном из членов машинной команды. Нет, ничего конкретного не происходило, но в воздухе витало нечто непонятное и враждебное. Первый пока никак себя не проявлял. На мостик, как они это любили делать, не являлся, никаких мероприятий типа партсобраний или политинформаций не проводил. Сидел тихо, как мышка и общался только с третьим механиком.

Мы с Мастером, конечно, все это обсуждали. Платов любил приходить ко мне на вахту с 16:00 до 20:00. Он разваливался в капитанском кресле и заводил какую-нибудь беседу или рассказывал что-то из своего опыта. Он раньше работал на «Магнитогорске», новом специализированном судне типа «ро-ро» (судно с горизонтальным способом погрузки для перевозки накатной техники), с известным капитаном Евстратовым, который явно оказал на него сильное влияние. В основном это были такие штампы типа «как надо становиться на якорь», или «как надо выстраивать отношения с первым помощником капитана», и тому подобна хрень. Мне подобные наставления казались весьма сомнительными, но сам Платов верил в это безоговорочно. И, конечно, мы говорили о политике. В то время только ленивый не говорил о политике. Первый Съезд народных депутатов СССР смотрела вся страна в режиме on-line как остросюжетный детектив. Это был глоток свежего воздуха. Неожиданно с экрана пошло что-то искреннее, еще наряду с официозом, но уже откровенное и долгожданное. Вот мы с Платовым и обсуждали пути развития страны и наше место во всем этом. А заодно и наши производственные вопросы. Меня тогда избрали секретарем судовой парторганизации по принципу «молодой старпом, пускай отдувается». И Платов как-то спросил:

– Леонид Павлович, а почему вы как секретарь не проводите партийных собраний?

– А что, надо?

– Партийные собрания – это тоже фактор влияния на судовые дела. – выдал Платов мысль, явно навеянную капитаном Евстратовым.

– Знаете, если я соберу партийное собрание, то первым вопросом повестки дня будет заявление секретаря парторганизации о выходе из партии. – ответил я. Платов глубоко задумался и сообщил,

– Леонид Павлович, вы ведете себя как тайный агент, заброшенный в партийные ряды вражеской разведкой.

– Евгений Владимирович, люди выходят из Партии, кладут на стол партбилеты, какие могут быть собрания в такой обстановке? Потом, понятно же, что мы вступали в Партию чисто из карьерных, а не из идейных соображений. Отсюда и сходство с вражеским разведчиком. Между прочим, уже конторы появляются, которые вербуют на западный флот. Там платят раз в пятьдесят больше. Вы не хотите пойти?

– Мне пока не предлагали. – сказал Платов уклончиво. – Давайте-ка еще кофе выпьем.

Кстати, пока мы стояли в Выборге, Платов сгонял в Пароходство и выбил оплату «стропинга» за предыдущий рейс. Аж 4000 рублей чеками ВТБ. Деньги тут же заказали и выплатили экипажу. Руководители работ – Мастер, Дед, боцман и я получили по 5% от общей суммы, согласно инструкции о выплате вознаграждения за дополнительные работы, а остальную сумму распределили поровну между всеми членами экипажа. Получилось по 128 рублей на брата. Это было немало, и мы надеялись, что наметившееся недовольство поутихнет. Но не тут-то было.

В Салерно мы встали на якорь на внешнем рейде в ожидании причала. И в один прекрасный день было объявлено, что после ужина в столовой команды состоится общесудовое профсоюзное собрание. Собрание проводилось по инициативе судового комитета. Мастер, Дед и я узнали о нем только из объявления. Первым слово взял третий механик. Сначала он долго и нудно говорил о повышении роли трудовых коллективов во всесоюзном масштабе, а потом плавно перешел к критике действий судовой администрации. Вслед за ним выступили и другие члены судового комитета из мотористов. Ничего нового мы не услышали, опять про то, что работы много, а тут еще и груз нужно крепить в нерабочее время, про то, что деньги распределяют несправедливо, почему буфетчица, которая прохлаждалась у трапа, получила, как другие, а Сэконд вообще не участвовал в работах и тоже получил, как все. И опять про тяжелую судьбу советского моряка и маленькие зарплаты. В общем все, как обычно, но была в их речах какая-то уверенность, которой не было до сих пор. Чувствовалось, что кто-то их направляет, кто-то манипулирует марионетками из-за кулис. И было ясно кто. Первый сидел тут же, рядом с третьим механиком, но сидел, как всегда, тихо и сам слова не брал. И все равно было понятно, что вождем возмущенного пролетариата является именно он. Пассаж про буфетчицу был явно с намеком, что, мол, спит, видимо, с капитаном или старпомом, вот ей и перепадают всякие сладкие коврижки. Самое возмутительное, что все претензии были высосаны из пальца. Отношения в экипаже были вполне нормальные, никто никого не притеснял. И Мастер, и Дед были вполне адекватные. Штатный Дед, правда, находился в отпуске, вот мотористы и разошлись не на шутку.