# Дно

Виктор Алев

Группа опытных туристов отправляется в поход через горные перевалы. Кроме опытных пролонгаторов подобных переходов, в группу включили неопытных юнцов, которые, кроме спорта, на таких маршрутах не стояли. Месяц март капризен тем, что в Забайкалье погода абсолютно непредсказуема и коварна. Сможет ли молодёжь пройти достойно этот путь? Что закалит характер, а что сломает его при внешних непреодолимых обстоятельствах? Вы найдёте эти ответы приключенческой драме Виктора Алева "Дно".

Говорят, дна достать нелегко.

Особенно, когда дно само не

стремиться к тому, чтоб его

достали….

Дно предпочитает

приближаться лишь в тех

случаях, когда приходит Его

время. И тогда Оно тебя

достаёт, а не ты Его….

(Замечания автора)


ПРОЛОГ


2003-й год


Карта местности была выцветшей бумагой, на которой едва просматривались обозначения населенных пунктов, ещё хуже объектов и ландшафтных достопримечательностей. Кое-какие контуры были обведены авторучкой, а маркером обновлены пунктиры опробованных маршрутов. Карта была никудышная, но за неимением лучшей, считалась более-менее полезной. Мужчина, склонившейся над ней водил по бумаге пальцами, орудуя ими как циркулем – большим и указательным.

– До вершины Черского без малого в три кэмэ выйдет. Хотя вру, наверное, меньше… – Сказал тот, что стоял за спиной изучавшего карту.

– А точнее? – Сухо поинтересовался первый.

– А точнее… Бог его знает! Два с лихвой точно есть!

– Ладно! – Рука от карты оторвалась и мужчина, по всей стати главный в прокуренном помещении, взял стакан поостывшего чая. – Перевалов там шесть, есть несложные, а есть…

– Если не обольщаться, Павел Андреевич, настраиваться надо серьёзно на любые перевалы. Учитывая погоду и кучу нюансов… – Второй чиркнул спичкой и подпалил беломорину. – В общем, категория 2Б, не меньше. И пусть так будет!

– Согласен, Валера! Пусть так и будет. По экипировке вопрос со «складскими» я порешаю, теперь что с командой? Давай конкретно: имена, опыт, профпригодность.

Валера медленно и шумно выпустил дым из лёгких и взглянул в глаза Павлу Андреевичу.

– Четвёрка бывалых. Теодор Васильевич, обветренный, обдубленный. С гор слазает только семью повидать, да чтоб провиант пополнить…

– Так, Валера! – Перебил Павел Андреевич. – Давай, юморить потом будешь! Значит, кратко и конкретно по каждому, без всякой иронии.

– Хорошо. – Валерий смял окурок в прокопченной пепельнице. – Теодор Васильевич Кузнецов, сорок девять лет, руководитель, фотограф, начпрод. Стаж горных походов не меньше пятнадцати лет. Маршрут проходил летом в составе проверенных им лиц. Следующий – Васильков Евгений Петрович, двадцати семи лет от роду. Врач, медик и авантюрист по духу в одном лице. Третий по опыту и количеству вылазок – Колтунов Владимир Юрьевич. Двоюродный брат Василькова. Тридцать лет. Подтянулся в движение четыре года назад. Не ноет, не плачет… Зарекомендовал себя достойно. И четвёртый участник группы, самый молодой, но, как говорится ранний…. Шерстопляд Игорь, отчество не помню…, по-моему, тоже из родни. Если надо, уточню.

– Эдакий клан семейный! – Усмехнулся Павел Андреевич.

– Я бы сказал: крепко сколоченный клан. Совместимость стопроцентная.

– Важный фактор. – Кивнул Павел Андреевич, доставая свои сигареты. – Очень важный. Что-то ещё? Давай-давай, выкладывай! Вижу ведь, на языке что-то держишь…

Валера помешкал, перебирая видимо нужные фразы, затем заявил:

– Самое главное, Павел Андреевич! Нам в балласт клеят ещё одну группу…

Оценив недоумённость на лице Павла Андреевича, Валера продолжил:

– Они заявляли давно. Да наши отмахивались. Да вы знаете… Молодёжь, студенты. Со сто тридцать второй…

– Та-ак! Опять двадцать пять! – Павел Андреевич поморщился, то ли от едкого дыма, то ли от известия. – Эти мальчики, девочки! Что ж не уймутся-то никак! Это те же, да?

– Те же. Только на этот раз за них попросил помощник мэра Шивяжский. Отказ в обычной форме не получится.

– Знаю!!! Холодца ему в печёнку! Шивяжскому и всем остальным! У нас что, курортно-туристический спорт?! У нас категории сложности! У нас риск! Кто им там титьку давать будет?

– Это всё ясно, Павел Андреевич, но Шивяжский….

– Что, Шивяжский?!

– Я так понял, он друг одного из папаш этих пацанов. Сами понимаете, всё тонко.

– Тонко. Толсто. Где мне им нянек брать?

Валера ловким движением чиркнул спичкой, поднося огонёк ко второй сигарете Павла Андреевича.

– Мы тут кое-что уже обкашляли. С Теодором. Извините… Так, предварительно… В голову этим спортсменам даём Женю Василькова. Пойдут они вторыми за Теодором с интервалом сорок-пятьдесят минут. Так сказать, уже по тропленной дорожке. Связь через руководителей, у тех будет рация. Ну, а насчёт титьки… Я сам просматривал характеристики деток. Портфолио, как нынче говорят…. Корольчук Степан, одиннадцатиклассник. Фанатеющий спортсмен-экстремал. В классе лидер. Перепробовал силовые виды спорта, такие как бокс, борьба… Нигде долго не развивался, а так… перещупал. Увлекался даже восточной темой: хапкидо, но тоже бросил. Присел на лыжи. И хорошо так присел. Второй год берёт призы среди школ, срывает грамоты. Похоже, наконец, нашёл своё… Ну, и вот! Втянул в лыжный спорт свою девушку. Та – подругу. Подруга – бойфренда. Ну, и набралось их таких лыжников без малого пять, вкупе с лидером. Лыжные базы надоели, хотят острых ощущений.

– Хотят они острого… – Саркастический тон Павла Андреевича распылял холодное бешенство. – Пусть в армию идут! Там будет им и острота, и адреналин в одном флаконе! Недоросли… Свалятся же, как геморрой на задницу… И что теперь? А? Валера? Верхи договорились, а кто за эту бодяжку отвечать будет?

– Кравченко разговаривал с Шивяжским. Значит зелёный свет за ним. Его головняк, если что… А у нас с вами, Павел Андреевич, кто на что учился! Вы отвечаете за техническое оснащение и связь. Я – за инструктаж и психологическую подготовку.

– Интервал между группами сократи. – Тон Павла Андреевича смягчился, превращаясь в обычный ворчливый. – Сделай двадцать-двадцать пять. Идут впервые, неопытные. Мало ли кто там призы брал… Распечатай мне метеосводку на неделю. Сколько дней рассчитывается на прохождение?

– Летом выкладывались в две недели с небольшим. Сейчас зима, порог – весна. Плюс неопытный молодняк. Значит, три недели с небольшим.

– Дай установку на двадцать два дня. Растягивать тоже не дело. И ещё…

Павел Андреевич подошёл к окну, приоткрыл форточку, впуская струйку морозного воздуха. Потянул носом.

– Ты у нас психолог. Проверь у этих малышей спайку. Сам знаешь, о чём я…

– Само собой! – Кивнул Валера, присаживаясь на край стола и выискивая в пачке «беломора» целую папиросу. – Свою работу я знаю, Павел Андреевич!

Он красиво прикурил и, помотав спичку, кинул её в пепельницу. Широко улыбнулся.

– И Володю Высоцкого помню. Если парень в горах не ах…

Павел Андреевич скривился.

– Ну, её на… эту лирику, Валера! Давай, так! Сегодня у нас двадцать восьмое января, так? Встретимся, давай-ка, эдак через недельку! Обмозгуем хорошенько, детализируем все нюансы. Хоккейно? Всё тогда, поехал я… Бывай! И, пожалуйста, проветри здесь перед уходом! Накурили, как рота солдат…


ГЛАВА I


ВЕСТРИКОВ. 1997-й год


Старостой класса была некрасивая Верка Сомова. Некрасивость она компенсировала деловыми качествами и широкими полномочиями в пределах своих обязанностей. И даже за пределами их.

– Внимание, класс! – Заверещала она перед «литературой». – После уроков никто не уходит! Всем к ЗэБэ на классный час! Все слышали, нет?! Потише галдеть нельзя?! Эй! Мамонты… Классный час!!! После уроков!!!

Не расслышать Сомову было невозможно даже при грохоте пушек, а её зычно квакающий голос продирался через любой галдёж. К ней пробрался рослый парень с кучерявой шевелюрой.

– Слышь, Сомова! Я не могу. У меня тренировка в четыре, ещё домой забежать надо, в рот закинуть чё нюдь.

– Ничего не знаю! С ЗэБэ разговаривай! Я лишь объявила!

ЗэБэ, она же Зоя Борисовна, – классный руководитель и «историчка» в одном лице, была респектабельная сухощавая дама, которая держала класс, если не в ежовых рукавицах, то в достаточно холодных варежках. Педагог со стажем пережила шесть выпусков и вела теперь седьмой. С каждым новым коллективом Зоя Борисовна вырабатывала метод контрастных отношений с учениками. По её мнению, «тепло-холод», как и «кнут-пряник» имел весьма положительный эффект в дисциплинарном отношении и социально значимом. ЗэБэ боялись не без оснований. Любимчиков она не имела, зато имела в среде девчонок осведомителей. И Сомова, судя по характеру, в этом ремесле преуспела.

– А ты не можешь за меня сказать? Скажи, Корольчук к соревнованиям готовиться.

– Сам скажи!

– А я тоже не могу. – Прозвучало слева от Сомовой. Голос был робкий, как и сам обладатель оного. Светло-русый паренёк зябко и неуютно топтался рядом.

– Ты-то чего не можешь, Вестриков! – Напустилась Верка. – Корольчук, он хоть к соревнованиям готовится. Да и учится хорошо. А ты?! Ни рыба, ни мясо! Хотя бы в общественной жизни участвовал!

– У меня мама болеет. – Промямлил Вестриков. – С ней сейчас соседка сидит. Я обещался до трёх дома быть.

– С ЗэБэ разговаривай! – Отрезала Верка и в довершении её противного голоса залился звонок, извещающий начало урока.

Классный час не приносил в жизнь учащихся радости и оптимизма, хотя по назначению именно он должен бы сподвигать юные умы на общественно-деятельные свершения. Но, увы, ни пятьдесят лет назад, ни сейчас, в начале двадцать первого века, эти потуги сверху не увенчались результативной победой общественного над личным. Ученикам всегда хотелось поскорей смыться, прослушав излияния «классухи» и окунуться в свою личную бесшабашную жизнь.

– Внимание, класс! – Трескучим сухим голосом протрубила Зоя Борисовна. – Сегодня на повестке у нас подведение итогов первого полугодия! Выбор редактора стенгазеты и подготовка к весенней уборке территории! Вера, начнём с твоего доклада… Так, не шумим!

Пока Сомова отчитывалась за полугодичную успеваемость, Степан Корольчук упорно тянул правую руку вверх, в надежде привлечь внимание «классной», но та изваянием уставившись в окно, не хотела замечать его стараний. Наконец, отчаявшись, Степа рискнул перебить монотонный бубнёж старосты.

– Зоя Борисовна!

– Слушаю, Корольчук! – Не оборачиваясь, ответила учительница.

– Вы извините, конечно, но я… В общем, Зоя Борисовна, у меня… У нас сегодня зональные выступления в ДК «Орфей». По боксу, в общем…. Можно мне пораньше с классного часа? Не успеваю я…

Зоя Борисовна нарочито медленно развернулась в сторону говорящего. За стёклами её очков стоял арктический холод.

– Корольчук! Ты у нас спортсмен, отличник в классе, просто умничка! Но заметь, мой дорогой, такие вещи, как у тебя, надо оговаривать до звонка! А не прерывать работу старосты класса.

– Так, Зоя Борисовна, не было вас до звонка! Вы же потом, после зашли…

– Я была в учительской! – Зоя Борисовна, поколебавшись, смягчилась. – Хорошо! Хорошо! Я тебя услышала, Стёпа! Пойдёшь через пятнадцать минут. Садись! Продолжаем…

В левом ряду, через парту от Степана Корольчука, сидел Леонид Вестриков. Тот, которому тоже было важно уйти пораньше. Но Лёня, мучаясь в нерешительности, не пытался даже и руки поднять. Шансы были никакие! Если уж Корольчука, спортсмена и отличника ЗэБэ отпускает, скрипя жерновами… То его, отстающего по «истории» … Нет, и пытаться даже не стоит! Вот, блин…

Домой он попал только в четвёртом часу уходящего дня. Спешил, шёл вприбежку, поскальзываясь на плохо тающем льду. И всё равно пришёл только в двадцать минут четвёртого. А обещал отпустить тётю Валю до трёх. Соседка не выказала недовольства. И довольства, впрочем, тоже.

– Я ей в два часа давала по назначению и ещё она корвалол попросила. Вот… Спит уж больше часа. Хорошо так спит. Ты её не буди, Лёня. Сон, он полезный. Я там супчика приготовила, покормишь её. Да и сам похлебай… Ну, всё! Пошла я….

Лёнина мама издавна маялась сердечными болями, что из-за недостаточного медикаментозного лечения привело последнюю к стенокардии, более именуемой в народных массах, как грудная жаба. Возрастная тучность женщины, физические нагрузки, а в последнее время стресс завершили картину мрачным диагнозом. Отец Леонида – отважный лётчик-полярник затерялся в своих льдах ещё с 87-го. Письма падали в ящик с периодичностью майского снега, а потом… Пришло письмо последнее. И не от папы. Писал какой-то его друг, якобы по просьбе самого… Скупо, в общих чертах друг сообщил, что Вестриков Павел Сергеевич живёт отныне в Екатеринбурге с некой Ярославой Котовой и имеет от неё годовалую дочь. Кривые строчки чужой руки кривили ровную схему Лёнькиной жизни. Осознания катастрофы у мальчика не появилось, была просто детская обида. Что отец вот так мог уехать куда-то и долго не появляться, когда он, Лёнька, сын его с нетерпением ждёт, скучает по запаху его лётной кожаной куртки. Он принимал, что у него есть где-то сестрёнка и был не против в скором встретиться с ней. Но отец не ехал, а вдруг посеревшее лицо матери его пугало. Мать что-то знала, чего не знал он. И десятилетний Лёнька отчаянно сопротивлялся тому, чего не понимал, но щемяще чувствовал. Он повзрослел очень скоро. Сразу, как только избавился от ложных иллюзий и представлений. Внутри что-то сдвинулось рычагом вверх, и детство упорхнуло как испуганный солнечный зайчик. Мать стала возвращаться навеселе, благо при нём она стеснялась сверкать бутылкой. Однако, закуривать при нём она могла и делала это всё чаще. Он полнела, она дурнела…, и Лёнька на правах уже взрослого кричал на неё, а она… Смеялась и ерошила ему вихры волос. Как итог хроническая ишемия переросла в более страшную фазу, и мама стала задыхаться. К 93-му году она перестала делать дальние походы по магазинам, а потом и вовсе слегла. В виду недееспособности и отсутствии главного кормильца ей оформили пособие по инвалидности. Пообещали положить в стационар на полный реабилитационный курс, но… Но девяностые привели в упадок все социальные институты, и больница стала напоминать нечто между бомжеприёмником и вокзалом. Дефицит лекарств, дефицит специалистов был не полным перечнем убожества. Не хватало катастрофически мест в палатах. Тяжелобольных размещали в грязных и шумных коридорах с текущим потолком и облезшей штукатуркой. О ремонте не могло быть и речи. Зарплаты задерживали, кадры искали, где им сытней и лучше. Медперсонал грызся между собой, а санитарки забывали выносить из-под больных судно. Лёня не отважился положить мать в такой стационар, и она осталась лежать дома.

Лёня взбил подушку, затем аккуратно приподняв голову матери, убрал старую, мокрую от пота. Просунул свежую, аккуратно опустил голову. Мать что-то пробурчала во сне и тут же засопела, углубляясь в сон. Мальчик глубоко вздохнул и, обхватив ладонями лицо, сдавил указательными пальцами виски. Пульсирующая головная боль откатилась ненадолго… Попридушенная в пальцах, она замерла, но накатила новыми волнами, как только Лёнька разжал тиски. Не помогло… Лёня вздохнул и побрёл на кухню, за таблеткой.

Всю свою недолгую жизнь Лёнька страдал от нерешительности. В первом классе он легко уступил место у окна, когда рассаживали всех детей за парты. Более наглый и мордатенький Васька Круглов безапелляционно предложил: «Дай я туда сяду!» И Лёнька безропотно с ним поменялся. В нём не было противления и упрямства. Он, улыбаясь, поддавался товарищам по играм, когда те задорно принимались его бороть. Он избегал серьёзных драк, потому что агрессия была у него не в чести. Лёня искренне считал, что во всём можно договориться и к чему задиристо напирать, чего ради, и стоит ли оно того. Он был покладистым товарищем для дворовых дружков и последних это устраивало. Во всех пацанских игрищах, будь то «войнушка» или командный футбол, он занимал подчинённое место. Впрочем, в себе он не ощущал лидерства и даже когда по случаю становился во главу младших ребятишек, никогда не покрикивал, а ровно и добро поправлял и указывал. Самого Лёньку это устраивало, но… До одного препоганого случая.

Он дружил с девочкой, как сам он считал, не очень красивой. Но его прельщало уже то, что та тянулась к нему первая. Когда б он не вышел во двор, Лиза, завидев, выбегала ему навстречу, бросая скучных подружек. Ведь с Лёнькой можно и раскачаться на качелях и покидать комья глины и вообще мальчик выуживал из себя небывалый запас историй. Именно с ней. В среде своих ровесников ему не давали рта открыть, ведь там было кого слушать. А здесь…. Здесь Лёня чувствовал себя величиной. Ему нравилось быть востребованным и, пожалуй, что нравилось нравиться. В тот июньский день они раскручивались на карусели, старой скособоченной карусели, что входила в парк детского городка. Лиза сидела на корточках, держась руками перекрёстные поручни, а Лёнька крутил и запрыгивал сам, весело хохоча. Лиза восторженно пищала и смеялась тоже, пока… Седушек не было, карусель в принципе была ущербная, но вертелась достаточно прилично в скоростном отношении. Лёньке приходилось иногда притормаживать ход, чтобы унять подкатывающееся головокружение. И вот, когда Лёнька спрыгнул с карусели очередной раз, чтобы ускорить замедляющееся колесо, чьи-то руки перехватили его инициативу. Он обнаружил, что карусель стал накручивать Толик из соседнего дома. Скалясь щербатым ртом, он начал поддавать ход, и Лёня ошибочно посчитал это актом доброй воли. Он запрыгнул было сам, но быстро понял, что в планы Толика не входит – вот так простенько их катать. Карусель завертелась без остановок, быстрее и быстрей…. Лиза завизжала, а потом заканючила, плаксиво и жалобно. Лёне удалось спрыгнуть, но девочка этого сделать не могла. Она вцепилась в эти поручни помертвевшей хваткой и уже в голос верещала: «Не надо!» Некоторое время Лёнька ошалело смотрел, а потом неуверенно тронул Толика за плечо. «Не надо, останови», – попросил, но тот даже не посмотрел в его сторону. Толик глупо «гы-гыкал», продолжая увлечённо крутить карусель. «Лёня-а-а-а!!!» – В рёв закричала Лиза, а Лёня впал в прострацию. Толик не был крупнее и сильнее его. Он был ровесником и скорей даже на месяц его младше. Лёнька понимал, что надо его толкнуть, закричать, схватиться – и это просто надо, так правильно. Но всё его понимание лениво и равнодушно скучилось на задворках сознания. Он смотрел и терял драгоценные секунды. С каждой такой секундой он чувствовал свою ничтожность и никчёмность. Воевать да драться было супротив его природы. Лёня не знал, как сделать тот шаг, который вырвет его из спячки. «Лёня-а-а-а!!! – Звала на помощь Лиза. А Лёня с пересохшим от волнения горлом, смотрел на эту дикую картину и как обычно не решался. Его трясло нервной дрожью как перед дракой, но Лёня не знал, что такое драка и поэтому всё его возбуждение уходило в землю, в пустоту. Наконец, натешившись, Толян отпустил колесо карусели и та, ударив по протянутым Ленькиным ладоням, остановилась. Лиза долго не хотела отпускать поручни, а когда отпустила, просто выпала с карусельной площадки. Её кружило. Плача, она поднималась и падала, заваливаясь вправо. Вставала и снова кренилась в сторону под гыганье Толика. Лёня взял её, было за руку, но Лиза вдруг вырвалась и уселась на траву, отказываясь идти. Она продолжала плакать, но уже утробно, сглатывая слёзы и размазывая их по лицу. Лёня растерянно и бестолково топтался, не зная, что делать. У него не хватало мужества её утешить. У него не было сил просто прикоснуться к ней. Лиза, едва справившись с собой, поковыляла неровной походкой к своему подъезду. А Леонид тупо стоял и смотрел ей вслед, осознавая где-то глубоко, что вот сейчас произошло нечто страшное в его поступках, непоправимое. Он обернулся и встретился глазами с Толяном. Тот продолжал лыбиться улыбкой идиота. «Приколюха, да?!» Внезапно лицо его приняло обеспокоенное выражение. «Сваливаем! Ща её папан выскочит!» И Лёнька, наперекор своим желаниям, свалил. Вместе с этим гадом. Позже, ночью, в своей постели, шестилетний Лёнька найдёт объяснение своему сомнаболическому состоянию. Его нерешительность и заторможенность в совокупности зовётся очень просто. Трусостью. От этого открытия он долго не уснёт и полночи проплачет, теша себя фантазиями, что вот завтра выйдет и накостыляет этому кривозубому Тольке. Вот так с ходу возьмёт и наваляет! Он скрипел яростно зубами и плакал, жалея, что не может это сделать прямо сейчас. Подушка была мокрой, и Лёнька переворачивал её на сухую сторону, чтобы снова плакать. Потрясение было велико.

Последующий день принёс новые заботы. Потом прошло ещё два дня. Неделя. Горе его провалилось куда-то вовнутрь, он успокоился, но данность открытия никуда не ушла. Он стал с ней жить. Толику он не накостылял, хотя, виделись после того случая не раз. Да и сам Толик, со свойственной детям беспечностью, напрочь забыл о своём хулиганстве. Лиза с удивительной стойкостью проходила мимо Лёньки как сквозь пустое место и на приветствие не отвечала. А скоро и Лёнька перестал здороваться. Он понимал, что заслужил то, что имеет.

Взрослея, Лёня не изменился. Он уступал всем и во всём. Ваське Круглову – место за партой. Витальке Шилову очередь в буфете. Его отталкивали локтями, отпихивали. Запросто давали тумаки и пендели. Потому что как считали, он лошок и чмошник. Леонид привык себя видеть тем, кем видели его другие. Друзей он выбирал по мягкости и ориентировочно по своему лекалу. В классе таких было двое, и все они были презираемы юркими одноклассниками. С ними Лёня делился впечатлениями, обменивался аудиозаписями, ходил в бассейн, а иногда в кино. Дома же, пока мать ещё не болела, Леонид был посвящен себе и книгам. В этом удивительном волшебном мире он преображался. Он сражался на баррикадах с Гаврошом, искал клад с Джимом на острове Сокровищ, подолгу разжигал огонь с Робинзоном Крузо и разил шпагой кардинальских прихвостней вместе с Д, Артаньяном. Лёня любил читать, потому что только тогда он становился другим и здесь, надо сказать, он не мирился с подлостью как в жизни. Книжный герой закипал жаждой мести и справедливости и он, Лёнька закипал. Герой был готов бить, колоть и побеждать. И Лёнька был готов, до боли в костяшках…. Скорей всего, он отожествлял себя с героями книг, полностью входил в их шкуру, их разум. Нередко он мучил себя вопросом, как перенести книжную отвагу в своё жизненное пространство. Да, он был незлобливый, был мягкий по своей натуре и не мог ударить кого-либо в лицо, хотя и вспыхивал от ярости, когда били его. Самое большое, что он мог – это оттолкнуть драчуна, но это только раззадоривало последнего. Лёня искал выход из этой жизненной дилеммы, отчаянно искал, но не видел двери. Он чувствовал в себе лишь далёкий потенциал, где-то глубоко, под пластами своего мягкого характера. Книги те, что он читал, переносили его под эти пласты, но не могли их разорвать. Никак. Сказывалось его табу на драки и клеймо труса, которое он сам себе проставил в ту памятную ночь. Странно, спрашивал он себя, отец был лётчиком, разведчиком Арктики. Трусов туда не берут. Если папа не был трусом, откуда эта пакость в его крови? Мама – женщина, не в счёт. Да и гены идут к сыну по отцу. Тогда как? А может быть, храбрость надо расшевелить, разбудить? Но если храбрость есть, то она есть без всяких стимулов. А если нет, так откуда ей взяться? Так думал Лёня уже в одиннадцать лет и призывал своё мужество всякий раз, выходя в школьные коридоры. Он был уже не тот конечно, что у карусели, но и не тот, что в книгах. Увы, не тот. Проклятие карусельной истории тянулось за ним как шлейф.

Помог случай. В канун окончания пятого класса он выходил из школьной гардеробной, когда его привлёк шум, доносящийся из дальнего угла. Старшеклассники чего-то там пинали, заводя друг друга криками. Правильней сказать, там был один старшеклассник, а остальные – параллельного класса и плюс, затесавшийся из их класса Круглов. Между ними бегала девчонка, тоже с параллельного, и расталкивала парней. Те ржали как кони и опять пинали…. Предмет, как, оказалось, был сумкой и, судя по тому, как она глухо и тяжело елозила по полу, в ней находились учебники или ещё девчачьи штучки. Лёня догадался, что футболят сумку той, которой это не нравится. В первый момент возникло желание уйти. Без колебаний он понёсся на выход, тело само это совершало, а мысли торопили оказаться там, где всего этого ужаса нет. Внезапно что-то дёрнуло его, невидимой нитью придержало. На секунду его ноги залипли, а потом он и вовсе остановился. В голове происходила борьба. Не было за и против. Был просто пат как в шахматах, всего в долях секунды, а потом…. Словно кто-то приподнял пласт, и оттуда вышло настоящее. Не думая, Леонид проскочил в гардеробную и бомбочкой влетел в круг беснующихся подростков. От неожиданности те отступили, попятились, наступая друг другу на ноги. Взъерошенный и напыженный Леонид схватил пыльную сумку, затем зло прожег взглядом испуганную девчонку, дёрнул её за руку и потащил вон, на выход.

– Э, мля! Я не понял! – Голос был не иначе того старшеклассника. В каком же он классе? В шестом? В седьмом? Лёня отпустил руку девицы, наспех ей сунул в руки сумку, подчёркнуто медленно подтолкнул её, иди, мол, иди… А сам, с гулким, как молот, сердцем, повернулся к компании. Как на эшафот.

– Ты чё, олень, припух?!

Старший выделялся из группы и росточком и откровенно злым лицом. Голос его ломался и он, очевидно, использовал новый тембральный диапазон как средство угрозы.

– Тебе кто позволил так к пацанам влетать?! Ты, веник драный!

Шло предварительное оскорбление перед побоями. Накручивание и нахлобучивание петушиного гребня. Лёня, который стоял как парализованный, хотел ответить достойно, но в то же время приветливо, чтобы сбить агрессию, разрядить обстановку. Но мешало волнение и ком в горле. Поэтому он жалко выдавил:

– А чё вы так… с ней…

– Чего? Я не понял, ты чё хамишь что ли? – Неуверенный тон оппонента вдохновил переростка. – Иди сюда, чудо!

– Это Вестрик с нашего класса! – Радостно сообщил Круглов. – Отстой по жизни!

– Иди сюда, Хестрик! – Сказал длинный и сам подался к нему.

Левой рукой он цепко ухватил Лёню за шею, а правой изготовил кулак, показывая намерение. Лёня инстинктивно подался назад, но голова, попавшая в прихват, не позволяла ретироваться. Тогда он ухватил обеими руками тот самый кулак, чтобы блокировать его движение к лицу.

– О, ё! Ни фига себе! – Удивленно вытаращил глаза старшеклассник и все засмеялись.

Кулак, естественно, увяз, но вот колено длинного жердя неожиданно угодило под рёбра. Лёнька охнул, но руку противника не отпустил. Второй удар колена пришёлся под «солнышко». Леонид поперхнулся и только тогда отпустил свой «клинч». Шею рванули, и он хлюпнулся на пол, оставив все попытки защищаться. Живот страшно сдавило и не хватало сил для вдоха.

– Я тя, чепушок, ща разрисую! Чтоб не борзел больше! – Орали над ним. Но Леониду было уже всё равно, как получать и сколько. Удивительно странно: на душе было хорошо, хотя хорошим его положение не назовёшь.

– А может, лежачего не будешь трогать? – Предложили сверху. Лёня не видел кто, но голос был новый. Сильный голос. Дых более-менее выровнялся, и Леонид из скрюченного эмбриона принял сидячее положение.

Рядом с жердём стоял парнишка Лёнькиных лет, пожалуй, да. Только плотный какой-то и собранный как пружина. Длинный превосходил его ростом, но рядом с плотным в зачёт это не шло. От парнишки исходила уверенность, чего как раз не хватало Лёньке всегда.

– Ты чё, лезешь?! Ты кто такой?! – Заорал жердь на него. Вкусив легкой победы, его несло, и он не почувствовал разницы в противоборстве. – Вы чё, все салаги думаете?! Ты в каком классе? А он в каком? Вы чё, совсем страх потеряли?! Да ты ж, барсук, ща рядом ляжешь! Я тя ща…

Последняя фраза смазалась хлёстким ударом. Лёня не увидел, зато рассмотрел изумлённое лицо длинного. Его перекосило то ли от удара, то ли от удивления. От зуботычины он отпрянул на три шага назад и сейчас рассматривал соперника. Было заметно, что он трусит, но даже для жердя было очевидно, что у него крохотные секунды на реабилитацию. Авторитет ей-ей готов был лопнуть. Зарычав, он кинулся, размашистым движением культи пытаясь зацепить голову плотного. Парнишка с легкостью поднырнул, пропуская шлагбаум и четко размеренным ударом обозначил точку на подбородке противника. Гулко отозвалась кость, и длинного кинуло вперёд об пол. Ещё миг назад он хорохорился, а теперь лежал на животе и как будто прислушивался к половицам. Парнишка деловито подошёл к поверженному и приподнял того за подмышки.

– Ну-ка, помогите! – Кинул он притихшей свите развенчанного короля. На помощь бросились безоговорочно, оттащили длинного к стене, приспособили спиной полулежащим. Глаза того были закрыты.

– Нокаут. – Констатировал плотный. – Ничего страшного. Через минутку очухается.

Он обратился глазами ко всем сразу.

– Чолдарев! Шанин! Слайчик! Ну, надо же! Я вам что говорил? Не общаться с этим бесом. Вы тоже огрести хотите?

Не получив ответа, он приказал:

– Марш в класс! Потом поговорим…

Заметив Круглова, спросил:

– А ты кто? С параллельного? Давай, скачи тоже… Ещё раз увижу с ним, обоих отоварю!

Когда они остались одни, парнишка протянул руку Лёне.

– Степан. Для друзей просто Стёпа.

– Лёнька. Леонид. Здорово ты его…

– Ерунда! Я на бокс хожу. Мне стыдно проигрывать таким.

Он кивнул на пришедшего в себя старшеклассника. Тот крутил головой и соображал, где он и что с ним такое.

– Видал? Короткая амнезия. – Стёпа усмехнулся. Так бывает, но потом придёт в норму и вспомнит.

– Не боишься, что своих с класса позовёт? – Они вышли из гардеробной.

– Этот не позовёт. – Мотнул головой Стёпа. – Он отстойный из всех. Потому и собирает кодлу из мелких, чтобы там хоть выделяться. А если б и позвал, пускай… Не стремаюсь как-то, знаешь…

Он перевёл разговор на Лёню.

– У тебя-то с ним чё? Не поделили вешалку в раздевалке?

– Они сумку у девчонки отняли и пасовали друг другу как мячиком.

– А-а! Постой-постой, дай догадаюсь… Это у Людки Каршинковой, по ходу. Нашенская она, угу… Вреднючая. По ходу сама нарвалась. Но ты всё равно, молодец! Девочек надо защищать.

Они приостановились, и Степан взглянул ему в глаза.

– Жила у тебя есть, раз на крупного прыгнул. Только боец ты никуда, ни техники, ни теории… Ладно! Будет время, я тебя понатаскаю. Покажу кое-что. А вообще, знаешь, Лёнчик, меня ведь скоро к вам переводят. В ваш Б.

– Почему так?

Стёпа пожал плечами.

– Не тяну, по ходу. А может, другая причина, не знаю… Так что ещё меня увидишь.

Так в 95-ом произошло знакомство Лёни со Стёпой, которое, по сути, стало поворотным в жизни Вестрикова. Степана Корольчука действительно перевели в их класс, и очень скоро он подвинул всех лидеров в коллективе. Лёне он не стал явным другом «не разлей вода», но задевать его больше не осмеливались. Уверенности у Вестрикова на аршин поприбавилось, тем более Корольчук, как и обещал, позанимался с ним теоретически, а после и практически. Удар Лёня ставил сначала на «лапах», потом на груше и каждый раз представлял лицо щербатого Толика. Не было давно уж ни обид, ни сожалений. То было прощание с проклятием.


ГЛАВА II


КОРОЛЬЧУК. 2000-й год


В светлом и просторном кабинете географии светло-пегая девчушка старательно выводила в тетради незыблемые формулы школьно-прикладной физики, а молодой человек, похаживающий близко, монотонно разжёвывал ей рабочие моменты задач.

– Теперь эти данные вставляем в формулу Ома и находим силу тока для указанного участка цепи. Ничего архисложного, Катюнь. Всего лишь логическая взаимосвязь между заданными константами. Ну, чё там выходит? Вот…. Да-да, всё правильно! Теперь, давай, по второй задаче: там надо наперво массу определить, а потом… потом. Потом по этой вот формуле вычислим количество теплоты плавления. И будем нам счастье…

С этими словами молодой человек как бы невзначай положил руку на плечо девушки, но тут же, вероятно почувствовав некое напряжение с ответной стороны, немедленно её убрал.

– Никаких заморочек! Всё как дважды два – предельно просто и элементарно, как сказал бы Ватсон.

– «Элементарно» говорил не Ватсон, а Шерлок Холмс Ватсону! – Подчёркнуто поправила его девушка, продолжая выводить решение.

– Да? – Удивился парень. – Сколько раз смотрю этот фильм, а так и не понял, кто кому говорит «элементарно».

– Почитай лучше книжный подлинник. Там нет никаких «элементарно».

– Вот так даже, да?

– Вот так. – Девушка закончила и положила авторучку. – Я, может, дура в физике, но в литературе меня не подрежешь. Проверь, Тёпа…

Тёпа, в полном имени Степан, пробежался глазами по неровным столбцам задач и удовлетворительно хрюкнул.

– Всё просто ОК. Зашибись, канает под четвёрку.

– Почему не под пятёрку?

– Ну… – Парень помялся. – Написать мало, надо обосновать…

Девушка фыркнула.

– А ты на что? Научи… Кто из нас кого подтягивает?

– Понимаешь, Кэтти…

– Не называй меня Кэтти!

– Ладно, ладно, Кать… Просто научить можно того, кто… Хочет научиться.

Девушка сделала каменные брови, и Степан поспешил с разъяснениями.

– Да нет, не в обиду сказано, просто… Вот ты, любишь книжки читать литературные, да? По «истории» у тебя блестяще и вообще тянешься к гуманитарным дисциплинам. Тебе это нравится и учить тебе этому не нужно. Само как-то прёт, да? Вот… а у меня… Меня физика и математика вдохновляет. Человека нельзя научить тому, чему он не хочет учиться. Всегда будет противление и тормозные колодки.

Девушка Катя с удивлением и заинтересованностью поглядела на парня, кокетливо выпятив нижнюю губу.

– Да ты, оказывается, психолог, Степан Какойтович.

– Васильевич. Степан Васильевич. Но не называй меня по батюшке. Для тебя я просто Тёпа. А насчёт психолога… Какой к черту из меня психолог. Просто есть опыт. Я, когда боксом занимался, мой тренер ставил меня натаскивать новичков. Так вот! Почему-то попадались пацаны с нормальными данными, но с отсутствием всякого интереса. Не было у них желания вкладывать душу. Ни в удар, ни в технику. Не за своё взялись, понимаешь? Я такие вещи чувствую. А попались такие… Дрищ дрищом, а так тебя умотает по рингу, что и непонятно, кто кого водит. Так и везде! В любой науке и отрасли. Возьмёшься не за своё, будешь буксовать, да отплёвываться. А наступишь на свою линию, всегда будешь в джек-поте.

– Да? – Девчонка с любопытством разглядывала его, и Стёпе это было приятно. – Слушай, Тёп, а почему ты бросил бокс? Ты же, как говоришь сам, наступил на свою линию?

– А-а, а вот это другой вопрос! – Степан почесал у себя за ухом. – Видишь ли, бокс дал мне много, но и забирает он не мало. Я не спорю, можно развиваться, но… Сотрясения мозга, провалы в памяти и.т.п. Раздавленная переносица и полная инвалидность к пятидесяти – это не то, что мне нужно. Пример Мухаммеда-Али меня не вдохновляет, понимаешь?

– Понятно…

– Да ничё тебе не понятно! Я, Катюня, из спорта беру то, что меня привлекает на текущий момент. Медали, призы – это всё трэш, вот поверь мне, это не главное!

– А что главное?

– А главное – измерить себя в чём-то новом. Найти себя в этом новом. Или не найти. Бокс, например, воспитал меня как личность. Спасибо Павлу Геннадьевичу, тренеру, – это человек-глыба! Я пробовал после бокса побороться, ходил на греко-римскую… Знаешь, ни о чём! Не моё. Это возвращаясь к теме о своей линии. Попробовал себя увидеть в единоборствах. Не увидел. Там нет моей энергетики. А тем более школу рук не переделаешь под ноги. Сейчас вот увлёкся лыжами. И знаешь…

Стёпа улыбнулся, чем вызвал у Кати ответную улыбку.

– Я будто сто лет хожу на лыжах. До того легко и не напряжно!

Девичья улыбка крайне волновала, а ещё пьянила. Степан, который не терпел алкоголя, но разок всё-таки тюкнул однажды из любопытства, теперь переживал аналогичный эффект. Только от водки он тогда поплыл и поглупел, а сейчас просто поглупел, и текущее помрачнение рассудка было волнующе приятно.

– А я тоже люблю ходить на лыжах! – Заявила Катя.

– Да ну!

– Да-а!

Девушка явно кокетничала. Неосознанно. В природном своём девичьем клише, больше забавляясь и играя, чем имея какие-то мысли. Хотя Степан её и привлекал, но интерес этот был обусловлен тягой к личности. Возможно, лидеру, верховому… каким этот парень являлся на текущий момент в классе. Нравился ли он ей по-настоящему – ответить на этот вопрос она не могла и не заморачивалась. Стёпе же казалось такое поведение однородно однозначным: он ей нравится.

– Тогда, Катька, можно на пару пробежаться в воскресенье! Я знаю отличную лыжню!

– Я тоже знаю. Ты парк, имеешь в виду?

– Парк – это для «чайников». За городом есть такая накатка.

– А без лыжни слабо?

– Не понял. Как без лыжни?

– Про свободный стиль слыхал?

– Коньковый ход? Ба! Так это ж… Вау! Только не говори, что ты мастер так бегать.

– Я-то нет. Думала, может ты такой всесторонний меня бы обучил. А?

– Ну-у… Во-первых, если увлекаться таким бегом, нужны лыжи чуть покороче да поуже, палки подлинней и ботинки ботфортами выше. Такой ботинок фиксирует голеностоп и помогает избежать вывихов и растяжений.

Катя нарочито вскинула глаза вверх, цокнула язычком.

– Начинается… Просто скажи: если нет, то нет. Я видела, как дядечки без всяких там высоких ботинок на простых лыжах ой-ё-ой!

– Ну да, можно и так! – Разулыбался Стёпа, видя всю абсурдность с этой девчонкой строить из себя знатока.

– Можно и так. Я сам практиковал на своих, когда только начинал… Скажу сразу: падал много. Потом стало получаться, поехал. Будоражит и радует, всё это присутствует, но… увы, мастером не стал, продолжал падать. Пусть и реже, но не без этого.

Девушка, стрельнув глазками, томно проворковала:

– Ну и как? Ничего не растянул?

– Не растянул! – В тон издевательской насмешке ответил Стёпа. – Но каждое неправильное падение приближает вероятность…

– Не лечи, Тёпа! – Перебила Катя и обворожительно улыбнулась. – Покажешь мне коньковый ход?

Сидящая за партой девушка, жеманно наклонив голову, глядела на стоящего парня снизу в верх. И взгляд кокетливых глаз, и улыбка, и приглушённое последнее слово «ход» ударной волной врезались в сознание юноши.

– Ну, конечно… покажу. – Чувствуя, что тает, он поспешил увести взгляд от этих глаз- «колодцев».

Девушка захлопнула тетрадь.

– Ну, всё! На сегодня хватит знаний! А по поводу воскресенья… Я тебе позвоню, Тёп

Она быстро всё скинула в свою небольшую сумочку и, бросив лукавый взгляд на юношу, вдруг заявила:

– А если я не одна приду?

– В смысле?

– У меня есть подружка. Олька. Мы всё время по выходным вместе, а тут…

Катя изобразила виноватую улыбку.

– Тёпа, ей будет одной скучно без меня. Ты не против, если она тоже…

Степан, в планы которого не входило третье лицо, постарался как можно нейтральней промямлить:

– Валяй… Не против.

Словно спохватившись, спросил:

– Она… так, или тоже на лыжах?

– Я её сагитирую! Есть у неё лыжи.

– Чудненько. – Степа заухмылялся. – Тогда и я тоже приглашу друга. С лыжами. Что скажешь?

– Просто великолепно! – В тоне девушки неподдельно звучала радость. – Будет лыжный квартет. А он симпатичный?

– Кто? Квартет? – Переспросил Стёпа, хотя изначально понял подоплёку вопроса.

– Друг твой.

– Тебе-то чё?

– Да ничё… Олька спросит.

– Скажи: чуть красивши Кинг Конга.

– Как остроумно… а всё-таки?

– Не урод. Может и тебе понравится.

– А мне ты нравишься!

– Чего? – Степан подошёл близко, вознамерившись во что бы то ни стало перебороть глазами насмешливую девчонку.

В её «колодцах» был весёлый вызов и только. Но… не только. По определению колодцы опасны глубиной и Стёпа, который за свою короткую жизнь переобщался со многими ровесницами, умел подавлять своей энергетикой любую, теперь же элементарно «тонул» в том, что он окрестил колодцами. Там на дне зелёных глаз он нашёл… власть. Её власть над собой. Знала ли об этом сама Катька? Наверно, да. Эти девки, как считал Степан, такие коллапсы считывают и получают наслаждение от подобной власти.

– Ладно… Всё… Созвонимся. – Глухо буркнул парень.

Отвернувшись, он сбросил все пожитки в папку и не прощаясь вышел из класса. Подобное помрачнение рассудка ему нравилось и не нравилось одновременно.

Эту девочку к ним перевели полгода назад из 121-ой школы. Простая, белокурая, без тени макияжа. Ни о чём. С первого взгляда… Посадили её к Вестрикову. Тот, тюлень, похоже сразу втрескался, чем немало повеселил Степана. Вот ведь тютя! Серая мышка окрутила. Самому Стёпе нравились ярко вычурные девицы, которые давали себя помять да полапать, без долгосрочных отношений. Какие долгосрочные? Когда некогда и впереди новые не взятые рубежи? Да и тренер шутит: мол, пипкой не балуйте, сынки, а готовьтесь к соревнованиям. Степан попривык быть простым в отношениях, а кто из слабого пола стремился усложнить их с целью упрочить, с теми категорично расставался. Корольчук любил себя и свою фамилию. Он знал себе цену и оценивал себя по десятибалльной шкале. Задумываясь над своим «Я», в свои шестнадцать лет он искал свои качества в великих личностях, таких как Тамерлан, Гитлер и Сталин. Помногу читал о великих полководцах, а когда вошёл в силу интернет, понатыкал закладки везде, где можно. И хотя он не видел себя напрямую в роли диктатора, однако многие принципы брал с тех людей, кто ведёт «стадо», но сам не в «стаде». Стадом, он считал, быть не обидно тем, кто по духу своему определён быть ведомым. Толпа не может обижаться на то, что она толпа. Просто она должна слушать, что ей говорят сверху. Стёпа же верховодил с яслей. Мутузил во дворе пацанов постарше себя и пошёл в кружок бокса раньше, чем в школу. Как-то сразу с малолетства пришло понимание, что сила – главный рычаг в любых взаимоотношениях. С победами в спорте росло убеждение, что и в жизни всё также: если уверен – победил, не уверен – проиграл. Достаточно простая формула, по которой тебе что-то даётся, либо не даётся, хоть лоб расшиби. В классе никто не смел ему возразить и даже тот, кто по праву считался дерзким и «центровым», рядом с Корольчуком уходил на задний план. Сомневающихся в его лидерских задатках, Стёпа быстро разубеждал в мальчуковых спаррингах на школьных задворках. На «разы» он вставал не однажды, и всякий раз треть школы свидетельствовала его победы. Разумеется, при таком бешеном рейтинге у него шустро насобиралась куча друзей. Мнимых друзей, к сожалению. И Стёпа это понимал. Потому-то он одним позволял быть «друзьями», а других только жаловал рукопожатием. Равных по духу он пока не видел. Были конечно «ботаны», которых он уважал за знания и интеллект. Но то была каста, требующая покровительства Сильного. Его покровительства. Опять же всем он защиту обеспечить не мог, но те – «ведомые», зная за ним статус справедливого «решалы», сами искали с ним аудиенции. А он, Степан, разве мог посрамить имя своего, возможно, предка. Конечно, нет. Где в лоб, а где нахрапом, но чаще уже, словом, он третейски разруливал нехорошую ситуацию. Вестриков был одним из этих «ботанов», которым Степан благоволил. Лёнька не был «умником», учился так и сяк, но было в нём что-то такое, что привлекало Стёпу. Пытаясь разобраться, чем этот хлюпик «не от мира сего» вызвал его симпатию, Степан обратился к литературным классикам. И узнал, что дружили, оказывается, разные Онегин и Ленский, Печорин и Грушницкий, Болконский и Пьер Безухов. И даже в песне у Высоцкого дружили сам поющий и тот, кто не вернулся из боя. «Разнополярность» – понял Стёпа. Как в магните плюс тянется к минусу. Кто из них минус, Степан решил сразу. Вестриков был нелюдим, практически «неконтактен», смотрел тускло и ходил голову в плечи. Пока он, Стёпа, не взялся за него и не приподнял за подбородок. Чрезмерное обилие минусов побудило Степана «почистить карму» слабому. Кстати, это он тоже прочёл в книжке. Получалось, что он по жизни делает всё правильно. Слабым даёт поддержку. Сильным не даёт зазнаваться. Вестриков с его подачи за каких-то три месяца научился стоять и двигать кулаки в потенциальных врагов. В потенциальных, потому что, реальных-то и не осталось. Ещё бы! Стёпа едва только вошёл в их класс, (его таки перевели), как сразу всем стало понятно, кто вошёл. Слава есть слава, она впереди идёт… Лёнька преобразился, но несмотря на то, что Корольчук выдавил из него почти все минусы их магнит не разъединился. Назвать другом он его не мог, в силу предубежденности. Но поразмыслив, поослабил свою теорию ведомых и ведущих. Гипотетически два сильных человека не могут дружить. Факт. Будет соперничество, вражда и зависть. Опять же два плюса отталкивают друг друга, как и два минуса. Значит эти Онегины, Болконские и Печорины дружили со своими антиподами не просто так. Сильный брал у слабого то, что ему не хватало. Его слабость. Дабы, чтобы стать, возможно, великодушным и благородным в его глазах. А слабый, естественно, мог брать у сильного только «железо», чтоб воспользоваться им как своим щитом. Вот и весь культурный обмен. Ха-а! Вот и всё! Порешив дилемму таким образом, Стёпа бросил загружать голову философией и предался своим рутинным тренировочным дням. Не то, чтобы они дружили с Лёнькой, да нет. Какой там… У Стёпы своё, у Лёньки своё, вроде как мать больная… Правильней сказать, они приятельствовали. Лёнька смотрел ему в рот, как и положено, многие ведь смотрят…

Но и он, Степан Корольчук нет-нет, да и прислушивался к мнению хлюпика. Странно. Но впоследствии, Степан всегда приходил к тем же выводам, что и Лёнька. Подспудно, видимо, этот момент и объяснял причину их дружбы. Или приятельства. Когда, бывало, Стёпе требовался совет, он обращался именно к Вестрикову, а не к мнимым друзьям, которых у него было с херову тучу.

Когда у Лёньки появился «друг» в юбке, Корольчук заулыбался. Ну-ну! Хлюпик влюбился. И нашёл ведь в кого. Ни рожи, ни …! Очень скоро Степан поймал себя на том, что думает об этом даже на тренировках. Это был нехороший симптом, так как на тренировках Корольчук думал только о тренировках. Он стал искать объяснение, а поскольку считал себя неглупым парнем, быстро сообразил в чём дело. Как бы смешно не звучало, а он, сильная личность, просто словил «ревность». Наитупейшее слово, поскольку правильно не отражает состояния Стёпы. Ревность к кому? К пацану? Бред! Точней б было выразиться это был «синдром потери друга» Хотя опять же, какой из Вестрикова друг? Приятель, да! А друзья у него все по секции. Как близнецы. Позубоскалить с ними всегда праздник. Но что странно, ни к одному из этих друзей Стёпа за советом не ходил. А к приятелю Лёньке, да. Закончив рассуждать, Корольчук решил присмотреться к этой «мышке» и неожиданно понял, что она, в принципе, «ничего». Фигура, конечно, отстой, но улыбка…. Улыбка покрывала все её недостатки. Когда новенькая улыбалась, внутрь что-то входило, отчего сердце гулко выбивало дробь, а губы тянулись в ответной улыбке. Становилось хорошо, вольно и бестолково. Абсолютнейший идиотизм, не поддающийся логике. Уж сколько Степан перевидал этих улыбок, и хоть бы хны! А тут на тебе, пожалуйста! Что в ней особенного? Он теперь понял Лёньку. Он понял ребят, что попадали под гипноз этой улыбки. И он понял, наконец, отчего все девки в классе невзлюбили Екатерину. Что ж, добро! И Корольчук, плюнув, решил оставить как идёт. Пускай тешатся! Влюблённые…. А ему есть чем заняться! Он сильней всех слюней.

Вольному воля! Так считал Стёпа, но кто там СВЕРХУ решил по-другому. Катя Шмелёва была предметный гуманитарий. Это значило, что несмотря на прилежание, девушка не тянула точные науки. Ну, никак! Чего не скажешь о литературе, истории, географии, философии. По этой линии она могла дать фору любым зубрилам класса. Зоя Борисовна, видя диссонанс, решила подкорректировать успеваемость небезнадёжной ученицы. Подтянуть руками его, Степана Корольчука. Знать бы, к чему это приведёт, Стёпа, видит бог, отказался бы. Но он пожал плечами и согласился. Возникло желание расставить всё по местам. Он не раз ловил на себе скользящие любопытные взгляды новенькой, а коли так, то не видел огромного труда разбить сердце очередной дурочке.

Заниматься решили два раза в неделю, подтягивая для начала физику и математику. После занятий они оставались в пустующем классе и … С физикой дело налаживалось, с математикой пока не ясно, ну а сердце он ей разбил… вряд ли. Зато стал беспокоится за своё. Скажи ему кто-нибудь раньше: видишь вон ту? Скоро тебя охмурит. И он бы рассмеялся в лучшем случае. В худшем – пробил «фанеру» чудаку. Но сейчас смеяться не хотелось. У этой светло-русой кроме улыбки, было ещё одно оружие. Её зелёные глаза-колодцы, в которых он тонул и растворялся. За собой Корольчук никогда не замечал сумасбродных мыслей. Считал себя трезвым практиком и логиком. А тут не пойми откуда такие образы взялись: «колодцы», «тонуть» Как у захудалого поэта. Может ему забросить спорт и начать сочинять стишки? Тьфу, ты, наваждение, ей богу!

Увлекаться девушками Корольчук не хотел. Во всяком случае, так серьёзно западать, терять сон и аппетит. Подобные вещи шли вразрез с его теорией Сильной руки. Все Великие по праву пользовались женщинами, но никогда не позволяли пользоваться собой. Поэтому, когда он сообщил, что приведёт на рандеву друга, он имел в виду Лёню. Того, кто изначально был влюблён в эту светло-пегую… Это хорошо, что она притащит подругу. Олька, кажется… Вот ей он и займётся. А Катька, ха! Вот она вытаращится, когда узнает, что друг, не кто иной, как её сосед по парте. «Пусть Леонид возьмёт её на абордаж, а то гляжу что-то приуныл. Небось, думает, что отбиваю…» Сам Степан решил демонстративно ухаживать за подружкой Олькой, дав понять Шмелёвой, что она ему неинтересна. Поразмыслив так, Корольчук повеселел и забежал в кафешку перекусить на скорую руку. Разыгрался аппетит, что было весьма неплохим признаком…


ГЛАВА III


ШМЕЛЁВА. 2000-й г.


Две недели спустя


Спуск был пологим и смешным, на первоклассника. Это был даже не спуск, а так себе уклон. Уклончик. Но Катя ухитрилась упасть на нём четыре раза, извалявшись в снегу как в муке. Она не претендовала на медаль, правда самолюбие претило ей выглядеть неумейкой. Хотя, с другой стороны, она всё же привлекала внимание. Внимание того, кого имелось целью привлечь.

– Снегурочка! – Степан подкатил, мягко притормозив рядом с упавшей девушкой, протянул руку. – Когда научишься съезжать?

Он улыбался и это, наверное, было главное.

– А ты учи лучше!

Она деланно надула губки и принялась стряхивать снег.

– Ну ты Снегурочка!

Он начал ей активно помогать отряхиваться, но Катя одёрнула его руку, когда та дважды прошлась ниже спины.

– Снегурочка. – Недовольно выговорила она. – Спасибо тебе, что не рифмуешь это слово!

– Не понял я… Как так рифмовать? С чем я должен рифмовать?

– А ты догадайся!

Девушка улыбнулась, прекрасно осознавая, что улыбкой своей сглаживает «колючесть» и привязывает парня надёжней.

Лыжи её интересовали, не больше, чем футбол или бокс. Катюха была поэтической натурой. Но из спорта вынесла только одно: побеждает в нём тот, кто имеет волю побеждать. А если правила не соблюдаются, придумай свои обходные фишки, чтобы переиграть оппонента и получить нужный результат. Так и со Степаном получилось. Когда он пригласил её на лыжню, она подумать не могла, что он приведёт с собой Лёньку Вестрикова, её соседа по парте. Да ладно бы привёл. Он демонстративно отстранился от неё самой и стал открыто оказывать знаки внимания Ольке, что естественно сказать, не могло не ударить по Катиному самолюбию. Катя была умная девушка, и в принципе не была бы против, если бы Стёпа стал вдруг ухаживать за её лучшей подругой Олькой. Но только не после того, как Стёпе стала нравится она. А то, что она ему нравится, это Катя знала. Не понимала, а именно знала. И вдруг, нате, распишитесь! Щелчок вам по носу, ну не-ет… Тут-то и пошли в ход те самые обходные фишечки, завуалированные приёмы. Катя на лыжах ездила ни хорошо, ни плохо – посредственно. Как и Олька, впрочем. Только парням это было не обязательно знать. И получилось, что Олька ни дать, ни взять просто мастер лыжной ходьбы. По сравнению с вечно падающей и чуть ли не хныкающей Катюхой. Она куксилась, жаловалась и обещала, что не оденет никогда «эти дурацкие лыжи». «И вообще, зачем она пришла? Чтобы падать?» В итоге, почувствовав ответственность и виноватость, Степан бросил валять дурака и передал Ольку на попечение Лёньки. А сам…Ну, конечно, куда он денется…

Нравился ли ей Стёпа? На этот вопрос она не могла ответить однозначно. Наверно, да. Её привлекали такие лобастые, твёрдо уверенные парни. Любовь не любовь, но сердечко захолаживало, когда на неё смотрели как на богиню бравые хулиганистые мальчишки. Это льстило ей как девочке. Девочке, в которой очень рано стала развиваться женщина. К своим пятнадцати годам она понимала суть магнетических явлений как взгляд, улыбка. Она многое почерпнула из русской и зарубежной литературы. Чужой бабий опыт она по недомыслию пыталась сунуть в свой багаж. Однако, очень быстро сообразила, что переигрывает и рискует всё опошлить. Увы, она не была красавицей. У неё не было длинных изящных ног и волнующей выпуклой груди. Зато была беспроигрышная улыбка. Её-то она и оттачивала перед зеркалом в ванной комнате. «Инструмент» был дан от бога, а вернее от мамы, и действие его было опробовано на многих ребятах. Безотказное оружие, которое делало из грубой сквернословящей шпаны податливый пластилин. Главное, знать – когда надо и с кем. В том или ином случае получалось одинаково волшебно: хулиган таял, а не хулиган просто терялся в пространстве. Попадались и толстокожие, но эти не смели войти в её зону, когда ей покровительствовали более сердитые. Как Стёпа, к примеру. В классе он лидер. И особенно приятно, что такой лидер влюблен в тебя.

– Сколько раз говорить: скатываешься – не стой прямой как линейка. Корпус наклони, колени – вот так! А здесь скатиться-то – раз плюнуть! Здесь и угол создавать не нужно, чуть подайся вперёд, да в коленках приопустись. Вот, смотри…

– Это я знаю! Я падаю, когда хочу остановиться.

– Останавливаться я тебя научу потом! Ты пока научись по ровной скатываться…

С того походного раза, они лишних людей на лыжи не приглашали. К чему? Степан на правах маститого спортсмена обучал её как что, да правильно, а ей, разумеется, не могло это не нравится. Её забавляло его снисхождение, тем более что на таких крохотных спусках она могла бы и не падать совсем. Только зачем быть умехой, когда парень сопротивляется её чарам. Противление было заметно, когда он часто отводил глаза и попросту грубил ей в ответ. Тогда Катя допускала касаться себя: плеч, талии… На остальное у Стёпы пока не хватало смелости. Да и то, эти прикосновения случались, когда ему требовалось сформировать у ней чёткий контур лыжного ходока. Тем не менее, она чувствовала, что это приносит Стёпе неземное наслаждение. А ей? Ей, впрочем, тоже…

– Тёпа, а можно тебя спросить? – Обратилась Катя, когда они накатались досыта, и теперь по вечёрке возвращались домой.

– Спрашивай.

– Зачем ты тогда… Лёню привёл? Ну, в первый раз тогда, в воскресенье?

– А ты зачем, Ольку?

– Я… Ну…, пожалуй, дура была.

– Ну и я тоже…, наверно, дурак. Хотя… не знаю. Приятное тебе хотел сделать. Он же тебе нравится.

– Кто? Лёнька? Вот, ещё! Я тебе уже сказала, кто мне нравится!

Степан не нашёлся с ответом и что-то промычал или хмыкнул. Они уже подошли к её дому, подъезду и Катя повернулась к нему попрощаться.

– Ну всё! Давай мои лыжи!

Степан передал её пару лыж и, вроде как покровительственно похлопал по плечу.

– Ты сегодня молодец. Уже видны успехи… Ходишь хорошо, спускаешься, ладно… Подучимся. Главное, я считаю, есть задор. А остальное приложится! Во-от… Ну, что? Тогда до следующего воскресенья?

Катя, улыбаясь, кивнула и неожиданно для самой себя поднялась на носочках и приложилась поцелуем Стёпе в нижний уголок губы. Тот на миг опешил, захлопал ресницами и запоздало потянулся в ответ. Но Катя отстранилась, рассмеялась и, повернувшись спиной, побежала в подъезд. Сегодня юноша уснёт не скоро!

Дом её встретил запахами кухонных котлет и жареной картошки. Конечно же, сегодня кулинарил папа.

– Папка, как вкусно пахнет! – Вбежав на кухню, она чмокнула отца в щёку. Щетина традиционно уколола нос.

– Да, ладно, тебе подхалимка. Последняя партия… моя вина. Черненькие. Да и запах ещё не выветрил. А ты говоришь, вкусно…

Папа улыбался, выгоняя полотенцем жар плиты в приоткрытое окно.

– Ну, у тебя не все такие, – критически осмотрев тарелку отрезюмировала дочь. – А вообще, голодные девочки всё съедят. Мама, ещё на дежурстве?

– На дежурстве. Эй-эй! – Прикрикнул тот, глядя, как её дочь уминает за щеку одну из удавшихся котлет. – А ну ка мыть руки, во-первых. А во-вторых, убери лыжи куда надо! Разбросала в прихожей…

– Слушаюсь! – Задорно отрапортовала Екатерина и убежала в прихожую.

За ужином зашла речь о её досуге и новым увлечением лыжами.

– Ну и как вообще? На спортивном поприще?

Папа всегда говорил через набитый рот, хотя сам её учил сначала прожевать, а потом сказать.

– Нормально, папка… Нравится. Из всех вариантов спорта.

– Да? Что-то я не помню твоей радости, когда я тебя ставил на лыжню в семилетнем возрасте.

– Ну, папка! Я ж маленькая тогда, глупенькая…

– Да-да, понял. А сейчас, надо думать, в тебе раскрылись чакры будущей олимпийской чемпионки. Это, судя по тому, как ты дважды в неделю убегаешь в парк.

– Это плохо, папа? – Катя, то ли в силу голода, то ли пренебрежения, проговорила это тоже через набитый картошкой рот.

– Это неплохо, доча. Только скажи мне на милость! Чакры эти самые в тебе раскрывает, не тот ли провожатый, что я видел в окно?

Если Екатерина смутилась, то никак не показала. Отцу даже примерещилась лукавая улыбка. Тонкая. Еле уловимое движение губ. Коронный приём его супруги, в бытность ещё невестой.

– Это Стёпа. Он учит меня как двигаться. И … учит всему, что с этим связано.

– Во как! Надеюсь, за пределами лыжного спорта, вас ничего больше не связывает?

Сказал и поперхнулся. Дочь смотрела на него также как жена. Один в один. Когда он брякал чего-то, не подумав.

– Связывает, папа. Это физика. Он подтягивает меня по этому предмету.

– Замечательно, Катюша. Дело хорошее. Ты не подумай… я нормально отношусь ко всему этому.

– Папа! Он меня подтягивает в физике и по мой просьбе учит ездить на лыжах.

– Всё-всё! Брэк! Че ты так? Была б счас мама, она бы наизнанку тебя вывернула: как и что… а я по-отцовски! Стёпа так Стёпа… Я ж не против.

Отец улыбнулся.

– Я тоже был молодой, Катюха. И девчонок провожал. И не одну. Поэтому спрашиваю…

– Понимаю.

– Да ладно. Понимает она… Вот будешь взрослой, будешь понимать.

Он разлил чай по пиалам и достал из холодильника вчерашний тортик.

– Тут вам с мамой. Остатки былой рос…

– Пап, здесь три куска – Перебила Катя. – Мама не будет. Мне три много. Помогай!

Она улыбнулась такой похожей и знакомой улыбкой, что он, который раз поразился невероятному сходству в портретах дочери и Валюшки, его жены.

– Ладненько, раз настаиваешь, тем более пальцы испачкал…

Он облизнул ноготь указательного пальца, а потом, плюнув на этикет, ухватил забористый кусок. Екатерина рассмеялась.

– Ешь-ешь! Тебе фигуру блюсти не надо. А мне пока рановато.

– Поэтому тебе два, а мне один

– Угу-м-м… – Блаженно промычала Катя, проталкивая чаем изрядный кус карамельного торта.

– Сладкоежка, ты Катюха!

– Угу-м-м…

И оба засмеялись.

После ужина, она пошла к себе в комнатку. Перед сном стоило освежить в памяти параграф географии. Папа окликнул её и уже на пороге своей комнаты она обернулась.

– Недели две назад, если зрение меня не подводит, тебя как будто другой кавалер провожал. Или нет?

Она сделала недоуменное лицо, изображая мыслительный процесс, а потом облегченно хохотнула.

– Ленька? Кавалер? Папа, у меня нет кавалеров. Маленькая я ещё… Есть одноклассники и друзья. А с Лёней мы за партой вместе сидим. Хороший парень.

Отец долго, казалось, смотрел в её смеющиеся глаза, а потом уголки его рта дрогнули. Ответно растянулись.

– Хорошо. Иди, занимайся. – Он чмокнул её в висящий над виском локон и пошёл к светящемуся телевизору.

Леня Вестриков, и в самом деле, был хорошим парнем. Товарищем. Но в круг её романтических иллюзий не вписывался. Разумеется, она не могла не замечать его влечения к себе. Но… Таких становилось в её коллекции больше, чем надо и, увы… Конечно, она была приветлива со всеми ребятами и с каждым старалась обходиться ровно. Настолько, чтобы не давать повода… Но, опять же, если «друг» из мальчишечьей среды стремился занять её сердце или мысли, то здесь, по её мнению, дипломатия заканчивалась. Врать себе никак нельзя и хорошей для всех не будешь. А выбор, как она знала из прочитанных романов, впрочем, и сама это чувствовала: выбор всегда делает женщина. Всегда. Если женщина не только красива, но и умна, то её воздыхатель, ухажер, кавалер и так далее, завоевав её, никогда не догадается, что ему только дали её завоевать. Это ведь всегда так было. Она усмехнулась своим мыслям. Такие премудрости носит в своей головке девчонка пятнадцати лет. Подумайте только. Ей ещё и шестнадцати нет. Да и не женщина она. Едва ли только девушка. А уже диалектические основы выводит. Лучше, географию учи!

Она вздохнула и открыла учебник. В географических широтах, где-то на юге Албанской республики произошла очередная смена режима. На климат это, к счастью, никак не повлияло, поскольку территория Балканского полуострова омывается Средиземным морем, имеет богатую флору и фауну и испокон веков не жалуется на растительность. Скучная констатация сухих строчек уводила в сторону мыслей лёгких и непритязательно свободных.

Катя отрывками вспоминала сегодняшний день и невольно-таки вернулась к личности Вестрикова. Лёня был первым, с кем она познакомилась в классе. Нескладный паренёк был достаточно привлекателен внешне. Имел вьющиеся волосы и длинные ресницы. Катю он покорил сразу: тем, что галантно пригласил её занять место за партой рядом с собой. Первое время он всё время ей о чем-то рассказывал, смешил и недурно развлекал. А потом… Потом случилось то, что, наверное, должно было случиться. Катя в одинаковой степени стала общаться с другими ребятами в классе, даже из параллельного, ну и…. Достаточно адаптированная и порядком имея выбор общения, она получила доступ и к другому выбору. Незаметно, да и подсознательно, она стала примеряться: кому улыбаться чаще, а кому иногда. Лёня как-то само собой ушёл на задний план. Да нет, он по-прежнему провожал её до дому, всякое там рассказывал, он был весьма и весьма начитан. Но Катю уже не трогали его мальчишечьи потуги. И кстати, почему? Девушка впервые, пожалуй, попыталась сделать сейчас анализ. Во-первых, ей рано думать о каких-либо отношениях! Во-вторых, она не делает никаких отличий между ребятами! Стоп… Или делает? Совсем запуталась…. Делает. Ещё как делает! Вот два портрета, два человека: Степа и Леня. Лёня Вестриков – начитанный, умный и вполне симпатичный молодой человек. Чего ещё надо. Ей? Ничего. От него ничего. Ничего ей не надо и от Степана. На первый взгляд. Но копнуть глубже: именно его она цепляет и кокетничает именно с ним. Почему? Корольчук как стенка. Плотный и надёжный. Спортсмен. Имеет вес в кругу мальчишек и собирает ахи в кругу девчонок. Он вершина. В отличие от него, Леонид уверенностью не дышит. Совсем. Ни среди пацанов, ни в бабьем коллективе. Прицепился к ней как банный лист и больше напоминает тень. А в последнее время стух и перестал-таки ходить верёвочкой. Сидит, насупившись. Бука букой. Видит и понимает. Понимальщик…

Что же получается? Совсем как в дикой природе? Выходят два оленя примериться рогами, а олениха, пожёвывая траву, лениво ждёт, когда закончится поединок. Предпочтения не красавцу с гладкой шерстью, а победителю. Грубому, сильному и матерому. Чей лоб крепче, а рога жестче. В природе всё просто. От сильного самца пойдет здоровое потомство. Тут ясные помидоры. Но как эта основа основ вяжется с её Катиными предпочтениями? Ведь, получается, неуверенный с ней, часто краснеющий Вестриков проиграл заочно сильному лобастому боксеру. Проиграл без всяких там драк, а ведь они к тому же и друзья между собой… а она? Она никакая не поэтическая натура. Не Татьяна Ларина. А всего лишь олениха? Реагирующая на внешнюю агрессию и ведомая зову инстинктов? Всё!!!

Екатерина громко захлопнула учебник. Хватит с неё! Больше никаких и никому предпочтений. Никакого флирта. И вообще, учиться надо, а не влюбляться, олениха Ларина! Романчиков захотелось? Настроение испортилось. Она выключила свет и укрылась одеялом по самую голову. Вряд ли удастся быстро заснуть. Вот ведь разогнала мозг… Может, дождаться с работы маму? Посидеть с ней, чайку попить? Нет! Мама – это не папа. Мигом из неё всё вытянет. Попробую уснуть. Спа-ать…


ГЛАВА IV


СБОРЫ. 2003-год.

Северобайкальск


В конференц-зале клуба «Небо Байкала» происходила неофициальная встреча представителей горнолыжного туризма. Собственно, представителей было двое, но именно они являлись костяком всех походных заявок. Первый мужчина был кряжист, сух и достаточно крепок на вид. Внешне выглядел на сорок, хотя посвященные знали: Кузнецов разменял шестой десяток. Не далее, как три недели назад отпраздновал юбилейный «полтас» на загородной даче. Пили все, кроме него. Сам Теодор Васильевич зарёкся ещё в далёких восьмидесятых, а если Кузнецов что-то делал или говорил – это было всегда и неизменно со знаком качества. Курить бросить, правда, не получалась или просто не хотел: были на то основания. Как говаривал сам Теодор Васильевич: хоть какое-то баловство да оставить надо. Старики, оно-то, как дети: не любят расставаться с игрушками. А в прейскуранте его игрушек давно значились горнолыжные переходы, рыбалка, шахматы. Раскуривание крепких сигарет он считал занятием вредным, но удивительно приятным. И потому, наверное, хоронить привычку не торопился.