Екатерина Ландер
Потусторонним вход воспрещён

© Екатерина Ландер, текст, 2024

© ООО «ИД „Теория невероятности“», 2024

ОСНОВАНО НА НЕРЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ

Предисловие-напутствие

Приветствуем, дорогой читатель!

Если вы держите в руках эту книгу, значит, таинственный Город избрал вас слушателем своих сказок.

Клубочек историй свился крепко. Подсказки расставлены на нужных местах. Сумрак подкрался к улицам.

Но должны предупредить: эта история – одно большое искажение, и выдуманного в ней ровно столько же, сколько правды. Помните об этом, если персонажи или заведения, которые они посещают, внезапно покажутся вам смутно знакомыми. Иначе попадете в ловушку Перепутья, где переплетаются сны и явь.

Пусть ваше путешествие на Изнанку города будет благоприятным.

И не забывайте главное правило: куда бы вы ни отправились, Потусторонним вход воспрещен!

Люблю этот город, но он молчит по ночам
Безоружен, убит, своих похорон безучастный свидетель
Равнодушный к своим палачам
Похоже, кто-то решил, что мы наивны, как дети…

Вельвет «Продавец кукол»

Пролог
Ключ без двери

Omnia fert aetas.[1]

Приветственная надпись над главным входом в центр НИИ ГИИС «Грифоний дом»

Гавань. Институт гипотетической истории

Отдел оперативного реагирования

Ярослав и Павел Давыдовы

Недаром местные по-особому прозвали дворы – здесь невольно представляешь себя на дне старого большого колодца. Из такого, говорят, даже днем можно разглядеть звезды: настолько он глубокий.

В нелепые выдумки Ярослав не верил, но, шаркнув ногой, остановился, запрокинул голову. Небо над городом темнело фиолетовым покрывалом и звезд не показывало. Только струились в вышине сизые волокнистые тучи.

Ярик поежился. Стоял март, славящийся погодными причудами. Который день ветер приносил с залива промозглую хмарь, и ничто не мешало ей селиться среди людей. Тем более здесь было где порезвиться…

Двор оказался просторным: с собственной парковкой и даже пародией на садик. Полдюжины подъездных козырьков выпирали вдоль стены. Сквозные арки обозначали выходы. Одна вела к Гавани, другая – к следующему двору-колодцу, вглубь острова.

В тени палисадника сгустилась тьма. Сперва Ярослав подозрительно вглядывался в нее, потом плюнул. Неделю назад, с легкой подачи брата, коллеги в Институте окрестили его параноиком.

«Потусторонние в городе занимаются мелкими безопасными делами: держат бары или магазинчики с этническими сувенирами для туристов, чаруют, но в пределах допустимого. Со всего Института работа только у научного отдела. Припомни последний вызов. Ты расслабься, Ярь. Так ведь и нервное расстройство получить недолго».

У лаборантки Лиды Роговой, конечно, были на все свои суждения. А на то, что касается домыслов и суеверий, девушка вообще смотрела сквозь пальцы. Или не смотрела вовсе… Пожалуй, такой беспечности стоило бы поучиться.

Ярик крепко зажмурился и распахнул глаза, аж зарябили в воздухе зеленые мушки. Лида ошибалась – вызовы случались. По мелочи. Казалось, радуйся, что ничего серьезного, но с каждым днем тревога нарастала.

Теперь волнение и нехорошая, будто бы косматая, тьма в углу двора, которая ничем потусторонним себя не выдавала, заставляли Ярослава нервно нарезать круги под спящими окнами «старого фонда».

Не вовремя вспомнились ориентировки. Броские поисковые листовки с детскими фотографиями смотрели на прохожих с каждого столба. Четверо. Два мальчика и две девочки, исчезнувшие друг за другом больше недели назад. Волонтеры искали – не нашли. Местные организовывались в отряды и прочесывали районы, заглядывали под каждый куст, опрашивали сотрудников магазинов и кафе, таксистов – всех. Полиция проверяла версию об убийстве.

Институт доложил в Городское управление о всех зафиксированных энергетических выбросах за последний месяц. Тишина. Пусто.

Когда заканчиваются рациональные версии, люди ищут причины случившегося в мистике. Но здесь чисто оказалось по всем фронтам. И никого, кроме Ярослава Давыдова, это не настораживало. Даже Пашку…

Ярослав поглядел на меловой рисунок, украшавший пятачок асфальта между подъездной дверью и палисадником. Кто-то невесть зачем изобразил под ногами схематичный рисунок ключа.

В сумерках свежие линии приковывали взгляд слепящей костяной белизной. А сразу под ними, почти возле самых ног Ярика, блестела зеркальная лужа. Единственная на весь двор.

Спустя, наверное, целую вечность ожидания над головой зашелестело. Послышалось хлопанье крыльев. Сперва едва различимое, но теперь становилось ясно, что оно приближается, делается отчетливей и громче. На крыше загромыхало, просели металлические листы кровли. Звонко отозвалась задетая антенна.

Большая тень не то зверя, не то огромной птицы мелькнула на краю карниза, нырнула во двор и остановилась, по-лошадиному всхрапывая. От спины существа отделилась человеческая фигурка, ловко спрыгнула на асфальт и заспешила к Ярославу.

Конечно, это был Пашка – непутевый, но почему-то любимый всеми брат Ярика, беззаботная душа компании. Все у них было противоположно: начиная от цвета волос, заканчивая характером и отношением к работе. Странно, что в Институте им оставались довольны. Несмотря на явное легкомыслие.

Пашка будто прочел мысли.

– Вот так и рождаются городские легенды. – Он весело усмехнулся, обернулся на странный гибрид льва с орлом.

Рыжий грифон переступил, расправил жесткие крылья и гортанно заклокотал, посылая клич в небо. Ярослав задрал рукав и демонстративно посмотрел на часы. Время уже так неприлично перевалило за полночь, что скрывать недовольство становилось все труднее.

– Вечно ты опаздываешь…

– Пробки, – пожал брат плечами. Шутка Ярослава не впечатлила, но беспокоиться из-за этого Пашка не стал. Примирительно добавил: – Не злись. Щас по-быстрому разберемся, что там у Гавани, – и домой.

– А слухи множить обязательно? – Ярик недовольно хмыкнул.

– А вот это уже вынужденная мера. Мне не оставили выбора!

Пашка осекся, потому что Ярослав внезапно напрягся, взмахнул рукой, призывая замолчать:

– Ты слышал?

Он смотрел за спину брата – туда, где расплескалась под стенами здания подозрительная темнота. Заметив перемены в лице Ярика, Пашка обернулся:

– Нет.

– Только что… Не нравится мне это.

Пронзительную дворовую тишину нарушил всхлип, точно совсем рядом плакал забытый ребенок.

Пашка дернулся. Ярослав схватил его за рукав:

– Не ходи!

– А вдруг это один из тех пропавших?!

– Откуда взяться здесь ребенку? Ночью?!

Но Пашка уже оттолкнул его руку и широкими шагами двинулся к арке.

– Стой!

Сдерживать упрямца бесполезно – Ярик знал это по собственному опыту и подорвался следом. Тусклый свет из подворотни едва вырисовывал в темноте детский силуэт. Издалека его можно было принять за хитрое сплетение теней. Ярослав и принял. Только странно, почему ни шороха раньше, ни вздоха? Он ведь бродил под окнами битый час… и не услышал ни звука.

Пашка тихонько приблизился, отводя в сторону широкую ветвь колючего декоративного кустарника, который после неудачного озеленения стал навязчивой деталью городского ландшафта. Попробуй в темноте срезать путь дворами, когда гонишься за нарушителем. Одно успокаивало: Потусторонних колючки обдирали точно так же, как сотрудников Института, в этом плане у них преимуществ не водилось.

Ярослав заглянул под куст. На земле, крепко обхватив колени, сидела девочка лет семи. Пашка подсветил телефоном, шепнул через плечо Ярику: «Звони в скорую».

– Маленькая, ты откуда здесь?

Слащавость, важная в разговоре с детьми, Пашке давалась легче, и Ярослав спокойно выдохнул. Все-таки в чем-то способности брата были неоценимы.

Он отвернулся, вытаскивая из кармана телефон, чтобы вызвать службы, но краем глаза поймал какую-то странность. Внутри щелкнуло, напряглось в предчувствии неизвестной опасности. Инстинкты не врут. А инстинкт самосохранения – механизм поточнее знаменитых швейцарских часов.

Девочка оторвала лицо от запачканных белых колготок и внимательно посмотрела на молодых людей. Глаза у нее – сухие, серьезные, острые – походили на лакированные пуговицы. Слепые, неподвижные. Кукольные глаза.

Тонкий дождевичок топорщился над плечами, но…

Ярослав отпрянул. То, что издалека походило на ткань, шевельнулось, вытянулось темным рукавом, выкинуло себя вперед, как выбрасывает тело змея. Пашка дернулся. Реакция у него оказалась приличной, но все же недостаточной. Он не вскрикнул, только внезапно обмяк, осел на землю – не то без сознания, не то…

Мелькнуло в голове из давно забытых учебников: «Исконная Тьма поражает мгновенно».

Только вот Исконная Тьма больше века назад стала легендой из старых писаний. Ее проходили на спецкурсе по гипотетической истории – два вводных параграфа в начале учебника, которые в памяти не откладывались. Да этого и не требовали: никто из рожденных за последние сто лет не сталкивался с Тьмой вживую.

– Паш…

Ярослав растерянно попятился. Щупальце повело концом в воздухе, словно принюхиваясь, и слепо потянулось навстречу. За ним из-под фундамента дома выползала сама тварь: длинная бесформенная клякса, сгусток энергии, наделенный волей и зачатками разума. Желание у нее было одно – убить. В местах, где Тьма касалась асфальта, расползалась сеть уродливых трещин.

Грифон встал на дыбы, яростно замолотил крыльями в воздухе. Он не мог уйти без наездника, без товарища. А Ярик? Мог он? Пронзительный вопль грифона вывел Ярослава из ступора.

В два прыжка он очутился рядом с грифоном, вцепился в жесткие перья. Беснующееся существо рванулось. Ярик взлетел на загривок, обхватил грифона за шею, сдавил коленями бока. Мощные лапы оттолкнулись от земли. Черные щупальца Тьмы взметнулись вверх, желая накрыть их куполом, прижать к земле, опутать и захватить. Гигантские крылья подняли вверх столб пыли, заставляя Ярослава на миг зажмуриться.

Нечто страшное, первородное, жуткое рвалось снизу в мир живых, питалось его энергией. Двор превратился в сплошное нефтяное пятно. Сквозь черноту не разглядеть было ни фигуры девочки, ни Пашки. Если он еще жив…

Щиколотку резануло болью, но Ярослав не обернулся. Они с грифоном поднимались над двором отрывистыми толчками, а внизу плескалась пронзительная чернота.

Пашка…

Ярослав тяжело сглотнул, содрогнулся всем телом, уткнулся лицом в косматую шею существа.

Стоило придержать язык, а не проситься на ночное дежурство. А ведь он предчувствовал! Но теперь Ярик не ощущал ни капли удовлетворения от того, что все произошло именно так, как он предсказывал. Стало страшно. По-настоящему страшно.

Глава 1
«Помогите найти детей!»

Все в мире, будь то растение или животное, камень или человек, основано на трех алхимических началах: всякая материя имеет Душу, Дух и Тело.

Рукописные заметки В. В. Пеля за 1862 г., архив Института гипотетической истории,

Хранитель – гл. архивариус Н. П. Самойлов

Часть 1. Василий

Ночью мне снилось метро. Я спускался в пахнущий креозотом древний павильон, проходил барьер турникетов, долго тащился вглубь земли на шатком эскалаторе. И уже внизу ловил себя на внезапном ощущении опасности, только не мог понять, в чем дело. Вокруг суетилась толпа. Час пик. Я не мог разглядеть название станции: надписи плыли, стоило сфокусировать на чем-либо взгляд, хотя вот она – череда геометрически правильных, выверенных букв на соседней стене.

Почему-то я догадался, что собравшиеся здесь люди не просто стоят, а сосредоточенно ждут чего-то. Чего-то поважнее поезда. До меня долетали приглушенные шепотки. Речь казалась шелестящей, как отголоски в пыльном динамике. В мою сторону не смотрели, и я не решился подойти и с кем-то заговорить. Узнать, что происходит.

Неожиданно окружающие замолчали и все как один повернули головы по направлению к тоннелю. Светя фонарями, из черной завесы перегона приближался к платформе дребезжащий состав. Напротив меня распахнулись двери: пустой вагон приглашал войти. Повинуясь неосознанному стремлению, я шагнул вперед, затем устроился в дальнем углу. Люди чинно и как-то механически рассаживались следом, пока пространство между колоннами не опустело. Двери клацнули, смыкаясь, я не различил, объявили ли следующую станцию, и если да, то какую? Мягко набирая обороты, поезд помчался вглубь тоннеля. Внезапно голоса в вагоне, скрежещущая темнота и эхо подземки слились воедино, у меня заложило уши. Стараясь прогнать наваждение, я затряс головой и зажмурился, а когда открыл глаза, вокруг была кромешная пустота. Без света. Без ощущений. Вакуум.

…Я снова стоял на той же станции, в окружении прежних механически-болтливых незнакомцев. В какой момент нас выкинуло обратно? И как? Я завертелся по сторонам, силясь понять хоть что-то, но натыкался лишь на равнодушные взгляды. Казалось, никто, кроме меня, не замечает странностей. Я был словно в театре. Театре для одного зрителя. А вокруг творился жутковатый иммерсивный спектакль. Пассажиры буднично переговаривались, медленно моргая и не меняя спокойно-сосредоточенных выражений лиц. Голоса сливались в бессловесный гул, похожий на гудение пчелиного роя. Потом я разобрал: зудели рельсы – вибрировали низко, едва различимо. Звук ввинчивался в сознание, будоражил.

В черной глубине перегона снова показались два ярких луча света, поезд затормозил, двери приветливо разъехались, приглашая войти, и мягко сомкнулись за спиной, когда все расселись, дисциплинированно, как школьники в преддверии поездки с классом.

Сидевший напротив меня человек в длиннополом пальто поднял голову. На меня слепо уставилось гладкое, покрытое толстым слоем блестящей глазировки кукольное лицо с ровными провалами глаз и шарнирной нижней челюстью. Она дрогнула, отвисла, обнажая черную прорезь рта. Я невольно попятился, вжимаясь спиной в стенку вагона.

«Осторожно… Следующая станция „Проспект Просвещения“…» – услышал я у себя в голове. Мужчина же снова захлопнул рот и отвернулся в сторону.

Движения. Гул. Скрип рельс. Пустота.

Обволакивающая тяжесть. Страх. Точно лопнул барьер пространства и времени, и поезд несется теперь в другой реальности, в ином измерении, и будет мчаться в ледяном пугающем ничто до скончания века…

Сверху послышался грохот, а следом за ним непонятное лязганье и скрип. Я подскочил в кровати, с радостью осознав, что сплю у себя дома, а дурной сон остался просто сном, растворился туманной дымкой.

Я сидел под одеялом в предрассветной мгле и напряженно вслушивался. Звуки снаружи напоминали скрежет гвоздя по металлу и одновременно гулкие удары, словно в пустое ведро бросали яблоки. Я встал и на цыпочках подкрался к окну.

Во дворе клубилась терпкая синеватая тьма. Тонкая полоска рассвета еще еле проклюнулась, горизонт был лишь нежно подернут желто-розовым. Зубчатой кромкой явно вырисовывались на нем перепады городских крыш и трубы дымоходов. Из щели между стеклом и рамой тянуло неприятным сквозняком. Я зябко поежился, но решительно повернул ручку и рванул хлипкую створку на себя. В комнату ворвался ветерок, смахнул с пачки листов верхние страницы театральной пьесы. Перевесившись через стол и подоконник – потому что мое рабочее место располагалось вплотную к окну, – я выглянул во двор.

Тишина. Пусто. Даже ни единого горящего окна в доме напротив.

«Приснилось», – решил я.

Просыпаться оказалось жаль, хоть я и рад был избавиться от зацикленного кошмара. Теперь пусть хоть ведьмы пляшут на крыше, но мне осталось спать до будильника всего четыре часа…

* * *

Утро принесло свет и ясность мысли. Удивительно, насколько легко в темноте верится во всякое… потустороннее. Скрип на крыше или легкий ветерок сквозь неплотно закрытые двери – и фантазия тут же угодливо рисует неведомых чудовищ.

Я нехотя выбрался из-под одеяла и выглянул в окно на серый пустынный двор: близкие окна соседнего дома (блестящие темные стекла похожи на лакричные леденцы), несколько берез, достающих макушками до второго этажа, припаркованные между подъездов автомобили. Старый район. Престарелая сонная тишина.

Я распахнул окно, впуская в комнату свежий воздух. Ворвавшийся сквозняк мелко заколол щиколотки, закусал, точно маленький оголодавший зверек, еще не умеющий добывать себе пищи, но уже раз и навсегда познавший коварность своей хищной натуры.

Но на этот раз я готовился к холоду: активно замахал руками и ногами, приступая к ежеутренней зарядке. Сквозь тонкую стенку слышалось бормотание телевизора. Видно, сестра проснулась раньше и соображала на кухне завтрак – на себя и заодно на меня. Голос ведущей новостной передачи зачитывал программу неприятностей на грядущий день.

Чтобы не слышать ее, я сосредоточенно продолжил упражнения, ободряя себя командами:

– Больше амплитуда, шире шаг! Держим темп!

Поняв, что такая добыча, как я, ему не по зубам, докучливый ветер теперь рассеянно гулял по подоконнику. На нем царил бардак: пыль, старинная пепельница с отколотым краем, зарядка от телефона, фарфоровая статуэтка из Надиной коллекции редкостей (как только попала сюда?), беспризорный носок и комнатный цветок.

Пластиковый горшок с растением стоял на блюдце из чайного сервиза, куда стекала неприятного вида желтоватая вода – видимо, сестра озаботилась наконец-то полить чахлую герань, чтобы та не загнулась окончательно. Я остановился перевести дыхание и пригляделся. Показалось, будто продолговатые листья оплетены сетью тонких серых линий, похожих на трещины.

Я осторожно отколупнул странную плесень. Под ногтем осталась пыль. Ветер подул и смахнул с подоконника мелкие крошки.

– Надь, ты бы купила своей герани удобрения. А то она здесь совсем засохнет! – крикнул я в распахнутую дверь. Мне что-то ответили, но из-за телевизора я не разобрал что и хотел уж было переспросить, как завибрировал лежавший на тумбочке телефон. Я в один прыжок подскочил к нему и, не глядя, нажал на «Принять вызов».

– Не спишь, дружище? – послышался в трубке бодрый голос Димона – старого приятеля, с которым вместе учились в институте искусств. Именно на такой версии имени он прилюдно настаивал, хотя оно упорно не ложилось мне на язык. Но быть просто Димой тот отказывался категорически.

– Нет, у меня собеседование через два часа. Готовлюсь.

– Как-никак на нормальную работу наконец устраиваешься? Или все еще пляшешь в своем театре?

– Вообще-то я художник-постановщик.

– Не суть.

Я неприятно поморщился:

– Это давний знакомый семьи. Предложил мне приличную должность. В музее.

– Приличная должность в музее – звучит как оксюморон. А если серьезные деньги, то, значит, блат?

Я вспомнил известный анекдот и чуть не ляпнул в ответ: «сестла». Но Димон не позволил мне вставить хоть слово и напористо затараторил:

– Как наша договоренность на вечер?

– Ты все еще помнишь тот дурацкий спор? – Я мысленно взвыл и закатил глаза к потолку.

– Я отчетливо помню, что ты проспорил, и мне достаточно. Встреча же только для твоего блага, как ты не понимаешь?

Голос был шутливым. Немногие знали, что именно этой беззаботной шутливостью студент Димон доводил до белого каления даже самых стойких преподавателей. И как ни странно, всегда добивался своего.

Я услышал шаги за спиной и обернулся. На пороге комнаты стояла вышеупомянутая «сестла» с чашкой кофе в руках и беззвучно мне выговаривала, чтобы я «заканчивал свою болтовню и шел собираться, времени осталось мало».

– Да, иду, – сказал я, чтобы избавиться от гнетущего призрака ответственности за плечами, и услышал в телефоне бодрое и довольное:

– Ну, значит, договорились! Жду тебя в семь, адрес вышлю. Пока.

Я открыл было рот, но недовольство пришлось бы выражать пустому экрану – приятель сбросил вызов.

– Ты понятия не имеешь, на что я подписался сейчас из-за тебя!

С этой фразой я эффектно возник на пороге кухни. Она была просторная, как и любая комната в квартире – бывшей коммуналке с высокими потолками, заложенными дымоходами и рассыхающимися подоконниками, по которым даже летом гуляет тонкий ветерок.

Надежда пританцовывала возле плиты – с растрепанным рыжевато-русым пучком волос, нечесаная и смешная, в длинной футболке и одном полосатом сползшем носке. Эдакая Пеппи Длинныйчулок. Только без чемодана с якорем.

– Звонила бабуля. Сказала, чтобы набрал ей после собеседования. У нее сегодня встреча с поставщиком очередной старинной редкости. Сама забудет, ты ж знаешь, – не оборачиваясь, сказала она. – Я пожарила тебе яичницу.

– Спасибо.

Я бухнулся на угловой гобеленовый диванчик. Щелкнул по кнопке пульта, крадя у ведущей голос. Выпуск новостей кончился, теперь с экрана вещала эффектная тетенька из передачи про здоровье. На мою бестактную выходку она не обратила внимания. А вот Надя обратила. Но не на выходку, а на хмурое настроение.

– Что за тип тебе звонил? Я даже через трубку услышала его голос, и даже так он мне не понравился.

– Бывший одногруппник, общаемся до сих пор. Недавно вот тоже виделись.

Я как-то разом и очень сильно пожалел, что с самого утра согласился принимать вызовы – что телефонные, что судьбы. Прозрачное мартовское солнце выглянуло на минуту из пелены серых облаков и, прорвавшись сквозь легкие кухонные занавески, подсветило ловкую и складную фигурку Надежды. Волосы на ее голове вспыхнули бронзовым, как пучок тонких металлических проволок. Я даже залюбовался.

– И что он у тебя выпытывал? – Сестра выразительно повела бровью.

С момента, как мы начали независимую от родителей жизнь, в ней появилось тонкое металлическое колечко. Помню, тогда я старательно сделал вид, будто не обижаюсь, что сестра не посоветовалась со мной, прежде чем делать пирсинг. Во всяком случае, у нее тоже есть жизнь. Свои желания и тайные стремления.

– Проспорил ему поход к экстрасенсу. К какому-то колдуну, который конструирует судьбы. – Я закатил глаза, криво улыбнулся, всем своим видом демонстрируя, как отношусь к затее приятеля.

– К настоящему колдуну, он загубил таких, как ты, не од… Одного. Вообще же, славно! – неизвестно чему обрадовалась Надя. – Может, он прояснит, почему ты до сих пор не найдешь нормальную девушку. Знаешь, Вась, я ведь уже переживаю…

– Хоть ты не начинай, пожалуйста.

Она замолчала, чтобы не драконить меня еще сильнее. Но замолчала с таким видом, что становилось понятно: Надя не отказывается от своих слов, а лишь до поры до времени приберегает их у себя, намереваясь применить позднее с еще более разрушительной силой.

– Я вечером в клуб иду с друзьями, – добавила она как бы невзначай.

Я оценил тонкость игры: сначала ослабить мое сопротивление, потом выдать будничным тоном задумку, которая при любом другом раскладе вызвала бы бурю моего негодования, и таким образом очистить совесть. «Ну я же говорила тебе, ты чем слушал?»

– Это в какой?

Я не собирался вестись на провокацию.

– У Гавани. Один парень, Волька, организует большую тусовку. Наши с универа обещали прибыть. Так что я буду в надежной компании, не паникуй. И вообще, у меня, походу, у единственной с потока еще нет фотки в их зеркале. Так и из жизни выпасть можно.

– Волька? Это типа Волька Ибн…

– Нет! – Надя хихикнула, прикрывая ладошкой рот. – Это типа Вольдемар.

– Имена-то какие.

– Псевдоним, наверное. Не знаю. Не будь занудой, братец.

– Чтоб в двенадцать дома была.

– Ну!

– Никаких «ну». Тебе сколько лет? Родители, когда уезжали, не для этого мне тебя доверили.

– Вообще-то девятнадцать. Если ты не заметил…

Надежда надулась, но виду не подала. Я видел по ее улыбке – нехорошей такой, робкой, покорной. Как в ужастиках с невинной юной девой, которая и оказывается в итоге главной ведьмой на селе.

– Иди уже, опоздаешь. Некрасиво получится.

И то верно. Я засуетился, проглатывая остатки кофе и подбирая с тарелки крошки яичницы. Надя следила за моими действиями молча, с неразличимым выражением лица. Уже в прихожей она позволила себе оттаять:

– Ты же был моего возраста, Вась. Неужели нет?

– Я приду вечером, и поговорим.

Тихий смешок:

– У тебя же сегодня встреча с духами.

– Духи за тобой не присмотрят.

– За тобой бы кто присмотрел… Ты все-таки спроси у шамана своего.

– Спрошу, – пообещал я.

– И позвони бабуле после собеседования! – донеслось мне вслед.

Выходя из парадной, я споткнулся и чуть не улетел носом вперед. Ветвистая трещина тянулась из-под дома и коварно дыбилась раскуроченным асфальтом. Утро не задавалось…

Поддавшись суевериям, я пренебрег метро и решил добираться на собеседование на маршрутке. Взяв курс на остановку за углом дома, я понял, что решил так не один. Когда нужный номер причалил к поребрику, в салон ввалилась целая толпа. Остро выпирающие локти, неудобно торчащие в проходе сумки я преодолел с достоинством, протиснулся в дальний угол и приготовился достать из кармана наушники.

Двери скрипнули. Последней на подножку заскочила бойкая девушка-волонтер в рыжей флисовой куртке с эмблемой на рукаве:

– Подождите, пожалуйста!

Пока они с водителем разговаривали, я ощущал копившееся в салоне напряжение. Даже недовольство. Но больше всего – настороженное внимание. О происшествии с четырьмя пропавшими детьми знали, пожалуй, чуть ли не все в городе.

Девушка сказала что-то еще, после чего вручила водителю цветную распечатку из своей стопки. Я заметил фотографию пацаненка лет десяти и крупную подпись: «Помогите найти ребенка».

– Ну мы едем или как? – возмутилась женщина в передних рядах. Волонтер окинула салон печальным усталым взглядом и вышла из маршрутки. Я смотрел на листовку, прикрепленную возле прохода, у всех на виду, и думал, что нечто смутное о пропадающих в городе детях мелькало и в моем сегодняшнем сне про метро.

Часть 2. Марго

Если не спать всю ночь, то к утру мир становится кристально-прозрачным, точно стеклышко очков, только что заботливо протертое тряпочкой. Цвета обретают глубину, звуки – осязаемость: еще немного, и ощутишь кончиками пальцев отголоски темного города, его бессонную, неутихающую жизнь. Привяжешься к нему тонкими невидимыми нитями, сделаешься частью. Сделаешься своей…

Но этой ночью, сидя на подоконнике, я ничего не чувствовала. Стоило ожидать: город не примет чужа́чку. Здесь наши желания совпадали: я его тоже не принимала. Считай, квиты.

Окна выходили на запад – вдалеке сонно клевали носами подъемные краны речного порта, похожие на гигантских цапель. Небо синело наслоениями дымных туч. Ни лучика рассвета. А закаты здесь похожи на какое-то сценическое утопление: когда на глазах у всех болезненно-бледное напудренное солнце погружается в свинцовые воды залива и наступает мгла.

Сползать с нагретого места оказалось обидно, да и попросту лень. По ощущениям было часов семь. Спать не хотелось. Мысленно отметив, что ближе к полудню я пожалею о решении не ложиться, я огляделась. По углам комнаты высились унылые композиции из картонных коробок – венец современной абстракции и кубизма.

Мои шкафы и письменный стол еще не доехали. Из разговора мамы со службой доставки выяснилось, что ждать их стоило дня через два-три. К тому времени следовало разобрать вещи и освободить место для сборщиков мебели. Только как его освобождать и куда все складывать, если нет даже полок? Замкнутый круг. Торжество абсурда. Апогей дурацкого переезда.

Возле моих ног, обложкой вверх, лежал на полу раскрытый альбом. Вспомнилось, как наша школьная компания долго спорила, какой дизайн выбрать. Почему-то тогда казалось жутко важным, чтобы у всех были одинаковые. Сошлись на однотонных, с простеньким рисунком. Сто двадцать шелестящих кармашков. Мы собирались заполнить все их к выпускному.

Заполнили, ага… Только не плачь снова, Марго. Переживешь. Может, они еще приедут на каникулах…

Я пружинисто встала, не давая унынию вновь прокрасться в мысли. Домашние стягивались на кухню обычно ближе к восьми, и, подчиняясь странному закону утреннего семейного притяжения, я двинулась сначала в ванную, а потом на запах жареных магазинных блинов и кофе.

В кухне чувствовалось напряжение. Как в кабинете во время каких-нибудь важных бизнес-переговоров. Или в очереди к стоматологу.

Наш рыжий персидский котяра с креативным именем Васька (идея сестры) суетился и громко орал, настаивая на пессимистической интерпретации реальности: что миска с едой наполовину пустая, нежели полная. Мама делала вид, будто спокойно занимается утренними делами, игнорируя недовольные крики. Восьмилетняя Василиска могла бы стать единственным свидетелем, кто из них первым даст слабину: мама в очередной раз насыплет корма прожорливому рыжему ленивцу или же кот устанет требовать и займется вторым своим любимым делом – сядет на подоконник и будет мечтать о снующих мимо балконов птицах.

– Привет, – осторожно сказала я и села за стол рядом с сестрой. Та не отреагировала, хотя в хорошие дни мы поддерживаем дружеский нейтралитет.

Мама, не оборачиваясь, вяло махнула рукой:

– Ты, как всегда, вовремя. – От нее это могло значить как одобрение, так и тихое раздражение. Сейчас я не разобрала интонацию. – Успокой своего троглодита. Он скоро по ночам орать начнет.

Но кот внезапно замолчал, по-охотничьи пригнулся, оттопырив пушистый раскормленный зад, кинулся за чем-то невидимым, скользнувшим по батарее, и нервно заскреб лапой плинтус. Может, перепутал комок пыли с мышью. Хотя откуда взяться грызунам в новой квартире, да еще и на двадцатом этаже типового панельного дома, его не заботило.

– Кыш! – шикнула на него мама. Но не слишком строго.

– А Рита сегодня опять не спала ночью, – вставила свои пять копеек Лиска. Всегда поражалась логике сестры и умению так невзначай и «вовремя» приплести к ситуации мои грехи.

Мама не обернулась:

– Ну так правильно ж, доча. Рита у нас считает, что родители дураки. Советуют ей какую-то ерунду, нарочно запрещают. А сбитый режим и проблемы со здоровьем – так кто ж в это верит.

Теперь за легким непринужденным тоном недовольство читалось вполне отчетливо. Ясно. Утренний ритуал взаимных упреков.

– Не начинай, пожалуйста.

– Не начинать чего?

– Вот этих своих… переживаний. Если ты так заботишься о моей нервной системе, то, может, не стоило увозить меня из Самары в другой часовой пояс, лишать возможности нормально доучиться год, в нормальном окружении?!

– Рита. – Тяжелый вздох, лица по-прежнему не разглядеть. – Мы не раз обсуждали. Когда ты прекратишь?

Я вдруг почувствовала раздражение. Будто электрическим током хлестнуло. Подозревая, что по-другому разговор не продолжится и, неразрешенный, повиснет в воздухе, я прицепилась к первому, что пришло в голову:

– Я не понимаю, в чем проблема сокращать имя по первой его части, а не по второй?

– А я не понимаю, в чем проблема не портить семье настроение прямо за завтраком? Переезд был необходим. Всем нам. Тут и лучшие условия, и учиться будешь не в простой школе, а в гимназии. А у папы больше шансов получить повышение. Василиса, ешь кашу, не расстраивай маму. Надеюсь, твое имя не придется сокращать по первой части?

Последнее, конечно, относилось к сестре. Лиска заулыбалась, довольно заболтала ногами. Новые стулья, возносившие сидящего высоко над полом, ей нравились. А меня раздражал узкий кухонный остров с подставкой для фруктов, похожий больше на барную стойку, но никак не на место, где можно собраться на ужин всей семьей.

Папа крикнул из коридора, что уходит на работу и чтобы мы закрыли за ним дверь. Полминуты спустя он появился в кухонном проеме и повторил просьбу лично. Точнее, из-за угла появились лишь его голова и плечи.

– Ты сегодня не поздно, па? – Я развернулась к нему вместе со стулом.

– Постараюсь.

– Сводишь меня на эту вашу дамбу? Хоть одним глазком глянуть…

– Постараюсь организовать полноценную экскурсию, – подмигнул он. Затем глянул на маму, иронично выгнул бровь и кивнул в сторону коридора. Та оставила кухонное полотенце рядом с плитой и деловито вышла. Она была в светло-бежевом брючном костюме, в котором обыкновенно ходила на работу.

В кухне остались только мы вдвоем. Лиска чему-то улыбалась, рассеянно глядя на искусственную зеленую ветку с лимонами, украшавшую короб вытяжки над плитой. Мама позаботилась и все бесполезные и многочисленные элементы декора отправила вперед, чтобы побыстрее придать «новой квартире обжитой вид». Если бы я могла выбирать, то предпочла, чтобы вместо коробок с посудой служба по переезду потеряла именно их.

Василиса продолжала колошматить пяткой о ножку стула и наконец довела меня.

– Ты можешь прекратить?!

Сестра замерла, подняла голову. В глазах ее читалась крайняя обида. Лицо напряглось, сморщилось, нижняя губа оттопырилась и нехорошо задрожала.

– Все, началось…

Я предчувствовала короткую, но яркую в исполнении истерику, которая – конечно же! – не понравится маме, а она вот-вот начнет опаздывать на работу (а еще нужно отправить Лиску умываться и проследить, чтобы она собралась на свой кружок по рисованию; и чтобы кот не выскочил в открытую дверь, пока мама вынесет пакет с мусором к мусоропроводу). И – конечно же! – в утренних слезах младшей дочери всецело и безоговорочно буду виновата я. Что бы она ни сделала.

Я быстро отпила пару глотков нетронутого чая из маминой кружки, схватила со стола телефон и ретировалась в коридор. Без зрителей сестре мгновенно перехочется устраивать оперный концерт сопрано, а я, между прочим, тоже планировала уйти из дома пораньше.

В прихожей раздавались голоса родителей (странно, я думала, папа уже успел уйти):

– Риелтор обещала подготовить документы на продажу квартиры как можно быстрее. Она уже написала с утра, что нашла для нас несколько потенциальных покупателей.

– Нашей квартиры?!

Я замерла в дверном проеме. Мама вздрогнула и картинно прижала руку к сердцу, мол, не-подкрадывайся-же-так-сколько-раз-можно-просить?!

– Пап, но ты обещал, что квартира останется! Что мы не насовсем!

На секунду отец смутился, быстрым нервным движением поправил на переносице очки, устраивая их поудобнее. Я невольно потянулась к своим. Тонкая золотая оправа отца слегка блеснула.

– Дочур, но мы же все обсуждали… – начал он смущенно и неловко, теребя редкие тонкие усики (он совсем недавно отпустил их, и, на мой взгляд, такое преображение ему совершенно не шло).

Но тут вступилась мама:

– Мы подумали, что не стоит терять время и лучше направить все силы и средства, чтобы поскорее обустроиться здесь, чем переживать, стараясь жить на два города.

– Конечно! Лучше было сразу оборвать все, связанное с прошлым! – вспыхнула я.

– Вот попробуешь накопить на свое жилье, тогда поговорим!

Папа деликатно кашлянул. Мама едва заметно дрогнула лицом и обмякла, кажется, поняв, что слегка перегнула палку.

– Предлагаю вечером, когда я вернусь, еще раз сесть и обдумать разные варианты. И прийти к общему, который всех устроит!

– Конечно, когда вы уже все решили, – пробормотала я, но папа сделал вид, что не расслышал, поспешно чмокнул маму в щеку, подхватил портфель и вышел.

Я нарочно долго завязывала шнурки, макушкой чувствуя мамин взгляд. И сопела – от недовольства, обиды и отчаянного, пусть и глупого, желания, чтобы меня, взрослую дылду, обняли и пообещали, что будут любить всегда. И что перестанут наконец считать ребенком, который не в состоянии сам выбрать, какая школа ему лучше и где ему лучше.

Чувство противоречия росло внутри, лопаясь, как шипучие пузырьки газировки. Не вовремя защипало в носу.

– Сходите сегодня погулять. Погода хорошая, посмотришь район, – осторожно произнесла мама.

– Это еще зачем? – пряча стыд, и недовольство, и слезы, буркнула я.

– Я обещала Лиске сводить ее к набережной, покормить чаек.

– Ты обещала, а я своди.

Внутренне я понимала – спорить бесполезно, но противилась сдаться хотя бы из принципа. Чужой город, незнакомая школа, последний год учебы, в который рядом со мной не будет друзей, не будет знакомых улиц, любимых кафешек, куда мы вваливались дружной компанией каждую пятницу, не будет наших торговых центров и наших тусовок. Ничего нашего. И вдобавок навесить на себя работу няньки я не планировала совершенно.

В кармане пискнул телефон. Курьерский чат просыпался.

– Все, мне пора.

Я выпрямилась и развернулась к двери, но мама ловко поймала меня за рукав. Улыбнулась как могла подбадривающе:

– Культурная столица, детка, расслабься. Походи по музеям, авось с кем-нибудь познакомишься. К тому же каникулы. И прекрати быть такой злыдней, честное слово! Здесь когда-то жило не одно поколение нашей семьи.

На мамино «детка» я не отреагировала, хотя терпеть не могла, когда меня так называли. Взяла за ремень сложенный самокат, сумку и вышла, на ходу доставая из кармана наушники.

Пока убитый ремонтниками грузовой лифт медленно полз с двадцатого этажа вниз, мне удалось распутать проводки, но сеть не ловилась. Возле подъезда я разложила самокат, проверила в кармане зарядку для телефона и – на всякий случай – проездной и, прежде чем отправиться в увлекательное путешествие по маршруту первого заказа, открыла чат в «Телеграме»:

Приветик, кто сегодня на смене! Друзья, в городе потерялся ребенок, родители и волонтеры просят помочь. Поглядывайте по сторонам. Если увидите, звякните по номеру. Спасибо!

Я вчиталась в столбик примет в тревожной оранжевой рамке. Восемь лет. Пропала во время прогулки три дня назад. Желтый дождевичок, синий сарафан, белые колготки, резиновые сапожки. Как в кино, где образы детей всегда – сама невинность и чистота.

Сердце тревожно екнуло. Я представила на месте потерявшейся девочки себя, потом – Василиску. Задрала голову к небу, замкнутому в угловатую рамку крыш. Картинка перед глазами покачнулась, вознамерившись сделать крутой оборот. Суровая громада незнакомого города придвинулась, нависла, придавила к земле.

Сизая пелена, цеплявшаяся за антенны и чердачные люки, припасала дождь. Надо успеть сделать все дела, пока небесный ушат воды не обрушился на голову. Может, и не придется идти ни к какой набережной и никаким чайкам…

* * *

Будь у города стихийное воплощение, то им однозначно оказался бы ветер. Напористый, непостоянный, то выставляющий вперед ладонь, не давая пройти, то наоборот – подталкивающий побыстрее, как нетерпеливый ребенок, который хочет показать что-то важное.

Ветер шумел в ушах, когда электросамокат разгонялся почти до максимума своей скорости, неясно шептал, но шепот прерывался неразличимыми помехами, словно слушаешь плохо настроенное радио.

Я быстро вошла в азарт, а потому почти не глядела по сторонам, только на дорогу, резво убегавшую под колеса. Улицы мелькали одна за другой: прямые, строгие, будто некто нарезал остров прямоугольными кусками вдоль и поперек, точно огромный пирог.[2] И над названиями долго не задумывался: Большой проспект, Средний, Малый… Первая линия, Вторая, Третья…

Новый район быстро сменила историческая застройка: невысокие здания с желтыми и бурыми стенами; лупоглазые окна; резкие перепады крыш, усеянных антеннами; трамвайные провода, сетью укутавшие улицы.

Меня преследовал строгий взгляд: педантичный, привыкший к порядку Город наблюдал, как юркая девчонка с сумкой-термосом рассекает серебристые лужи на мостовых и спугивает стаи ленивых голубей…

Очередное уведомление телефона настигло меня ближе к концу четырехчасовой смены. Адрес значился всего в квартале от ресторана, где предстояло забрать заказ. Непонятно, зачем вообще ждать курьера, если можно прогуляться пешком десять минут. Но, видимо, у тех, кто заказывает платную доставку, свои на это причины.

Получив в окне выдачи увесистый пакет, я в приподнятом настроении помчалась по маршруту.

Улица, на которую я свернула, не походила на остальные. Вместо проезжей части тут разбили клумбы, посадили деревья, установили фонтан. По сторонам мелькали вывески кафе. Летом здесь наверняка зелено, уютно и приятно гулять, но сейчас все смотрится голо. Скучно.

Над улицей разносился колокольный звон. Возле пересечения линии с проспектом виднелись острые башни собора – цвета нежно-розового, как заварной клубничный крем.[3] Стрелка навигатора уверенно кренилась навстречу.

Я выехала на мощеную дорожку между сквером и розовой стеной храма. К дороге выдавался фасад двухэтажного оштукатуренного флигеля. Я свернула за угол, в длинный, как кишка, переулок. С одной стороны его огораживала бесконечная рыжая стена здания с зарешеченными окнами, с другой – сетка забора между редкими покосившимися столбами. За забором, на заднем дворе храма, агрессивно топорщил стебли высокий сухой бурьян.

Стоило въехать в переулок, как голоса и звуки улицы потухли, сделались вязкими, едва досягаемыми. Я медленно направила самокат вперед. Гравий сухо трещал под колесами, и короткие щелчки его походили на хруст костей.

Наконец желтая стрелка навигатора уперлась в финишный флажок. «Вы приехали!» Я развернулась, подняла голову. Стрелка указывала на двустворчатую, потемневшую от времени дверь флигеля. Над ней круто выпирал круглый плафон светильника, похожий на банку, которую ставят на спину во время болезни. При высоком росте об него можно было нечаянно стукнуться лбом.

Круглая ручка в виде головы непонятного существа смотрелась массивно и неуместно. Я поискала глазами звонок и нашла сбоку на стене кнопку. Решительно вдавила ее пальцем и замерла, прислушиваясь. В прихожей глухо звякнуло, но шагов не последовало. Я нажала звонок еще раз. Убегавший в стену тонкий проводок выглядел ненадежным. Может, поломалось?

Придумывая, как бы еще привлечь внимание, я скосила взгляд и заметила табличку. По синему полотну бежала золотая буквенная вязь. Под ней красовалось такое же, как на дверной ручке, существо с телом крупного млекопитающего, но с птичьей головой и крыльями. Мифический грифон?

– Испытательная лаборатория НИИ ГИИС[4], – вслух прочитала я. Но не успела понять, что бы значили последние буквы, как дверь подалась внутрь и навстречу мне высунулась светловолосая лохматая голова молодого человека.

– К кому? – спросил тот, немного опешив. Он был в изрядно запачканном лабораторном халате, а из-под расстегнутых верхних пуговиц проглядывал ворот вишневого свитера.

– Доставка. Вы делали заказ, – пробормотала я.

Лицо незнакомца расслабилось, но внутрь он меня не пропустил. Так и стоял, загородив проход. Пришлось доставать заказ прямо на пороге, поддерживая коленом тяжелую квадратную сумку.

Позади лаборанта густился неясный сумрак. Мне представилась гулкая комната с учебными плакатами на стенах и стеклянные дверцы шкафов, отражающие стылый свет улицы. Лабораторные столы, реактивы в банках с помутневшими этикетками, реторты в подставках, резиновые трубки и еще нечто невнятное, отдающее атмосферой кино то ли о сумасшедших ученых, то ли о маньяках. А может, все разом.

За время, пока я стаскивала с плеч широкие лямки и вынимала пакет с едой, из коридора не доносилось ни звука.

– Спасибо, – сухо сказал незнакомец. Принимая из рук заказ, он случайно дотронулся пальцами до моей руки, и я невольно вздрогнула – холодные, как ледышки. Парень протянул пятитысячную купюру.

– В комментариях вы не указали, что нужен размен. Есть меньше? Я не найду сдачу.

За чопорной формулировкой я пыталась скрыть пугливое смущение. Кажется, даже руку за спину спрятала.

– Будет, – понимающе усмехнулся лаборант и, прежде чем я успела среагировать, канул в темноту. Вместе с заказом и деньгами. Дверь за ним захлопнулась.

Прошло несколько минут напряженного ожидания. Я нервно топталась на месте, чувствуя подкатившую к горлу панику. Во дуреха, а! Ведь в инструкции черным по белому: клиент платит, вы передаете заказ. Оставалось либо довериться честности незнакомого человека, либо… признать, что первый же рабочий день обернулся полным крахом – сегодняшняя зарплата не покроет штрафа за убытки.

Еще раз настойчиво вдавив кнопку звонка, я прислушалась. В ответ тишина. Затем набралась наглости и тихонько толкнула дверь плечом…

Та мягко и бесшумно качнулась внутрь.

В узком длинном коридоре едва хватало места из-за свисающей с крючков одежды, выпирающих тут и там навесных полок, заставленных коробками, и еще непонятного барахла в упаковках, обертках и пакетах. Либо это новое оборудование, либо же я попала сюда в самый разгар генеральной уборки и сейчас спотыкалась об уже списанную технику, готовую отправиться на свалку.

Косой луч прочертил на полу линию света. В воздухе порхали серебристые пылинки. Вот вам и «лаборатория»…

Конец коридора упирался в темноту, но за ближайшим дверным проемом, занавешенным тонкой ветошью, внезапно послышалось неразличимое бормотание. Я нерешительно шагнула под полог и очутилась в небольшом квадратном помещении.

Здесь не было окон, оттого комната больше походила на подсобку или склад. Под потолком ритмично мигала тусклая красная лампочка.

Вдоль стен штабелями высились железные клетки, вроде тех, где держат птиц. А внутри… Внутри копошились похожие на прутики угловатые существа. Не то насекомые, не то худощавые до истощения звери с треугольными мордочками. Их изогнутые, покрытые шерстью тельца подрагивали, выражая тревогу и обостренное внимание к визиту чужого.

Тихая возня наполняла комнату: шебуршание, царапанье крохотных когтей о дно клеток, попискивание, чавканье, шорохи. Красный свет придавал мордочкам существ какое-то недоброе выражение. В воздухе проносились цветные вспышки. Я пригляделась: едва заметный свет исходил и от самих созданий. Голубоватое сияние, наполнявшее пространство, лучилось серебристыми, темно-синими и иногда даже зеленоватыми всплесками, будто законсервированное северное сияние.

Из ближайшей клетки потянулась суставчатая лапка с почти человеческими тонкими пальцами. Я испуганно отшатнулась.

– Эй, ты что здесь делаешь?! – сердито шикнули сзади.

Я вздрогнула и резко обернулась, забыв о громоздкой сумке за спиной. Она зацепила жестким углом одну из клеток, чуть не обрушив ее на пол. В уши впился пронзительный писк существ. В воздух взвилось облако пыли, заставляя меня закашляться.

– Воришка? – не то пожурил, не то усмехнулся стоящий на пороге парень.

Колючее тепло разлилось по щекам. Он еще дразнится!

– А ты сам!..

Я наконец завершила неуклюжий поворот и теперь стояла практически нос к носу с прежним незнакомцем. В красном свете лампы его худое, юное лицо с острыми скулами и упрямой верхней губой выглядело жарким, нездорово румяным. Ресницы ловили багровые отсветы. Выглядело жутковато. Напускная бравада резко улетучилась, я сглотнула.

В живот мне уперлась рука, в которой парень сжимал деньги. Ту нужную сумму, за которой уходил. На сей раз без сдачи.

– На здоровье. – Пока я соображала, лаборант вложил купюры мне в ладонь и сжал пальцы.

– Лёня, что там у тебя попа́дало? – раздался приглушенный женский голос из соседнего помещения. Парень кинул встревоженный взгляд в коридор, затем снова на меня.

– Быстро, – прошептал он.

Холодные пальцы цепко сомкнулись на запястье, и меня уверенно потащили прочь из кладовки, к выходу.

Я буквально вывалилась из тесной духоты на свежий воздух, чувствуя невероятное облегчение. Благо самокат по-прежнему стоял там, где я его и оставила, а не отправился в путь с неизвестным новым владельцем. С трудом осознавая произошедшее, я сунула деньги в карман и схватилась за руль.

– Всего доброго! – поспешно бросила через плечо. – И приятного аппетита.

Выбравшись из тесноты переулка на площадь между розовой церковью и началом бульвара, я ощутила спокойствие. Странное напряжение, возникшее при встрече с парнем из лаборатории и его питомцами, схлынуло, оставив искристую волну мурашек по спине. Сердце все еще учащенно бухало в груди.

Это что, мохнатые богомолы? Или какие-то искусственно выведенные животные? Скрещивают же сейчас гены даже несовместимых организмов – кукурузы и скорпиона, например.

Я вырулила к перекрестку. Слева шумел оживленный проспект. На другой его стороне тянулась галерея торгового дворика: множество повторяющихся желтых арок и витрины магазинов. За ними, пыша важностью, выставляли свои исторические фасады жилые здания, красуясь фронтонами, лепниной, острыми башенками и прочими архитектурными причудами.

В конце улицы, за пологим спуском, угадывалась набережная – ветер доносил солоноватый запах воды и прелых речных водорослей. В этом году снег сошел раньше обыкновенного, но настоящее тепло пряталось в северном городе от посторонних глаз. Вот и сейчас.

Я поискала на небе бледное солнце. Безуспешно…

Возле собора на разворошенной черной клумбе курлыкали голуби. Я опустилась на скамейку поодаль, стянула наушники, заглянула в курьерское приложение – пока тишина. Чувствуя сухость во рту, стащила и поставила рядом с собой громоздкую сумку. Водички бы…

Пальцы задели что-то прохладное, металлическое. Я отдернула руку и опустила взгляд.

На выцветших досках скамейки лежал ключ. Размером с пол-ладони. Длинный стержень с витиеватой головкой, резная бородка. Явно не от обычной двери, скорее – от старинной шкатулки или потайного ящичка. Видимо, выпал из чьего-то кармана. Жалко такой потерять, наверняка он был в единственном экземпляре.

Я взвесила ключ на руке, подкинула, снова поймала. Тяжелый. Может, даже из бронзы.

– Такие ключи, девушка, использовались для отпирания секретных замков. Нередко замочная скважина пряталась так тщательно, что даже отыскать ее представлялось нелегкой задачей.

Я вскинула голову. На другом конце скамейки сидел, опираясь на деревянную трость, пожилой мужчина. В длиннополом пальто с поднятым воротником и в старомодной шляпе. Половину лица его закрывала седая ухоженная борода. В общем-то, выглядел он как достопочтенный господин с какой-нибудь иллюстрации в учебнике истории. Или как профессор Преображенский из любимого «Собачьего сердца». Лакированные мыски ботинок поблескивали на свету. Я удивилась, как он умудрился не запачкаться с такими-то лужами на тротуарах.

«Профессор» захлопнул крышку золотых часов на цепочке и опустил их в карман. Я невольно проследила за ними взглядом: сверху часы украшал плоский отполированный кристалл винно-красного оттенка. Рубин? Безумно дорогой, наверное. Если настоящий…

Незнакомец усмехнулся в усы и продолжил с занятной серьезностью, точно увлеченный предметом университетский преподаватель:

– Порой для открытия одного замка использовали сразу четыре, а иногда даже целых пять ключей. Но это, конечно, уже излишества богатеев. Кстати, занятный факт: в середине четырнадцатого века замочное дело стало настолько популярным и престижным, что император Карл Четвертый учредил новое официальное звание – «мастер по замкам». Вы позволите?

Старик протянул руку в кожаной перчатке, принял ключ осторожно, как будто это был не металлический предмет, а живое хрупкое существо. Близоруко сощурился над ним с видом человека, знающего толк в тонких вещах и изящных искусствах.

– Совершенно понимаю ваше неравнодушие. Дивная вещь! Жаль, но теперь она совершенно бесполезна. В свое время на развалах Васильевского и не такое сыскивали. Ключи без владельцев – словно потерянные дети. Надеюсь, замок, который он отпирал, не прячет ничего ценного…

Ключ вернулся мне в руки. Гладкий и прохладный. Он совсем не нагрелся от тепла пальцев.

И куда мне теперь с ним?

Чувствуя себя непоправимой дурой, я вытащила телефон и набрала в поисковике соцсети «Развал на Васильевском»[5]. Пустой экран покрутил голубое колесико и выдал единственную открытую группу. Чуть больше тысячи человек в подписчиках. Дряхлая атрибутика – не то подсвечник, не то газовая лампа в окружении потрепанных книг – на аватарке.

Если здесь и собрались ценители старины, то объявление вроде «Продам детский костюмчик, недорого. Писать в лс» выглядело явно не к месту. Полистав записи на стене, я глубоко вздохнула и набрала текст:

Нашла забавную вещь возле розового храма у Большого проспекта. Выронили из кармана. Отдам владельцу.

Прикрепив к сообщению фотографию ключа и геоточку, я кинула запись в предложенное и быстро вышла, боясь передумать. Пару секунд посидела неподвижно, глядя под ноги и крепко сжимая в руке телефон, в попытке осознать, какой ерундой занимаюсь. Старик тоже молчал.

– Может быть, вы хотите оставить его себе?.. – Я осеклась.

Скамейка рядом вновь пустовала. Странного незнакомца и след простыл. Я заозиралась по сторонам, зачем-то проверила проездной и ключи в кармане.

«Странно», – подумала я. Голуби по-прежнему суетились на клумбе, мелькали на фоне земли их пестрые спинки. Люди спешили к переходу, стремясь успеть прежде, чем загорится красный. Девушка с телефоном в руке выгуливала пса на другом конце сквера и не смотрела в мою сторону. А старика нигде не было.

Еще раз поглядев на свой мобильник, я сунула его вместе с ключом к другим вещам, торопливо подхватила сумку и взялась за руль самоката.

Кажется, теперь я понимаю, почему мама пугается, если к ней подкрадываются сзади…

Глава 2
Город историй

Вчера в музей в рамках культурной программы взаимообмена привезли коллекцию картин современного художника. Душевный жест Витольда Петровича, примите, мол, прошу любить и жаловать. Небезызвестный художник, между прочим, именитый даже, но я, при всем уважении, такого искусства не понимаю. Так вот. Сегодня в выставочном зале смотритель обнаружил, что все рамы пустые, а вместо полотен – кучки серо гопепланаполуиразводыпостенам. Гусев только усмехнулся, сказал что-то про бесследное истление бессмысленного и что «звездная плесень отлично лечит звездную болезнь». Великорецкий в ответ учинил скандал, но как тут найдешь крайнего: звездная плесень, она и в Африке звездная плесень.

Форум работников Русского музея,

автор сообщения неизвестен

Часть 1. Василий

«У каждого в жизни должно быть свое место, и наше – там, где живет история…»

Раиса Пантелеймоновна слыла консервативной женщиной, больше всего на свете ценившей приверженность родным традициям.

«Память общих корней сближает людей, а вера в семейные ценности рождает крепкое общество, где молодые опираются на опыт стариков и, кирпичик за кирпичиком, строят счастливое будущее!»

Себя Раиса Пантелеймоновна относила к потомкам уважаемого дворянского рода Российской империи и все в жизни делала как истинная аристократка: жила – роскошно, старела – красиво, а дочь растила в подобающей строгости, прививая прилежание к учебе вообще и любовь к истории отечества в частности.

Лишь один раз ее методы воспитания дали осечку. Потому что мама оказалась натурой страстной и мечтательной и мужа нашла себе под стать. Вместо того чтобы осесть в родовом гнезде – пустить корни, как сказала бы бабушка, – оба наших родителя укатили куда-то в Среднюю Азию искать с археологической экспедицией следы древнего города Алтын-Депе[6]. Глиняные черепки и истертые временем арабески оказались для них интереснее жизни в северном мегаполисе. А может, матери просто захотелось сбежать из-под пристального внимания зоркой Раисы Пантелеймоновны.

Да и собственные дети давно уже выросли и перестали нуждаться в присмотре.

К нам с Надеждой тетя Рая (называться бабушкой она категорически отказывалась, театрально кривя губы) относилась с показательной нежностью и той напускной вседозволенностью, которой обычно прикрывают разочарование от жизни непутевых детей.

Она регулярно – раз в месяц – звонила по телефону, ленивым голосом интересуясь о новостях, после которых неизменно вздыхала. Я представлял ее в облаке табачного дыма, сидящую на обитом плюшем пуфе в стиле барокко. Задрапированную в шелка и тафту и пахнущую то ли как шкаф с фамильными редкостями, то ли как лавка старьевщика.

Еще никогда бабуля не вмешивалась в нашу жизнь напрямую. Но сейчас, когда работа в театре не ладилась и вместо перспектив на горизонте маячила пустота, тетя Рая решила повлиять и поднять старые связи.

Как и все, что она делала, помощь ее была с налетом аристократической насмешки…

Я думал об этом, пока маршрутка тряслась по заполненному Невскому, настороженно замирала на бесконечных светофорах и давала тревожные гудки в толчее перекрестков.

В Михайловском сквере ветер трепал голые ветви деревьев. Его порывы оголтело носились среди фигурных кустов и пикировали на гравийные дорожки. Посетителей в этот час было немного. Возле ствола огромного каштана куталась в шарф продавщица с красной тележкой «Хот-доги и горячий шоколад». На соседней дорожке гуляла женщина с коляской. Двое детей дошкольного возраста играли, рисуя веточкой на песке. Большинство скамеек рядом с памятником Пушкину пустовали. Я вспомнил, как в первом классе мы приезжали сюда на автобусе, а после экскурсии сделали фотографию с классной руководительницей.

С окон Михайловского дворца взирали на гостей белые лепные грифоны.[7] До открытия оставался еще час, но у главного входа музея, с фронтоном и колоннадой, уже образовалась очередь. Потоптавшись возле дверей вместе с шумными китайскими туристами и объяснив секьюрити, кто я такой и что мне, собственно, нужно, я наконец оказался внутри.

В большом мраморном зале разносился шелест шагов и отдаленных голосов незримых музейных работников. Я завертел головой, однако никого не увидел.

Обычно основной поток посетителей концентрировался у экскурсионного бюро и гардероба. Еще несколько групп собирались поодаль, возле крошечного буфета. Блеск светильников отражался от пола, повсюду попадались на глаза указатели, бегущие строки, вывески. Стояла деятельная суета.

Но сейчас холл музея оказался непривычно пуст. Даже пустынен.

Я подошел к информационной стойке с буклетами на разных языках и расписаниями экскурсий.

– Здравствуйте! Мне бы к Глебу Борисовичу. Не подскажете, как пройти? – обратился я к миловидной девушке, на удачу обнаруженной за стеклом. Та вскинула голову от перебираемых бумаг, приветливо улыбнулась.

– К Гусеву? – ничуть не удивилась она.

– Да, мне сказали, меня встретят, но…

– Пойдемте.

Мы вышли из зоны касс, миновали пустой еще гардероб и безлюдный буфет. В стороне виднелась широкая мраморная лестница: она поднималась до середины этажа, а дальше раздваивалась направо и налево. По стене над ней раскинулись золотые буквы размером с ладонь. Сейчас я не видел их, но помнил надпись наизусть:

«Русскiй музей императора Александра Третьяго. Основанъ 13 апрѣля 1895 г.».[8]

У парадной лестницы моя провожатая неожиданно свернула направо – в неприметную деревянную дверь между стеной и стеллажом музейной сувенирной лавки.

За ней тянулся коридор с бледно-нюдовыми стенами и деревянными нишами, в которых стояли вазы с искусственными цветами. Изредка между нишами возникали двери с табличками: «Научный отдел», «Отдел капитального строительства», «Пресс-служба».[9]

В конце коридора обнаружилась маленькая винтовая лестница. Она вела к площадке с единственной дверью – широкой и низкой. Девушка коротко постучала, толкнула левую створку, заглянула в кабинет и затем приглашающе махнула мне рукой. А сама удалилась.

Я переступил порог. Кабинет директора музея напоминал зал для занятия танцами. Льющийся из широких окон свет ломтями лежал на выцветшем паркете. Только вместо зеркал и станков боковую стену занимала коллекция странных глазастых масок.

В торце стоял массивный письменный стол. Среди полос света и тени я не сразу различил сидящего за ним человека. Он что-то писал.

– Здравствуйте, Глеб Борисович!

Заметив меня, мужчина поднялся. На нем был светло-серый костюм. Седые, почти белые волосы, уложенные лаком, гладко прилегали к голове, над бородой явно постарался стилист. Чем-то директор Гусев напоминал мне крутого деда из рекламы сотовой связи.

– Добрый день, Василий. Рад вас видеть!

Он подошел ближе и протянул руку. Гладкое, загорелое лицо Глеба Борисовича лучилось множеством морщинок в уголках рта и возле глаз, особенно заметными, когда он улыбался. Он указал на лупоглазые расписные физиономии – круглые и овальные, взиравшие на нас со стены.

– Вижу, вас привлекла моя коллекция, – в голосе отчетливо звучало удовольствие. – Это ритуальные маски народа сонгье, Центральная Африка. Шаман изготовлял их из цветной глины и расписывал красками, когда заболевал член племени. Считалось, таким образом в маску заточали злого духа, приносящего болезнь. Впрочем… не столь важно, я снова увлекся и болтаю о своем. Всю жизнь изучал российскую культуру, а слабость питаю ко всяким жутковатым африканским древностям. Скоро сам превращусь в музейный экспонат и можно будет ставить рядом с ним.

Гусев махнул рукой в сторону гипсовой фигуры в человеческий рост, одетой в национальный костюм неизвестного мне племени. Она стояла в углу, почти за шкафом, а оттого я не заметил ее при входе. Фигуре плохо прорисовали лицо, и оттого казалось, что замерший взгляд буравит директору затылок.

– Подарок от коллег из этнографического музея. Жест внимания к юбилею. Впрочем, неважно. Я ждал нашей встречи, Василий. Признаться, недавний звонок от Раи меня заинтриговал. Только по разговору я представлял вас еще моложе.

Мне вспомнились друзья отца – бородатые, с загорелыми в длительных экспедициях лицами и дружеским прищуром. Они трепали меня по волосам и говорили, как я подрос за лето. Сейчас слова Гусева были чем-то вроде такого же детского «комплимента».

– Тетя Рая считает, будто мы с сестрой все еще дети.

– И наверное, права! Да садитесь уже наконец! В ногах правды нет.

Я опустился в кресло, стоявшее возле письменного стола, а Гусев устроился напротив, взял ручку с подставки в виде распахнувшего крылья бронзового орла, покрутил в пальцах и положил на место.

– Вы учились в институте искусства и реставрации. Кто был вашим руководителем?

– Профессор Лыткин.

Гусев внезапно рассмеялся:

– Лыткин? Старый прохиндей. А еще разбрасывается такими талантами!

Я слегка опешил:

– Не скрою, на мою успеваемость в институте не жаловались, но все же не талант.

– Талант проявляется в деле. Давайте без предисловий: скажите, что вы думаете по этому поводу?

Гусев достал телефон, что-то поискал, затем придвинул ко мне мобильник через стол. Фото захватывало угол картины. Темный однотонный фон. Камера фокусировалась на сети тонких угловатых вкраплений, точно звездочки трещин в местах шелушения краски. Я увеличил фотографию и пригляделся внимательнее.

Теперь отчетливо проступали нитяные наросты плесени. Нечто похожее я заметил утром на листьях Надиного цветка. Хотя это, конечно, ерунда. Не может быть, чтобы и растения, и картины поражали одни виды грибков.

– Чья это вещь? – спросил я.

Гусев внимательно следил за мной, сцепив пальцы рук в замок и уперев в получившуюся конструкцию подбородок.

– Одна из работ Кустодиева. Гораздо интереснее не чья она, а что с ней.

– Что? – как попугай отозвался я и смутился. Глупо как-то. Или я чего-то не понимаю?

– Как известно, плесень – болезнь, которая развивается на картине в течение многих лет. Поэтому периодически все работы музея осматривают, дабы предотвратить порчу или ликвидировать ее на начальной стадии. Здесь же, – Гусев перегнулся через стол и провел двумя пальцами по экрану, – мы имеем дело не с обычной голубовато-дымчатой плесенью. Это фото сделали неделю назад, а это – сегодня.

Директор пролистнул несколько фотографий вперед.

Я невольно присвистнул.

Теперь поражение заполняло весь угол картины в кадре. Густая серо-зеленая поросль скрывала живопись, а кое-где и наползала на багетную рамку. Я сомневался, можно ли вообще спасти произведение после такого.

– Колонии размножаются с чрезвычайной скоростью, и они словно «проедают» полотно по всей его толщине. Вы когда-нибудь встречали подобное?

– Если честно, у меня было немного практики. – Я пристыженно пожал плечами.

– Но хотя бы слышали о чем-то похожем?

Гусев явно на что-то намекал, прежде чем сказать правильный ответ, но я лишь отрицательно помотал головой.

– Наши местные реставраторы и вообще все сторонние специалисты, к которым я обращался, так же пожимают плечами. Сегодня обнаружились еще три очага на разных ценных полотнах. Поговаривают, мы столкнулись с чем-то неизвестным. Живым. Простите за каламбур, ведь грибок в каком-то роде тоже жизнь, но… Здесь речь идет о неких других качествах. О некоторых зачатках мышления…

Знаете тип людей, которые нарочно говорят при других несусветную чушь и смотрят на собеседника. Посмеется? Недоуменно сморщится? Или прямо скажет: «Что за бред ты несешь?»

– Если вы рассчитывали увидеть первоклассного специалиста, то, боюсь, вы ошиблись. Мне льстит ваше внимание, но эту картину уже не спасти. Во всяком случае, я тут бессилен.

Гусев встал, прошелся вдоль кабинета, задумчиво поправил одну из масок на стене, затем вздохнул:

– Искусство устаревает. Искусству не хватает заботливых рук. Думаю, вы меня поймете. Сейчас молодым не нужны скучные древности, им подавай зрелища. Признаться, я и о вас был такого мнения…

– И? – улыбнулся я.

Гусев снова прошелся туда-сюда, пиная носками ботинок воображаемые предметы на полу.

– Я хотел взглянуть на вас. Увидеть ваш характер. Честно скажу, одной важной для работы черты ему пока недостает. Двух – вряд ли, но одной совершенно точно. – Заметив, что я ошарашенно молчу, директор остановился напротив и продолжил доверительно: – Я ни на что не намекаю, но ваша бабушка умеет убеждать. Она попросила о достойном занятии для вас. Настойчивая женщина. Больше всего ценю в ней и вообще в любом человеке всего два качества.

– И какие же? – недоверчиво спросил я, чтобы хоть что-то спросить.

– Первое – твердость. Второе – верность призванию. Этому городу нужны Хранители для его историй. И вы как нельзя лучше могли бы подойти эту на роль. Не сейчас. Возможно, чуть позже.

– Зачем вы мне это рассказываете? – Вопрос получился слегка грубым, и я поспешно добавил: – Я имею в виду, что вы хотите, чтобы я сделал? Если даже профессионалы не могут сказать о причинах…

– Причина здесь одна, – жестко отрезал Гусев и махнул рукой, будто отсекая сказанные мной слова. – Речь идет не о картинах. А об истории в широком масштабе. Это место, этот город – особенные. Здесь события ложатся друг на друга, как слои краски. Искусство не цель, а инструмент. Особый язык, если хотите. Так наше будущее разговаривает с нами через прошлое. И сейчас оно говорит о большой опасности.

– Глеб Борисович, я не понимаю… Вы директор одного из самых известных музеев города, за двадцать лет добились большого развития для него. Лучшие специалисты не только в России, но и во всем мире готовы поработать с теми картинами, которые тут хранятся. Почему вы назначаете мне встречу и предлагаете работу? Неужели из-за старинной дружбы? – Я замолчал, подумав, не обидится ли Гусев на упоминание возраста. Ведь одно дело шутить о себе, а совершенно иное – когда кто-то другой набирается наглости заговорить о щепетильных темах.

Глеб Борисович задумался:

– Не скрою, фамилия многое значила для меня.

– И для бабушки тоже. Она даже в ЗАГСе настояла, чтобы мама оставила свою фамилию, а не брала отцовскую. И чтобы ее дети… Теперь, вероятно, одна лишь вежливость не позволяет вам выставить меня за дверь. Или же вы просто смеетесь…

Я осекся, потому что взгляд скользнул в сторону, где стояла фигура в национальном наряде. Манекен усмехался. На секунду неподвижное лицо его натурально пошло трещинами и расправилось в жуткой улыбке, обнажая гипсовые зубы.

– Все в порядке?

Я зажмурился, пытаясь прогнать наваждение, а когда снова открыл глаза, передо мной стоял только Гусев. Он внимательно смотрел на меня.

– Просто померещилось.

Я опасливо покосился на фигуру в углу кабинета. Та неподвижно замерла и признаков жизни больше не подавала.

– Бывает. Чувствительность и восприимчивость к тонкому миру во многом важна. Поэтому я и пригласил тебя. – Он незаметно перешел на «ты». – Остынь, парень, – очень по-простому вдруг сказал Глеб Борисович, перестав улыбаться. Залез во внутренний карман пиджака и протянул мне визитку. – Подумай и, если надумаешь, позвони. Пока все картины не умерли. Нет людей больших и маленьких, есть те, кому их место в жизни мало, велико или впору. Твой род со дня основания города считался его Хранителем. Это место твоих предков. Но свое ты должен найти сам. Я могу только помочь…

Мы распрощались быстро и очень сухо. Мне некогда было придумывать любезности. Услышанное мошкарой роилось в голове, и я не мог ничего разобрать. Самым разумным представлялось выбросить воспоминания о странной встрече как можно скорее.

Когда я спустился в вестибюль музея, цифровые часы над кассами показывали такое время, что возможности для неспешной прогулки уже не оставалось. Но и когда я рысцой добежал до автобусной остановки, положение было неутешительным.

Двадцать минут, чтобы доехать через все светофоры и мосты.

Переводя взгляд с запруженного автомобилями проспекта на спуск в подземный переход, я думал, что на метро доберусь всего минут за десять. Человеческий поток исчезал в распахнутом зеве станции «Гостиный двор». И никто из прохожих не топтался, как суеверный болван, у двери.

В конце концов, не может же глупый сон стать причиной, по которой я реально опоздаю на работу!

На эскалаторе я наткнулся на светящуюся рекламу выставки по истории фотографии. В голову снова полезли слова директора. Какой еще «хранитель историй»? Ощущение, что мы говорили одновременно об одном и том же, но при этом – каждый о своем. Не удивительно, что они с бабулей в дружеских отношениях – оба одинаково чудны…

Поезд подъехал к платформе, я машинально шагнул в вагон, встал у выхода, чтобы без толкотни выбраться на следующей станции. Двери сомкнулись. Наружные ворота с тихим клацаньем закрылись, отделяя состав от платформы.

Но не успели стенки тоннеля слиться на скорости в клубящуюся темноту, как поезд дернулся и затормозил. Вагон резко качнулся, кто-то схватился за поручни, чтобы не упасть. Недовольно вскрикнули. Из динамика прорезался скрипучий голос машиниста: «Уважаемые пассажиры! Просьба сохранять спокойствие, наш поезд скоро отправится…»

Повинуясь невольному желанию видеть говорившего, я поднял глаза к потолку, а когда снова посмотрел вперед, за поручень рядом с моим лицом цеплялась рука.

Необычная рука. На широком запястье рассыпались созвездия коричневой старческой пигментации. Редкие волосы топорщились в разные стороны. То, что я сперва принял за блеклую татуировку у задравшегося рукава пиджака, шевельнулось и вдруг зеленоватым пятном растянулось по кисти до кончиков пальцев, словно ряска на воде.

Знакомый узор из серо-зеленых звездочек, как на цветке утром и на картине в музее, обволок кожу. Показалось или по плесени прошла волна? То ли вибрация, то ли нервное сокращение…

Над ухом раздался сиплый вздох. Затем еще один – глуше. Я испуганно отпрянул. Мужчина интеллигентного вида, в шляпе и очках, схватился рукой за горло, пытаясь втянуть легкими воздух. Что это? Удушье? Сердечный приступ?

Из-под пальцев его медленно расползалась живая пульсирующая пленка.

Я остолбенел, ноги прилипли к полу.

Выпучив глаза и уже обеими руками пытаясь содрать с себя невидимую удушающую петлю, мужчина с грохотом повалился в проход.

Плесень упрямо лезла в нос, в уши, она пухла и разрасталась на глазах, поглощала волосы и одежду.

Горло сковал ужас. Надо было рвануться к панели связи с машинистом, достать телефон и поймать сеть, вызвать скорую. Надо было сделать хоть что-то, но я просто замер, беспомощно озираясь.

Люди неподвижно сидели на местах. Весь их вид выражал пустое равнодушие. Никто не кинулся на помощь. Будто бьющийся в судорогах человек на полу был в порядке вещей – как утренние новости или песни уличных музыкантов, провожающие по пути на работу. Но неправильным казалось не только это.

Нечто странное проглядывало во всех пассажирах. Неестественная похожесть. Даже позы: руки ладонями на коленях, спины прямые, головы опущены так, что не различить лиц. Точно безвольные манекены на складе, ожидающие, когда за ними придут. Зеленоватый свет жирными мазками ложился на оголенные части кожи, на которых расцветали уродливые паутинки серой гнили.

Что это? Новая неизвестная болезнь? Хищные микрогрибы? Или галлюцинация от недостатка сна?

Я попятился. Вздохи под ногами прекратились, мужчина затих. Под густыми наростами уже не рассмотреть было тела, только серую шевелящуюся массу. Наконец и она успокоилась. Притаилась, внемля шевелению рядом. А может, даже вглядываясь в следующую жертву.

Звенящая тишина впилась в мозг, от страха я не различал собственного дыхания, не слышал гула крови в висках, хотя сердце колотилось как сумасшедшее.

Может, и я сам – сумасшедший?..

Может, и меня нет? Сгинул под натиском неведомой ползучей твари?

На секунду в голове прояснилось, точно мигнул сигнальный значок – выход! Бежать! Спасаться! Я опрометью рванулся к дверям. И тут же замер, пошатнулся.

Пол сотрясло от низкого, нарастающего рева. Стены тоннеля пришли в движение, завибрировали. Стекла зазвенели и покрылись трещинами. Что-то ворочалось и утробно рокотало под землей – под толщей реки, в недрах города, под его древними болотами.

За стеклом с криво треснувшей надписью «Не прислоняться» загорелся свет. В короткой вспышке мелькнули силуэты троих людей, застывших посреди пустынного бетонного зала. Похоже на законсервированную станцию: высокие своды, блеклая плитка, лепнина на стенах, строительные козлы и полотна белой полиэтиленовой пленки.

«Какой перегон? Какая платформа?! Мы на середине пути, над нами только река!»

На незнакомцах были одинаковые темные накидки. По глянцевой ткани стекала вода, лица скрывали глубокие капюшоны. Не обращая внимания на льющиеся с потолка струи, все трое одновременно воздели руки вверх, повинуясь такту неслышной мелодии.

Гром заполнил вагон, прокатился в голове. Тьма хлынула в перегон и на платформу, слизнула фигуры странных людей. Свет погас. И снаружи, и в поезде.

Затем все стихло. В единую секунду.

И спустя, наверное, вечность безмолвного ожидания из репродуктора донесся мягкий голос диктора: «Станция „Василеостровская“».

* * *

– Ты опоздал, – многозначительно постукивая пальцем по циферблату наручных часов, сурово сказала Оксана. На девушке были юбка-карандаш и блузка с длинным рукавом, подчеркивающие красивую фигуру. Возле темно-синего – в тон юбке – галстука поблескивал фирменный бэйдж. Раньше мы работали вместе, но совсем недавно Оксану повысили до старшего менеджера зала, и в голосе ее с того дня прибавилось строгости.

Я застыл на пороге служебного входа: запыхавшийся, с прилипшими к вискам волосами. От метро я несся как ошпаренный, так и не поняв, что произошло в перегоне. По эскалатору поднимался бегом, люди оборачивались вслед, гадая, на какой пожар несется этот чудак.

Здесь все выглядели спокойными.

– Да ладно? Сколько сейчас?

– Пятнадцать минут в копилку твоих опозданий.

– Серьезно?

– Дурачком-то не прикидывайся, не прокатит.

Оксана с обреченным видом закатила глаза и протянула мне руку. Стрелки часов стояли на десяти пятнадцати. По моему плану, я должен был оказаться на работе без десяти десять. То есть почти на полчаса раньше.

– Даже не представляю, как так вышло, – пробормотал я.

– Что, вот так честно? – Девушка слегка опешила. – А где же оправдания вроде «переводил бабушку через дорогу» или «возвращал хозяйке похищенную хулиганами сумку»?

– Поезд застрял в перегоне.

Это было почти правдой. Оксанин взгляд вперился мне в переносицу. Неуверенный. Размышляющий.

– У тебя две минуты, – наконец произнесла она. – Тогда я ничего не видела.

– Спасибо! – горячо и вполне искренне сказал я.

Оксана равнодушно повела плечом, мол, прибереги пока благодарности:

– Ты сегодня на выдаче. Хоть это не забыл?

Через несколько минут, уже собранный, я стоял возле прилавка. Теперь не растрепанный парень, а вполне себе дисциплинированный работник общепита.

Только мысли, в отличие от тела, никак не удавалось подчинить, и они то становились вялыми и заторможенными, то снова пускались в галоп, а сердце принималось стучать учащенно и нервно.

Я не мог понять, что видел полчаса назад. Было ли случившееся в метро реальным или же я где-то повредился рассудком?

– Молодой человек, извините!

Я поднял голову.

Передо мной стояла девушка из утренней маршрутки. В руках волонтер держала изрядно похудевшую стопку цветных листовок, канцелярский нож и скотч.

– Я из благотворительной организации. Мы ищем ребенка. Вы не против разместить здесь ориентировку на мальчика? Это может помочь поиску.

– Я… я не знаю. Поговорите со старшей зала.

Я указал на Оксану, стоявшую поодаль. Волонтер кивнула. Волосы, собранные в две тонкие косички, подпрыгнули в такт движению головы.

Метро. Пропавшие дети. Сны. Снова метро. То ли галлюцинация, то ли… видение? Но откуда взяться видению? Я не верю в мистику. Даже «Битву экстрасенсов» ни разу не смотрел.

– Разрешила.

Девушка-поисковик вернулась после разговора с Оксаной. Я помог ей прикрепить листовку к стойке выдачи заказов. Она уже собиралась уходить, но я осторожно тронул ее за рукав:

– Скажите, но вы же проверяете какие-то версии, строите догадки? Куда они все пропали?

Несколько секунд девушка смотрела на меня, очевидно решая, можно ли рассказать. У нее были серьезные и отчего-то казавшиеся печальными карие глаза. Если глаза – зеркало души, то обладатель этих глаз точно не способен причинить зло. Я даже подумал: а не попросить ли у нее номер телефона? – но сдулся.

– Не знаю, – наконец выдохнула волонтер. – Мы все проверяем. Каждый звонок, каждую зацепочку. Без толку. Как сквозь землю. Просто злая магия – четверо детей…

Магия. Метро. Монстры. Три «М».

– Извините, можно мне мой заказ?

К прилавку потянулась рука с телефоном, открытом на курьерском приложении. В центре экрана горели черные цифры. Девчонка нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Низкая, темненькая, со смоляными завитками волос и ахматовским носом. В огромных серо-зеленых глазах плескалась детская наивность и детское же упрямство. Девочка нервным движением поправляла на носу очки в тонкой оправе и хмурилась. Зеленая фирменная куртка казалась ей слегка велика, рукава приходилось закатывать, а вместо похожей на короб сумки за спиной гораздо уместнее смотрелся бы школьный рюкзак.

И давно детей берут в доставщики?

– Я пойду. Если увидите – вот тут телефон, – как бы подводя черту под разговором, сказала девушка-волонтер, указывая на крупные оранжевые цифры номера внизу ориентировки. Я скользнул по нему взглядом, рассеянно протягивая школьнице ее заказ, а когда поднял глаза, ни курьера, ни поисковика с листовками рядом уже не было.

Магия…

Терпкое слово вязало рот, точно недозревшая хурма. Лучше с ней не сталкиваться. С магией, в смысле…

Я попытался отбросить все мысли и сосредоточиться на работе.

О вечерней встрече с колдуном думать не хотелось.

Часть 2. Марго

Я боком протиснулась в прихожую, недовольно бормоча под нос. Шкаф подвинули слишком близко к двери, отчего она не открывалась до конца. Сначала я пропихнула вперед самокат, затем втянула за собой квадратную курьерскую сумку. Разуваясь в полумраке, подумала о несправедливости мира вообще и к подросткам вроде меня в частности. Но лучше уж так, чем отчитываться родителям за каждую купленную на их деньги вещь или поход в кино.

Я кинула ключи на тумбочку, засунула форменную куртку и пронзительно пахнущую едой сумку в шкаф и почувствовала, как требовательно свело желудок, намекая, что и мне бы пора перекусить, а не только кататься в обнимку с продуктами туда-сюда.

Пока я справлялась с униформой, из кармана что-то выпало и металлически звякнуло об пол. Старинный ключ! Я уже успела позабыть о нем. Нагнувшись, подобрала находку, повертела перед глазами так и эдак и, не зная, что с ней делать, бросила в выдвижной ящик – к ложке для обуви и запасным батарейкам для часов.

И лишь теперь огляделась.

Квартира выглядела сумрачной, пустынной и какой-то… нежилой. В воздухе еще чувствовался запах недавнего ремонта – дом сдали за пару месяцев до нашего приезда. А собственного запаха жилище пока не успело приобрести. Как и уюта, отличавшего бы типовую квартиру типового дома от всех прочих.

Утром ее заполняли мамин звонкий голос и наводимая ею суета. Папа бродил по комнатам, рассеянно собираясь на работу и отвечая на телефонные звонки и сообщения. Сейчас же в коридоре разносилось лишь ритмичное тиканье часов.

Я сбегала в ванную, протерла влажной тряпкой колеса самоката, закинула в комнату вещи.

Сестра обнаружилась в родительской спальне. Василиска танцевала возле зеркала, беззвучно подпевая незнакомой песне из музыкальной колонки. Дверца шкафа была приоткрыта, сестра выволокла наружу мамины костюмы и платья, нацепила ее летний сарафан и соломенную шляпу.

Я застала кривляния младшей в самой активной фазе. Дальше только прыжки по кровати и попытки накраситься маминой косметикой.

Заметив меня в отражении зеркала, Лиска ойкнула и обернулась.

– Собирайся, – сказала я. – Сегодня гуляешь со мной.

В кухне я подцепила со стойки для фруктов зеленое яблоко, обтерла его о штанину и с наслаждением впилась зубами в упругий сочный бочок.

Васька сидел на подоконнике, неподвижный и оттого похожий на садовую фигурку. На мои шаги он не обернулся, а продолжил наблюдение за птицами. Мне всегда казалось, что кот – самое спокойное и мудрое существо в доме.

– Шел бы лучше к своей тезке, проконтролировать одевание на прогулку.

Кот вяло мяукнул, будто отмахнулся. Рыжим осенним листом бесшумно соскользнул с подоконника. Я проследила за ним взглядом и увидела в дверном проеме Лиску.

Уже при параде. Только куртки с ботинками и не хватает.

Я фыркнула: умеет же быстро собираться, когда надо.

– Пойдем?

Сестра недоверчиво и требовательно смотрела на меня. Точно я обязана мгновенно все бросить и побежать, раз она, такая умница, успела приготовиться быстрее обычного.

– Теперь я буду есть. Я вообще-то с работы. – Мне захотелось потянуть время.

– А когда мы пойдем на речку? К чайкам.

– Какая это тебе «речка»? Ты видела, какая она огромная?

– Ну пойдем уже! – Лиска упрямо топнула ногой. – Ты обещала.

Я невозмутимо пожала плечами и демонстративно медленно откусила яблоко. Сестра насупилась:

– Я маме позвоню. И скажу, что ты специально меня дразнишь. И не хочешь никуда.

Ну, насчет «не хочешь» она недалеко ушла от истины.

– Не позвонишь. – Я хитро прищурилась, собираясь немного пошутить. – Я твой мобильник спрятала. Уберешься в комнате и позвонишь. Заодно расскажешь, какая Марго злая и заставляет тебя собирать раскиданные игрушки. Можешь приступать прямо сейчас.

Лиска надулась, но сдержала слезы. Убежала к себе.

Я усмехнулась, довольная методом воспитания. Доела яблоко, нарочно неторопливо полистала соцсети, проверяя сообщения. Друзья писали, что соскучились, и скидывали фотографии с прошедшей тусовки. Я глядела, как Серёга катает Карину в магазинной тележке, и меня грызла зависть.

Погасив экран и выбросив в мусорное ведро огрызок, я поднялась из-за стола и пошла к сестре. Из комнаты не доносилось ни звука. Может, правда прибирается? Я тогда сильно удивлюсь.

Я толкнула плечом дверь и вошла.

Игрушки валялись на полу, как и прежде. Но что-то изменилось. Зловещая пустота царила в детской. Балконная дверь была распахнута настежь, стекло отодвинуто. Ветер яростно трепал розовую занавеску. Та подпрыгивала и взметалась к потолку, потом снова безжизненно опадала, пока порывы не принимались терзать ее с новой силой.

По ногам скользнул холод. Сердце екнуло. Видимо, холодок непонятным образом пробрался и в него.

Зачем сестра открыла окно?

– Василиса, – негромко позвала я. Никто не ответил.

Может, она в ванной?

Я метнулась в коридор, заглянула во все укромные уголки, проверила шкаф, под кроватями и в спальне родителей.

– Василиса, если мы играем в прятки, то это не смешно! Выходи! Мы хотели пойти на набережную.

Никакого ответа.

Черт! Я снова рванула к окну. Перевесилась через подоконник наружу. В лицо ударил ветер. От высоты двадцати этажей закружилась голова. Нет, ну не могла она… Нет.

Чертыхаясь, я вылетела из квартиры. Проклиная медленный лифт, спустилась и выбежала из подъезда на задний двор, куда выходили Василискины окна.

За домом рос газон с низкими кустиками. Замирая, я осмотрела на нем каждую травинку. С трудом удержалась, чтобы не посмотреть под ветками кустов. Василиски не было…

Глухое отчаяние толкнулось в груди, заполонило легкие, оставив сковывающий тело вакуум. Не понимая, что происходит, я хватала ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды, но не могла дышать.

Мимо проходила женщина с продуктовыми пакетами.

– Извините, – цепенея от смущения и неловкости, произнесла я. – Вы случайно не видели здесь девочку? В серых вельветовых штанах и кофточке. Розовой.

Женщина неопределенно пожала плечами:

– Нет. Может, она на площадке?

Я снова припустила бегом. Детская площадка перед подъездами пустовала. Удивительно. Сейчас же каникулы! Куда подевались все дети?

Но мысль пронеслась на краю сознания, я не стала цепляться за нее. На смену отчаянию пришла почти невесомая надежда. Вдруг я где-то пропустила? Вдруг сестра действительно решила поиграть в прятки?

К счастью, лифт по-прежнему стоял на первом этаже, иначе бы я не выдержала ожидания. Квартира встречала распахнутыми объятиями – уходя, я совершенно забыла о двери. Я еще раз прошлась по комнатам. Звала, просила, извинялась, кричала, ругалась, что так шутят над близкими только бессердечные чудовища.

В конце концов меня настигло осознание: сестры дома нет. Взаправду нет. Я упала на диван в гостиной и беззвучно заплакала.

Что теперь делать?

* * *

Лампа над кухонным островком еле слышно стрекотала, как если бы в квартире завелся сверчок. Ее ярко-оранжевый свет падал на раскиданные по столешнице бумаги.

Моложавый оперуполномоченный Ряженый нелепо теребил усы и хмурился, с неохотой заполняя графы в отчетном листке. Он походил на поручика Ржевского из известных анекдотов и почему-то сразу мне не понравился. Его напарница – голенастая брюнетка с конским хвостом на затылке – осмотрела комнату Василиски, а после безучастно следила за опросом в кухне, периодически поглядывая на часы и поджимая губы.

Едва эти двое показались на пороге квартиры, слабенькая надежда, теплившаяся внутри меня, потухла окончательно.

– Почему ты уверена, что твоя сестра упала из окна? – скрывая усталость, проговорил суженый-ряженый.

Время подходило к восьми вечера. Через широкие окна в кухню заглядывали асфальтово-серые неуютные сумерки.

– Я не видела. Я сидела на кухне. А когда зашла в комнату, окно было распахнуто.

– И ты не заметила ничего подозрительного? Как она самостоятельно открывает дверь?

Голос шелестящий и ломкий, как старая бумага. И такой же сухой. Казенный.

– Нет. У нас замок заедает. Я бы услышала, как она уходит.

– Хорошо. Потом ты поняла, что сестры нет. Что ты сделала дальше?

– Я выглянула в окно, но… ничего не увидела там. Тогда я выбежала на улицу.

Повисла долгая пауза. Оперативник перестал писать и что-то соображал, уставившись в одну точку.

– Когда ты выходила, дверь была открыта или заперта изнутри на замок?

– Я не помню, – честно сказала я. Важно ли это теперь?

– Что вы имеете в виду? – насторожился папа.

Они с мамой во время разговора находились тут же, но в допросе не участвовали, даже не смотрели в мою сторону, замкнувшись в себе и своем горе. Без их внимания я чувствовала себя безнадежно потерянной и забытой.

Точно стена выросла – не пробить, не перескочить. Не докричаться.

Ряженый отложил бумаги:

– Я имею в виду, что если бы ребенок правда выпал из окна, то мы бы ее сейчас не искали.

При этих словах мама спрятала лицо в ладонях и беззвучно затряслась. Отец жестко посмотрел на полицейского.

– Пардоньте… не те выражения. Но. Логически ситуация вырисовывается такая: ваша старшая дочь пришла с работы, забыла закрыть дверь. Дети поссорились, и младшая, не дожидаясь сестры, отправилась на прогулку сама.

– Но вся ее обувь в коридоре, – запротестовал папа.

– В пылу обиды ребенок мог уйти и так, – подала голос инспектор по делам несовершеннолетних. Конский хвост подпрыгнул в такт движению головы. – «Назло маме уши застужу», знаете ли…

– Это какой-то бред. Почему тогда она говорит иначе?

Папа кивнул в мою сторону. Несмотря на раздраженный тон, я слышала в голосе отца облегчение. Если Василиса не выпала с балкона, у нас хотя бы есть шанс найти ее живой.

Но я была совершенно уверена, что сестра не выходила через дверь. И от жуткой, сверхъестественной уверенности холодели внутренности и становилось тяжело дышать.

– Потому что когда дети падают с верхних этажей, это смерть. Мгновенная, – отрезала инспекторша. – И мы не сидели бы сейчас здесь, а ехали в морг на опознание!

Мама коротко вздохнула и отчаянно взвыла. Папа, державший ее за плечи, точно тряпичную куклу, разжал руки и кинулся к шкафчику с лекарствами. Сильно запахло сердечными каплями.

Опер придвинул к маме табуретку. Мама бессильно опустилась. Когда папа подал ей стакан с водой, пальцы у нее дрожали.

– Что ты мне налил? Муть одна. – Она закашлялась и отпихнула стакан.

– Успокойтесь, мамочка. Найдем, – белозубо улыбнулся Ряженый.

Такому бы телекамеру или толпу зрителей, а не красоваться перед родителями пропавшей девочки. Вот гадина, а!

– Других ведь не нашли, – глухо произнесла я. На меня обернулись все присутствующие. Впервые за вечер. Опер опять помусолил усы, как мне показалось – с досадой. – Я видела ориентировки. Ведь их вы не нашли.

У мамы задрожали плечи.

«Уйди», – махнул папа, делая страшные глаза.

Я послушно вышла из кухни и толкнула плечом дверь Лискиной комнаты. Окно успели закрыть. Занавеска понуро болталась в углу. С пола на меня смотрели бесчисленные игрушки. В основном куклы: мягкие и пластиковые, с шарнирами и нарисованными глуповатыми лицами, в одежде и совершенно растрепанные.

Я наклонилась, сгребла их в кучу, принялась неторопливо и методично расставлять по местам: на полку в шкафу, на подоконник, на спинку дивана, возле цветочного горшка. Одну, вторую, третью… Как игра. Сделай все правильно, и Лиска вернется. Вернется. Вернется…

Закончив, я упала на диван, зарылась лицом в подушки. Комната звенела от тишины. Я слушала ее, прогоняя всякие мысли, пока безмолвие из звенящего пузыря где-то на границе сознания не разрослось и не заполнило пространство целиком, задавило барабанные перепонки, сплющило и скрыло прочие звуки.

Я не сразу услышала, что меня зовут.

Отец стоял на пороге. Строгий и какой-то осунувшийся, точно огромный гризли после зимней спячки. Очки перекосились на носу.

– Подойди к маме. Ей сейчас нужна поддержка.

– Пап, ты же понимаешь: я не виновата.

– Речь не о том.

– Но я не виновата! Ты мне веришь?

Он безмолвно смотрел на меня. Непроницаемый. Чужой. Не ответив, отец развернулся и ушел.

Сколько прошло времени, я не знала.

В следующий раз, когда я открыла глаза, в коридоре серой тенью застыла мама. Она цеплялась рукой за дверной косяк и выглядела бледной.

– Мам.

Она вздрогнула. Наверное, не ожидала найти меня здесь. Зачем она пришла?

– Мам, – шепотом. – Мам, я не виновата. Честно.

Тишина.

– Мам, я просто не хотела с ней идти. Она меня достала!

Гневный вопль сорвался с языка раньше, чем я успела подумать о словах. Мама зажала рот рукой и выбежала из комнаты, забыв закрыть дверь. Я слышала, как она рыдает в родительской спальне, надрывно, с судорожными всхлипами. До сих пор я не слышала звука ужаснее и горестнее, чем ее плач.

Я зажмурилась, сжалась калачиком на Лискиной кровати, представляя серое грозовое небо, укутавшее дома. И потерявшуюся девочку под его тяжестью.

Груз пережитого дня сдавил виски. Спасительное ничто надвинулось, сковало тело сонной неподвижностью. Я почувствовала, как проваливаюсь в пустоту.

Но сон не принес облегчения – только тревогу и страх. Мне снились люди в метро и теряющиеся поезда. А пассажиры в вагонах превращались в кукол.

Глава 3
Улица Лунных кошек

О том, что Петербург построен на костях, говорят еще со времен Петра Первого. Имеют в виду погибших рабочих. А на днях выяснилось, что и тротуары у нас попадаются буквально вымощенные надгробными плитами. Траурную находку обнаружили дорожники, разбирая для ремонта бордюры на Большой Конюшенной.

На некоторых плитах даже сохранились фрагменты имен и фамилий и даты жизни усопших. Так, одно из надгробий принадлежит некому Лаптеву, другое – урожденной Васильевой, предположительно купчихе. Родом все могильные плиты из девятнадцатого века.

Сколько еще сюрпризов хранят тротуары и стены города?

«Расширенный курс гипотетической истории», 528 стр., изд. «ГИИС print», 2021 г.,

карандашные заметки некоего Я. Д. на полях[10]

Димон скинул адрес ближе к вечеру. К геоданным прилагалось краткое сообщение:

Жду в семь.

Какое странное расположение у твоей магической конторы. Ничего не перепутал? – напечатал я, но приятель уже вышел из сети.

Уходя с работы, я прикинул маршрут по навигатору. Тридцать минут. Как раз успеваю. С неба накрапывал мелкий дождик. Такая затяжная печальная морось в городе никого не удивляла, но я пощупал сумку и понял, что забыл зонтик дома. Вот точно не мой день!

Припоминая жуткий случай в метро, я вызвал такси. К тому моменту как желтая машина подъехала к дверям ресторана, тучи сгустились уже не на шутку. Радуясь, что все-таки не промокну, я запрыгнул на переднее сидение.

Со Среднего проспекта мы выехали на набережную, миновали широкий мост и оказались на Петроградке. Я наблюдал, как в дождевой завесе за окном степенно проплывают желтовато-серые стены домов. Таксист попался на удивление неразговорчивый.

Мы свернули налево и долго ехали прямо, пока кварталы не сменил редкий парк, и вот уже впереди показался мост на остров.

У подъема стояли два розовых гранитных обелиска с бронзовыми звездами и венчиками. За коваными перилами набережной плескалась чугунно-серая река. Вдалеке не разобрать было, где небо сливается с полосой воды.

– Куда дальше? – спросил водитель.

Садясь в машину, я постеснялся и назвал местом назначения просто «Каменный остров». Я сверился с картой:

– Сразу после съезда.

В адресе, отправленном Димоном, значилось: «Улица Лунных кошек, между домами 77 и 3». Странно…

Цель поездки находилась сразу за мостом. Возле двухэтажного домика с полуколоннами, узкими окнами и аж целыми шестью трубами на крыше я расплатился и вышел, оставив таксиста в недоумении. Подумает еще, что очередной параноик скрывает свой адрес.

Сразу за приземистым домом стояло кирпичное неприветливое здание общежития морского колледжа. Несколько окон первого этажа закрывали листы фанеры. Дом семьдесят семь и три соответственно. Синяя табличка с названием улицы – «Лунных кошек»[11] – прилагалась.

Между строениями пролегала узкая асфальтированная дорожка. Я в задумчивости прошелся по ней. Со стороны общежития выпирал из стены электрический щиток с криво торчащими кабелями. Со стороны же неизвестного домика не было ничего. Лишь гладкая розовая штукатурка с кое-где отколотыми кусками.

Я вытащил из кармана телефон, посмотрел на время. Ровно семь вечера. Может, Димон все-таки перепутал?

В пустынном сумрачном дворе за домами гулял ветер. Возле общежития росли клены, их ветви шумели в предчувствии грозы. Серая кошка сидела у подъезда и вылизывала лапу. Под козырьком горела желтая лампочка. Дверь была закрыта. Табличка рядом с ней вежливо предупреждала, что вход только для студентов.

Никаких тебе мистических организаций.

Осмотревшись, я вернулся к исходной точке между домами. Открыл чат, перечитал сообщение от Димона. Попробовал позвонить, но абонент оказался временно недоступен.

Наверное, очередной его прикол, и не стоило сюда тащиться. Я развернулся в сторону набережной, чтобы уйти, но остановился, внезапно заметив мерцающий фиолетовый свет.

На стене со щитком висела неоновая мигающая вывеска: «Мастерская магического моделирования. Подберем выкройку судьбы на любой вкус!».

Фиолетовые лампочки ритмично вспыхивали, завораживая.

«Три „М“», – мелькнула в голове мысль.

К двери из темного дерева и с резной круглой ручкой вели несколько ступеней.

На секунду я поколебался, но потом заключил логически: у места, связанного с магией, и спецэффекты должны быть соответствующие. Наверное, прием по записи здесь тоже устраивают с расчетом успеть подготовиться.

За дверью оказалась маленькая, даже тесная, комната без окон. Стены пестрели от невообразимого количества плакатов с изображением рун, незнакомых символов, волшебных линий ладони и карт движения планет. На полках стояли хрустальные гадальные шары и ненастоящие черепа, прозрачные цветные кристаллы, тяжелые мраморные ступки, пучки засушенной полыни и свечи.

У боковой стены я заметил деревянную конторку. На ней покачивался золотистый планетарный маятник. Рядом восседала пластиковая кукла размером с трехлетнего ребенка. Глаза у нее были закрыты, руки опущены по бокам, подол платья терялся на полу, полностью скрывая под собой стул, на котором расположилась игрушка.

На груди у куклы покоилась картонная табличка: «Пожалуйста, не обижайте администратора. Он не сможет Вам ответить».

Кто-то зачеркнул маркером «не» в последней фразе, и теперь выходило зловещее предупреждение.

Рядом стояла еще одна табличка: «По вопросам продажи кукол обращаться к продавцу!».

Исчерпывающий ответ…

– Вечно эти администраторы валяют дурака! – донеслось сзади. – Стоит только на секундочку отвернуться, как вот – снова спит!

Я обернулся.

Передо мной откуда ни возьмись возник высокий худощавый блондин. На нем было нечто похожее на широкую треугольную накидку, расшитую золотым узором из звезд, открытых глаз и пылающих солнц. Накидка колыхалась при каждом движении. Солнцезащитные очки с широкими стеклами скрывали половину лица.

Одним стремительным прыжком блондин подскочил к кукле-администратору и с нажимом крутанул ключ у нее в спине. Послышался скрежет шестеренок, но ничего не произошло.

– Балда! – выдохнул парень, с досадой стукнул куклу по голове и обернулся ко мне. – Рад приветствовать вас в нашем заведении! Добро пожаловать! С каким пожеланием вы к нам зашли?

Он схватил мою руку и самозабвенно затряс. Голос его источал сладкую доброжелательность, хотя лицо оставалось неподвижно-серьезным. Такое странное несоответствие неприятно царапнуло изнутри.

– Меня тут должен ждать друг. Признаться, это его идея…

– Замечательно! – радостно всплеснул руками парень, отчего рукава цветастой хламиды подпрыгнули. Разыскивая что-то взглядом, он завертелся на месте, точно сам был заводной куклой. Потом махнул на диванчик, притаившийся под картой звездного неба с созвездиями: – Вот сюда, пожалуйста! Нужно немного подождать.

Я с сомнением взглянул на толстый низкий диван. Сядешь на такой, провалишься в мягкие объятия, и подниматься не захочется.

– А он сам не приходил? – оборачиваясь, наконец спросил я и замолчал.

Комната была пуста.

Когда улизнул блондин? И еще так бесшумно.

На всякий случай я похлопал себя по карманам, проверяя наличие телефона и кошелька. Мало ли что эти актеры еще умеют.

Где-то тикали часы. Я огляделся, но стены так пестрели плакатами, что сосредоточиться на них дольше пяти секунд не получалось. От нечего делать я пошел вдоль полок, рассматривая чудаковатые «магические» атрибуты, бывшие, несомненно, жуткой дешевкой. Полки кончились, я провел по стене рукой, касаясь стыков между листами. Неожиданно пальцы нащупали щель.

Замаскированная и совершенно слившаяся с рисунками дверца бесшумно подалась внутрь, обнажая за декорациями светлый безлюдный коридор. Мигали на потолке забранные металлической сеткой лампы дневного света. Пластиковая панель на стене отражала белесые блики. «Доска информации». В кармашках прятались белые листы и толстая книга «Правила проживания в заведении».

От резкой смены обстановки сделалось смешно и неловко.

Умно – устроить розыгрыш в общежитии. Оставалось только найти приятеля и всыпать ему за глупые шутки.

Я толкнул ближайшую дверь. Комната за ней походила на театральную мастерскую. В углу стоял стол с головастой лампой на кривой «ноге». Среди вороха ткани валялась растрепанная кукла.

На стене сверху было прибито деревянное полотно с полочками и креплениями для инструментов. Там висели и лежали странные формы, колодки и приборы для вживления шарниров, рядами тянулись мастерки и резцы по дереву. Тонкие золотистые спицы торчали из фарфорового стакана. На бархатной подушечке матово блестели под лампой стеклянные кукольные глаза на проволочных стебельках.

Остальные стены покрывали рисунки. Бесчисленные альбомные листы заполняли свободное пространство, лепились и наползали друг на друга, почти как в приемной с конторкой и заводным администратором. Страницы содержали чертежи будущих кукол: рассеченных на части, препарированных и вскрытых, с яростно заштрихованными черным карандашом лицами.

Других источников света в мастерской не обнаружилось, не было даже окон, оттого единственный яркий угол с порога приковывал взгляд. И я сам, и сотни нарисованных кукол с набросков казались мне наблюдателями, с трепетом следящими за работой мастера. Однако место за столом пустовало. Я попятился в коридор.

Следующее помещение походило на склад. На стеллажах, выстроившихся по бокам от входа, россыпью лежали пластиковые руки, ноги, туловища и безволосые головы. Иногда среди «запчастей» попадались подвешенные к балкам куклы – худые и изможденные, как высушенные мумии. И до ужаса реалистичные. Глаза навыкате излучали тоскливую безнадегу.

«Зеркало души», – вспомнил я.

Длинные проволочные ресницы бросали на щеки косые тени. Сероватая кожа шелушилась, точно сделанная из пергамента.

Прямоугольное отверстие в дальней стене загораживала фанера. «Прям как в окнах общежития», – подумал я. На ней мелом изобразили женщину с огромными миндалевидными глазами. В полупрозрачных голубоватых белках застыли золотые рыбки.

Под забитым окном стоял витой столик. За ним сидели еще две куклы: тонкий маленький мальчик и сухонькая девочка в платье невесты. И сатин платья, и впалые щеки игрушечной новобрачной отливали неживой синевой. Широко распахнутые глаза мальчика завороженно смотрели на подругу. Темно-бордовый галстук был засунут ему в рот. Нижняя челюсть неестественно широко отставала от верхней.

На столе перед ними покоился могильный венок. Пыльные, будто присыпанные землей цветы создавали атмосферу тоскливой мрачности.

Что значат все эти комнаты? Кто стащил сюда кукол, сделал мастерскую в жилом доме? И зачем?

Я на цыпочках вышел. Из следующего помещения раздавались ритмичные щелчки, стук и глухие удары. Шум издавали вращающиеся барабаны стиральных машин. За дверцами-иллюминаторами мелькало разноцветное тряпье. Гулкое дребезжание вибрацией разносилось по полу.

Машинки стояли друг на друге в три ряда, верхний упирался почти в самый потолок. Наверное, забирались туда по лестнице. Я притворил дверь и повернулся к ней спиной. Уверенность, что я нахожусь в обычном общежитии, таяла на глазах.

– Хранители – это типа люди, которые живут на границе с Потусторонним. А Институт – их особое ведомство. Понапридумывали, блин…

– Зачем они нужны?

– Для контроля. Думают, раз загнали Духов под землю, то все. А они – хоп! – и в личинку.

– Она открывается с помощью ключей?

– Типа того. Только нужно спрятать живую душу.

Из-за стены напротив раздавались голоса. Полная неразбериха.

– Ты, Темников, конечно, гений-все-дела, но я не понимаю, как можно ключом запереть то, что даже на руке не взвесить!

– Вырастешь – узнаешь.

– Куда уж расти-то?

Слова звучали неловко, механически, как если бы говорившие не знали языка, а просто повторяли заученные фразы наизусть.

Механически…

Души. Дети… Люди в метро смахивали на манекены, заводных кукол.

Я рванул навстречу с полной уверенностью, что снова увижу их. В тот момент я не понимал еще, что буду делать, но отчаянное желание застать говоривших врасплох перевесило растерянность.

Дверь открылась.

Я стоял на пороге, по всей видимости, общежитской кухни. Пол устилали квадратики выцветшего пестрого ламината. Вдоль правой стены тянулись ржавые рукомойники, слева выстроились пять или шесть плит. Возле одной замерли двое студентов – чем-то неуловимо похожие между собой рыжеволосый парень и девушка. На конфорке перед ними грелась большая кастрюля, из которой торчала поварешка.

Студенты внимательно наблюдали за ней, как будто чего-то ждали, но на скрип петель синхронно обернулись.

– Кого потерял? – спросила девушка.

Фигура ее походила на волну: дугообразная ссутуленная спина и выдающийся вперед плоский живот. Лицо пестрело крупными веснушками – даже издалека их рисунок проступал очень четко. Девушка зевнула, сделавшись похожей на выгибающуюся кошку, и облизнула губы. Глаза ее бесстыдно горели.

– Где здесь этот, в мантии? – Я изобразил одеяние торговца.

– Мастер кукол в конце коридора. Следующая дверь, – лениво махнул рукой парень и отвернулся.

Я порывисто отступил, собираясь идти, но в последний момент передумал и спросил еще:

– А Димон?

– Там же, Ваше Сиятельство, – ничуть не удивившись, проговорил студент.

Девушка сдавленно хихикнула.

– Спасибо.

Теперь я точно знал, что меня разыгрывают. Причем с самого утра.

Я прошел назад через дверь и застыл…

Коридора не было. Был узкий земляной проход с низким стесанным потолком. Пахло плесенью. Я выпрямился и уперся затылком в сырую почву. Обернулся.

Вход на кухню исчез. На его месте торчали из стены корявые корни. От них убегала вперед тусклая нить красных лампочек, похожих на те, которыми обозначают места дорожных работ. От ближайшего огонька к следующему тянулся тонкий проводок. Конец цепочки терялся в густом кофейном сумраке. Я пошел на ощупь, держась за провод, словно за нить Ариадны.

Шагов через двадцать я почувствовал, что потолок опустился ниже. Еще через десяток пришлось сгорбиться. Я двигался почти на ощупь, ловя красное свечение фонариков и неудобно выкручивая голову в попытках разглядеть хоть что-то впереди. Каждый шаг отдавался холодком, и внутренности испуганно сжимались в предчувствии того же жуткого вибрирующего воя, который сотрясал вагон метро.

Я уже понял, что иду по какому-то подземному тоннелю, проеденному под городом огромным ртом. Засечки на стенах походили на отпечатки зубов. Мне не хотелось думать, кем могло быть существо, проложившее его.

Нить огоньков внезапно оборвалась. Я с удивлением заметил, что стою возле еще одной двери: деревянной, с резным узором, состоящим сплошь из острых углов. Согнувшись, я пошарил в поисках ручки, навалился всем весом. С пронзительным скрипом створка подалась вперед.

Описав широкую дугу вместе с ней, я вывалился в неожиданно светлую комнату. За конторкой спиной ко мне стоял уже знакомый торговец.

Я был в той же приемной, куда попал, поддавшись миганию вывески на улице Лунных кошек. Или не в той, а всего лишь похожей?

Под потолком покачивались бумажные китайские светильники. Стены украшали тканевые драпировки густых винных и баклажановых оттенков. Вместо пухлого дивана по правой стене тянулся стеллаж, уставленный заводными игрушками. Оскаленные деревянные медведи по очереди ударяли молоточками по деревянной же наковальне. Раскрашенная обезьяна лезла по металлической спице за бананом и, не достав, падала обратно. Крутилась резная карусель. Отовсюду доносились, переплетаясь друг с другом, задорные мелодии.

В клетке над конторкой возилось мелкое существо: тонколапый мохнатый зверек с треугольной мордой. Не то истощенный лемур, не то насекомое с пушистыми суставчатыми конечностями. Недобрые глаза остановились на мне. Существо напряженно замерло.

– Можешь сказать Димону, что розыгрыш отлично удался, – бросил я в спину торговцу, с удивлением обнаруживая в голосе дрожь. – Правда, не знаю, как вам удалось провернуть такое в студенческом общежитии, но за декорации отдельный респект. Особенно за коридор. В нашем театре такого нет.

Сухие щелчки разносились по комнате, словно бряцали деревянными счетами. Дзеньк-дзеньк-дзеньк. Блондин поднял голову. Расписанная звездами хламида шелохнулась. Вместо чудаковатого парня на меня смотрело абсолютно гладкое пластиковое лицо манекена. Белые глаза выразительно мигнули. Кукла дернулась, сделала шаг навстречу. Нерешительно, точно боясь передумать или поторопиться.

Сердце дрогнуло и пропустило удар, а потом разразилось частой дробью. Я сглотнул, чувствуя, как пересыхает в горле. Отступил к стене.

– Ты… прошел сюда… а значит… справился… с испытанием. – Голос доносился откуда-то из нутра куклы. Приглушенный и скрипучий. Казалось, под широкой одеждой спрятан магнитофон.

– Несложно найти кого-то в общаге.

Я снова тяжело сглотнул. Лопатки коснулись полок стеллажа. Отступать дальше было некуда.

– Черная вода… под землей… где камень… – прохрипел репродуктор. – Торопись…

– Достаточно, – раздался властный голос. Из-за тканого полога в комнату шагнул растрепанный блондин в темных очках. Я удивленно воззрился на две одинаковые с виду звездные накидки. – В чужом незнании сила того, кто все знает.

Парень с силой крутанул в спине манекена ключ, тот обмяк и медленно сполз по стене, став похожим на обычную, неживую куклу.

– Мы с ним как братья-близнецы, но иногда он несет сущую чушь. – Блондин улыбнулся, и опять улыбка вышла какая-то кособокая.

– Кто ты?

– Ты пришел сюда, значит, хотел найти Мастера магических кукол. Модельера судеб. Великого Духа, в конце концов. Имя не имеет значения. Но раз мы здесь, разговор другой. Какой вопрос интересует Хранителя?

– Где мой приятель? Димон… Он меня сюда притащил.

– Здесь не знают такого, – вежливо улыбнулся тот, кто называл себя Мастером кукол. – Первый вопрос. Мастер трижды отвечает без платы. Еще два.

Я глубоко вздохнул, пытаясь унять рвущееся сердце. Что за бред? Розыгрыш зашел слишком далеко. Если это и правда розыгрыш. Но надо играть до конца.

– Ты спрашивал, зачем я пришел. Так вот. Почему пропадают дети?

Теперь мой голос звенел. От напора и наглости. И страха. В голове сбились в кучу десятки догадок – одна фантастичнее другой. Ничто не подходило под рациональное объяснение живых кукол и изменяющегося пространства. Ничто.

Блондин усмехнулся, будто взрослый над глупым вопросом ребенка:

– Потери – естественный процесс, когда одно Время сменяется другим… Еще один ответ.

– Значит, кому-то так выгодно! Может быть, вам?

Мастер застыл:

– Вопрос, заключающий в себе разгадку, некорректен. Но на него может ответить мой брат.

Он щелкнул пальцами. Сидящий у стены манекен ожил, поднял голову. По его лицу вдруг прошла судорога, ожесточенно перекосившая непрорисованные черты. Он протянул ко мне руки, согнул пальцы, будто желая сжать и раздавить.

Теперь я не стал медлить. Рванулся к углу, где под складками бархатной накидки пряталась входная дверь. Дернул ткань на себя. Из проема, окантованного тяжелой золотой рамой, дохнуло сыростью. Я торопливо шагнул в вечернюю улицу, но не почувствовал под ногами твердой опоры. Горло сковал ужас. Выбил из легких воздух. Сделал податливым и неуклюжим тело.

Я нелепо взмахнул руками, пытаясь схватиться за полотно. Жесткие неживые ладони подтолкнули в спину. Я извернулся, вцепившись в край ткани.

Кукольный брат блондина стоял на пороге. Накидка на манекене задралась, обнажая взгляду пластиковые органы: сероватые легкие, похожая на жирного слизня печень, клубок сизых кишок. Заводной механизм на месте сердца зловеще шевелил шестеренками. Скрипучий голос куклы произнес:

– Еще один… ключ…

Полог выскользнул. Манекен накинул его на дверь, отрезая путь свету. Я падал. Падал в нескончаемую тьму…

Глава 4
Старик у набережной

Потусторонний пепел – в больших дозах токсичная для человека субстанция и требует особого подхода и аккуратности манипуляций.

Выведите людей и животных. Изолируйте загрязненное помещение, закрыв форточки и двери. Не позволяйте взвеси пепла вместе с воздухом попадать в другие помещения.

Ограничьте место развоплощения. Пепел легко разносится на ногах.

Соберите пепел со всех доступных поверхностей, предварительно защитив органы дыхания как минимум влажной марлевой повязкой. На руки наденьте резиновые перчатки.

Когда пепел собран, помещение необходимо обработать концентрированным раствором хлорной извести.

Собранные образцы в герметичной упаковке передайте на экспертизу в научный отдел для регистрации и установления видовой принадлежности потустороннего существа.

Инструкция по работе полевых групп, глава 3, НИИ ГИИС

Марго

«Иди на мой голос… За дверь… У тебя же есть ключ…»

Я вздрогнула, не разлепляя век. Прислушалась, но голос не повторился. Легкий ветерок скользнул по уху, потревожил прядь волос. Точно взаправду позвали. Я понимала, что вижу сон и что он скоро ускользнет, растворится невесомой дымкой. А вместе с ним уйдет теплый покой – без воспоминаний, без слез, без страха. Но до чего же реально звучит…

Тревога шевельнулась внутри, кольнула тупой иглой. Что-то нехорошее случилось вчера и не исчезло с утренним солнцем. Точно, Василиска пропала…

Стараясь оттянуть полное пробуждение, я села с закрытыми глазами, растерла ладонями лицо, запрокинула голову к потолку. На руках ощущался непонятный порошок. Еще секунду я прислушивалась к ощущениям, затаив дыхание. Точно, не снится. Порошок. Между подушечками пальцев чувствовалось что-то сухое – похоже на муку или сахарную пудру. Но откуда?

Дремоту как ветром сдуло. Я близоруко сощурилась на испачканную кисть. Кожа оказалась серой, точно заляпанной сажей.

Сообразив, что лицо у меня теперь не лучше, я поспешно рванула в ванную, где долго умывалась теплой водой и мылом, пытаясь смыть вместе с грязью вчерашнюю усталость и потрясения. Мысли ворочались с трудом. Мне казалось, я слышу, как в голове потрескивают и натужно вертятся шестеренки. Не мозги, а заводной механизм.

Вода пахла хлоркой. Я закрыла кран и рассерженно тряхнула волосами. Сильно вьющиеся, после сна они смахивали на гнездо сумасшедшей вороны. Под глазами залегли круги, веки набухли. Зато пыли больше не было.

– Чучело – оно чучело и есть, – сказала я отражению.

В коридоре я медленно осмотрелась. Квартиру накрывала плотная, вязкая тишина, в которой терялось даже тиканье часов. Щелчок выключателя она поглотила почти беззвучно. Родители ушли. Заметили ли они, что я спала в комнате Лиски? Или после вчерашнего маме все равно?

Вспомнились ее потерянный взгляд, папино осунувшееся лицо, мерзкая физиономия Ряженого, кобылий хвост инспекторши, и мне сделалось дурно. Томительно засосало под ложечкой. Может, сестру уже нашли?

В волокнистой, смутно проступающей мебелью темноте мысль показалась зловещей. Пусть ее найдут только живой! Пожалуйста! Я даже шутить над ней больше не буду. Даже свожу к дурацкой набережной!

В комнате пиликнул телефон, привлекая внимание. Мобильник я нашарила между диванными подушками. Экран блокировки выдал сухое сообщение от мамы:

Мы в полиции.

И все.

Я прищурилась и перечитала его три раза, пытаясь уловить недосказанность между словами. Кликнула на звонок. Испугалась и сбросила.

Но испугалась не голоса на том конце линии.

На обивке дивана, в том месте, где я заснула в обнимку с Лискиной куклой, серело размазанное пятно. Я схватила с тумбочки очки, кое-как нацепила их на нос. В нормальной резкости отпечатки ладони на сиденье смотрелись отчетливо и очень жутко. Кукла исчезла – может, выпала ночью?

Я посветила телефонным фонариком в темноту под диваном. Даже пыли нет, но… Свет выхватил в глубине бесформенную кучку тряпья. Я запустила руку в щель, примерилась, схватила наугад что-то мягкое, толкнула наружу.

Возле моих ног на полу лежала изуродованная, наполовину превратившаяся в труху кукла. Тряпичное тело сморщилось, ссохлось, ткань затвердела, сделавшись ломкой. Одежда напоминала выцветшие древние лоскутки и пахла разложившимися половиками. Ее покрывала россыпь зеленоватых плесневых пятен – как на залежавшейся корке хлеба.

Я с отвращением обтерла пальцы о штаны. Истлела. Сгорела без огня. Но как?

Кто-то заходил сюда ночью, пока мы все спали. Кто-то сжег куклу. Или подменил ее. Тот, у кого были ключи. Кто незаметно проник вчера в квартиру, выманил Василиску и запер дверь. Кто-то неуловимый, как дух.

Я вздрогнула и выпрямилась, тревожно осматриваясь. Из следов чужого присутствия в комнате было не только странное пятно. Пропали рамки с семейными фотографиями – штук пять, если я правильно помню, висели возле письменного стола. Мама так старательно пыталась придать комнате младшей дочери уют, что казалось, будто мы вообще никуда не переезжали. Каждая мелочь, каждый предмет лежали на своих местах.

И вот теперь рамки исчезли. Может, родители взяли на допрос? Но зачем им фото из летнего лагеря, с моря, со школьного концерта? Из угла комнаты на меня взирала голая белая стена. На свежей краске виднелись прямоугольные потертости – такое бывает, если рамка провисела много лет, и под ней образовалось светлое, не тронутое временем, светом и прикосновениями пятно.

Снова пятна. Откуда взяться им в новой квартире?

По спине пробежали мурашки, я попятилась в коридор. Повеяло потусторонним холодком. Меня впервые пугала простая комната. Даже будучи маленькой, я не боялась оставаться дома. Спала одна, если родители задерживались на работе. Никогда не пугалась тени от окна, стула с одеждой. Не придумывала сказок, будто в шкафу завелся монстр, потому что свято верила: в родной квартире со мной ничто не может случиться.

В родной…

Я попятилась из комнаты.

В коридоре взгляд упал на дверцу шкафа. Из-за курьерской сумки та плохо закрывалась, оставляя узкую щель. Только ли из-за сумки?

Сердце екнуло. Я проскользнула на кухню, достала из кармана мобильник, набрала мамин номер. Тревожные гудки эхом отдавались в затылке. Мне казалось, прошла целая вечность, прежде чем она ответила.

– Алло, мам?

– Да.

По голосу я не понимала, злится она или сдерживается, чтобы не заплакать.

– Тут в комнате… у Лиски. Ее кукла испортилась за одну ночь. И рамки с фотографиями исчезли.

– Какие рамки?

– Которые висели над столом…

– Мы могли не распаковать их еще. Ты только за этим звонишь?

– Только за этим.

– Мы не скоро приедем. Пожалуйста, жди нас дома… И постарайся не потеряться.

Мама сбросила раньше, чем я успела что-то сказать. Я кинула телефон на стол, нарочно шумно включила воду, прогоняя всколыхнувшийся в груди зыбкий страх. Что со мной такое? Тяжело дыша, я смотрела, как вода с шипением бьется о дно раковины и утекает в водосток.

Чего это я, правда?..

С кухней все было в порядке. По крайней мере, с первого взгляда. Достав из холодильника холодный сок, я долго и жадно пила его, будто стремясь заморозить внутреннюю дрожь.

Нахальный кот удостоил мое появление лишь поворотом головы – опять выслеживал птиц, статуэткой сидя на подоконнике. Рядом с ним стояли поникшие фиалки. Мама жаловалась, что цветы с трудом переносят смену климата и перестановку с солнечной стороны на несолнечную, но уносить горшки в комнату к Василиске категорически отказывалась, помня ее «эксперименты» с подстриганием кактусов.

Я взяла пустой стакан, набрала воды и вернулась к цветам.

Мясистые округлые листья фиалок с мягкими ворсинками и толстыми черешками казались покрытыми то ли паутиной, то ли сетью витиеватых трещин. Серо-зеленые прожилки вросли в тело растения, прорезали и иссушили его. Я прицокнула языком и плеснула в горшки из стакана. Хотела глотнуть и сама, но в последний момент заметила взвесь.

На дне плавали едва различимые черные частички. Я поднесла стакан к лицу, глянула сквозь. В утреннем свете вода выглядела кристально чистой, и тем контрастнее смотрелись вкрапления темноты внутри нее. Словно проколы в пространстве, втягивающие свет.

– Бред какой!

Я встряхнула головой, но додумать мысль не дал кот. Еще секунду назад сидевший на своем посту, он вдруг сорвался, пригнулся и опрометью кинулся вдоль пустой стены.

– Опять погнал невидимую мышь? Угомонись уже, а!

Я порывисто обернулась.

Мышь действительно была… Только очень странная. Существо размером с ладонь сидело на пороге в кухню и умывало лапой треугольную мордочку. Шерстяное и ломаное, как ветка дерева, с суставчатыми конечностями и помелом-хвостом. Смахивающее на большое насекомое. Заметив кота, оно подскочило, собираясь бежать, но слишком поздно. Я кинулась Ваське наперерез, схватила поперек туловища, потянула на себя. Кот гневно заорал. Мы покатились по полу. Красные глаза зверька смотрели на нашу борьбу с изучающим любопытством. Горбатое туловище изогнулось, шерсть на спине встала дыбом.

А я узнала его. Узнала существо из лаборатории, куда отвозила заказ!

Васька вывернулся, оцарапал меня и кинулся на добычу. Я вскрикнула и зажмурилась, чтобы не видеть его расправы…

Возни и предсмертного писка существа не последовало. Я осторожно приоткрыла один глаз. Васька озадаченно топтался на полу, разглядывая кучку пыли в том месте, где секунду назад находился зверек. Рядом валялся старинный ключ.

Я подняла его, повертела перед глазами. Тот самый, со скамейки в сквере. Только вот я сама бросила ключ в тумбочку в коридоре, когда вернулась. Значит, существо умудрилось стащить его. А зачем?

– Мяв, – пискнул кот и посмотрел на меня. В апельсиновых глазах перса плескалось недоумение.

– Мяв, – машинально повторила я, проводя ладонью по полу.

На пальцах остались пятна. Боясь спугнуть внезапную догадку, я отпихнула кружащегося возле ног Ваську и метнулась в детскую, мазнула испачканными пальцами по стене там, где висели рамки с фотографиями. Растерла ребром ладони. Пепельный след лег на обои неровным слоем, слился с серыми разводами на них.

Я подобрала истлевшее кукольное тело, потерла, окрашивая другую руку, и провела рядом с первой полосой новую. Если сомнения, что это один и тот же грязный налет, еще оставались, то теперь они напрочь исчезли.

Пыль… От пропавших рамок, куклы и зверька.

– Но это ж бред! – выдохнула я в который раз.

– Мяв, – подтвердил Васька, зашедший в спальню. В зубах он нес забытый на кухне ключ.

– И при чем тут он? – спросила я, хотя уже догадывалась. Странные зверьки сидели в клетках в лаборатории НИИ ГИИС. Ключ немного погодя я нашла на скамейке возле нее же.

«А Василиса?»

В груди шевельнулась тревога, но я прогнала ее – пусть не мешает думать. И ответила сама себе:

– Сейчас поедем и узнаем, что им известно про Василису.

Самокат не подключили к сети на ночь, и он разрядился. До лаборатории предстояло добираться пешком. Я сунула в карман телефон, ключи от квартиры, найденный ключик и потуже затянула шнурки толстовки, чтобы ветер не прокрался внутрь и не застудил до костей. Подумав, взяла с полки длинный шарф, обмотала вокруг шеи. Глянула на себя в зеркало – один нос и видно. И еще очки. Волосы я собрала в пучок на затылке, скрепив их Василискиной детской резинкой – на удачу.

– Не знаю, куда ты подевалась, но я обязательно тебя найду, – сказала я отражению и приободренно расправила плечи.

Впрочем, уверенности моей хватило ненадолго…

* * *

Примерно час спустя я стояла в переулке возле двери с синей табличкой.

Пока шла, спина взмокла под теплой толстовкой. Теперь же ее морозил холод, пробравшийся за пазуху. Здешний ветер умел проникать даже в самые труднодоступные места.

Я топталась возле входа уже минут пятнадцать. Выжидала, вытягивалась на цыпочках, пытаясь заглянуть в глухо занавешенные окна. Прохаживалась туда-сюда, норовя взять не наскоком, так измором. И продолжала время от времени трезвонить, вдавливая кнопку звонка до упора.

За стенами разносился пронзительный звон, слышный даже с улицы. Но никто не выходил. В конце концов стало ясно: нужен другой план. Я зябко поежилась, растирая ладони, и оглянулась.

На заднем дворе храма ковырялась маленькая женщина в ватнике, сгребала граблями прошлогоднюю пожухлую траву. И земля, и пуховик были черные, оттого я не сразу ее заметила.

– Простите.

Женщина обернулась в поисках позвавшего. Я помахала рукой:

– Простите, вы не подскажете, что тут за организация?

Прихожанка глянула на дверь флигеля, недоуменно пожала плечами:

– Так года два уже никого. Пустой стоит.

– Как пустой?

– Да вот так. Некому за домом ухаживать. Уже и разваливаться начал. Крыша прохудилась, в стенах трещины. Батюшка наш просил: говорит, отдайте на нужды храма, починим. Нет – и все.

Я обернулась на здание. Конечно, назвать симпатичным двухэтажное длинное строение язык бы не повернулся. Но не руины же тут, как описала незнакомка. Окна целы. Стены вроде бы в порядке. А самое главное – не могла я вчера привезти сюда заказ, если внутри никого нет.

– А для чего ищете? – неожиданно спросила прихожанка.

– Сестра у меня пропала, – нехотя призналась я.

Женщина задумалась. Отставила грабли к покосившемуся сарайчику, кивнула мне:

– Пойдем.

Я нерешительно качнулась навстречу.

– Пойдем, не обижу. Тут калитка.

Она отодвинула неприметную щеколду, пропустила меня во двор. Я проследовала за ней в узкую дверь с обратной стороны храма. В темноте, густо пахнущей свечным огаром и ладаном, незнакомка толкнула еще одну дверь, и мы очутились внутри сумрачного гулкого зала.

Женщина стянула куртку, повесила ее на крючок, а меня взяла под руку. Я бросила на нее короткий любопытный взгляд: под ватником у прихожанки оказалось простое темное платье. Она подвела меня к стене, где висела в золоченой раме большая, покрытая лаком икона. На круглом столе перед ней светились зажженные свечи – некоторые совсем оплавленные, некоторые едва начавшие таять.

Женщина легонько коснулась моего плеча, и я обернулась.

– Возьми. – Она протянула мне тонкую желтую свечу. Я послушно взяла.

– Это Николай Угодник. Возвращает пропавших в дом. Надо вот так. – Прихожанка сложила руки в молитве. – Николай Чудотворец, бесконечной милостью верни назад без вести пропавшую…

– Василису, – подсказала я.

– Василису.

Она зажгла свечу, поставила на свободное место рядом с другими. Я повторила то же самое.

Поможет ли молитва? Не знаю. Пусть…

В шелесте чужих шагов поблизости, в полумраке, в тяжелом запахе свечей и их неравномерном спокойном мерцании скрывалась завораживающая теплота. Как будто большая невесомая рука спустилась сверху, погладила плечи, провела по волосам.

Женщина стояла рядом, сложив ладони и опустив голову. Мне казалось, я слышу ее мягкое дыхание.

Может, рассказать ей про сажу на диване и куклу, про исчезнувшие семейные фотографии и зверька, стащившего непонятный ключ?

– Вы каждый день работаете во дворе? – уточнила я.

– Да.

– И вы никого не видели там?

Она отрицательно покачала головой.

– И мою сестру? Девочку маленькую.

Снова отрицание.

– Спасибо вам, – оборачиваясь, шепнула я. – Мне все равно стало немного легче.

В тихом мерцании свечей широко распахнутые глаза прихожанки лучились робким сиянием. Точно где-то внутри нее тоже горела свечка. Собранные в низкий хвост волосы ловили отблески света, вспыхивали медовым и золотистым. В этот момент я подумала, что женщина очень красивая.

– Маргарита, – произнесла она.

В первые секунды подумалось, будто та неведомым образом угадала мое имя. А выходит, мы просто тезки…

– Марго, – чуть дрогнувшим голосом представилась я.

– Не хочешь выпить чаю, Марго? Господь милостив ко всем, кто заходит в его дом.

Я проследила за движением Маргариты, указывающим на неприметную дверь в стене, наполовину занавешенную бархатистым пологом. Наверное, там скрывалась еще одна крошечная каморка. Возможно, даже с электрическим чайником.

– Нет, спасибо. Вы мне и так очень… помогли.

Я толкнула тяжелую дверь и вышла из храма, плотнее кутаясь в шарф. Ветер скользил вдоль улицы, люди спешили по своим делам. Мигала вывеска булочной. Пищал таймер на светофоре. Дворник подметал мощеную дорожку у неработающего фонтана.

Я присела на лавке в сквере – той же, что и вчера – и достала из кармана телефон. Подумала и набрала в поисковой строке браузера текст: «Лаборатория НИИ ГИИС Санкт-Петербург Васильевский остров».

«Яндекс» выдал несколько страниц совпадений по ключевым словам, но ни одна ссылка не вела на таинственный НИИ ГИИС. Тогда я стерла в запросе последнюю часть, оставив только «Лаборатория НИИ ГИИС».

Несколько секунд телефон задумчиво прогружал страничку, после чего выдал лаконичное: «По вашему запросу ничего не найдено».

– Бред! – шумно выдохнула я, сдерживаясь, чтобы не шарахнуть телефоном об скамейку – все-таки на свои честно заработанные куплен.

Закрыла «Яндекс» и погуглила: «НИИ ГИИС». Тот же результат.

– Вы издеваетесь надо мной?

Я вскинула голову, словно пытаясь понять, кто именно надо мной издевается, как вдруг заметила в конце бульвара знакомый силуэт в черном пальто.

Вчерашний незнакомец – учтивый профессор. Именно он растолковал мне про ключ! И еще советовал отыскать владельца!

Будто почувствовав мое внимание, старик зашагал прочь из сквера и исчез за деревьями. Вскочив, я припустила следом, еще сама не понимая, что скажу ему, когда догоню.

«Неизвестная тварь попыталась стащить ваш ключ, а потом распалась в прах»?

«Я видела непонятных существ в лаборатории, а сегодня мне говорят, что здание пустует уже несколько лет»?

Преследуя незнакомца, я выбежала на боковую улицу. Теперь я двигалась вдоль набережной. Поднялся ветер, нагнал туч, проглотивших утреннее солнце. Свинцовая вода рассерженно билась о гранитные ограждения, захлестывала ступени возле спуска к реке. На другом берегу виднелись портовые доки и корабли, покачивающиеся у причалов. Впереди раскинулись широкие дуги мостов, над которыми трепетали флажки.

Спина старика мелькнула в толпе и вновь скрылась из вида. Я ускорилась, переходя на бодрую рысь. Возле следующего светофора пришлось затормозить, ожидая зеленый сигнал. Фигура в длиннополом пальто уверенно брела по тротуару. Возле рыжего дома с эркерами старик свернул во двор.

Я нервно переминалась на месте. Сегодня не было стрелки навигатора, указывающей путь, однако необъяснимое чутье, словно настойчивый внутренний голос, увлекало меня вперед, звало.

Едва дождавшись зеленого света, я перебежала дорогу и нырнула во вторую арку. И замерла. Старик пропал. Голос, гнавший меня от самой лаборатории, умолк. Сердце заходилось учащенной дробью, но уже без радостного предчувствия.

Я стояла посреди квадратного двора. С четырех сторон меня окружали стены жилого дома. В матовых окнах отражались клубящиеся облака. В дальнем углу виднелись огромные деревянные ворота на кованых петлях. Великанские, никогда таких не видела.[12]

Я осторожно подошла ближе. Кое-где дерево потрескалось, покрылось рубцами и сколами. Ощетинилось битой розовой краской. В трещинах вырос лишайник. Возле моих ног подгнившие доски оказались проломаны. Брешь заботливо перекрыли фанерой. В широкую щель между бетонным порогом и перекошенными створками дул ветерок.

Изнутри слышались скрип, шорохи, шелест сквозняка, доносившего плесневелое дыхание изнутри помещения.

«У тебя же есть ключ…» – вспомнилась фраза из сна.

Ворота раскрывались полностью, без двери. Огромный навесной замок размером с обе мои ладони едва ли отпирал миниатюрный ключ от шкатулки.

Я достала его из кармана толстовки. Прохладный металл лег в руку.

– Куда мне? – чувствуя себя очень глупой, прошептала я и огляделась.

Может, если ключ не подходит к этой двери, нужно… поискать другую?

Кроме старых ворот, во дворе были два подъезда с кодовыми замками. Немногочисленные парковочные места занимали машины жильцов. На уровне второго этажа висели в металлических сетках коробки кондиционеров. По стене изломами тянулись тонкие трубы.

Капот одной машины сильнее других выпирал вперед. Я сжала ключ, обошла автомобиль кругом. Сзади прятался неприметный спуск в подвал. Несколько выложенных плиткой ступеней вели к металлической двери, выкрашенной серой краской. В местах, где она осыпалась, темнели красноватые следы ржавчины. Навесной замок сорвали, петли пустовали. Зато нашлась задвижка. Я несмело потянулась к ней – и отпрянула. Волна холода прошла по позвоночнику.

Изнутри послышался стук. Как будто маленький кулачок ударил по металлу. Потом еще раз. И еще.

– Василиса, – цепенея от горячего волнения, позвала я. Звуки утихли. – Василиса!

Сработала! Моя молитва сработала!

Я рванула задвижку, дернула дверь на себя и отскочила. Навстречу дохнуло теплой сырой затхлостью. Вдоль стен тянулись толстые трубы домового водоснабжения – в кожухах, с надорванной изоляцией. С потолка свисали бурые комки стекловаты.

Вместо Василиски на ступенях с той стороны сидел незнакомый парень.

Глава 5
Невский ветер

…Уже много лет наблюдая за возвращением птиц с юга к местам гнездовья в районе Лисьего Носа и дальше, вдоль берегов Финского залива, становлюсь свидетелем странного, ничем не оправданного поведения пернатых. Целые клинья сбиваются с курса и делают почетный круг над золоченым шпилем Адмиралтейства, будто приветствуя город или проверяя: а цела ли еще игла?

Журнал сотрудника Ладожской орнитологической станции, март 1976 г.

Часть 1. Василий

Каждая дверь куда-то ведет…

…Я пришел в себя в темноте – кромешной, хоть глаз выколи. Пощупал затылок и наткнулся на шишку размером с приличную сливу. Надо же, раньше считал, что такое лишь в мультиках бывает. Вслед за беспечной мыслью возник страх, сжал властной рукой горло, стиснул ребра, перекрыл воздух. Голова гудела, точно гулкое нутро кожаного барабана.

Дверь, в которую я шагнул, должна была вести на улицу. В переулок между домами семьдесят семь и три.

Ощупывая пространство вокруг себя, я неловко поднялся. И уперся в низкий потолок или что-то выпирающее с потолка и обитое мягким. В глубине комнаты мерно и гулко капала вода, разбиваясь о бетонную плиту. От стены поднимался равномерный гул. Пахло влажной землей, хотя под ногами хрустел мелкий песок и какая-то щебенка.

Я исследовал толстые трубы, тянущиеся от пола до потолка, холодные и горячие, в толстых кожухах. Вспомнив про телефон, нашарил его в кармане куртки. Бедолаге не повезло – падая, я приземлился аккурат на него. Пальцы ощутили широкую трещину в корпусе. Экран разбился вдребезги. Потыкав несколько раз кнопку включения, я окончательно убедился, что аппарат сдох. Как же теперь отсюда выбираться?

Я обернулся, но не обнаружил позади себя дверь, через которую мог пройти. Только шершавая голая стена. Пригибаясь и вытягивая вперед руки, побрел вдоль нее, чтобы оценить размеры помещения. Шагов через пятнадцать стена сделала поворот на девяносто градусов. Другая оказалась короче – всего семь. Возле третьей стены я споткнулся и чуть не пропахал носом пол. Под ногами были ступеньки. Короткий подъем вел к металлической двери.

Я подергал ручку – заперто. Навалился плечом. Дверь не поддалась. Петли держались крепко. Я стукнул кулаком, пытаясь привлечь внимание. Удар разнесся по комнате. Затем наступила тишина. Я ударил еще. И еще раз.

Гулкое эхо сотрясало помещение, но на помощь мне никто не спешил. Устав колотить, я опустился на верхнюю ступеньку, привалился к двери спиной. Гладкий металл приятно холодил разбитый затылок. В ушах звенело. Перед глазами мелькали зеленоватые вспышки, хотя откуда им взяться без света? Если я очнулся сразу, то на дворе уже должна быть глубокая ночь.

Надо было мыслить разумно. В голове отрывками проносилось все, что я знал о похищениях людей.

Кем бы ни были злоумышленники, ими должна двигать определенная цель. Получить денег? От кого? Надя – студентка, я работаю в театре и в общепите. Родители пропадают в очередной экспедиции. Разве что бабуля. У нее много фамильных драгоценностей. Но кто хорошо знает характер тети Раи, точно не станет давить на нее с помощью внуков – слишком велик шанс быть осмеянным за такую нелепую попытку.

Что еще?

«Если вас похитили, постарайтесь избавиться от всего, что сдерживает ваше передвижение, и осмотреться».

Но меня сдерживает только проклятая дверь! И как осмотреться, если вокруг чернильная темнота?!

«Спокойнее, Василий, спокойнее. Стоит держать себя в руках. Тогда решение точно придет».

А может, мое похищение – дело рук тех, из-за кого в городе пропадают дети? Человек, называвший себя Мастером кукол, не ответил на тот вопрос.

В непроглядном мраке казалось, что случившееся в общежитии мне привиделось. Как сон. Но была кукла, и был подземный тоннель. И был вертлявый парень. Он говорил о ключах и эволюции. Или не так? «Одно Время сменяется другим…»

А еще что сила знания – в чужом неведении.

Ерунда какая-то…

Я снова прислонился затылком к двери. Мысли беспорядочно мельтешили. По ногам поднимался холод. Почти равнодушно подумалось: «Не схватить бы простуду. В театре ставят „Алису в Стране чудес“, как же они без художника…»

Чтобы занять себя чем-то, я сгреб с пола мелкие камешки, стал мять и перекатывать их в ладони с сухим скрежетом. Затем швырнул один в темноту – раздался звонкий стук. Видимо, попал в оголенную трубу. Я кинул второй.

Сколько прошло времени, я не знал. Ученые говорят, внутри каждого человека спрятан естественный счетчик времени – благодаря ему мы чувствуем смену дня и ночи и просыпаемся по утрам. Мой, кажется, сломался. Я засыпал, проваливаясь в зыбкую поверхностную дрему, затем снова просыпался. Кидал камешки в стену – дребезжание металлических труб наполняло пространство. Гул воды внутри них смахивал на шум морских волн.

Я начал проваливаться в какой-то транс.

«Василий», – шепнул тихий женский голос. Прямо на ухо.

Я вздрогнул и охнул, скривившись от боли, когда нечаянно приложился затылком о стену.

Голос снаружи радостно воскликнул. Раздался скрежет. Я едва успел отодвинуться в сторону – дверь распахнулась.

После нескончаемого мрака бледный утренний свет больно ударил по глазам, ослепил, заставляя зажмуриться и машинально отползти в сторону, подальше.

На пороге стояла изумленная девчонка. Лет шестнадцати. В джинсах, черной толстовке и шарфе, намотанном до самого носа. Карман толстовки тяжело оттопыривался. Очки у девушки запотели от горячего дыхания. Волосы топорщились из растрепанного пучка. В руке незнакомка держала маленький предмет, который мгновенно спрятала за спину, прежде чем я успел его рассмотреть.

Она ойкнула и отступила. Но не убежала – уставилась непонимающе. А глазищи огромные и беззащитные, как у теленка.

– Ты тут один?

– Один. Это ты звала только что?

– Ну, я.

– Откуда ты знаешь мое имя? – я слегка опешил.

– Да не твое, с чего ты взял? Или ты вдруг Василиса?

Она внезапно разозлилась.

– Почти. Вася.

Незнакомка хмыкнула. Она выглядела расстроенной. На грани слез.

Я поднялся с пола и обернулся. Комната оказалась подвалом дома, а трубы в кожухах – системой отопления. Стена напротив входа темнела голым бетоном. Никаких дверей.

– Странно. Я даже не помню, как попал сюда.

Девушка настороженно глянула на меня, повела ахматовским носом с легкой горбинкой – принюхивается, что ли? Думает, не пьян ли я.

– Если хочешь… оставайся, – наконец сказала она и развернулась, собираясь уходить.

– О нет, спасибо! Еще одну ночь я здесь не проведу.

Я догнал ее у ворот со двора. Девочка обернулась, спрятала руки в кармане толстовки:

– И что ты собираешься теперь делать?

После слов про ночь в подвале ее голос немного смягчился. Я пригляделся и с удивлением понял: передо мной стоит вчерашняя девочка-курьер. Почему-то открытие радостно поразило меня.

Мы вышли на улицу и теперь вертели головами по сторонам, решая, куда пойти. Логично было расстаться, но что-то не позволяло. Мне – невысказанная благодарность за спасение. Девушке – нечто еще, чего я не мог понять. Она нервно теребила шнурок на толстовке.

– Для начала напишу заявление в полицию. Об удержании против воли в непонятном месте.

Намерение было решительным. Внутри меня зрела обида – детская, давно забытая обида, когда родители оставляли нас с сестрой дома, а сами уходили в гости или театр. Я терпеть не мог закрытых пространств и каких-либо ограничений собственной воли. И уж тем более – сейчас. И совершенно точно – от не пойми кого! Даже в шутку.

Хотя в то, что случившееся продолжало быть розыгрышем, я не верил.

Но распалившийся внутри огонь потух, стоило подумать про оживших кукол. Как я объясню это в полиции?

– Понятно. Удачи. У меня сестра вчера пропала. Еще один загадочный случай их порадует.

Девушка развернулась, теперь явно намереваясь уходить. А я наконец понял, из-за чего та расстроилась: ожидала найти в подвале сестру. А наткнулась на меня.

– Как ты меня нашла? – вторя мыслям, спросил я.

Девчонка помедлила, затем молча показала на раскрытой ладони маленький ключ.

Ключ…

Его она прятала, когда отворилась дверь. Сердце екнуло. По телу пробежал холодок.

– Будешь смеяться.

– Не буду, – очень серьезно сказал я, глядя незнакомке в глаза.

– Тогда тоже расскажи, каким ветром тебя сюда занесло.

Удачное сравнение. С реки подуло пронзительно, не по-весеннему зло. Я зябко поежился. Точно после подвала схвачу какой-нибудь вирус и слягу с температурой.

– Ты торопишься?

Девушка отрицательно покачала головой.

– Как насчет горячего чая? Мне еще нужно заскочить на работу, объясниться. А то телефону каюк. – Я продемонстрировал бесполезный мобильник.

Снова безмолвное пожатие плечами. Нахохлилась, точно воробей. Если и стесняется, то от чая все равно вряд ли откажется.

– Тебя как зовут хоть?

– Марго. Мы можем на метро. Чтоб быстрее, – предложила она.

– Здесь нет рядом станции. И да – я теперь ненавижу метро.

Марго понимающе вздохнула:

– Давай подробнее. И желательно с начала.

Часть 2. Марго

– Ты знаешь, от чего он может быть?

Я вертела на ладони ключ, то убирая его в карман, то вновь вытаскивая.

«У тебя есть ключ… Есть ключ… Ключ…» – крутилось в голове. Еще никогда я не зацикливалась на снах. Но реальность меняла свои законы. Прямое доказательство, что я не сошла с ума и тварь на кухне и в лаборатории, да и сама лаборатория мне не померещились, широко шагало рядом.

Я торопливо семенила возле парня и исподтишка разглядывала его. Смешной – это слово почему-то первым пришло на ум. Высокий, худой, с бледными веснушками на щеках. Курносый и печальный. Даже нахохленный. Если б не грусть, спрятанная в уголках улыбки и на дне глаз, Вася походил на театрального Петрушку. А так смахивал скорее на Пьеро.

Мы шли вдоль той самой красивой пешеходной улицы с фонтаном и скамейками. В спину подгонял величественный тяжелый звон церковных колоколов. Из динамика сувенирного магазина долетала бодрая музыка. Колокольчик на двери пекарни тихонько звенел, возвещая о приходе покупателей. На широком постаменте стоял отлитый из чугуна памятник: нарядный молодой человек в треуголке моряка, сидящий верхом на пушке. Проходя мимо, я прочла надпись: «Бомбардир Василий Корчмин»[13].

– Это ключ от заводной куклы, – уверенно сказал другой Василий. Я даже разозлилась: откуда ему-то знать наверняка?! – В каморке Мастера кукол было много игрушек с заводом. И одна даже… – Парень неприязненно передернул плечами.

Из рассказанного мне вырисовывалась нерадужная картинка: вместо магической конторы мой новый знакомый попал в непонятное место с меняющимся интерьером – то ли общежитие, то ли мастерская по пошиву кукол. Один раз он вообще очутился под землей и шел по узкому тоннелю. А потом снова вышел в комнату, где двигались заводные куклы. И одна из них напала на него по приказу молодого хозяина. Василий хотел сбежать через дверь, но угодил в подвал. Точнее, про подвал мы только сейчас выяснили.

Он отчаянно утверждал, будто то место, говорящие манекены и пропавшие дети как-то связаны между собой. Я не знала, что ответить, но почему-то сразу поверила – особенно про метро, кукол вместо пассажиров и ключи.

Классная руководительница в бывшей школе работала по совместительству психологом. Во время классных часов она любила рассказывать всякие истории и фишки из своей профессии. В частности, что в коллективном бессознательном людей прячутся одинаковые образы.

Так вот: либо этот туманный мрачный город плохо влияет на жителей, подкидывая им одинаковые сны, либо в наших кошмарах прячется нечто большее, чем безумная фантазия…

Я совсем задумалась и не заметила, как между нами повисла неловкая тишина.

– Зачем ты вообще ходил к колдуну? – спросила я.

Всегда интересно, что сподвигает людей на такие спонтанные необычные шаги.

– Из-за девушки.

Я деликатно промолчала, но Василий решил уточнить:

– Я проспорил другу, что на сеансе у мага спрошу, где и когда встречу свою судьбу. А он вызвался сам все организовать.

– И тебе ответили? – уточнила я.

– Я истратил свой вопрос на пропавших детей. Колдун… Если, конечно, это был он, сказал, что потери – естественный процесс, когда одно Время сменяет другое. Белиберда невнятная…

Я поежилась от нехорошего холода внутри живота.

– Откуда ему известно?

– Этого мне спросить не дали. – Василий демонстративно потер затылок. Даже невооруженным взглядом было видно, какая у него там шишка. – Скажи, ты слышала когда-нибудь о Хранителях?

– Нет. Мы всего неделю назад переехали, – отрезала я. И, чтобы хоть как-то унять тревогу, сменила тему с мистической на обыденную: – А где ты работаешь?

– Тут в кафешке недалеко. А вообще – в театре.

Ух ты! С Петрушкой я, кажется, угадала.

Василий махнул рукой, указывая на двухэтажное здание с часами и башенкой. Впрочем, уже знакомое по вчерашней доставке. Я узнала в Васе нерасторопного паренька на кассе, который долго собирал заказ, еще умудряясь болтать с девушкой в рыжей форме. Она оклеивала район ориентировками с детскими фотографиями.

Знай я тогда, что через несколько часов та же беда коснется и нашей семьи…

На стеклянной двери кафе тоже висела оранжевая листовка. Василий пропустил меня вперед, произнес негромко: «Я скоро», – и скрылся в глубине зала. Я заметила, как он направляется к серьезной деловой девушке в узкой юбке и строгой блузке, стоящей у входа с надписью «Служебное помещение».

Я заказала в терминале большой стакан кофе, забрала его и села за столик недалеко от окна. Над стаканом поднимался ароматный пар. Я грела в нем ладони. Так странно и непривычно брать еду для себя. Не упаковывать торопливо в курьерскую сумку, а сесть, как все, глядя на серый город в мелкой завесе грядущего дождя.

Над низким павильоном через дорогу горела синяя «М»-ка метрополитена. Люди появлялись и исчезали в распашных дверях. Напротив замерли чугунные кони, запряженные в синий вагончик, на котором желтели крупные буквы: «Авиа и ж/д кассы». Коней вел под уздцы вышедший из кабины вагоновожатый. Он тоже был частью памятника.[14]

Я достала из кармана телефон. На холоде тот успел наполовину разрядиться. Набрала маме.

– Алло!

– Вы где? – спросила я.

– Возвращаемся с папой домой. Смотрели камеры на подъезде и по району. – Голос в трубке звучал устало.

– Есть новости?

Мама помешкала.

– Нет, – бесцветно сказала она. – Я уже не знаю, что делать. Приедем, поговорим.

На заднем плане у них послышалась возня и автомобильные гудки – наверное, толкались в пробке на проспекте.

– Ладно, – шепотом сказала я и сбросила вызов.

«У меня тоже сегодня ничего не вышло, мамочка…»

Я машинально взглянула в окно. Кафе стояло на возвышении, отчего улица просматривалась далеко вперед. Ветер остервенело трепал деревья. По ним пробегали волны, то клоня ветви к земле, то вновь позволяя им распрямиться. Я пила кофе, глядя в усталом исступлении – треснут ли пополам, сломаются или нет?

Краем глаза я заметила фигуру, подходящую к столу, – Василий вернулся, закончив разговор по работе.

– Здесь всегда такие ветра? – спросила я из-за плеча и обернулась. Но Васи не было.

Куча народа столпилась на небольшом пятачке между терминалами для заказа и кассами. Мимо протиснулся мужчина:

– Я врач. Что случилось?

И хлынули звуки: возгласы, громкие шепотки, хлопки двери. Кто-то попросил у кассира воды. Другой уже звонил в скорую. Я заметила Василия и девушку, с которой он общался, поспешивших из глубины зала навстречу столпотворению.

За чужими спинами не получалось различить происходящего.

– Что такое? – воскликнула я.

– Человеку стало плохо, – добросердечно объяснили рядом. – Лицо перекосило. Как будто инсульт.

– Да не инсульт это! – встряла пожилая женщина по правую руку. – У него вся щека в какой-то темной треснувшей корке. Кожная болезнь. Не трогайте руками! – вскинулась она на кого-то в ближнем ряду. Толпа всколыхнулась, попятилась.

Снова оглушительно хлопнула дверь, отлетела наотмашь и, описав дугу, врезалась в стену. Стекло треснуло, покрылось мелким витиеватым узором, но удержалось в раме. Все вздрогнули. Я оглянулась. Холодный ветер полоснул по лицу, будто порывы его, не наигравшись с ветками на улице, пролезли сюда – качать и ломать людей, биться в тесном зале.

– Вызовите скорую! Кто-то звонил уже?

Я пощупала карман. Кофейный стакан остался забытым на столе. А вместе с ним и… телефон! Я попыталась протиснуться сквозь набежавший народ к своему месту, надеясь, что в суматохе старенький мобильник не привлек ненужного внимания.

– Пропустите, пожалуйста!

– Куда-то торопишься, девочка? – спросили сверху. На плечо опустилась рука. Я вскинула голову.

Передо мной стояли трое в одинаковых плащах – центральная фигура ниже своих товарищей, более тонкая, субтильная. Девушка. На глянцевой черной ткани сверкали крупные капли дождя.

«Какой дождь? Ведь на улице просто ветер!»

У девушки, преградившей мне дорогу, оказалось изящное лицо с россыпью ярких веснушек. Глаза с хищным разрезом чуть мерцали зеленоватым. Из-под капюшона вились длинные рыжие волосы.

– Потусторонняя? – спросила она, но, как оказалось, вовсе не меня.

– Пока не знаю, – ответил высокий смуглый брюнет справа.

Я дернулась, и рука девчонки крепче сжала плечо. Я оглянулась в поисках помощи, но никто в такой участливой толпе не поймал мой взгляд. Слишком увлеклись помощью другому человеку, или же сострадания их хватало лишь на одного.

Вспомнилось: если не можешь победить силой, действуй хитростью. Незнакомка ждала, когда я рвану в сторону, но она никак не ожидала, что я нырну вниз.

Красивые тонкие пальцы с острым маникюром схватили воздух. Но мне-то легче – я мелкая, а значит, более маневренная.

– Володя!

– Я разберусь.

За спиной послышался топот – парень бросился следом.

Ага, разберешься ты!

Я кинулась мимо столов ко второму выходу, забыв про стакан с кофе и даже телефон.

Правильно говорила мама: «Постарайся не потеряться». Я постараюсь, мамочка… А потом мы найдем Василиску, соберемся и уедем. Этот город полон психов!

Глава 6
Институт гипотетической истории

СПОСОБНОСТИ СЕНСОРОВ:

Резонаторы, вещуны/вештицы, предсказатели – предсказывать будущее и видеть прошлое. Время Города.

Медиумы, спириталиты – видеть застрявшие между мирами души и накидывать полог невидимости, развеивать искажения Перепутья. Дух Города.

Целители, знахари, мольфары – исцелять от болезней, сканировать тело на предмет повреждений. Тело Города.

Магниты, лозоходы – обнаруживать аномально заряженные земные породы, очищать геопатогенные зоны, стягивать разломы. Пространство Города.

Стиратели, телепаты, психокинеты – читать мысли, выборочно стирать воспоминания, воздействовать на предметы силой мысли, заставлять людей говорить правду. Память Города.

Хранители – Душа Города.

Учебный центр НИИ ГИИС,

курс «Пространственно-временные искажения и их влияние на человека», лекция «Сенсоры. Происхождение. Классификация. Способности»,

рукописный конспект лекции одного из студентов

Марго

Выскочив из дверей, я стремглав кинулась к переходу. Счетчик на светофоре чеканил последние секунды – то, что надо! Перелетев через дорогу, я остановилась возле цветочной лавки и, тяжело дыша, обернулась.

Преследователя не было. Тротуар возле «зебры» пустовал, у входа в кафе сменялись посетители. Пожилой мужчина деловито разглядывал обложки журналов в бликующей витрине газетного киоска. Хлопали двери павильончика метро. Никого подозрительного.

– Растворился он, что ли? – пробормотала я.

Я собиралась вернуться. Пусть шансы, что телефон уволокли со стола в толкучке, сильно возросли с моим уходом. Но, может, его попросту не заметили за суетой? К тому же с Василием мы не договорили. А он что-то знал…

– Угадала! – радостно воскликнули рядом.

Перед лицом откуда ни возьмись появился незнакомец из кафе. Сейчас тот откинул с головы капюшон. Я не сразу узнала темный ежик волос и внимательные, похожие на спелые маслины восточные глаза. Для питерской весны, надо сказать, парень оказался чересчур румяный и загорелый – прямо пышущий жизненной энергией и запасом сил.

– Если тронешь, буду орать, – поспешно предупредила я.

Странный тип, которого рыжая называла Володей, улыбнулся и окатил меня водой из металлической фляжки. Я зажмурилась, не успев даже завизжать. В ушах зазвенело от волнения. Сердце заколотилось как сумасшедшее. Я глубоко вздохнула и застыла на месте.

– Ой, что-то я переборщил, кажется. Ты как? – донеслось встревоженное.

Меня похлопали по плечу.

– Идиот! – гневно воскликнула я и со всей силы толкнула парня в грудь. Тот слегка пошатнулся и послушно отступил, выставляя вперед ладони, мол, сдаюсь, успокойся.

– Потусторонние еще хуже говорят. Даже проклятия шлют. – В голосе слышалось раскаяние.

– Значит, правы!

Я стянула очки, но дужки, как назло, запутались в волосах и потянули за собой пряди, делая меня растрепанной еще пуще прежнего. От головы теперь пахло прелыми водорослями и тиной. Я провела стеклами по ткани толстовки, но лишь размазала воду в мелкие капли.

– Не бойся, это просто вода. Обычная. Из Невы. Так что ничего страшного.

– «Ничего страшного»! – зло передразнила я.

От обиды и унижения захотелось разреветься, но, конечно, позволить себе такое рядом с незнакомцем я не могла. Надо вернуться в кафе. Просто оттолкнуть его с пути и вернуться. Что я еще сделаю?

– Пропусти! – все еще пытаясь вытереть рукавом очки, я направилась обратно к пешеходному переходу.

– Ну откуда ж я знал, что ты не Потусторонняя? – пробормотал Володя, пожал плечами и двинулся следом.

В тоне его сквозила неловкость. Ага! Очень искренняя. Так мы и поверили. Я представила видеоролик, набирающий тысячи просмотров на Ютубе: «Новый пранк: облей прохожего водой и посмотри на его реакцию».

Сдерживая себя, чтобы постоянно не оглядываться, я зашла в боковую дверь кафе и едва не ткнулась в объятия Василия. Тот смущенно зарделся, покосился на вошедшего следом Володю, кивнул на оставшихся двоих. Я заметила, что волосы у Васи, вьющиеся упрямыми завитками, тоже влажные. Значит, и ему досталось?

– Явился? – махнула головой рыжеволосая девушка. Смуглый Володя развел руками, мол, я вообще ни при чем.

– Что у вас, Медина? – спросил он, кивком указывая в глубину зала. Толпа уже рассосалась, и ничто не напоминало о волнении и суете, творившейся здесь пять минут назад.

– Бодрячком, – сказала рыжая. – Жить будет.

К модельному лицу, которое я успела разглядеть в прошлую встречу, добавлялись такая изящная точеная фигура и кошачья грация, что я завистливо прикусила губу. Представляю, как со стороны выгляжу сама: несуразная, очкастая, с вороньим гнездом на голове.

– Вась, я мобильник забыла, подожди, – шепнула я.

Он кивнул. Но с места не сдвинулся, пялился на чудно разодетых, точно в преддверии Хеллоуина, пришельцев. Ладно, его дело. Обогнув злосчастных шутников, я направилась к своему столику у окна. Вслед донеслись приглушенные голоса:

– Звездная плесень? – Девушка. Недоверчиво.

– Ага. Только слишком активная и вполне разумная.

– Артур вовремя снял эту дрянь и, похоже, прервал приступ. Только незадача – поймать ничего не удалось. Ощущение, словно тварь уничтожила сама себя.

– Самоликвидировалась, – пробормотал долговязый подросток, третий в компании. – Рассыпалась в труху.

Мне повезло: и стакан с кофе, и телефон, нечаянно прикрытый салфеткой, оказались на месте. Я облегченно выдохнула, забирая со стола мобильник. Но при словах об исчезнувшем существе вздрогнула и обернулась.

– Вы из НИИ ГИИС? – вырвалось у меня.

На мне скрестились взгляды: в них ощущались интерес, недоумение, смятение и даже отголоски гнева. Я стушевалась, но виду не подала.

– Я уже видела такое! – Подойдя, кивнула на баночку с серым порошком в руках девушки.

Мне хотелось услышать, что они знают о пыли, в которую превращаются совершенно новые вещи, о странных насекомоподобных существах, о болезни, пожирающей растения, а теперь и… людей?

– Ты уверена? – спросил Володя.

Я часто закивала:

– Только я ничего не скажу. Пока не объясните, что вы делаете и при чем здесь пыль.

От внезапной смелости аж дыхание перехватило. Я замолчала. В голове колотилась одна мысль: «Если это зацепка, если они знают, где Василиса… Если…»

– Нам надо поговорить, – произнес наконец Володя, увлекая девушку и подростка в угол зала.

Когда они отошли, Вася осторожно тронул меня за рукав:

– Ты с ними знакома?

Я отрицательно покачала головой. Вася глянул через мое плечо на ребят. Отойти подальше не удалось – кафе пользовалось популярностью: найти здесь днем свободный угол было сложно. Медина, Володя и Артур занимали половину прохода между дверью и столиками, но никто из посетителей не думал возмущаться. Компанию огибали по широкой дуге молча, покорно… Будто не видя вовсе.

Пришлось напрячь слух, чтобы различить слова:

– Они не Потусторонние, но при этом заметили нас, – это поджарый Володя.

– А отвод глаз был, – встрял младший Артур. – Аномалия.

Взгляд зацепился за серебристые эмблемы на их рукавах. Черная глянцевая ткань плащей ловила свет, а тонкие паутинки вышивки складывались в силуэт грифона, уже замеченного мной на двери лаборатории НИИ ГИИС. В переливах света казалось, что существо двигается, словно живое.

– Нашивки. Точно такой же символ был на табличке у двери лаборатории. Тут, неподалеку. Я искала их, а нашла… – Я осеклась, потому что Медина гневно, но неразборчиво зашипела на приятеля, показывая ему прозрачную баночку, на дне которой покоилась серая труха:

– Раз так, тогда объясни это. Тоже аномалия? А можно поконкретнее?

Похоже, из всего трио ведущую роль играла она. Тем не менее Володя придвинулся к ней и зашептал громко и горячо:

– А если они все-таки с Потусторонними?

– С каких это пор Потусторонние стали использовать подставных? Ты же их проверял? – Медине приходилось говорить снизу вверх, но ее это обстоятельство, кажется, не смущало.

– Проверял.

– Ну?

– Они все равно не могут быть нашими. Даже потенциальных сенсоров в городе наперечет. И все выявлены Хранителями чуть ли не с младенчества.

– Значит, Хранители ошиблись. Они ж тоже люди.

При упоминании Хранителей Василий встрепенулся, заметно подался навстречу.

– Тогда что ты предполагаешь? – спросила Медина.

– Аномалия, – упрямо повторил он слова Артура. – Неожиданный эффект после выплеска Исконной Тьмы.

– Исконной Тьмы не существует!

– Давыдову это скажи…

Девушка потупилась, в раздумьях прикусила губу.

– На этот раз я не возьму вину на себя, Медь. Имей в виду. – Володя отошел, возвращаясь к нам.

Я мысленно отметила, что такое сокращенное имя очень шло ядовитой красавице с рыжими волосами.

– Если что, Лида управится сама. Черт с вами, – произнесла она, последовав за парнем. Артур тенью двинулся за ней. В глазах Медины все еще сверкали сердитые молнии.

Перепалка закончилась так же быстро, как началась. Компания снова двинулась к нам навстречу.

– Что такое НИИ ГИИС? – спросила я. Без особой надежды на ответ, но Медина смягчилась:

– Институт гипотетической истории, детка.

При слове «детка» я невольно поморщилась. Даже в мамином исполнении это прозвище меня раздражало.

– Кстати, Арчи, косяк вышел, – хитро прищурившись, очень громко возвестил Володя. – Сработал отвод или нет, в любом случае твоя вина, что я обрызгал эту милую девушку. И теперь она злится. – Володя похлопал приятеля по плечу и шепотом добавил: – Думаю, тебе стоит извиниться.

Артур поежился. Улыбнулся мне чуть виновато:

– Простите, я…

– Я все понимаю, – быстро сказала я, хотя ничего не понимала.

– Артур.

Он улыбнулся мне с благодарностью и встряхнул головой. У него были пшеничные, чуть длинные волосы. Кончики их щекотали подбородок. А глаза – серые, туманные, с едва различимыми крапинками – двумя затягивающими омутами выделялись на худом заостренном лице. Серебристые, похожие на шарики ртути. В глубине их пряталось бледное, едва различимое сияние. Выглядело немного жутко.

Кажется, Артур тоже понимал это и стеснительно прятал взгляд.

Он был явно старше меня, но выглядел лет на четырнадцать. Другим я бы дала лет по двадцать с хвостиком.

– Куда мы дальше? – спросил Володя с нарочитой развязностью.

Медина сделала кислое лицо, вздохнула, достала записную книжку, сверилась с ней, затем легко пожала плечами:

– С прорывом понятно. А с плесенью и этими, – ленивый взмах руки в нашу сторону, – ничего. Пойдем к Лёне. Пусть сам разбирается.

* * *

Путь до лаборатории на этот раз показался мне мучительно долгим. Трио хмурилось и молчало. Кажется, радости от знакомства с нами они не испытывали. Или мы спутали им какие-то планы. Что ж…

– Кажется, я их уже видел, – шепнул Вася.

– Где?

– Вчера в метро. Я теперь не уверен, что станция под рекой мне померещилась. Там была вода, много воды, капающей с потолка. И трое людей в такой же одежде.

Вода…

– Зачем вы облили нас с Васей? – вновь подала голос я. Если это не продолжение безумного розыгрыша, должно быть какое-то оправдание дурацкой выходке.

Володя обернулся, пожал плечами, будто речь шла о чем-то очевидном и подтверждения не требующем:

– Проверка. У Потусторонних со здешней водой особенная связь.

– А кто такие Потусторонние? – вмешался Вася.

Я услышала тяжелый вздох Медины, шедшей на полшага впереди остальных. От влажного ветра на улице ее волосы стали виться и красиво подпрыгивали тугими локонами при каждом шаге.

В конце улицы показался розовый храм. Я уже знала, куда мы свернем, и обрадовалась, увидев двухэтажное желтое здание и деревянную дверь с банкой-фонарем над косяком. Рядом висела синяя табличка: «Испытательная лаборатория НИИ ГИИС». Я не ошиблась: крылатое существо на ней оказалось точно таким же, как и на одежде новых знакомых.

– Добро пожаловать.

Я ждала волшебства: чтобы дверь распахнулась перед девушкой сама или Медина шагнула сквозь нее, как сквозь воздух. Но ничего магического не случилось. Она отперла замок вынутым из кармана ключом и зашла в сумрачный захламленный коридор.

– Фу! Интересно, он когда-нибудь разберется здесь?

– Без вас разберусь! – послышался голос из дальнего помещения.

– Не разберется, – сказал Володя.

Он протиснулся вперед и, судя по хлынувшему навстречу свету, раскрыл еще одну дверь.

Мы очутились в лаборатории. Серовато-бледный дневной свет стелился в окна, забранные жалюзи. На потолке равномерно гудели люминесцентные лампы. Центр лаборатории занимал облицованный кафелем стол, поперек него высилась стойка, заставленная прозрачными склянками и бутылками с бурыми и бесцветными растворами. В глубине комнаты блестела на полках стеклянная посуда: колбы с плоским дном, мерные стаканы, цилиндры разных размеров, непонятные краники и гнутые трубки.

У окна стоял пузатый стальной аппарат, похожий на бетономешалку. Пахло стерильностью и лакированным деревом. Боковую стену занимала зеленая меловая доска. Как в школе. Под ней стоял обычный деревянный стол, покрытый клеенчатой скатертью. От двери его отделял двустворчатый шкаф.

За столом, совершенно незаметный среди белоснежно-блестяще-кафельной обстановки, сидел вчерашний лаборант. Услышав голоса в коридоре, он развернулся к нам всем корпусом вместе со стулом.

– О, девочка-курьер! – искренне удивился он, глядя на меня. – Вы зачем ее с собой притащили, признавайтесь!

Светлые волосы неряшливо торчали в разные стороны, озорной блеск светился в глазах.

– О, любитель суши, – не осталась в долгу я.

С противоположного конца стола фыркнули. Я подняла голову и только теперь заметила девушку в вишневом фланелевом платье. Темно-каштановые волосы были собраны на затылке в высокий блестящий хвост. Лабораторный халат накинут на плечи.

Двумя ладонями девушка нежно обнимала чашку с изображением котенка, от которой поднимался едва различимый чайный пар. За спиной ее громоздился массивный вытяжной шкаф с прозрачным окном, за которым торчали вентили газовых горелок. Нечто подобное – правда, неработающее – было в нашем школьном кабинете химии.

– Скорее, любитель воды. Причем обычной, речной.

Парень с досадой махнул на нее рукой, открыл было рот, собираясь что-то сказать, но увидел за спинами трио Васю и окончательно растерялся.

– Рассказывайте, что стряслось и кто эти люди с вами. Не зря же вы провозились дольше, чем я ожидал.

Медина выдержала эффектную паузу, затем прошла к столу и бросила перед лаборантом раскрытый блокнот:

– Спешу сказать, Леонид: ваша теория оказалась пшиком. Никого мы там не нашли.

– Зато на обратном пути шарахнуло, – вставил Володя. – Медь почувствовала зов.

– Знаешь, у меня ведь к этому талант, – произнесла девушка и заскребла поясницу сквозь кофту. – Это точно тебя заинтересует.

Медь поставила сверху на блокнот баночку с невесомой серой трухой:

– Узнаёшь? Теперь какая-то потусторонняя дрянь охотится на людей.

– Покажи, где взяли, – велел лаборант. – А эти? – кивок на нас с Васей.

– Были на месте и каким-то лешим обнаружили нас, пока мы находились под пологом невидимости.

Лёня несдержанно присвистнул.

– Судя по всему, мы не ваши Потусторонние, – хмыкнула я, покосившись на Володю.

– А еще девчонка что-то знает о плесени, – весомо добавила Медина.

– Давайте по порядку.

Парень отодвинул стул, убрал со стола пустую чашку. Ребята обступили его. Я протиснулась между Артуром и Володей.

То, что издалека я приняла за свисающую до пола клеенку, оказалось огромной картой города с точно прорисованными улицами, парками и даже некоторыми отдельными домами.

Мне вспомнились военные фильмы, в которых частенько показывали кадры собраний в штабе. Я присмотрелась: кое-где на переплетении улиц стояли отметки. Желтым кружком обведен дом на Петроградской стороне. Зеленый прямоугольник – здание южнее Летнего сада. Синий ромб ниже – дом возле набережной Фонтанки. Буква «Р» рядом. Еще одна метка – на нашем острове: красный квадрат и рисунок башни возле него. Жирная черная точка совсем недалеко – лаборатория, ее я узнала по схематичному изображению храма рядом. Практически у самой Гавани, за пару кварталов от нашего дома, – еще точка. И еще. В этой части карты черные маркерные линии перечеркивали друг друга. Поверх них шла частая штриховка карандашом.

– Выброс энергии случился здесь, в кафе на нашей линии. А вот тут разлом. – Медина ткнула пальцем в толстую голубую ленту реки.

– Сильно? – обеспокоенно уточнил Лёня.

– Едва держался.

– Ты заделала?

– Обижаешь, – фыркнула Медина, но тут же подобралась. – Но долго ли продержится, все равно не знаю. Оба случая, несомненно, связаны с метро. Иначе я не могу объяснить. Кстати, тебе еще подарочек.

Девушка извлекла из кармана плаща крошечный пузырек, наполненный водой, и поставила в центр стола. Внутри прозрачной жидкости колыхались едва различимые черные частички тьмы. Я невольно потянула руку.

– Не трогать! Может быть опасно. Что еще? – обратился лаборант к трио.

– Это линия метро? – неожиданно выступил Василий, тыча пальцем в зеленую тонкую линию, пересекавшую полотно между станциями «Василеостровская» и «Гостиный двор». Кривоватая дуга проходила поперек реки и дальше, через весь остров, делая резкий поворот возле старого кладбища, похожего на зеленоватую проплешину в тесно облепивших его жилых районах.

– Самая точная, – не без хвастовства ответил Лёня. – Как тоннель проложен, никаких погрешностей.

Вася поднял голову, внимательно посмотрел на Володю, Артура и Медину:

– Я ехал вчера по тому тоннелю. Поезд затормозил в перегоне. Потом человеку стало плохо. Почти как сегодня. Он был весь в какой-то хищной ползучей плесени. Потом погас свет, я увидел платформу и потоки воды. И их. – Кивок на озадаченно замершее трио. – Затем свет погас, а когда мы подъехали к «Василеостровской», все снова стало нормальным. И плесени не было.

– Только в метро мы были сегодня, а не вчера, – сказала Медина.

– И человеку стало плохо тоже только сегодня, – добавил Артур.

– Это единственное видение? – Лёня не сводил с Васи пытливого взгляда.

– Думаю, нет. Хотя второе сложно назвать видением.

И Вася пересказал им уже знакомую мне историю с визитом к магу-колдуну и зачарованным общежитием.

– Потусторонние? – Лёня вскинул глаза на притихших Медину, Володю и Артура.

– Похоже на то, – неохотно призналась девушка. – Шутки в их стиле. Только зачем им куклы, не представляю.

– Куда ты вышел из приемной? – это снова к Василию.

– В дверь. Точнее, так я думал. Теперь не уверен.

– А подвал находился…

– …Тут. – Вася ткнул пальцем в карту через улицу от лаборатории.

Жестом фокусника Лёня извлек из кармана выпуклую лупу и занес ее над указанным местом.

– Через стену двор Духов, – вполголоса отметил Володя, вглядываясь в рисунок дома.

Изображение смахивало на калач: в середине здания двумя дырками выделялись скошенные квадратные дворы с арками, ведущими на улицу.

– Чей двор? – переспросила я.

– По известной городской легенде, это закрытый внутренний двор, исполняющий желания.[15]

Медина хохотнула:

– Духи? Исполняют желания? Расскажу Потусторонним при случае. Пусть посмеются.

– Покажи еще раз, где располагалось то общежитие?

Под внимательным взглядом Лёни Вася ткнул куда-то в край карты:

– Сразу за мостом. Между домом семьдесят семь и три. Напротив, через реку, Лопухинский сад.

– Проверим, – он кивнул. Черная отметина легла на бумагу. – Ребят, займетесь?

Володя насупился:

– Мы еще за метро не отчитались.

Лёня радостно хлопнул в ладоши:

– Вам как раз от «Грифоньего дома» будет недалеко. Передайте Великорецкому, что это важно. Не сможете сами, так пусть кого-то другого пошлют.

– Раскомандовался, – протянула Медина. Впрочем, без особого недовольства.

– Ребята остаются с вами? – с беспокойством подал голос Артур.

Мне сделалось боязно. По спине прошла волна щекотливых мурашек. Оставаться? Происходящее напоминало одновременно спектакль и телевизионное шоу о необъяснимых явлениях большого города – смесь мистики и нездоровой конспирологии.

Но неразрешенные вопросы жгли изнутри. Я надеялась найти разгадку немыслимым случайностям последних дней.

– Лида, что скажешь?

Девушка, сидящая возле шкафа, впервые за весь разговор шевельнулась и посмотрела на лаборанта. Затем на нас с Васей. И снова на коллегу.

– Они не врут.

– Ну и славно. Хоть одной проблемой меньше.

Лёня поднялся, хрустнул пальцами. Медина деловито собирала волосы в хвост. Неприметный Артур молчал. В ярком свете лабораторных ламп его глаза выглядели теперь совершенно обычными. Может, в кафе мне просто показалось?

Я ничего не понимала.

– Зеркало нашли? – отводя лаборанта в сторону, тихо спросил Володя.

– Что ты меня-то спрашиваешь? Как будто я его искал! У меня и без него работы хватает, – вспыхнул Лёня, но быстро остыл. – Не нашли.

– А Ярик? – уже тише.

– Он после той ночи сам не свой. Даже Маргарита тревожится. Не понимает, что с ним. А ты знаешь Маргариту…

Володя промолчал. Не говоря больше ни слова, они с Мединой и Артуром вышли в коридор. До меня донесся гулкий звук захлопнувшейся входной двери.

В неожиданно опустевшей комнате остались мы вчетвером.

– При чем тут Русский музей? – прервал молчание Вася, указывая на ярко-зеленый прямоугольник посреди карты.

Лаборант вопросительно вскинул глаза на Лиду, но девушка спокойно кивнула.

– Его директор, Глеб Борисович Гусев, один из Хранителей города.

– Бывший, – заметила Лида.

– Да, бывший Хранитель, насколько это возможно. Он уже много лет не интересовался общими делами. Кажется, на все, кроме искусства, ему теперь плевать.

Василий задумался:

– Гусев тоже говорил мне про Хранителей.

– Кто такие Хранители? – спросила я.

– Те, кому известно даже больше нас. Хотя они просто люди. Но, пока Лида меня не поправила, скажу, что свое знание и свое бремя они несут заслуженно.

– Глеб Борисович упоминал род Хранителей, – поделился Вася. – А потом сказал такую странную фразу: «Реши насчет своего места в жизни, пока все картины не умерли». В общем-то, мы с ним встречались как раз по поводу грибковой болезни на многих полотнах в музее. Я отучился на реставратора.

– Гусев темнит, – сказала Лида, глядя на Лёню. – Сначала отказывается сотрудничать с Институтом, а сам тем временем ищет себе замену.

– Старый интриган.

– Мне только интересно, почему он? – кивнула девушка.

– Хотелось бы знать. – Василий пожал плечами.

– Выясним, – отрезал Лёня. – Сейчас есть дела поважнее.

– Пропавшие дети? – встрепенулась я.

Если полчаса назад после разговора с Васей я могла сказать, что нахожу закономерности в случаях со мной и с ним, то теперь в голове все перемешалось. Мысли сбились в кучу.

– Мне нужно кое-что вам показать, – сказал Лёня. – Подождите минуту.

Он порывисто развернулся и скрылся в двери. Еще не осознавая, что собираюсь делать, я сорвалась с места и под неодобрительный взгляд Лиды выбежала следом.

В темном коридоре я чуть не влетела Лёне в спину. Он обернулся, замер, занеся руку над колышущимся тканевым пологом. За ним была комната, где светила красная лампа и стояли клетки со зверьками.

– Ты со мной?

Я увидела в полумраке, как недоуменно изогнулась его правая бровь.

– Если можно.

– Ну, вперед.

Я нерешительно просочилась в комнату за лаборантом. При звуке шагов возня и шебуршание в клетках прекратились. Множество пар бусиничных глаз уставились на нас в настороженном внимании. Лёня подхватил клетку размером с небольшой аквариум. Зверек внутри завозился, вытянул сквозь прутья лапу и угрожающе затряс ею в воздухе. Не обращая внимания на его метания, Лёня развернулся к выходу. Я заслонила проход.

– В чем дело? – негромко и очень ровно спросил он.

В свете ламп лицо парня выглядело красновато-румяным, как от загара. Длинные тени очертили скулы, выделив острый подбородок с едва заметным пушком и выразительные линии бровей.

– Помогите мне, – прошептала я. – Моя сестренка пропала. Точнее, ее украли. Я уверена…

Лаборант медленно моргал, неотрывно глядя на меня. Грудь под вишневым свитером мерно вздымалась и опадала. На бесстрастном лице сложно было прочитать, о чем именно он думал. Но он решал.

Я внезапно догадалась, что Лёня выглядит моложе своих лет, хотя наверняка старше и Василия, и тех ребят. Опыт спокойной силой читался во взгляде, в мягкой уверенности движений, интонациях.

– Разберемся, – наконец сказал Лёня и, осторожно взяв меня за локоть, обошел и двинулся обратно в лабораторию. Я поспешила за ним.

– Это котеуглы, низшие существа, жители сумеречного города прошлого. Потусторонний рембрандтского типа. – Лёня поставил клетку со зверьком на лабораторный стол, зафиксировал металлическими креплениями дно. Зверек беспокойно заерзал, взгляд крошечных красных глазок метался от нас с Василием на лаборанта. – Угловатые твари, поедающие мышей. В общем, отсюда и название. Водятся в мусоропроводах домов и старых канализациях. Пока север города еще не так плотно застраивали, обитали там.

– Зачем они вам? – спросил Вася.

– Эксперименты с биоэлектричеством. Скажем так: альтернативные источники энергии. Но не суть. – Лёня оперся ладонями о стол, развернулся к нам. – Сейчас будет небольшой экскурс в историю. Что мы знаем об основании города? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Была болотистая глухая пустошь, труднопроходимая, не заселенная людьми. Затем пришел царь Пётр и заложил крепость на Заячьем острове.[16] Так?

– Наверное, – сказала я. – В учебниках по истории это и пишут.

Лёня удовлетворенно кивнул. Как лектор, довольный неправильным ответом студента, попавшегося на его уловку.

– Во всяком случае, именно эта теория разлетелась как горячие пирожки. В то же время нам известны конкретные народы, населявшие земли Приневья и Приладожья тысячу лет. Об этом еще Шарымов[17] писал. Водь, нудь, суомские и ижорские племена. Викинги, оседавшие вдоль торговых путей. Жизнь кипела. В том числе тайная жизнь. Тонкие миры существовали бок о бок с нашим. Духи, неведомые создания. До сих пор на месте бывших поселений вдоль реки находят языческие капища и жертвенники. Взгляните, насколько обширные территории были задействованы. – Лёня махнул рукой.

За его спиной, на дальней стене, висела репродукция старинной карты: зеленоватая суша, ближе к воде раскрошенная на крупные острова. Зубья леса вдавались в нее неохотно, образуя кривую «расческу». Штриховка обозначала болота. Широкий рубец реки в левом углу карты был уродливее и шире нынешней Невы.

– Вопрос: откуда взялся слух о «гиблых пустынных землях»? И тут же вторая нестыковка. Если пройтись по историческому центру Санкт-Петербурга, можно заметить, что у многих домов есть так называемый цокольный этаж. Наверное, со временем подземные воды размывали почву, и здания потихоньку «проваливались». Так объясняют официально.

– Культурный слой, – перебил Вася.

– Возможно. Я не списываю роль наводнений, как, например, в тысяча восемьсот двадцать четвертом. Страсть, что тогда творилось, если верить картинам художников. Возможно, где-то и намыло лишний слой грунта. Но как тогда объяснить чертежи Зимнего дворца и многих других архитектурных сооружений того времени? – Лёня покачал головой. – Бартоломео Растрелли изобразил на них здание Эрмитажа именно таким, как мы видим его сегодня: с утопленным в землю цокольным этажом. То есть где-то культурный слой за триста лет нарос аж под три метра, а какие-то места совершенно обошел стороной? И где вы, простите, видели культурный слой в несколько метров? В Трое, значит, накопилось не больше сантиметра, который безалабернейшим образом уничтожили при раскопках, а у нас что?[18] Люди по дорогам не ходили, улицы не убирали? Не-е-ет. Это значит, что здания строили таким образом изначально: без фундамента и с окнами в полуподвальных этажах. Разумно ли это в условиях постоянных наводнений? – И опять Лёня не стал ждать ответа, сказал сам: – Неразумно. Если, конечно, строители были не в курсе зыбкости места. Но подобное исключено. Тогда, быть может, фундаменты не делали потому… что они уже были? Остатки разрушенных построек…

– Ты хочешь сказать, Петербург существовал до прихода Петра Первого? – поинтересовался Василий.

– Не только существовал, но и был заселен. С полной ответственностью вам заявляю. Минутка демонстрации.

Лёня оттолкнулся от стола, прошел в угол, где стояла широкая приземистая тумба, намертво вросшая в пол. Откинул звонкую жестяную крышку. Изнутри дохнуло слабым запахом водорослей и сырости. Колодец?

До меня с запозданием дошел смысл Лидиной шутки про любителя не суши, а, скорее, речной воды. Лёня бодро завертел ручку ворота. С металлическим звоном и плеском поднялось ведро. Лаборант выхватил его, затащил на борт. Зачерпнул химическим стаканом.

Я затаила дыхание, но вода оказалась самая обыкновенная: прозрачная, без частичек рассеянной тьмы.

Лёня поставил стакан на стол, крючком на витой пружине подцепил крышку клетки. Потянул на себя рычаг рядом с платформой. Спицы, служившие стенками, резко сложились. Потолок с силой обрушился на дно, придавив зверька. В воздухе повис звук оборвавшейся тугой пружины.

Я вскрикнула:

– Что ты сделал?!

Я боялась подойти ближе и увидеть окровавленную шкурку и размозженные косточки хилого создания. Кем бы ни было существо, оно все-таки живое.

– Вернул Потустороннего в его мир, под землю, на Изнанку города. – Лёня спокойно пожал плечами. – Сама посмотри.

Я отчаянно замотала головой.

– Ладно, сейчас поправим.

Отцепив спусковой крючок с пружины, Лёня снова расправил клетку. Останков не было, лишь кучка уже знакомой невесомой пыли.

Мы с Василием жадно следили за происходящим. Лаборант плеснул воды прямо в горсть сероватой трухи. Внезапно кашица зашевелилась, стала жадно вбирать воду. Отдельные крупинки подтягивались к куче в центре клетки. Субстанция пухла, поднималась, словно распирающее кастрюлю тесто, продолжая свое студенистое трясущееся движение.

Тонкая когтистая лапка протянулась к прутьям решетки, за ней показалась вторая. Затем треугольная голова существа высунулась из комка шевелящейся грязи. Живой и невредимый зверек пронзительно заклекотал и заметался в клетке. Пыли же и след простыл.

– Видите? У здешних созданий особенная связь с рекой. Вода из Невы питает их, позволяет жить в мире, который больше не принадлежит им полностью: в мире обычных людей.

– Это магия? – спросил Василий.

Лёня покачал головой. Лида, все это время следившая за нами молча и без движения, подала голос:

– И да и нет. Процесс развоплощения вполне себе физический. Будь тут достаточно чувствительный термометр, мы бы засекли тепловой выброс. Хотя это иррационально с точки зрения привычной логики. Сейчас существа тонкого мира, давние жители сумеречного города, на развалинах которого, вероятно, был построен Петербург, – лишь исторические эманации, проекции так называемого Перепутья.

Лёня продолжил:

– Ага. Мы нарекли их Потусторонними. Они обитают здесь повсеместно в разных причудливых ипостасях. Некоторые даже похожи на людей. А мы, сотрудники Института, похожи на них. Верно писали классики: каждый человек – маг в душе. Когда очень долго прислушиваешься к сигналам мира, можешь развить в себе дополнительные способности. Шестое чувство, если хотите. Кто-то начинает слышать залежи руды и подземные источники. Другие ощущают чужую ложь, излечивают тела от повреждений, накидывают полог отвода глаз. Вот и получились… то ли маги, то ли историки.

Вася и я растерянно моргали. Лёня, явно довольный произведенным впечатлением, улыбнулся.

– И чем же занимается ваш Институт? – спросил Василий после долгой паузы.

– Поиском истоков правды. Копаем вглубь исторических эпох, выискиваем то, что потеряли или специально укрыли. Достраиваем картинку нашей реальности, при этом стараясь всё сделать так, чтобы никто посторонний не узнал о другой, соседствующей с нами. Ты знаешь, например, что Декабрьское восстание разжигали в том числе и Потусторонние? Александр Первый, прославившийся склонностями к мистицизму, в качестве самодержца их не устраивал, потому что мог докопаться и до тайн Перепутья. В общем, теперь знаете…

Лида подхватила:

– Город живет, пока о нем помнят. Пока заботятся о нем. Прошлое всегда стремится взять реванш. Если люди забудут собственную историю и не станет Института и Хранителей, древние силы прорвутся на свободу и превратят здания и жителей в такую же пыль, которая была здесь столетия назад, до прихода Петра. И начнется хаос. – Кивок на клетку. Котеугл сидел в углу, рассеянно умываясь лапкой.

– Разве он уже не начался? – угрюмо спросила я.

Лёня прикусил губу. Наверное, вспомнил мой горячий шепот в коридоре и мольбы о помощи в поисках сестры. Но ответить не успел.

– Что случилось с человеком в кафе? – задал вопрос Василий.

– Звездная плесень. Вызывает стремительное разрушение под действием искаженного хода времени. Есть такая закономерность: некоторые вещи в городе сохраняются на века, а что-то сгорает буквально на глазах, сморщивается, покрывается трещинами, иссыхает и превращается в пепел, потому что его подтачивают энергии этого места. И я не только про неодушевленные предметы. Плюс историческая аура тут не очень. Но это скорее одно из следствий, нежели причина аномалий. Звездная плесень – неразумный потусторонний паразит, встречается нечасто, водится обычно в старинных местах и музеях. На живое не нападает, потому как не имеет разума отличить его от неживого. Да и тягаться с живым ему не по силенкам.

– При прошлой нашей встрече ваш паразит вел себя вполне разумно, – поморщился Вася.

– Причину этого нам и предстоит выяснить, – хмыкнул Лёня. – Видимо, микоплазменной пневмонии в декабре нам не хватило. Теперь у нас разумные грибы. Впрочем, появление звездной плесени обычно и так не предвещает ничего хорошего.

В кармане у меня громко и настойчиво завибрировал телефон. Надеюсь, это не сообщение от мамы, требующей тотчас вернуться домой. И не плохие новости…

Я выдохнула и быстро открыла сообщение.

Писала не мама. Номер у отправителя вообще отсутствовал. Я застыла. Потом крепко зажмурилась, не веря своим глазам. Перечитала короткие строчки, чувствуя, как при каждом слове кровь гулко ударяет в виски. Сердце заходилось как сумасшедшее. Буквы прыгали и двоились.

– Ну что там? – первым не выдержал Вася.

Я выдохнула:

– Кажется, я узнала, где моя сестра.

Глава 7
Сердца Петербурга

По указу Его Величества Государя Императора Александра Николаевича самодержца Всероссийского и прочая, и прочая, и прочая приказываю учредить новое государственное ведомство за именем Главного Потустороннего управления города Санкт-Петербурга с целью сохранения народного спокойствия и защиты Государства от потусторонних угроз и нежелательного влияния на души и умы населения.

Министр внутренних дел П. А. Валуев,

в ответ на Высочайшее постановление Императора Российской империи Александра II о создании НИИ ГИИС (бывш. Главного Потустороннего управления), 1 (13) апреля 1860 г.

Василий

– Что там написано? – спросил я.

Марго зажмурилась, помотала головой. Телефон лежал перед ней на столе. Я взял мобильник.

– «Дорогая Маргарита! Пишу по поводу объявления в тематической группе. Это было очень любезно с Вашей стороны – упростить нам поиск контактов для связи с Вами. Перехожу к сути. Так вышло, что у Вашей семьи есть очень важная для нас вещь. А у нас – кое-кто ценный для Вас. И мы предлагаем вернуть пропажи на свои места. Как насчет встречи сегодня? Ваш покорный слуга, Вольдемар». Откуда он вообще знает о Василисе?!

Марго вскочила, выхватила у меня из рук телефон, метнулась к двери.

– Постой пока паниковать, – вмешался Лёня, шустро перехватывая ее за локоть. – Для начала надо разобраться.

– Да сдался мне их ключ. Пусти! – Марго вырвалась.

– О чем речь?

Марго вытащила из кармана и показала на раскрытой ладони ключ.

– Вот. Василиса – это моя сестра. Мне нужно домой. Сообщить родителям. Пусть идут передадут полиции…

– Боюсь, там вам не помогут, – почесал затылок Лёня. – К тому же они в курсе. Мы проверяли свои догадки насчет пропавших.

– И что?

– И… ничего. Что он пишет насчет встречи?

– В ночном клубе у Гавани в десять. Адрес пришлет позже, – глухо сказала Марго и заплакала.

Лида поднялась из-за стола, взяла с полки чистую чашку, налила остывшей воды из чайника. Марго с благодарностью приняла кружку, стала пить частыми мелкими глотками.

На несколько секунд их с Лидой пальцы соприкоснулись.

– Опер Ряженый. Ну и фамилия!

– Откуда ты…

Лида постучала пальцем по виску.

– Мысли?

– Ты позволишь?

Они сели за стол, друг напротив друга. Лида крепко обхватила ладонями руку Марго:

– Расслабься.

Марго недоверчиво прикрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

Лида замерла, глядя в пустоту, лицо ее сделалось отстраненным.

– Совсем недавно переехали. Работает курьером, пока каникулы… Десятый класс? Пф, мне б твои годы! Вчера доставляла заказ нам в лабораторию… Лёня! Нужно запирать входную дверь! – неожиданно воскликнула девушка.

– Откуда я знал, что у нее не будет сдачи? – пожал плечами лаборант.

Лида сделала на него страшные глаза и снова забормотала вполголоса:

– Младшая сестра пропала… прямо из детской… «как ветром сдуло». Это, между прочим, ее выражение. Котеугл хотел стащить ключ, но стал жертвой кота… Пыль… Кукла истлела за ночь… – Лида ненадолго замолчала, по-прежнему глядя в пространство. – Ха! Она думала, это мы! Ходила под окнами лаборатории, выслеживала тебя…

– Хватит, – перебила ее Марго, отдергивая руку.

– Ты все слышал, Лёнь.

– Кто-то науськал Потустороннее существо стащить ключ. Значит, он один в своем роде. Ключ, имею в виду. И притом чрезвычайно ценный. Где ты его взяла? – спросил Лёня.

– Нашла на скамейке в сквере. Незнакомый старик советовал поискать его прежнего владельца. Я дала объявление в соцсети.

– А ну покажи!

Лида протянула ладонь. Марго вздохнула и покорно вложила в нее пальцы. Взгляд Лиды опять затуманился, она нахмурилась.

– Не вижу, – озадаченно произнесла девушка через несколько минут. – Черты размытые.

– Хотелось бы знать, кто тогда написал эсэмэску Марго и на кой ляд этому субъекту сдался ключ, если он даже использовал потустороннее существо для кражи?

– Особо ценная коллекция антикварных шкатулок? – предположила Лида.

– Сомневаюсь.

– У него моя сестра, – подала голос Марго. – Если это выкуп, пусть заберет и подавится!

Лёня поскреб переносицу:

– Не хочу тебя расстраивать, но насчет выкупа еще не факт. Ключ один, а детей пропало за последние две недели с твоей сестрой пятеро. Не похоже на специальное похищение.

– Нет, – неожиданно для себя сказал я. – Ключ не один.

– Поясни, – попросил Лёня.

– В магической лавке была заводная кукла. Даже не так. Манекен с органами, как для уроков биологии. И он… Мне показалось, кукла разговаривала со мной. Осознанно. Она повторяла «черная вода» и «еще один ключ».

Лёня задумался. Воспользовавшись паузой, я уточнил:

– Скажи, а чисто технически возможно управлять неодушевленными предметами? Наделять их жизнью, имею в виду.

– Еще никогда никому не удавалось. Лид, ты не поможешь мне кое в чем?

– Конечно, капитан, – саркастично усмехнулась Лида. – Что надумал проверить?

– Странные слова Гусева про род Хранителей. Посмотри по нашим книгам. И на всякий случай по гербовнику.

Девушка кивнула и обратилась ко мне:

– Мне нужны твои фамилия, имя и отчество. И желательно то же самое кого-нибудь из родственников.

– Обязательно?

– Она не кредит на тебя берет.

Я помедлил:

– Красинский Василий Наумович. И Красинская Раиса Пантелеймоновна.

При упоминании директора Гусева первой на ум пришла именно бабуля.

– Интересное сочетание. Искать будет несложно.

Лида сделала заметку, оторвала стикер от стопочки и положила в карман халата.

– А нам нужно кое-куда съездить.

– Куда? – заволновалась Марго.

Лёня вздохнул:

– К человеку, которому мы, к сожалению, не поверили сразу. А он оказался прав…

* * *

Шестиэтажный дом математика Киселёва[19], автора известного учебника по алгебре и геометрии, стоял на второй линии Васильевского острова. До него мы шли пешком. Лёня, торопливо надевший длинную ветровку прямо поверх лабораторного халата, чуть забегал вперед, размашистым шагом меряя улицы.

Марго хмурилась, отчего на высоком лбу пролегала тонкая белая складочка, нервно закусывала губы и часто моргала, сумрачно глядя себе под ноги. Руки девушка прятала в кармане толстовки, сильно оттягивая его вперед так, что кофта скособочилась на ней, а шарф растрепался. Концы его болтались за спиной.

Но даже она, явно погруженная в мрачные и томительные мысли, на подходе к особняку запнулась и подняла голову, остановившись напротив парадного входа.

Несмотря на общую обшарпанность, дом сохранил следы некогда богатого убранства: львиная маска щерилась над входом слепой мордой, растительный орнамент устилал фасад, кованые перила балконов блестели облезлой позолотой в лучах выглянувшего из-за облаков солнца.

Лёня прошел в арку, потянул на себя неприметную боковую дверь. Полутемная сбитая лестница привела нас на третий этаж. Я с изумлением уставился на вереницу звонков, вделанных в стену. Под одной из кнопок висела табличка: «Миролюбовы – 3 звонка, Гореловы – 2 звонка, Давыдовы – 1 звонок».

Лёня решительно вдавил кнопку два раза. Сухая трель разнеслась в прихожей. По коридору старчески зашаркали тапочки. С надсадным то ли кряхтением, то ли скрипом дверь отворилась на лестничную клетку. К нам высунулась белая голова старушки, покрытая редким невесомым пухом. Под кривым носом бойко сидела бородавка размером с садовую муху. Сильно напомаженные фиолетовые губы скривились. Старуха потянулась к очкам на шнурке.

– Опять ты? – сурово прострекотала она, наконец разглядев лицо Лёни. – Я тебе что говорила? Нет их! Никого нет. Так ты теперь, малахольный, в чужие квартиры трезвонишь!

Марго удивленно вскинула брови. Я покосился на Лёню: не перепутал ли чего?

– Я, Валентина Петровна, не по злому умыслу соседей беспокою, – спокойно и даже немного весело объяснил он с театральной напыщенностью. – Я знаю, что Ярослав дома. И он, поверьте, тоже прекрасно знает, когда к нему приходят друзья. Но продолжает прятаться.

– Да как же? – Старушка-соседка широко распахнула блеклые серые глаза. – Если друзья, чего ж прятаться!

– Вы это ему, Валентина Петровна, как-нибудь скажите, – продолжил с задором Лёня, сам тем временем боком протискиваясь в прихожую и оттесняя соседку в коридор. – При встрече, а?

– Так он не выходит, – всплеснула она руками.

Руки были тонкие, костистые, с массивными агатовыми перстнями, увенчивавшими пальцы. Чем-то Горелова напоминала мне престарелую актрису. Или даже тетю Раю. Разве что роскошные кольца плохо вязались с засаленным байковым халатом и растоптанными тапочками.

– Мы здесь именно за тем, чтобы исправить ситуацию! – заверил лаборант.

– А вы… вы кто? – недоверчиво прищурилась старушка.

– Так говорю же – друг его! Ярослава!

– Ах да, точно, друг Яруши… – Госпожа актриса замерла с поднятым пальцем, припоминая. Уличив момент, Лёня схватил за руку Марго и протолкнул ее в коридор перед собой. – Хороший мальчик Яруша…

– Она бывшая учительница русского языка в гимназии. В старости у нее начались проблемы с памятью, – шепнул Лёня, увлекая нас вперед.

Опомнившись, Валентина Петровна засеменила следом:

– Я говорю, порядочный Яруша юноша. Не то что некоторые. Тут недавно один сосед заехал, гопнического вида молодой человек, надо вам сказать, – заговорщицки шепнула она, не обращая внимания, что ее никто не слушает. – Я ему на днях говорю: Сева, от тебя пахнет специями, зачем ты это делаешь, у меня аллергия! Или вот прошу вешать съемный стульчак на гвоздь. Ни в какую! Все ходит ночью мимо моей комнаты, кастрюлями какими-то гремит.

Сумрачный узкий коридор, казалось, тянулся в глубину дома бесконечно. Тусклая лампочка на шнуре бросала желтые отсветы на стены цвета гнилой травы. В душном полумраке пахло пылью, древним деревом, книгами и жареной рыбой. Повсюду были двери: двустворчатые, высокие, как в старинных залах для приема гостей. Паркетное покрытие с выпавшими ячейками и стертым рисунком устилали крошки. Мелкий мусор неприятно скрипел под подошвами. Где-то в сердце дома громко тикали часы.

– И им говорю: вешайте! А им хоть бы хны. Только плакаты свои в туалете могут лепить. Вот что они могут! – не унималась соседка. – А у нас, между прочим, барский этаж. Ба-а-арский![20] – потрясла она в воздухе кривым пальцем. – А заселяется все какой-то сброд.

У входа на кухню – я понял это по удушливому запаху рыбы, который здесь висел прямо-таки облаком, – Валентина Петровна отстала. Глянула на нас потерянным взглядом, явно забыв, о чем хотела сказать секунду назад, и скрылась внутри.

Лёня с облегчением выдохнул и остановился возле ничем не примечательной бежевой двери.

Правую створку украшал настенный календарь с красной рамкой-бегунком, остановившейся на четвертом февраля. Лёня уверенно сунул руку в нишу за календарем и извлек ключ. Не раздумывая, без стеснения отпер дверь. Из помещения хлынул живительный свет. Лёня вошел в комнату и поманил нас за собой. Мы оказались в просторной не то гостиной, не то библиотеке.

Книжные шкафы заполняли три стены из четырех. В правом углу, на почетном месте, возвышалась малахитовая изразцовая печь. Рядом стояло пианино с потрескавшейся лакировкой. Пространство над инструментом занимали картины в багетах – сплошь натюрморты, выведенные неуверенной рукой любителя.

На высоченном потолке – лепнина цвета мятного мороженого, с цветочными бутонами и позолоченными завитками. Из центра лепной розетки торчал на длинной «ноге» пятирожковый светильник. Запах книг упоительным сладким облаком витал в воздухе. Тома, не влезшие на полки, башнями высились по углам.

У окна стояли два кресла с высокими спинками. В том, что смотрело на дверь, дремала рыжая такса. Заметив нас, пес спрыгнул на пол и, заливисто лая, кинулся навстречу, шумно обнюхал брюки, завертелся игривым волчком, требуя ласки. Кудрявые висячие уши смешно подпрыгивали при каждом повороте востроносой головы щенка.

Лёня почесал пса за ухом, проскочил мимо собаки, чьи коготки смешно цокали по паркету, и приблизился ко второму креслу:

– Привет, дружище.

– Виделись, – глухо отозвались из кресла. Самого молодого человека видно не было, и с первого взгляда комната казалась пустой.

Нам с Марго никаких инструкций не дали, поэтому мы остались стоять у входа. Лишь дверь прикрыли, чтобы пес не выбежал. Вертлявый щенок не унимался: зигзагами носился перед нами, звонко потявкивая.

– Ты как вошел вообще? – спросил Ярослав с глухой неприязнью. Несмотря на Лёнины уверения соседке, я засомневался насчет их дружеских отношений.

– Я к тебе по делу, – с задором начал Лёня.

Ярослав нетерпеливо перебил:

– Лучше послушай, что пишет Ключевский о Петре Первом: «От природы он был силач. Постоянное обращение с топором и молотком еще больше развило его мускульную силу и сноровку. Он мог не только свернуть в трубку серебряную тарелку, но и перерезать ножом кусок сукна на лету».[21]

– Ребята ходили к прорыву в метро, который случился после… ну, той ночи. Ты был прав и…

– Вот еще, – не дослушал Ярослав и продолжил читать: – «Многолетнее безустанное движение развило в нем подвижность, потребность в постоянной перемене мест, в быстрой смене впечатлений. Торопливость стала его привычкой».

– Сначала подумали: обычная вещь, земельники опять покопались. Наведывались к этой славной компашке.

– С Мединой?

– Без нее.

– Ума хватило. Хвалю… «Его обычная походка, особенно при понятном размере его шага, была такова, что спутник с трудом поспевал за ним вприпрыжку».

– Ярь, – с укором произнес Лёня. – Что ты паясничаешь?

Ярослав шумно захлопнул книгу.

– Нет, это ты мне скажи – что?! – прошипел он.

Рыжий таксеныш, наконец улегшийся неподалеку от двери, снова вскочил и пронзительно залаял.

– Бакс! Чего ты заладил в самом деле?!

Парень перегнулся через подлокотник кресла, глянул на входную дверь. Темноволосый, остролицый и очень бледный. При виде нас он побледнел еще сильнее и порывисто обернулся к стоящему рядом Лёне:

– Почему ты не предупредил, что не один?

Тот пожал плечами:

– Ты мне и слова вставить не давал. Все со своим Ключевским! Ребят, извините, вы не против расположиться пока в столовой?

Леня виновато улыбнулся и указал на арку в простенке.

– Можно не разуваться, – бросил Ярослав вслед.

На этот раз собака не обратила на нас внимания: выполнив обязанности сторожа, щенок свернулся клубком в солнечном пятне на паркете.

В светлом эркере соседней комнаты располагался обеденный стол и застеленные ковриками диванчики. Солнце дробилось в витражных окнах, бросая на стену веселые цветные блики. Прозрачный тюль шевелился от сквозняка. На колченогом серванте стояла переносная электрическая плитка. В кастрюле тихонько шипело, разнося вокруг солоноватый наваристый запах.

Из-за стены донеслись голоса:

– За что ты так с ней? – тихо спросил Лёня. – Ведь не она задание придумывала.

– За такие задания голову надо оторвать! – взревел Ярослав.

Мне показалось, что хрустальные подвески в люстре негромко зазвенели.

Лёня монотонно бубнил за стенкой. Голос Ярослава менялся от злой иронии до показательного недоумения, а иногда и совершенного бешенства. Марго, бродящая вдоль застекленных полок с фарфоровыми статуэтками, вздрогнула и повела плечом, будто сбрасывая что-то неприятное.

– Не надо только вешать лапшу, Лёнь. Я знаю, кто на самом деле спихнул нам проверку у Гавани.

Послышались невнятные оправдания. Ярослав зло усмехнулся:

– Они знают, что я здесь, и даже не приходят. Нет! Не надо мне про звонок. Ты вон вошел же! – И уже совсем тихо, на грани слышимости: – Лёнь, два дня прошло. Завтра должны быть похороны. А нам даже хоронить нечего…

С минуту за стеной не раздавалось ни звука.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Лёня.

– Тебе про тело или про душу? – хмуро усмехнулся Ярослав.

– С душой, мне кажется, все и так понятно.

– Да? А вот мне не очень. – Горестный смешок, следом за ним – звук, будто протянули ножкой стула по деревянному полу. И болезненное шипение следом.

– Может, помочь?

– Я сам. А знаешь, – проговорил Ярослав с мазохистским наслаждением, – что говорят наши врачи про это? Оно словно проедает, разрывает кость изнутри. А вместе с ней ткани. Это как трещины в стекле: коснись, и раздробится в крошечные осколки. Говорят, мне повезло – только по касательной задело. Ты знаешь, я хочу бежать, хочу узнать, кто виноват в прорыве. А приходится сидеть здесь, читать историю, пока Великорецкий чешет репу в «Грифоньем доме» и посылает других устранять последствия проблемы, а не причину.

– Ты ходить можешь? – обеспокоенно спросил Лёня.

– Я не Потусторонний, чтоб водичкой излечиваться. Ты что-то хотел?

– Да мы, в общем, за этим и пришли.

И Лёня пересказал ему про назначенную на вечер встречу, про звездную плесень, которая начала охотиться на людей и была похожа на какую-то Исконную Тьму, про кукол и черноту в воде, текущей с потолка в метро.

– К тому же мы, кажется, наконец обнаружили зацепку. У девушки, – пауза. Наверное, Лёня кивнул на стену, за которой располагалась столовая, – похитили сестру. Кто бы то ни был, он может знать о других детях. И о Потусторонних. – Снова тишина, длинная, томительная. – Ты не задумывался? Что, если он жив, Ярь?

– Я не знаю, – растерянно пробормотал Ярослав.

– Знаешь, – бодро произнес Лёня. – Пойдем, познакомишься. Кстати, ребята не так просты… Потом расскажу.

Шаги простучали нам навстречу. Первым в комнате показался бодрый, донельзя веселый Лёня. Следом за ним – хмурый парень лет двадцати трех, в джинсах и черной футболке. Правая штанина распорота снизу и закатана, тяжелый гипсовый «носок» покрывал ногу до щиколотки.

Ярослав переставил костыль перед собой, оперся на него левой рукой, правую протянул мне для пожатия. Приветливо кивнул Марго.

– Василий и Маргарита, – представил нас Лёня.

– И что тут у нас?

Я замялся, не зная, с чего начать, но необычайно подвижный лаборант вновь пришел на помощь:

– У нас оживающие манекены с фабрики медицинских пособий. Вам бы съездить туда, узнать, не было ли происшествий на складе. Может, найдете подозрительное.

– Почему я? – спросил Ярослав.

Было заметно: долго стоять на одном месте ему трудно, но парень не желал показывать слабость.

– У тебя там, кажется, был приятель. Помнишь, после чистки предприятия от гнезда хишиг? Они таскали сахар из столовой и обрывали телефонные провода, из-за чего возникали неполадки, сеявшие жуткую неразбериху в цехах.

Я несмело улыбнулся. Шутит?

– И еще я сказал Валентине Петровне, что ты на самом деле дома. Вечером зайдет с пирогами, жди. С рыбой, – веско обронил Лёня. – Фиг выпроводишь потом, ты же знаешь, Яруша.

Ярослав подавил тяжелый вздох и поморщился.

– Голову б тебе оторвать, – уже без прежней ожесточенности ответил он.

– У нее просто доброе сердце. Иногда слишком. Прибереги пыл.

– Лучше вызови нам такси, советчик.

– Куда мы? – забеспокоилась Марго.

– На фабрику медицинских пособий. По дороге объясню.

* * *

В такси стоял ядреный запах химозного освежителя – хоть топор вешай. Шумный кондиционер гонял по салону холодный воздух. По ощущениям на улице и то теплее было, чем внутри автомобиля.

Водитель – мужчина лет сорока, толстощекий, с пышными усами и доброжелательным прищуром – окинул оценивающим взглядом нашу компанию, повернулся к Ярославу, устроившемуся на переднем сидении:

– О, мо́лодежь-по́дростки. Куда поедем?

Толстый вязаный свитер с оленями делал и без того плотного таксиста почти необъятным. Когда мы затолкались в салон, мне показалось, что пространства для воздуха вообще не осталось.

Марго съежилась сзади, зябко обхватив себя руками и уткнув нос в шарф, затихла.

– Сначала Кожевенная линия, двадцать семь, пожалуйста, – сказал Ярослав.

– Будет исполнено, – рокочущим басом произнес водитель и крутанул баранку.

Мы помчались вдоль набережной. За гранитным парапетом плескалась стальная река. У причалов покачивались рыбачьи лодки. Черная баржа длинным продольным шрамом полосовала реку вдали. В сезон здесь можно будет увидеть многоэтажные круизные лайнеры, плавучие рестораны, прогулочные и экскурсионные кораблики.

Ярослав молчал. В руках он играючи крутил жестяную фляжку, похожую на ту, из которой окатила меня в кафе рыжеволосая Медина. Машина подпрыгнула на кочке. Ярослав сделал вид, что случайно пролил воду на подлокотник.

– Прости, командир, – виновато улыбнулся он.

Я вытянул шею, пытаясь разглядеть, что произойдет, но таксист быстро отряхнул измоченный рукав, обтер об себя ладонь:

– Ниче, бывает.

Ярослав спокойно выдохнул и обернулся к нам, цепляясь за подголовник кресла.

– Можем пока поговорить, – предложил он. – Что есть ключ как символ? Я в этом деле, конечно, не известный спец, как Леонид Скворцов, но попробую вытянуть из памяти. Если вспомнить пантеон древних греков, то символику ключа можно обнаружить почти у каждого бога или богини. Также это известный инструмент, в мифологии связующий настоящий мир с потусторонним, земное – с божественным или, наоборот, с низменным, миром зла и древних духов. – Голос Ярослава казался сухим, как скрип гравия, и ровным, как пульс покойника. И без всякого энтузиазма, как у Лёни. – Ключ – атрибут Гекаты, богини тайн и колдовства. Другой бог, забыл имя, открывал для умерших душ путь в загробный мир.[22] Ключ также присущ двуликому Янусу – богу переходов и дверей в любом смысле… Говоришь, ты там в какую-то дверь шагнул?

– Может, дверь. Может, просто проем. Не видел.

– В любом случае переход – всего лишь формальность.

Марго пошевелилась, приподнялась в кресле.

– Хочешь сказать, жизнь моей сестры зависит от какой-то безделушки? От ритуала? – буркнула она.

– Ты принижаешь историческую ценность обрядов. У каждой древней культуры были непреложные обычаи…

– А ты принижаешь роль адекватности! Нужно быть психопатом, чтобы из-за какого-то ключа похищать людей! Тогда можно оправдать и жертвоприношения! Пляски на чужих костях ради дождя!

Ярослав растерянно уставился на Марго. Она часто и неспокойно дышала, лицо зарделось багровыми пятнами. Фурия. Разъяренная горгулья. Я и не думал, что маленькая девчонка может выглядеть так грозно.

Ее взгляд буравил Ярослава.

– Если бы все в мире случалось по законам адекватности, – наконец глухо сказал он, – мы бы здесь не сидели. Ни в Институте, ни… вообще. Этот город построен на костях. Смирись с его правилами.

– А я его не просила! И переезжать сюда не хотела! – вспыхнула Марго, яростно тряхнула головой и отвернулась к окну. Ноздри ее гневно раздувались. Пряча лицо, девушка принялась накручивать на палец тугой локон. Мне показалось, она всхлипнула.

– Что это вы такое занятное обсуждаете? – чуя неладное, осторожно поинтересовался водитель. Он то и дело поглядывал назад, и я волновался, как бы мы не врезались в ближайшее ограждение.

Ярослав пожал плечами и беспечно пояснил:

– Мы актеры. Готовимся к новому представлению. Разбираем мистическую пьесу.

– Мистика, – довольно хмыкнул водитель. Поверил. – Случилась со мной одна такая история… – Он радостно подхватил эстафету рассказа. – Короче, таксую тридцать первого октября. Хеллоуин, значит. Ночь уже. Мужика везу, в Мурино ему. Разговорились. Он и спрашивает: не страшно ли гонять? Нечисть, все дела. Говорю, нет, я в страшилки не верю. Высаживаю у подъезда, отъезжаю метров десять и слышу: в багажнике тихий голос и как будто смех. Детский. Ну, я замер. А оно хохочет и заливается еще сильнее. У меня сердце – хрясь! – в пятки! Сижу, боюсь голову повернуть. Уже пальцы ведьмовские мерещатся, которые к горлу тянутся. Тут смотрю: в зеркале заднего вида бежит на меня кто-то, на задние конечности встал. Мне бы по газам, но ноги ватные. А оно колотит в окно, пыхтит. Вижу, мужик тот, в пуховике огромном. Говорит, игрушку я у тебя в багажнике забыл! Ребенку купил на день рождения и чуть не прошляпил! Куклу говорящую! Так что, ребят, мистика ваша – ерунда на постном масле!

Ярослав слушал с подчеркнутым вниманием. Затем несдержанно усмехнулся.

– Не веришь? – оскорбился таксист.

– Верю, – серьезно сказал он. – Так спокойнее, знаете, когда на воображение все можно списать.

– Ну, это больше не ко мне, это к вам, творческим. – Таксист хлопнул ладонью по рулю и резко сменил тему: – За реквизитом, что ль, каким едете?

– Угадали.

– И это – тоже реквизит? – кивнул он на гипсовый футляр.

– Производственная травма, – улыбнулся Ярослав одними губами, обнимая костыль. А глаза оставались серьезными.

Мужик довольно цокнул языком. Произнес задумчиво, будто самому себе:

– Актеры… Творческие. Люблю. – И добавил уже громче: – У меня племянник, значит, тоже в актеры собрался. Поехал в Москву поступать и…

Дальше мужик завел длинную запутанную историю о том, как сын двоюродной сестры из Ставропольского края ездил подавать документы в университет, но потерял на вокзале папку с паспортом и аттестатом и, вместо того чтобы заявить о пропаже, прятался по друзьям, боясь возвратиться домой.

Рассказ перемежался яркими подробностями из жизни каждого персонажа, так что примерно в середине я потерял сюжетную нить. Ярослав поддакивал, временами вставляя меткие замечания по теме истории. Марго молчала, по-прежнему не отворачиваясь от окна.

– Веселые вы! – неожиданно гоготнул таксист, поглядывая на нас в зеркало заднего вида. – Только девчонка больно серьезная. Кто обидел, красавица? Твоя сестренка? – Он дружески ткнул Ярослава локтем и лишь потому не заметил, как Марго одарила его недовольным взглядом.

В конце набережной чернели бока массивного ледокола-музея «Красин»[23]. Возле него такси повернуло вглубь острова, заметно сбавило ход и выехало на длинную улицу.

Теперь за окном тянулись серые приземистые здания в строительных лесах, кирпичные стены, раскрашенные косыми граффити, и мрачные заводские корпуса.

– Чекуши[24]. Не люблю, – монотонно поделился таксист. – Неблагополучный район. Тут не до ваших демонов. Вполне земные проблемы.

– Насчет неблагополучного согласен, – сказал Ярослав. – Вот здесь остановите.

У двухэтажного особняка, от которого вдоль тротуара тянулась глухая бетонная стена, машина прижалась к обочине. Ярослав отстегнул ремень, потянулся за костылем.

– Куда мы? – вновь повторила Марго. Мне казалось, в конце концов она заснула под качку и занудный голос водителя.

– Нужно проверить насчет одного зеркала. Ждите, я скоро приду.

Он выбрался на улицу, хлопнул дверью.

Мы смотрели, как его фигура мелкими отрывистыми шажками удаляется по направлению к почерневшей парадной двери дома. Сверху, с балкона, лохмотьями свисала зеленая строительная сетка. Богато оформленный фасад с фронтоном и лепными барельефами покрывал толстый слой грязи – каменная кладка впитала в себя копоть цеховых выбросов.

За деревьями в глубине сада виднелся стеклянный купол оранжереи. Странно, что такое здание вообще построили вблизи судоремонтного завода.

– Это сюда вы за реквизитом?

По взгляду мужика я понял: тот гадает, какую рухлядь мы попытаемся затолкать в его машину под прикрытием театральных нужд.

– Наверное, – неуверенно сказал я.

Ярослав вернулся минут через пятнадцать. Мрачнее тучи. Молча кивнул водителю, скривился, задев что-то под сиденьем больной ногой, но не проронил ни слова, кроме:

– Коломенская улица.

Снова тронулись в сторону набережной. В динамике тихо шелестело радио. Кончился выпуск новостей, заиграла задорная мелодия.

– Не нашел свое зеркало? – нерешительно поинтересовался водитель, не отрывая взгляда от дороги.

– Стырили, – хмуро бросил Ярослав.

– Кто?

– Черти.

Тот хмыкнул, но уточнять не стал. Дальше ехали молча. Миновали мост и светофоры у Зимнего дворца, въехали на шумный заполненный Невский.

Я думал о Ярославе и о том, что страшное произошло в его семье. Какое горе?

«А если он жив, Ярь?»

Кто жив?

Я понял, что за навязчивая мысль толкается у меня в голове, когда переезжали канал Грибоедова. За голым еще сквером огромной подковой раскинулся Казанский собор. С другой стороны, в высоких окнах литературного кафе «Дома книги», тепло горели лампы. Дворник в оранжевом жилете сгребал мусор с газона. На перекрестке беззвучно выводил аккорды уличный музыкант. Возле его ног лежал раскрытый чехол от гитары.

Город жил. Топтался десятком спешащих ног в ожидании зеленого сигнала на светофоре, копошился стаей голубей, бусами рассевшихся на проводах. Гудел пробкой. Бился водами канала о плиты набережной.

Город трепетал на ветру.

«Город живет, пока о нем помнят…» – вспомнил я сказанную Лидой фразу. И бесстрастный голос Мастера кукол: «Потери – естественный процесс, когда одно Время сменяется другим».

Следом за ним пришли слова директора Гусева.

– Пока все картины не умерли… – прошептал я.

– Что? – Ярослав внезапно обернулся.

– О каком зеркале вы говорили? Сначала Володя в лаборатории, потом ты…

С полминуты Ярослав молчал. Я даже подумал, что он не захочет отвечать, но парень задумчиво произнес:

– Зеркало из бального зала особняка Брусницыных[25]. Его обнаружили год назад запрятанным внутри стенной панели в самом сердце дома. Благоразумно не стали трогать и сразу подняли архивы особняка. – Ярослав помедлил. – У него оказалась богатая история. В середине девятнадцатого века простой деревенский парень – Николай Мокеевич Брусницын – из Тверской губернии переезжает в Петербург, где прямиком на Васильевском острове начинает свое дело. Немного погодя небольшая мастерская по дублению кожи превращается в крупнейшую в Российской империи кожевенную мануфактуру. Рядом с огромным заводом строят особняк, где живет хозяин – ныне купец Брусницын с семьей, а позже – его выросшие сыновья. Дом с небывало роскошными и диковинными интерьерами. Однажды хозяин, падкий на редкие вещи, заказывает из Европы старинное зеркало, некогда висевшее в итальянском палаццо, известном своей мрачной славой, что якобы в этом самом палаццо хранился прах знаменитого графа Дракулы. Зеркало вешают на стене в танцевальном зале. Домочадцы быстро замечают неладное. В доме купца начинают твориться необъяснимые вещи. Кто бы ни посмотрелся в зеркало, тех преследует полоса неудач и болезней. После попытки избавиться от несчастливого приобретения таинственным образом скоропостижно умирает внучка хозяина. Побоявшись навлечь еще большую беду, зеркало замуровывают в глубине дома на долгие годы. Позже дом приходит в запустение. Что символы зеркала и ключа в равной степени связаны с потусторонним миром, думаю, объяснять не надо?

Я кивнул и поморщился – напомнила о себе набитая в подвале шишка.

Город… Я вырос здесь, я наивно считал, что Петербург мне знаком. А он, как двуликий Янус в рассказе Ярослава, повернулся к нам злым лицом. Мне даже померещилось, будто я чувствую между лопаток чей-то тяжелый взгляд.

У площади перед вокзалом показался гранитный обелиск. «Город-герой Ленинград». Большие строгие буквы над крышей здания блестели в лучах бледного северного солнца. У дверей вокзала толпился народ. Утренние поезда. Пригородные электрички. Иногородние туристы. Иностранные гости с фотоаппаратами и селфи-палками, топчущиеся тесными группами. Смешные гиды с флажками и микрофонами.

Вокзал – сердце города. Дороги, ведущие к нему, – артерии. Пульсирующие, вечно живые, полнокровные и тугие. Сколько сердец у Петербурга? Я сосчитал. Пять?[26] Остановятся ли они все? Под какой страшной силой, под каким напором непонятного, злого?

Не успел я додумать мысль, как серый памятник резко ушел влево, навстречу выкатился Лиговский проспект, прямой и строгий, точно учитель мужской гимназии начала прошлого века, а следом за ним – узкая однополосная улочка с низкими домами и арками в полутемные дворы. Слепые окна на первых этажах пересекали уродливые решетки. Толстые жалюзи не пускали взгляд внутрь.

– Прибыли, ребятки, – сказал водитель.

Глава 8
Живое-неживое

Как живописцы смешивают элементы разных художественных стилей, так и Потусторонние совмещают в себе черты различных существ или даже предметов.

В Институте на эту тему ходит замечательный анекдот, что кто-то лет 100 назад, когда, наконец, встал вопрос классификации, так же пошутил про великие картины в музеях. Потому теперь вместо звериных, химерных, эфемерных, полумерных и прочих Потусторонних мы имеем Потусторонних рембрандтского, ренуарского, шишкинского и серовского типов.

Хотя удобнее было бы классифицировать их по местам обитания или, скажем, степени разумности. Те же земельники, которых и другие-то Потусторонние за людей… ну, то есть за сородичей, не считают. Те чаще всего во зятсясамиссобойвкатакомбахилиотдаленныхчастяхметрополитена.

Что ж… По заветам Великорецкого, ожидаем явления Потусторонних имени Шагала, Кандинского и Малевича.

смайл *рука-лицо*.

«Расширенный курс гипотетической истории», 528 стр., изд. «ГИИС print», 2021 г.,

карандашные заметки Я. Д. на полях

Часть 1. Марго

И вот я здесь. Среди чудаковатых незнакомцев, бо́льшая часть которых уверена, что город населен не только людьми, но и потусторонней нечистью. И что эти неуловимые создания украли мою сестру. И других детей. Сюрреализм – чудовищный и беспощадный.

Пока такси несло нас вдоль стремительно меняющихся улиц, я пару раз достала телефон и перечитала сообщение от Вольдемара.

Ну и имечко! Наверняка не настоящее, а лишь для отвода глаз. Прикрытие. Как магический полог, из-за которого мы с Васей не должны были разглядеть трех ребят в кафешке. Но разглядели. Хотя даже не старались.

Про Васю не знаю, но я человек, по жизни далекий от всего волшебного. И послушать бы разум теперь, и бежать что есть мочи, бить в тревожные колокола: «Я знаю, кто похитил Василису!»

Только что за упрямый червячок подтачивает изнутри, извивается, притаившись в теплой ямке за желудком? И почему так легко верится словам Лёни и Ярослава, что помощи ждать больше неоткуда?

Ярослав…

Пока он расплачивался с таксистом, я украдкой следила за ним с заднего сидения. Отсюда открывался великолепный вид на его всклокоченную голову, ухо и часть щеки. Обычная щека, обычное ухо – чуть округлое, с розоватым полупрозрачным хрящиком.

Если бы я умела рисовать и надумала изобразить портрет Ярослава Давыдова, то, дойдя до уха, подумала, что парень похож на мышонка – из-за сглаженного кончика. Мышонка, первым бросающегося на кота. Внутренняя взъерошенность и упрямство читались в плотных уголках губ, напряженных скулах и короткой вертикальной морщинке между бровями. А ресницы черные и прямые, стремительные, как пики на чугунной ограде дворца. Жаль, конечно, я не умею рисовать. Мотнув головой, я отогнала непрошеную мысль в сторону.

Мы вышли из машины, оставив несколько озадаченного таксиста гадать, что за необычный спектакль репетировали по пути.

Возле дороги, огороженная решетчатым забором, стояла пятиэтажная школа. Пустая и словно… забытая? Конечно, ведь сейчас каникулы. На детской площадке в стороне резвились несколько детей лет девяти-десяти. Карусель вертелась с натужным ржавым скрипом. Возле нижней ступеньки школьного крыльца лениво потягивалась худая трехцветная кошка. Будем считать, на удачу. Даже если я не знаю, какой именно улыбкой та должна нам улыбнуться.

Автомобиль с желтой шашкой попятился на узкой улице, неловко развернулся и укатил восвояси. Ярослав уверенно свернул на асфальтовую дорожку, ведущую за школьный двор. Мы очутились на бетонном пятачке, зажатом между обшарпанными глухими фасадами без окон. Кирпичная кладка внизу окрашена в бежевые и розовые тона. Причем безобразно: маляры заляпали и подвальные двери тоже. Сизые завитки граффити придавали переулку убитый вид.

Я поежилась, стараясь не отставать. На удивление, даже с костылем Ярик умудрялся идти достаточно быстро.

Дорога вела дальше – между заборами и гаражными коробками – к неприветливому желтому зданию. Железную дверь проходной оставили распахнутой, на посту охраны в предбаннике горела настольная лампа и лежала раскрытая тетрадь с записями посещений. В чашке застыл коричневый чайный налет. Самого охранника нигде не было.

– Странно, – негромко произнес Ярик. – Отлучилась куда-то? Не должна.

Он передвинулся в сторону. Проход за стойку перекрывало ограждение из металлических трубок. В нем была калитка, как на кассе в супермаркете, с красным предупреждающим знаком «кирпич». Ярик щелкнул шпингалетом, отодвинул створку и прошел в серый, полутемный холл. Оглянулся на застывших нас.

– Тебе не кажется, что врываться сюда без спросу немного незаконно? – спросил Вася.

Мама бы оценила воспитание: не лезет без разрешения, общественных правил не нарушает. Не зять, а золото. Я не сдержалась и фыркнула. Вася коротко глянул через плечо – видимо, воспринял на свой счет.

– Не, не думаю, – произнесла я интонацией парня из рекламы кислых леденцов. Протиснулась мимо и встала рядом с Ярославом.

– Нам на второй этаж. Если ничего не случилось, все работники наверху. – Парень махнул в конец коридора, где горела зеленая табличка «Выход» и угадывался путь к лестнице.

Впрочем, в коридоре я все равно оказалась позади. Семенила в темноте, стараясь не наткнуться на тут и там торчащие углы шкафов и тумбочек, вынесенных из кабинетов.

– Мы принципиально не включаем свет или без него интереснее? – спросила я, в очередной раз запнувшись обо что-то на полу.

– Похоже, у них тут не все ладно, – тихо произнес Ярик, зажигая фонарик на телефоне.

Как он сказал в такси? «Если бы все в мире случалось по законам адекватности». Раз его все устраивает, зачем он вызвался помогать нам? И помогать ли вообще?

Изнутри здание меньше всего походило на фабрику. Гораздо вероятнее – на старое учебное заведение или казенную контору. Воздух словно впитал в себя затхлость – душную, как слежавшаяся вата.

Телефон в кармане издал несколько тревожных звуков и затих. Я вздрогнула и остановилась. Снова сообщение от неизвестного? Голубоватый свет телефона разогнал сумрак коридора. На экране висело окошко с пропущенным вызовом от мамы. Через полминуты пришло сообщение:

Ты где?

Я почувствовала себя виноватой. Вот они с папой вернулись в квартиру, а меня нет. И вестей от меня нет. И это после исчезновения Лиски…

На работе, – прикусив губу, написала я. Терпеть не могу врать, но как рассказать о том, в чем сама пока не могу разобраться?

С полминуты телефон молчал, затем выдал новое сообщение:

Приезжай домой. Координатор от волонтеров хочет с тобой пообщаться.

Я набрала ей, но мама сбросила звонок. Секунд через десять пришел ответ:

Мы разговариваем.

Хорошо, – подумала и напечатала я. Подняла глаза.

Ни Василий, ни тем более упрямый Ярослав не заметили, что я отстала. Вот только что, казалось, я слышала их голоса, а теперь коридор снова пуст и темен. Холодный сумрак подступил, обнял за плечи. Навалилась тревога. Я поспешно затолкала мобильник в карман, потом передумала и достала вновь. Зеленая лампочка «Выход» манила к себе. Помня слова Ярослава о втором этаже, я поднялась по лестнице, подсвечивая путь телефоном, и свернула под арку с табличкой «Отделение покраски».

Коридор здесь был в точности братом-близнецом предыдущего, разве что без мебели. Дверные проемы, одинаково безликие и чужие, тянулись по обеим сторонам. Куда теперь? Я бесцельно побродила туда-сюда. Кафельная плитка скрадывала шаги, от звенящей тишины закладывало уши. Ни звука. Ни шороха. Ни щелчка или скрипа.

– Вася, – шепотом позвала я, тревожно озираясь. – Ярослав…

Голос канул во тьму, как в бездонное черное озеро. Томительную паузу спустя вдалеке негромко стукнуло. Я напряглась: не померещилось ли? Следом донеслось неразборчивое бормотание.

– Ребят! Если вздумаете меня пугать…

Я так и зависла после этого «если» и, обдумывая его, осторожно пошла на звук. Кажется, говорили в четвертой комнате слева. Я замерла возле нее и прислушалась. Теперь голоса звучали совсем отчетливо.

– Да тебе показалось. Нет тут никого! Иди работай, – разгневанное свистящее шипение.

Снова стук упавшего на пол габаритного предмета.

– Ай! Камнем тебя посеки! Держи ровнее. За разбитых кукол нам не заплатят.

– Они валятся, как доминошки, – плаксивым басом пожаловался второй. Я прильнула к стене и на всякий случай погасила экран мобильника. Возле лица теперь покоилась перекошенная табличка: «Раскраска барельефов».

За дверью натужно кряхтели и тяжело отдувались.

– Оп, взяли! Оп, потащили! Вперед! – аккомпанировал действию первый голос. Команды повторились не меньше десятка раз, с тем же бодрым выражением. Затем наступила продолжительная тишина.

Выждав еще пару ударов сердца, я отлипла от холодной стены и толкнула дверь. Та медленно распахнулась по широкой дуге. Посреди комнаты неподвижно, несколькими шеренгами стояли люди. Целое немое сборище в непонятном ожидании. Я вздрогнула и испуганно попятилась, не успев потянуть за собой дверь, но ничего не произошло. На меня даже не оглянулись. Через несколько секунд до меня запоздало дошло – это просто манекены. Пластиковые фигуры на штативе. Пусть и в натуральный человеческий рост.

Я осторожно обошла безмолвный строй, посветила фонариком в неподвижные глянцевые лица и, убедившись в их полной безжизненности, наконец позволила себе осмотреться.

В бледном мерцании экрана мастерская ощетинилась множеством резких теней и острых углов. Напротив входа стояли два массивных стола. Лампы на гнущихся металлических ножках были выключены. Кучи принадлежностей для рисования топорщились в подставках или просто валялись рядом. И ни одной живой души. Только выпуклые картонные и пластиковые барельефы лежали и висели на просушке вокруг. Я машинально прочла несколько названий: «Желудок жвачного животного», «Строение кожи», «Общий вид печени». Объемные рисунки хоть и выглядели безобидными, но в мертвецком сиянии внушали неприязнь.

Но кто же тогда разговаривал?

Словно в ответ, сзади деловито завозились:

– Еще дюжина, и готово.

Я рывком обернулась. Свет телефона метнулся в противоположную сторону, выхватил из темноты манекены, стойку с белыми халатами и полки с потрепанными книгами. Никого.

Зато голоса не умолкали:

– Угу. Легко сказать. Тяжеленные…

– А ты их за ноги, за ноги. И башкой вперед!

Напротив замерших манекенов поблескивало мутное настенное зеркало в металлической раме. Казалось, фигуры смотрят в него, как в телевизионный экран. Что-то странное, впрочем, с ним действительно происходило. Я могла поклясться, что голоса раздаются из-под него. На цыпочках, двигаясь бесшумно, я приблизилась к зеркалу.

Возле края амальгамный слой потрескался, пошел ржавой старческой рябью. Мутная поверхность еле заметно дрожала, пуская расходящиеся волны. Я встала к зеркалу боком, не прикасаясь, заглянула в зазор между рамой и крашеной стеной. Ничего. Осмелев, я поддела раму пальцем, потянула на себя и вверх, стараясь не сорвать с креплений. Под ней не пряталось ничего, кроме оголившегося глухого бетона.

Сдерживая вздох разочарования, я собралась медленно вернуть раму на место, но она, подлая, выскользнула из влажных от волнения пальцев и шарахнула о стену с жутким шлепком и стекольным звоном. Я отпрянула. Кажется, стекло уцелело. Только вот выдало меня с потрохами.

– Ты видишь? Кто-то следит.

Я прижала к груди мобильник, загораживая свет фонарика, но было поздно.

– Я проверю, а ты расставляй их, расставляй, хозяин скоро вернется.

Что-то с тихим шлепком упало на пол. Боковым зрением я уловила мелькнувший возле ног голубоватый силуэт. Услышала ехидный смешок. И лишь тогда опустила голову.

Возле книжного шкафа между зеркалом и входной дверью сидел зверь. Больше всего он смахивал на плод неудачного научного эксперимента по скрещиванию животных или фантазию полоумного таксидермиста: верхняя часть туловища явно была взята от мелкого млекопитающего вроде кота, только с совершенно плоской головой. На месте ушных раковин виднелись едва заметные прорези-полумесяцы, какие бывают у крупных ящеров. Задние же лапы заменял селедочный жирный хвост, покрытый крупной чешуей. От нее исходило язычками синее пламя, похожее на пламя газовой горелки, которое почти не светит, разве что греет. Чешуя незаметно переходила в персиковый плешивый мех, врастала в него.

Заметив меня, Потусторонний – а это явно был он! – совершенно по-человечьи растянул морду в улыбке.

– Приве-е-ет, – наконец перекатисто мурлыкнул он и облизнулся.

Бледные усы длиной с ладонь дернулись. Голос у Потустороннего был высокий, с нехорошей сладостью. Не сводя с него глаз, я отступила, но тут же уперлась в спинку стула. Волоча за собой рыбий хвост, Потусторонний по-кошачьи потянулся, выгибая спину и перебирая лапами, и отряхнулся от головы до хвоста. Замерцало сияние. Полетели брызги. Несколько капель попали мне на очки. Я автоматически зажмурилась, а когда открыла глаза, Потусторонний выглядел иначе: теперь рыбья часть исчезла, а вместо нее непонятно откуда возникли две покрытые редкой шерстью лапы. Разминая их, Потусторонний потоптался на месте. Брезгливо отшвырнул выпавшую чешуйку и уставился на меня, будто только что заметил:

– Скажешь что-нибудь наконец, глупая?

Я попыталась шевельнуть языком, но он точно прирос к нёбу. Потусторонний сделал пару шагов по дуге. Он внимательно принюхивался, но нападать вроде не спешил, лишь нервно подергивал тощим полосатым хвостом, в точности котовьим.

– Ну и молчи, если хочешь. Все равно не поверят, – с человечьей досадой отмахнулся он и, виляя задом, двинулся к шеренге кукол.

Я потерла переносицу, не понимая: радоваться, что ему до меня нет дела, или на всякий случай заорать, зовя на помощь. Смахнула воду с очков и, почувствовав что-то липкое, поднесла руку к лицу. Грохнувшее об стену зеркало рассекло мне указательный палец. На подушечке рядом с ногтем выступили крошечные красные капли.

Забыв о манекенах, Потусторонний резко обернулся.

– Во-о-от ка-а-ак, – с непонятным выражением протянул он, не то довольно, не то с затаенной злостью. – Так ты из этих… Древняя кровь. Шипучая. Вкусно. Сильный люд, могущественный. Только зря. – Внезапно Потусторонний затрясся и разразился сухим, трескучим смехом. – Зря-зря-зря! Грядет время, разломы под землей расширятся. Духи вернутся в этот мир. Придет с моря злая вода и погубит город. Бесов град все равно утопнет. И быть месту сему пусту!

Последнее слово он выкрикнул фальцетом, после чего на секунду задумался:

– А может, немного ускорить процесс?

Я и рта не успела раскрыть, как Потусторонний, оттолкнувшись от пола, пружинисто подскочил, целясь когтями мне в бедро. Но не тут-то было… Тупое оцепенение наконец спало.

Я прыгнула вперед и вбок, на лету сбивая стул, ладонями оттолкнулась от дверцы шкафа и бросилась к выходу.

Потусторонний увернулся от удара и, цепляясь мохнатыми лапами, забрался по вертикальной стене на оконный карниз. С завидной легкостью он перемахнул полкомнаты и оказался рядом с входной дверью, на полке с макетом человеческого черепа.

Я шарахнулась назад. Потусторонний оскалился и захохотал. Морда его скривилась. Сбив с полки череп, он с завидной ловкостью метнулся на шкаф и присел, напрягшись перед новым броском. Хвост существа извивался, оставляя в воздухе синеватые росчерки-следы. В комнате будто замерцало миниатюрное северное сияние.

Потусторонний спикировал вниз, вцепился коготками в мой шарф и цепко повис, заорав визгливо и мерзко:

– Я держу ее! Держу! Скорее!

Содрала шарф, изо всех сил швырнула в стену вместе со светящимся уродцем. Затем схватила первую попавшуюся вещь – ею оказалась банка с грязной водой, стоявшая на краю стола, – и швырнула в Потустороннего, который успел откатиться в сторону, подняться и вновь приготовиться к прыжку. Прыжка, однако, не состоялось.

Вода с примесью краски окатила существо, пригибая его к полу. Потусторонний беспомощно засучил задними лапами, которые на глазах срастались и покрывались матовой тускло-зеленой чешуей. Увесистый хвост лупил по полу с влажным чмокающим звуком – прямо как рыба, бьющаяся об лед.

В голове шумело раскатистое эхо. Я развернулась и попятилась к выходу. Сзади простучали шаги. Ярик? Вася? Услышали грохот и вернулись? Как хорошо, уберите скорей это от меня!

Но не успела я обернуться навстречу спасителям, как меня грубо схватили за плечи и потащили по комнате. Краем глаза я увидела Потустороннего, нырнувшего в зеркало, как в прорубь. Я забарахталась в чужих руках, пытаясь вырваться. Тщетно. Тогда я набрала в грудь побольше воздуха и заорала.

Часть 2. Василий

– Лёня сказал, у тебя было видение. – Голос Ярослава вернул меня из глубокой задумчивости. Оказывается, я шел за ним по коридору почти на автомате, не разбирая дороги.

– Видение?

На короткое время я позабыл, что случившееся вчера в перегоне между станциями «Гостиный двор» и «Василеостровская» не было хитрой иллюзией или галлюцинацией от усталости. Во всяком случае, по уверениям лаборанта из НИИ ГИИС.

– Это одна из ваших способностей? Развитых от общения с Потусторонними?

– Способность лишь некоторых из нас, – поправил Ярослав, не оборачиваясь. Он ощутимо замедлился. Специально, чтобы поговорить? Или, скорее всего, вымотался от напряжения? Далеко ли проскачешь на одной ноге, пусть и с костылем. – Кажется, ничего особенного, правда? Ну, мерещатся порой чудаковатые вещи, с кем не бывает. От этого же никто не умирает. Пока.

По спине Ярослава не разобрать было, говорит он всерьез или мрачно шутит. Я нагнал его и пошел рядом:

– Мне казалось, я бредил или видел сон наяву.

– Пассажиры в метро, превратившиеся в кукол. Наши ребята на станции. Рев в подземном тоннеле. Не слишком ли много совпадений для сна или бреда? – Он точно не рассуждал вслух, а спрашивал прямо у меня. Будто я знал ответ! – Скажи, там не было тьмы? – продолжил Ярослав с непонятным выражением: смесь настороженности с легким недоверием. И с надеждой.

– Какой тьмы?

– Обычной, только… как объяснить… Живой. Разумной. Страшной.

– Нет, – решительно качнул головой я и повторил: – Нет.

– Хорошо, – Ярослав слегка приободрился.

Я осмелился на вопрос:

– Откуда у меня ваши способности? Если сами говорите, что просто так ничего не бывает.

– Вопрос на миллион долларов. Советую при возможности поинтересоваться своей родословной. Иногда там находишь много любопытных деталей.

«Даже потенциальных сенсоров в городе наперечет. И все выявлены Хранителями чуть ли не с младенчества…»

«Это единственное видение?..»

«Посмотри по нашим книгам. И на всякий случай по гербовнику…»

Фразы одна за другой всплыли в голове. Почему-то я подумал про тетю Раю и ее аристократические корни, но промолчал. Да, семья у нас не совсем обычная, однако с мистикой жизнь никто не связывал. Разве что мама в Рождество иногда гадала на картах. Только разве для этого нужен особый дар?

«Гусев темнит. Сначала отказывается сотрудничать с Институтом, а сам тем временем ищет себе замену…»

– Я, скорее, по-настоящему сойду с ума.

Ярослав медлил с ответом. Мне показалось, разговор окончен, но тут он вновь подал голос:

– Мы с братом росли среди тайн и семейных легенд, и все равно я чуть не свихнулся, когда впервые получил видение. Хотел учиться на обычную профессию. В универ поступил. На IT. Знаешь, применение компьютерных технологий в медицине. Только зря. Выбрав тебя однажды, Город уже не отпустит.

– Ты так говоришь, будто он и правда живой.

– Живой-неживой, а проверено.

Ярослав замолчал. Мы остановились у подножия лестницы: левый ее пролет вел вверх, правый делал поворот на сто восемьдесят градусов и вел, вероятно, в подвал.

– Заглянем кое-куда. – Ярослав свернул вправо.

– Ярослав?

– Просто Ярик.

– Тебе помочь? – предложил я.

– Не надо. Сам.

Опираясь боком о перила, Ярик спустился по ступенькам, приблизился к крашеной металлической двери и уверенно отомкнул защелку.

– Там две ступеньки, не навернись, – бросил он через плечо с некоторой едва заметной долей превосходства.

Я перешагнул порог. В подвале пахло сырой известкой и плесенью. По ногам дул неприятный сквозняк. Ярослав уверенно направился в темноту.

– Кого мы ищем? Нам разве не на второй этаж?

– Проверяю одну догадку.

Он быстро водил фонарем из стороны в сторону. Взгляд улавливал по бокам от нас голые металлические стеллажи. На полках выстроились друг за другом коллекции гипсовых барельефов, модели черепов и отдельных органов.

Вынырнув из-под стеллажа, мимо нас вприпрыжку пронеслась толстая крыса. Бурый хвост волочился следом. Я шарахнулся. Ярослав невозмутимо проводил зверька взглядом и пошел дальше.

– Кто-то ее спугнул.

– Гнездо хишиг, ворующих сахар и обрывающих телефонные провода? – вспомнил я.

Ярослав качнул головой:

– Было такое дело.

– Название странное.

– Не страннее, чем какой-нибудь «пражский крысарик».

– Ты говорил про видения, Ярик. – Мне хотелось вернуться к волнующей теме. – Они сбываются?

По спине пробежали мурашки. Магия. Метро. Манекены.

– Зависит от нас. Надеюсь, это не сбудется. Мое недавнее, к несчастью, стало явью…

Ярик внезапно затих, направил фонарик на дальнюю стену. Только завязавшееся общение снова оборвалось.

– М-да… – Ярослав аж языком цокнул.

Поперек стены, от пола до потолка, тянулась черная, крошащаяся трещина. Бетонная пыль копилась в складках грубой рогожи, покрывавшей, по всей видимости, кучу мусора. Из-под ткани торчала неподвижная пластиковая рука.

Ярослав шевельнул ее костылем, затем поддел и откинул в сторону угол полотна, высвобождая на свет туловище.

Я вздрогнул. Манекен был один в один как в подземной каморке Мастера кукол. Разве что без звездной накидки и… Я нагнулся, опасливо рассматривая туловище куклы. В груди у нее блестела красно-розовым глянцевая пустота.

– Сердца нет. Может, не полностью собрали? – поделился я соображениями.

– Непохоже.

Ярослав наклонился, нащупал край и резко дернул полог на себя. Облако бетонной взвеси поднялось в воздух, я закашлялся, прикрывая рот и нос рукавом куртки. На полу вповалку лежали пластиковые тела с неестественно выгнутыми руками, ногами и вывернутыми головами. Невидящие глаза стеклянно пялились в пустой потолок.

– Становится интереснее, – пробормотал Ярослав.

Я тяжело сглотнул образовавшийся в горле ком. Вспомнились искусственные клапаны и шестеренки заводного механизма, голос кукольного брата Мастера, похожий на шелест песка.

– Кто же вас сюда притащил?

Я не успел ответить. Над головой раздался далекий пронзительный крик. Только теперь я сообразил, что мы больше не втроем, а вдвоем.

Потому что кричала Марго.

Часть 3. Марго

– Любовь Иоановна, ну что вы? – укоризненно (вот наглец ведь!) произнес Ярик.

Огромная тетка-сторож в форменной кепке с козырьком недоуменно пожала крутыми плечами:

– Нет, я не поняла, вы чего хотели? Фабрика пустая, у меня обход, захожу в кабинет, а тут эта! Стоит, в стену пялится. Подумала, опять воры!

– Хватать-то зачем? – проворчала я, потирая ушибленное плечо.

Первым на мой крик прибежал Василий. Ярик припрыгал минуту спустя, запыхавшийся и тревожный.

Краски и инструменты теперь были в беспорядке разбросаны под ногами. В суматохе мы сбили с подставки еще не закрепленную модель человеческого скелета в полный рост, и теперь россыпь косточек валялась на полу по всей комнате. Белые на черном.

«Этот город построен на костях. Смирись с его правилами», – вспомнились слова Ярика.

– Опять? Что значит «опять»?

В свете фонаря, который сторожиха переводила поочередно с нас на разгромленную мастерскую, лицо Ярослава казалось восковым. Наверное, услышь я свой крик со стороны, тоже перепугалась. Но парень быстро взял ситуацию в свои руки. Наклонившись, ловко подхватил пенопластовый барельеф и вернул на стол к остальным.

Я очнулась и кинулась собирать разлетевшиеся принадлежности для рисования. Вася пододвинул пустое ведро и принялся складывать в него детали скелета.

– Я искала вас, куда вы провалились? – прошипела я.

Василий смущенно мигнул, но ответить не успел.

– Это не наши приятели, посмотри? – позвал его Ярослав.

Гремя ведром с костями, Вася поднялся. Ярослав стоял в стороне и внимательно вглядывался – нет, не в лицо – во внутренности манекена: одного из тех, что немым строем по-прежнему стояли на своих местах.

Я торопливо сгребла в стакан кисточки для рисования и тоже приблизилась к ребятам. При ближайшем рассмотрении манекены оказались более неприятными и зловещими: раскрашенные розоватые и серые внутренности теснили друг друга во вскрытых телах кукол, при этом гладкие лица с горделивым, но безучастным выражением смотрели в одну сторону.

– Не хватает только красных пионерских галстуков, – хихикнула я малость нервно. Впечатления шутка, однако, не произвела.

– Видишь? Сердца нет, – произнес Ярослав.

– Вижу.

Вася колупнул пальцем края круглой, размером со сжатый кулак, полости в груди куклы.

– Почему в полный рост, а не только туловище? – проговорил он рассеянно.

– Для реалистичности, – хмуро отозвалась пожилая Любовь Иванна (или вправду Иоановна?), о которой я почти успела забыть.

Теперь сторожиха выглядела растерянной. И еще слегка оглушенной. Она явно не понимала, что с нами делать: на воров мелкая девчонка и два субтильных парня, один из которых с костылем, не тянули.

– Попрошу вас на выход, молодые люди. – Сторожиха деловито подбоченилась и стала аккуратно притеснять нас к выходу.

– Но…

Я скосила глаза на зеркало, куда скользнул Потусторонний. В нем отражалась противоположная стена, оттого казалось, что это не гладкая поверхность вовсе, а узкий проход, как вентиляция. Я подошла, дотронулась пальцами до прохладного стекла и лишь тогда различила себя в мутной амальгамной глубине.

– Иначе я вызываю полицию, – веско, хоть и не слишком решительно, добавила Любовь Иванна.

– Любовь Иоановна, не выдумывайте, – запротестовал Ярик.

– Давай-давай, Ярослав. Я тебе не Вадим Саныч. Моду взяли – шляться где вздумается.

Отпугивая темноту фонариками, мы двинулись в обратном направлении, к лестнице. Отчасти я даже была рада окончанию визита. Сторожиха шла позади, я слышала ее сопение.

– Ты зачем сюда свернула? – тронул меня за рукав Вася.

– Я услышала голоса, – шепнула я. – В комнате. А потом увидела Потустороннего.

– Что? Здесь еще кто-то остался? – снова всполошилась Любовь Иванна. Остроты слуха ей было не занимать. Ярик приложил палец к губам и сделал страшные глаза.

– Да никого здесь больше нет, – поспешил успокоить он. – Только мы. Кстати, почему? Что у вас с электричеством? Давно так?

Мы вернулись к проходной. Любовь Иванна бросила на стол фонарик, взяла пачку сигарет, облегченно задымила, стоя под козырьком крыльца. Я следила за сменой настроений на ее лице: от обескураженного непонимания до благостной лени. Заметив, что мы не спускаем с нее глаз, Любовь Иванна выдохнула дым в бледное, густое, как йогурт, небо.

– С позавчера, – неохотно сказала она и тряхнула головой с волосами цвета немытой моркови. Черная униформа плотно обхватывала ее пышную фигуру. – Я-то думала, устроюсь где потише, поработаю. Все равно лучше, чем на пенсии. Позавчера сижу на проходной, никого не трогаю, в мастерских уже никого нет. И вдруг здание ка-а-ак тряхнет! По стенам гул прошел. Грешным делом сначала подумала – новый теракт в метро.[27] Время ведь неспокойное. А тут под землей туннель где-то. Электричество выбило почти по всему предприятию. Ну, наверное, авария. Звоню начальству. Стали проверять помещения и обнаружили, что склад, где хранились учебные манекены, обнесли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Время уносит все (лат.) (Вергилий).

Вернуться

2

Застройка большей части Васильевского острова напоминают лист тетради в клеточку: прямые проспекты делят остров с запада на восток, а улицы-линии – с севера на юг.

Вернуться

3

Здесь описывается Андреевский собор на пересечении Большого проспекта с 6-й и 7-й линиями Васильевского острова.

Вернуться

4

Так как НИИ ГИИС не стремится делиться тайнами с чужаками и даже лишний раз не показывается на глаза, то в реальности, скорее всего, во флигеле за собором вы обнаружите центр алгоритмической биотехнологии при университете СПбГУ, а не таинственную лабораторию.

Вернуться

5

«Развал на Васильевском» – одна из ярмарок выходного дня, традиционно проводимая жителями Васильевского острова.

Вернуться

6

Алтын-Депе («Золотой холм» – туркм.) – древнее городище, обнаруженное на юго-западе Туркмении. Является археологическим памятником эпохи энеолита и бронзового века (2300–1900 годы до н. э.).

Вернуться

7

На сандриках (элемент оформления окон) Михайловского дворца, где располагается основная экспозиция Государственного Русского музея, можно заметить лепных грифонов, созданных скульптором С. С. Пименовым, автором знаменитой «Колесницы славы» на арке Главного штаба на Дворцовой площади. В Древней Греции грифон считался хранителем богатств и тайных знаний, повелителем двух стихий – воздуха и земли. В Санкт-Петербурге грифон – один из наиболее часто встречающихся образов: их можно найти как в виде отдельных скульптур, так и в виде барельефов или архитектурных элементов на дворцах и купеческих домах.

Вернуться

8

13 апреля 1895 года был издан указ императора Николая II «Об учреждении особого установления под названием „Русский музей императора Александра III“ и о представлении для сей цели приобретенного в казну Михайловского дворца со всеми принадлежащими к нему флигелями, службами и садом».

Вернуться

9

На 2024 год в Русском музее работают свыше 2000 невидимых для посетителей сотрудников.

Вернуться

10

Читатель учебника цитирует в первых абзацах статью Алексея Мавлиева от 30 марта 2011 года для информационного портала Санкт-Петербурга. В той же статье сказано: «В 1924 году Петербург накрыло одно из крупнейших наводнений. Водой смыло из города все деревянные плашки, которым были выложены улицы. Советские власти нашли оригинальное применение надгробиям с кладбищ, закрытых через три года после трагедии. В угоду индустриализации мостовые выложили могильным гранитом. И дороги обновили, и новые пространства расчистили. Сколько всего улиц подверглось траурной облицовке, даже историки только могут предполагать».

Вернуться

11

Улица Лунных кошек – стихийно возникший в 2007 году арт-объект в безымянном переулке на Каменном острове. Неизвестный художник написал на стене дома № 3 фразу: «Улица Лунных кошек». Позже улица обзавелась «официальной» синей табличкой. На картах обозначена как достопримечательность, но реальной улицы с таким названием в городе не существует.

Вернуться

12

К концу XIX века в Петербурге содержались более 60 тысяч лошадей для частного извоза. Часто прямо внутри дома проектировался каретный сарай. Огромные ворота, которые увидела Марго, – наследие тех времен.

Вернуться

13

Василий Дмитриевич Корчмин (1671–1729) – ближайший сподвижник Петра Великого. Главный царский инженер, конструктор пушек, изобретатель боевых ракет и огнеметов, мастер фортификации, участник многих петровских баталий.

Вернуться

14

Памятник конке (конно-железной городской дороге) установлен между 6-й и 7-й линиями Васильевского острова. В 1863 году здесь был открыт первый маршрут конки. Форма кучера и вид вагона восстановлены по историческим фотографиям.

Вернуться

15

Двор Духов – внутренний двор бывшего купеческого доходного дома на 4-й линии Васильевского острова. По известной городской легенде, в тесном дворе обитают духи, исполняющие желание всякого, кому удастся к ним попасть. Пройти во двор можно только через парадную дверь дома, запертую на магнитный замок. Еще одно поверье гласит, что перед некоторыми счастливчиками дверь распахивается сама. Желание такого человека, загаданное во дворе Духов, непременно сбудется в кратчайшие сроки.

Вернуться

16

По преданию, первый камень, положивший начало строительству нового города на Неве, был собственноручно заложен Петром Первым на Заячьем острове (где ныне находится Петропавловская крепость) 27 мая 1703 года. Согласно другим версиям, Пётр в те дни был в разъездах и никак не мог находиться на острове.

Вернуться

17

Александр Матвеевич Шарымов (1936–2003) – филолог, журналист, автор исследований о предыстории Санкт-Петербурга.

Вернуться

18

Лёня имеет в виду раскопки, проводимые Генрихом Шлиманом в 1871–1873 гг. на месте предполагаемого нахождения древнего города Трои. Из-за нетерпеливости и торопливости Шлиман уничтожил верхние культурные слои и значительно повредил нижние, чего другие ученые-археологи так и не смогли ему простить.

Вернуться

19

Андрей Петрович Киселёв (1852–1940) – русский и советский педагог, «законодатель» школьной математики. Наиболее известен благодаря написанному им учебнику «Элементарная геометрия».

Вернуться

20

Барскими этажами в дореволюционном Петербурге именовались вторые и третьи этажи в лицевом флигеле (с видом на улицу). Там сдавались самые дорогие и хорошо отделанные квартиры.

Вернуться

21

Василий Ключевский, «Русская история. Полный курс лекций», лекция LX – «Пётр Великий. Его наружность, привычки. Образ жизни и мыслей. Характер».

Вернуться

22

Египетский бог Осирис был известен как бог смерти, преисподней и перерождения. Анубис же, имя которого забыл Ярослав, выполнял роль проводника душ в царство мертвых. Анубис обычно изображается с двумя главными символами: скипетром в одной руке и анхом (ключом) – в другой.

Вернуться

23

Ледокол «Красин» – корабль-музей с действующей командой, пришвартованный в конце набережной Лейтенанта Шмидта.

Вернуться

24

Чекуши – промышленный район Васильевского острова, получивший свое название в честь «чекуш» – колотушек, которыми разбивали слежавшуюся муку, хранившуюся в находившихся тут когда-то амбарах.

Вернуться

25

Особняк Брусницыных – двухэтажный особняк в стиле эклектики, построенный архитектором Ковшаровым по заказу Николая Мокеевича Брусницына, создателя кожевенной мастерской, в промышленном районе Васильевского острова. В 1882 году особняк перешел во владение к трем сыновьям Николая Мокеевича, и те достроили здание под себя. Здание сделалось похожим на букву «Ш».

Вернуться

26

В Петербурге пять железнодорожных вокзалов: Московский, Балтийский, Финляндский, Витебский и Ладожский, не считая бывшего Варшавского вокзала (ныне достопримечательность и памятник архитектуры).

Вернуться

27

Любовь Иоановна вспоминает взрыв в метро, произошедший в перегоне между станциями «Сенная площадь» и «Технологический институт» 3 апреля 2017 года.

Вернуться